Вячеслав Юрьевич Денисов

Огненный плен

Роман основан на реальных событиях, но главные герои, персонажи и часть событий вымышлены. Автор просит не рассматривать его версию событий как претензию на историческое новшество. Совпадения случайны.

Пролог

Острый луч фонарика ослепил и заставил зрачки судорожно сжаться. Наверное, я мог бы убежать, но ноги не слушались. Страх, как змея, опутал их и начал сдавливать, лишая подвижности. Стараясь уводить глаза от блуждающего за моим взглядом луча, я краем зрения запечатлел тени — две. Ничем они не отличались друг от друга. Две большие, словно грубо размазанные по стене тени.

Между тем они стояли по обеим сторонам от меня, и их неподвижное ожидание меня куда больше интересовало, чем их — мое шевеление. Я, как освещенная со всех сторон препарируемая лягушка в лаборатории, вырван из мрака пучком света, весь как на ладони — безвольный.

«Александр Евгеньевич Касардин — это вы?» — мгновение назад прозвучал вопрос. Я должен что-то ответить, скорее всего — «да», и я так бы и сделал, верно, когда бы страх до конца придушил во мне человека. Но если я думаю сейчас: «Какого черта?» — значит, я еще не овца. Но уже и не человек, коль не спрашиваю.

Первая Тень подошла ко мне и взяла за рукав. От холодного прикосновения рука моя дернулась.

— Вы Касардин? — чуть тише и нетерпеливее. Эта смесь голосовых оттенков вместе звучит как угрожающее раздражение.

Я поставил руку под луч. Глазам стало легче. Фон посветлел. Теперь без труда могу различить шляпы на верхушках Теней.

И даже заметил на сером фоне лица одной из Теней черную повязку. Левого глаза Тень лишилась, очевидно, при задержании более пронырливых врагов.

Момент размаха я засечь не успел. Свет, в десятки раз ярче луча фонарика, пронзил пространство передо мной. Он вспыхнул не снаружи, а внутри моей головы.

Привкус крови я успел почувствовать еще до того, как сел на асфальт.

— Ты, сволочь, жестикулировать будешь или на вопросы отвечать?

Я открыл глаза, но лучше бы я отшатнулся назад. Сидящего, меня в лицо ударили ногой. Не возьмусь утверждать, какая из Теней это сделала — первая или вторая. Да и какая разница. Я был во власти обеих. Несмотря на то, что они имели свойство расходиться, когда требовали обстоятельства, вместе они образовывали одну большую тень. И тогда она становилась еще могущественней.

После удара я, уже не стесняясь своего унижения, повалился на спину. Тень ничего не сломала на моем лице, но гул, раздавшийся сразу после пинка, заглушал голоса — удалял их на сотню метров, не меньше.

— Да… — прошептал я.

— Что — «да», молекула? — тотчас раздалось в сотне метров над моей головой — никогда еще я не был так низок. — Ты будешь жестикулировать — «да», или «да» — отвечать на вопросы?

— Я буду отвечать на вопросы.

Плюнуть не получилось. Вышло как бросок неумелого ребенка — упало рядом. Комок перемешанной со слюной крови вылетел изо рта и шлепнулся на дорогу. Меж ним и моей дрожащей губой повисла ниточка. Я чувствовал ее присутствие — она жгла рану.

— Касардин?

— Я.

— Вставай, сволочь.

Я встал, и тут же меня повело в сторону. Я был слишком слаб для побега. Двое суток без еды и каждодневные побои мало вяжутся с подготовкой к побегу. Но все-таки я побежал. И финиш сам меня нашел. Я был похож на спринтера, которого выставили для бега на длинные дистанции. Стайер из меня получился никудышный. Как следствие этого — соль на губах.

Хлопок форточки на втором или третьем этаже дома, под которым все это происходит. Коротко и просто. Кто-то видел все, что здесь происходит. Он не знает, кто эти люди. И чтобы лишить себя возможности терзаться вопросом, нужна ли помощь тому, кого забивают, этот кто-то просто захлопнул форточку. Сухой кашляющий стук с едва заметным дребезжанием стекла. И — никаких проблем. Тема закрыта.

Я мгновенно представил себя там, за закрытым окном, где теплее, чем здесь, намного суше и сытнее. И тут же потерял силы. Горячая ванна, видимая сквозь прикрытые веки, кромка зеленоватой воды, чуть качающаяся и убаюкивающая, укачала мою волю. Падая, я успел зацепиться за рукав чекиста.

Последнее, что услышал, — треск материи и первые звуки вырвавшегося в висящую тишину сырой улицы сквернословия…

* * *

Они почти взяли меня три дня назад в гостинице. В том номере «Москвы», из которого, если верить администратору на слово, «всего пару дней назад» съехал Илья Эренбург. Те двое суток, что я жил в номере 402, мне не давала покоя мысль, что сплю я на кровати, на которой отдыхал человек-лиса, смотрю в то же окно и размышляю, быть может, над тем же самым, но по-другому. Разница между мной и Эренбургом в том заключается, что он может просто съехать. А меня в том же номере обязательно возьмут. Он ел в ресторане, не боясь оказаться застигнутым врасплох, я же торопливо засовывал куски в горло, когда увидел, как ко входу причаливает черный «Паккард». Успевать набивать организм калориями, зная, что в следующий раз покормят не скоро, — привычка бывалых беглецов. В момент, когда машина останавливается у гостиницы, в которой проживает тысяча человек, я точно знаю, кого она увезет. И даже не пришла мне тогда в голову мысль, что можно было попробовать уйти через чердак.

И снова мысль об Эренбурге щиплет, как занудный ребенок… Он получил Сталинскую премию неделю назад, а у меня к тому часу, когда в номер вошли трое в плащах, оставалось несколько червонцев. Человек-лиса явно превосходил меня в умении жить.

Виновен ли я в том, что знаю английский и немецкий, что учен и что шесть лет назад был направлен в командировку в Берлин, а семь лет назад бывал в США? Пожалуй, нет. Как раз я-то и не хотел ехать. Я выкручивался изо всех сил. В тот год я уже вывел для себя ту замечательную формулу исчезновения материи, при которой лучшие в одно мгновение становились ненужными.

Сталина, величайшего из дуалистов и лучшего из прагматиков, до начала войны пронзала мысль о том, что на белом свете всему отведено свое место. Хорошему — справа. Плохому — слева. «Что-то похуже» или «что-то получше» не имело места быть. Должен быть один театр, один архитектор, один писатель, один врач. Все остальные подлежат либо немедленному уничтожению, либо взяты под колпак, что в принципе сводится к первому. Люди с высшим образованием просто так за границу не ездят. Даже если их посылают туда не по их воле. Даже если они сопротивлялись, обосновывая отказ болезнями. За границу мог съездить Горький. Для того чтобы убедиться в ужасах капитализма, дабы рассказать о них советским людям. Но хирург Касардин мог там побывать только с одной целью. Передать сведения германскому командованию о дислокации войск в районе Бреста и вступить в контакт с белоэмигрантами в Берлине. Или, на худой конец, вспомнить, что именно я был свидетелем рокового выстрела в Смольном первого декабря 1934 года. За что-то меня должны были взять.

Я предчувствовал, чем закончится эта командировка. Тем она и закончилась. Странно только, что они так долго ждали. Шесть лет после последней заграничной поездки. Срок немыслимый для стремительности НКВД. Интересно только, лично Иосиф Виссарионович отдавал приказ об аресте или же сработал автомат в механизме отлаженной машины? Все «заграничные» и до сих пор здравствующие должны быть немедленно арестованы. Я всего лишь врач. Я всего лишь врач…

Правда, я врач, державший голову истекавшего кровью Кирова…

Какая разница. В доме на одной площадке со мной жил милейший человек, профессор-орнитолог Глеб Маркелович Смирнитский. Кроме птиц, в этой жизни его ничего не интересовало. В свои шестьдесят он даже не был женат, и мне иногда казалось, что он тайно влюблен в Жар-птицу. Несчастного старика вынули из квартиры в тридцать четвертом. Кому-то показалось, что его рисунки орлов очень напоминают фашистский герб. Через пять дней расстреляли. В квартиру профессора был вселен аппаратчик со стажем, который часто заходил ко мне, внося клубы алкоголя, говорил о ценности марксизма-ленинизма, коммунистической морали, нравственности и между делом интересовался, нет ли у меня на примете лиц, которые мешают социализму развиваться более быстрыми темпами. Поскольку лиц таких я не знал, то постоянно его разочаровывал. У него это вошло в привычку: как только он ко мне входил, тут же разочаровывался. Спустя три года после знакомства с ним я познакомился с НКВД. Меня вызвали на Лубянку. Чтобы я не опоздал, за мной приехали. В тот раз — всего двое в штатском.

* * *

Я был готов ко всему, но не к этому. У руководителя одного из отделов НКВД заболел живот, и ему захотелось, чтобы его осмотрел специалист высокого класса. К больнице высшего ранга он доступа не имел, поэтому не страдающие примитивизмом чекисты вызывали врача на дом. Точнее, к рабочему месту заболевшего. Ерунда, что через четверть часа я должен был проводить операцию. Живот чекиста важнее кисты заводчанина.

Странно чувствовать себя специалистом высокого класса в тридцать один год. Как они вышли на меня, я не знал. Одна из загадок моих сегодняшних обстоятельств.

Промыв желудок больному, я выглядел как Парацельс, поднявший на ноги смертельно больного мэра города. С этого момента началась моя работа в НКВД. Я сменил круг пациентов и с 1937 года работал в больнице Народного комиссариата внутренних дел.

Я сидел у изголовья многих. Раньше для меня они разделялись на «менее человечных» и «более человечных» — здесь я дуалист, теперь же, при свете луча фонарика — тех же сегодняшних обстоятельств, — я поменял названия группам бывших пациентов. Теперь я их делил на «болтливых» и «молчунов».

Болтливые говорили много, как правило, это были тяжелые больные. Отрицая церковь, исповедоваться они предпочитали перед лечащим хирургом. Так началось мое более близкое знакомство с НКВД. До прибытия одного из чекистов я и понятия не имел, что в Москве давно введено «соцсоревнование» между отделами НКВД. В приказе наркома внутренних дел говорилось — я не помню, конечно, дословно, но приблизительно выглядело это так: «Второй отдел в два раза превысил по сравнению с первым отделом число арестов за месяц и разоблачил участников контрреволюционных организаций на двадцать два человека больше, чем третий отдел. Однако третий отдел передал двадцать дел на Военколлегию и одиннадцать дел на спецколлегию, чего не имеет второй отдел, зато второй отдел превысил количество законченных его аппаратом, рассмотренных тройкой, почти на сто человек».

Привычка слушать и запоминать дорого мне теперь обходится. За два часа до операции чекист Коростель рассказал мне, глядя в потолок и думая, что разговаривает с ним же, о том, как в Москве массовые аресты, которые заранее определялись по контрольным цифрам на арест по каждому отделу на каждый месяц в количестве 1000–1200 человек, превратились в сафари.

Вскоре я впервые услышал слово «бык» в совершенно ином для меня значении…

Проявляя вдруг невероятную богобоязнь, прибывший ко мне с переломом руки чекист со смешной фамилией Гадик, готовясь к смерти и почти плача, поведал странную, чтобы не сказать удивительную, историю. Нарком велел каждому руководителю отдела заготовить по двадцать быков.

— А где их взять, если в прошлом месяце исчерпали весь ресурс?

— Быков? — переспросил я, перестав ощупывать руку страдающего чекиста.

— «Бык» по-английски BULL, если это слово читать по-русски в обратном порядке, получится слово «Л-ЛУБ» от слова «ЛУБянка». Слово «ЛУБА» — так мы зовем старых пердунов в органах, сбившихся с линии, — означает «создание липового дела». «Шьют лубу» «виноделы» — опытные сотрудники из нового потока. Они же делают «быку» «вину», или «голубку», то есть методом прослушивания или доноса производят аресты и выполняют нормативы… Скажите, доктор, бывали ли на вашей памяти случаи, когда бы больной умирал от перелома руки?

Мне очень хотелось ответить: «Нет, ваш случай будет первым», но уже тогда что-то подсказывало мне о ценности молчания.

— Вы стрижете себе ногти, Гадик, можно ли думать исходя из вашего вопроса, что вы укорачиваете свою жизнь?

— Я просто переживаю.

— Не стоит.

Это его немного успокоило, и он рассказал, что «быков», как правило, отбирали из среды членов семей репрессированных. Они трогательно именовали их — СИР. По-английски даже почтительно. На самом деле это была всего лишь аббревиатура, позволяющая донельзя сократить длинную, компрометирующую характеристику: «член семьи изменника Родины».

— А где же «Ч»? — спросил я, заканчивая последние мероприятия перед рентгеном.

— Вы правильно подметили, — согласился он. — Поэтому их иногда еще называют «чехами».

— Скажите, Гадик, как вы умудрились сломать кисть в трех местах?

— Я бил в голову, но эта сука упала, и удар пришелся о деревянный бордюр на стене.

— Кто упала?

— Жена Стародубцева. Она решила, что можно привередничать и не писать о муже правду.

— Стародубцев, — проговорил я, вставляя в уши стетоскоп и знаком приказывая специалисту по проведению допросов Гадику поднять рубашку. — Я знал одного Стародубцева. В прошлом году у меня был пациент с панарицием…

— Он и есть. Директор трикотажной фабрики.

* * *

Александра Канель, вызванная в кремлевскую квартиру Аллилуевой и Сталина, откажется подписывать медицинское заключение, согласно которому жена Иосифа Виссарионовича скоропостижно скончалась от острого приступа запущенного аппендицита. Вместе с ней откажутся заверить своими подписями этот документ и другие врачи Кремлевской больницы, в том числе доктор Левин и профессор Плетнев. Плетнев умрет первым, Левин — вслед за ним. В результате репрессий 1937 года. Их расстреляют. Александра Канель за два года до этого скоропостижно скончается от острого приступа менингита. Врач, согласившийся подписать такое медицинское заключение, сотрудниками НКВД был найден.

Я помню тот день, когда Канель, Левин и Плетнев были вызваны для фальсификации заключения. Меня чаша сия миновала, я был молод, а требовались подписи врачей-глыбин.

Но я не проклинал того, кто подписал медицинское заключение с подложной причиной смерти Канель.

Потому что до этого подписал такой же документ. Ну, или похожий на него…

* * *

Кирова, а для меня, врача, — Кострикова убили первого декабря 1934 года.

К тому времени, когда в Смольном появились профессора Добротворский и Гесс, немедленно вызванные и срочно доставленные, у члена Политбюро ЦК Кострикова уже не прощупывался пульс. И этот пульс не мог прощупать — я.

В ноябре заболела моя бабушка. Когда бы не любил я ее, сказал бы, что давно пора ей было заняться этим немаловажным в ее возрасте делом. Девяносто четыре года — тот возраст, когда прихворнуть пора. Я выехал к ней из Москвы и два дня провел у кровати в спальне, констатируя острую сердечную недостаточность. Ложиться в больницу упрямая дворянка отказалась наотрез. И мне не советовала. И через два дня спокойно ушла во сне. Я заснул на несколько минут, слушая чудесную историю о девочке, которую любил прыщавый, но невероятно обходительный юнкер. Под нее уснул, и виделся мне тот юнкер, с ужасными прыщами, почти с экземой, который лежал на юной девочке и, оестествляя ее, рассказывал мне о чудовищных порядках в его военном училище. И что до выпуска ему полгода, и что соляные растворы не помогают, и что если он все-таки кончит, то согласен взять родовую фамилию этой девочки, поскольку сам из бедной семьи. Я не помню, попросил он у меня, согласно обычаям тех лет, руки моей бабушки или нет, но, когда я очнулся и машинально взялся рукой за руку старушки, пульса уже не было.

Хлопоча о квартире, я отправился в Смольный. Как врача больницы НКВД, меня пропустили. Отсидев там у кабинета управляющего жилплощадями часа два, я услышал выстрел…

(Я не люблю неправду, от кого бы она ни исходила. Свое же вранье я воспринимаю как порок особой тяжести. Но эта версия до сих пор сохраняет жизнь одному человеку, и именно эту версию озвучила «Ленинградская правда», посему — извольте…)

И случилось это в пятом часу. Двое или трое вскочили со стульев и выбежали из приемной в коридор. Не пойму до сих пор, зачем я встал и последовал за ними.

Оказавшись в коридоре, я увидел странную картину. Неподалеку от приемной, которую я с документами усопшей бабки в руках только что покинул, на паркете лежал…

Бывает же такое. Я столько слышал о человеке. И вот сейчас увидел его в метре от себя. Правда, в обстановке, когда нет желания поговорить или пожать руку.

На полу лежал Киров. Сергей Миронович. Его знаменитая фуражка вонзилась козырьком в пол, а задняя часть ее торчала, как парус. В руке, вывернутой наружу, была папка. Кровь выходила из-под головы Кирова медленным, густым приливом.

Не нужно быть хирургом, достаточно быть педиатром, чтобы понять — это конец. Киров уже вошел в кабинет, но не успел закрыть дверь. Пуля поразила его в основание черепа.

В суматохе я разглядел еще одно тело. Человек лежал на спине, смотрел на появившихся людей дикими глазами и сжимал в руке револьвер. Дальше что-то происходило. Кто-то стал пинать его ногами, потом я услышал призыв уничтожить злобную гадину на месте… потом крик Угарова — секретаря Ленинградского горкома партии (я знал его, виделись пару раз) — он требовал справедливого возмездия, с судом связанного…

Я бросился к Кирову, приложил пальцы к сонной артерии. Пульс стремительной нитью я чувствовал, но понимал: еще минута — и он прервется. Сидящий на полу, я словно оказался в стаде овец. Меня толкали, грудились вокруг, я слышал бессмысленные, похожие на блеяние выкрики.

Кирова нельзя было транспортировать. Пульса у него уже не было, сердце еще живет, но уже не работает. Это первый закон медицины — такому больному нужно делать операцию здесь и прямо сейчас. На это есть несколько минут. Конечно, переместить его следовало немедленно, но на операционный стол. Но я не слышал, чтобы в Смольном такие были, а речи о больнице пока не шло. Нужно было что-то делать, и за меня решили партийные товарищи.

— Понесли его в кабинет, товарищи! — призвал кто-то, я попытался было открыть рот, но меня никто не слушал.

Кирова схватили, подняли. Из раны на голове сильно хлынула кровь. «Теперь все кончено», — подумал я, словно недавно сомневался в этом. Четверо человек внесли Кострикова в кабинет, уложили на стол. Я протиснулся сквозь ворвавшуюся следом толпу и снова прижал пальцы к шее раненого. Пульса не было. Нужна была срочная операция, в исходе которой я не был уверен, если бы прямо сейчас появилась бригада опытнейших хирургов. Но хирургов не было, были несколько человек из Смольного, которые пытались реанимировать раненного в голову члена Политбюро ЦК тем, что расстегивали ему подворотничок на гимнастерке и распахивали настежь окна.

Нечего и говорить, что мой поход в Смольный закончился ничем. Смольный прекратил работу.

* * *

И так я должен был запомнить и рассказывать эту историю до конца дней своих. Кто бы ни спросил.

Я запомнил.

И только что рассказал. И никак иначе, потому как от этого зависела не только моя жизнь…

* * *

Коллеги Добротворский и Гесс прибыли скоро, но поздно. Адреналин, камфора, кофеин… уверен, что они просто отрабатывали номер. Даже мне было понятно, что вернуть Кирова к жизни может только чудо. Но чудотворец не торопился продемонстрировать свои возможности. Он прибыл в Смольный, когда всех, в том числе и меня, оттуда уже вытеснили.

Впрочем, не успел я спуститься с крыльца, как меня тут же догнал красноармеец и какой-то человек в галифе и накинутой поверх штатского пиджака шинели.

— Доктор Касардин?

— Это я.

— Пройдемте со мной.

Ступая по только что запорошенному снегом мрамору крыльца, я вернулся в Смольный. Красноармеец остался у входа. А тот, что в шинели, бежал впереди меня, и — странное дело — он бежал, а я спокойно шел, и при этом расстояние между нами не увеличивалось, — оглядывался и показывал мне дорогу.

Мы возвращались в тот кабинет.

Когда я вошел, Костриков лежал уже на спине, гимнастерка на его груди была вспорота и откинута в стороны. В кабинете сильно пахло эфиром. Добротворский и Гесс укладывали инструменты и препараты в чемоданы, у окна и дверей замерли в ожидании чекисты. Кроме них рядом с залитым кровью столом стояли двое, один-то из них, развернувшись ко мне, и сказал:

— Вы оказывали первую помощь товарищу Кирову?

— Немного неправильно сформулирован вопрос. Вы хотели спросить — искал ли я пульс на шее товарища Кирова. И я бы ответил, что да, искал.

(Оторвав взгляд от чемодана, Гесс посмотрел на меня и поощрительно моргнул. Не знаю, можно ли моргать, выражая чувства, но в тот момент мне показалось, что было именно так.)

— Это неважно, — отрезал седоватый мужчина во френче. Я только тогда заметил, что он во френче, когда он произнес эту фразу и развернулся ко мне. — Главное, что вы первый из врачей, кто оказался у тела Сергея Мироныча.

Совершенно не представляя, что на это ответить, я промолчал.

— Вам, профессорам Добротворскому и Гессу следует подписать первичное заключение о смерти Кирова. В нем указать, что смерть наступила в результате пулевого ранения в голову. Кроме того, лично вам необходимо написать объяснение, в котором указать, что, выбежав в коридор, вы увидели Николаева, который сидел на полу и в руках у него дымился револьвер, — последнее адресовалось уже только мне.

— Простите… — я замешкался. — Я не знаю, от чего наступила смерть Кирова.

— Вы что же, не видели раны? — изумился человек во френче. Впрочем, мне показалось, что удивление деланое.

— Я видел рану. Но только ее. А смерть между тем могла наступить в первую очередь от ножевого ранения в живот.

Хозяин френча подошел ко мне, крепко взял за руку и как провинившегося ребенка подвел к столу.

— Живот товарища Кирова перед вами.

— Не могу подписать заключение, — я заупрямился. — Я не судебный медик. Я простой хирург. Мне не известно, чем болел покойный. После ранения в голову он мог умереть от сердечной недостаточности, от болевого шока, от потери крови, от динамического поражения головного мозга… Откуда мне знать это без вскрытия?

— А товарищ Киров — не простой человек! — Кажется, тот, что был во френче, вырвал из моей тирады главное. Кажется, он взял за труд объяснить мне, что необычные люди умирают не так, как посредственности. — Хотя… Позвольте вас на минутку…

Он снова взял меня за руку, сзади за нами увязался чекист в синих галифе, и этой процессией мы вышли из кабинета и двинулись по коридору. Через минуту мы зашли в кабинет без таблички.

Мне было предложено сесть, чекист покинул помещение, седой сел за стол.

— Товарищ Касардин, что привело вас в Смольный?

Я рассказал. Выслушав меня спокойно и быстро посмотрев на часы, мужчина проговорил:

— Вас знает Угаров, он-то и сообщил, что вы — врач. В Кирова стрелял Николаев, мерзавец, карьерист и психопат. Он уже дает показания. Наша задача — облегчить работу следствия. Вы можете помочь нам в этом. — Вынув из кармана папиросы, он закурил. Помахал в воздухе спичкой, бросил в пепельницу.

Я услышал хрустальный стук — легкий, невесомый…

— А ваша бабушка от чего умерла, товарищ Касардин?

— От старости.

— Квартира большая?

— Три комнаты.

— Ого. Три семьи заводчан можно разместить… — Он откинулся в кресле и выпустил дым через ноздри. — Скоро в Смольный прибудет товарищ Сталин. Как вы считаете — у него испортится настроение, если ему станет известно, что один из врачей не хочет помогать следствию?

— Помилуйте! — возмутился я. — Разве можно так ставить вопрос?

— Вопрос поставлен с революционной необходимостью! Так испортится или нет? И имеете ли вы хоть крупицу партийной совести, прося за квартиру в тот момент, когда сотни тысяч рабочих семей ютятся в подсобных помещениях?

Кровь отошла от моего лица. Во-первых, я не коммунист, потому откуда, спрашивается, у меня должна иметься партийная совесть. Я вообще отказываюсь понимать, чем она может отличаться от беспартийной. А во-вторых, должен ли я вообще просить за квартиру, которая сто пятьдесят лет была родовым гнездом семьи Касардиных?

— Что же, вы меня убедили, — сказал я и положил на стол картонную папочку с прошением и другими бумагами. — Я действительно зарвался. Требовать жилье в Ленинграде в тот час, когда у кого-то его нет, — перегиб.

Этого хозяин кабинета, кажется, не ожидал. Расстегнув верхнюю пуговицу на френче, он размял шею.

— Вы безнадежно глупы или отважны?

— Разве это не одно и то же?

Шея седого вдруг налилась кровью.

— Белая мразь… — прошептал он. — Ты будешь в моем кабинете учить меня жить?…

Я помертвел и наконец-то очнулся. За нереальностью событий последнего часа я совершенно позабыл, что смертен.

— Ты подпишешь это заключение, — решил седой. — И моли бога, чтобы я забыл об этом разговоре.

Он не забыл. Несмотря на мои молитвы, справедливости ради нужно заметить, что были они вялы и неискренни, он — не забыл…

//- Москва, 1943-й… — //

Склизкий, холодный пол грузовика. Голова моя бьется об него на каждой кочке. Пахнет бензином.

Меня снова везут. Как же я привык к этому. И нет уже того удушающего страха, что был в первый раз…

— Кепка чекисту, говоришь, к лицу? — раздалось надо мной. — Нет, дружок, кепки я не ношу. И штиблеты — тоже. Зато вот у тебя скоро будет и то и другое. И заковыляешь ты в этих штиблетах до Соловков… сволочь!

И каблук вдавился мне в ухо…

Я подписал тогда, девять лет назад, все. Все, что от меня требовали. А человек во френче, седой, узнавший во мне белую мразь, подписал документы на квартиру. И теперь — тогда — она была моей. Я возвращался в нее, и всегда мне казалось, что сюда я домой возвращаюсь, в Ленинград, а не отсюда — в Москву. Даже самой холодной зимой стены жилища моей бабки, болтуньи-контрреволюционерки, были теплыми на ощупь. Здесь пахло домом, покоем, и, когда я растапливал камин в гостиной, свет растекался по комнатам, неся с собой сонную дремоту и расслабление.

После подписания мною заключения о смерти Кирова, которое я даже не читал, некоторое время газеты и радио словно были отданы на откуп тому событию. Но помимо официальной версии — заговора против вождей, ходило много слухов. И первоисточники их продолжали и продолжали наполнять палаты больницы НКВД, где я работал.

Я слышал много версий спустя годы. Что только не говорят люди, находящиеся в бреду.

— Вы должны знать, вы должны знать, Расторгуев!.. — хрипел, вонзив в меня безумный взгляд, один из старых чекистов. Он почему-то считал, что я Расторгуев. — Жену Ленина отравили по приказу Берии! В день ее рождения в тридцать восьмом — старая ведьма хотела опорочить товарища Сталина на съезде партии!.. Расторгуев, вы старый, закаленный в боях коммунист… Я могу быть с вами честен… Эту стерву с диагнозом «острый приступ аппендицита» оперировали срочно и, чтобы помнила, на кого руку поднимала, — без наркоза. Она протянула ноги в ужасных мучениях. — Он подтянулся ко мне на руках, держась за халат, и зашептал, обдавая отвратительным перегаром наркоза: — Ее праздничный скромный ужин состоял из вина, киселя, пельменей и белого хлеба… Сложите первые буквы продуктов, и получите — ВКПБ!..

Через два дня он выписался и, даже не поблагодарив за спасение его жизни от заворота кишок, — его праздничный обед представлял собой куда большее количество блюд, — убыл…

* * *

Опершись на ладони, я поднял голову, но одна из Теней тут же придавила ее подошвой ботинка.

— Лежать, сука. Теперь не убежишь. В «Москве» мы лопухнулись. Здесь — даже не думай.

Я застонал, хотя боли не чувствовал. Пусть знают, что я тряпка. Уронил голову. Чересчур правдоподобно — ударился скулой, и лицо словно пронзило током.

— Сейчас бы чаю, — услышал я.

— В блюдце! И — кусок сахара, — добавила другая Тень.

— Когда-нибудь ты окажешься в комиссариате под подозрением, как извращенец. Как можно пить чай с сахаром?

Отсюда до Лубянки — полчаса езды по сырому асфальту. Скорость невелика — фары заляпаны грязью, и водитель боится срезать кузов о стену дома. Да, с легковыми у них, с «Паккардами» да «Эмками», нынче напряженка. Слишком много адресов и чересчур мало транспорта для доставки по ним проживающих. Эта полуторка, уверен, была забрана с какого-нибудь завода под нужды НКВД.

Как они меня вычислили?

Трудно думать, когда на голове чья-то нога. Ни одна мысль не приходит.

Там, в «Москве», меня сдала горничная. Я уверен в этом, потому что врач работает, всегда руководствуясь принципом исключения. Шевелит больной пальцами — значит, не перелом. Но руки поднять не может. Значит, растяжение. А в какой части руку поднять не может, если болит вся? В плече? Нет, поднимает. Может, в локте — нет, работает. Остается — кисть. Растяжение связок лучезапястного сустава. Так и здесь. Администратор? Его не было, когда я под фамилией Волков вошел в гостиницу. Был консьерж. Но он тупо записал меня в книгу, попутно разговаривая с кем-то по телефону, уверяя, что мест нет и не будет. Потом выбросил мне на стойку ключи, смахнул деньги, расписался в квитанции и швырнул мне квитанцию. И тут же стал снова кому-то звонить. Он видел фото, вклеенное в чужой паспорт, но содержание паспорта его интересовало мало, главное для таких людей — его наличие.

Я прошел в номер с портфелем, в котором лежал запас еды на трое суток, и два дня не высовывал носа из номера. Приходила горничная. Спрашивала, не убрать ли у меня, я отворачивался. Отвечал каждый раз: «нет, спасибо» или просто — «нет» и встряхивал перед собой газету. Горничная — человек НКВД. Почему-то сразу мне не пришло это в голову. Разве чекисты после открытия такого отеля — лучшего в стране — могли оставить его без присмотра? Штат тут же был заполнен их агентами — штатными и внештатными. Странно, что я так мыслю, когда голова моя под ботинком… Значит, умные мысли в таких ситуациях все-таки приходят… Или они именно в таких случаях человека и посещают?

Сколько раз я встряхивал «Правду» перед ней, закрывая лицо? Раз пять, кажется. И на первом листе одна и та же дата — одиннадцатого сентября 1943-го. Удивительно, что нормального человека может несколько суток кряду интересовать разворот одной и той же газеты.

Скорее всего они ехали именно за Касардиным, а не за подозрительным лицом. Потому что приехавший за мной оказался тем самым, что девять лет назад хватал меня, выходящего из Смольного, за рукав. Если бы не он, врезавшийся мне в память своими галифе, я лечил бы людей на фронте, а не скрывался под чужим именем в Москве. Есть, правда, еще один вариант: если бы не он, они бы меня не искали, потому что под Уманью в августе сорок первого я погиб.

Найти меня — это дело не только их чести.

И они меня ищут. Отсчет этой охоте начался с половины второго тридцать первого июля 1941 года…

В «Москве» он проявил себя не самым лучшим образом. И эта посаженная на кол энергетика передалась двоим его спутникам. Сам факт, что он увидел меня и узнал, осветил чекиста так ярко, что мелочи, как простая, к примеру, предусмотрительность, оказались не к месту. Наверное, вспомнив того молодого врача с несвойственным сильным личностям удивленным лицом, он расслабился. Ему и в голову не могло прийти, что девять лет — срок немалый для того, кто собирается во что бы то ни стало выжить.

Покачнувшись и схватившись рукой за лоб, я показал ему, что едва стою на ногах от ужаса. Этого показалось ему достаточным для празднования успеха.

— Мне нужно на балкон… — пробормотал я.

Он даже не ответил мне. Подозвав одного из своих, он стал что-то шептать ему на ухо. Видимо, советовал подготовить начальство к приему важного гостя.

На балконе я отдышался, перемахнул через перила и, слыша крик в комнате — «Куда, тварь?!», перевалился. Качнувшись, я занес тело на этаж ниже и свалился на чужой балкон.

— Номер триста два! — послышалось этажом ниже.

Прыгая через кровать, на которой занимались любовью, — занимались — именно в прошедшем времени, потому что с моим появлением заниматься любовью они перестали, — я зацепился ногой за одеяло и с высоты кровати рухнул на пол. Приземление на паркет было так неожиданно и мощно, что я задохнулся. Воздух выбило из моих легких, но меня это не остановило.

Метнувшись в прихожую, я распахнул дверь и увидел в конце коридора мчащегося к номеру чекиста. Того, кому на ухо нашептывались инструкции.

Если бы я жил в «Москве» хотя бы пару раз в месяц, я знал бы точно, куда бежать. Сейчас же я оказался в роли человека, который может метнуться в любую сторону и там оказаться в ловушке.

Тем не менее нужно было что-то делать.

— Стой, сука!..

Меня это подбодрило. За последние два года это слово в свой адрес я слышал несколько тысяч раз. Иногда я даже машинально поворачиваю голову в ту сторону, откуда оно доносится. Выработался рефлекс за годы: где звучит «сука» — там опасность.

Я ошибся или в руке у него действительно «ТТ»?…

На дороге оказался сотрудник гостиницы — я оттолкнул его в сторону, не сбавляя скорости… Какой-то глухой стук, что-то зазвенело… Он держал в руках что-то, и я даже не заметил что.

Сейчас можно ставить себе диагноз — симпатоадреналовый криз. Сердце готово выскочить из груди, в голове жар. Что делать?…

Что делать?!

Как загнанный в угол барсук, я стал вертеть головой в тупике коридора. Лестница — нет! Туда — нельзя! Меня собьют с ног. Бегущий человек — раздражитель, первая реакция — задержать. Бегущий следом мгновенно получает статус положительного героя. Так было всегда.

Чекист появился из-за угла и опустил руку с пистолетом, остановился. Мы оба понимали, что погоня окончена.

Опустив голову, я пошел к стене. К той, где висела репродукция видов столицы времен начала династии Романовых…

— Ну что, дружок… — задыхаясь от непривычного бега, просвистел легкими мой преследователь. — Финита ля комедия…

Я посмотрел в его глаза. Ни капли разума. Видит ли он то же самое в моих?

Лагерь. Я не хочу туда. Я был в лагере.

Оттолкнувшись от стены, я в четыре шага пересек коридор…

Слышал грохот рамы, чувствовал, как осколки стекла вспарывают мою кожу. Я молил лишь об одном — только не глаза.

Ударившись правой ногой о раму, я вылетел наружу. Третий этаж гостиницы, сколько ж это в метрах?…

Первое прикосновение спины к чему-то твердому я принял за удар об асфальт. Где заканчивался тот коридор? Бежал я в правое крыло или в левое? Я не соображал.

И асфальт вдруг провалился. Ощущение, что я проваливаюсь без суда и следствия сразу в преисподнюю, бодрости духа мне не добавило.

Но я на самом деле летел вниз. Правда, всего одно мгновение.

Разломав кузов и врезавшись в мешки с мукой, я услышал хруст позвонков и ослеп в одно мгновение.

Из пробоины грузовика, из щелей в его борту и открытой задней части кузова после моего падения вылетели снопы мучной пыли. Я представил, как это выглядело, когда, кряхтя и задыхаясь от динамического удара, вываливался наружу. Пятна белого цвета, медленно намокая и превращаясь в серое тесто, покрывали асфальт вокруг «АМО» на добрых десять метров. В воздухе стояла мучная завеса. Кто-то кричал.

Я слышал женский визг…

Скидывая на ходу пиджак и смахивая мучную пыль с ресниц, я, пригибаясь, кривой стежкой побежал по улице…

— Там мука была, товарищи, там была мука! — слышал я чей-то перепуганный голос. — Я вез муку, не взрывчатку!..

Водитель, понятно…

Сбавив шаг, я свернул во дворы. Сдернул с веревки почти сухую черную рубашку, так же — с треском ломаемых прищепок — сорвал и брюки. Перебежал двор и снова оказался на большой улице.

На какой?

Ветерок шевельнул мои волосы, но мозги не посвежели ни на йоту. Я совершенно не соображал, где нахожусь. Мне нужно принять водки и успокоиться. И переодеться. Черт возьми…

Нырнув в подвал, я завел руки в луч бьющего из оконца света и расставил пальцы. Они дрожали.

Переложив паспорт и деньги в карманы новых своих брюк, я скинул рубашку. Руки на ощупь — словно я только что подержал в ладонях сухой песок.

«Мяу-у!»

— Тебя тут только не хватало, — пробормотал я, стирая рубашкой муку с лица.

Покрутив напоследок туловищем, я выяснил для себя, что порезы — ерунда, кровь уже почти перестала сочиться, на черном сукровица будет незаметна. Ушибы есть, но коль скоро я хожу и матерюсь не от боли, а от досады, они незначительны.

Уже на выходе со мной что-то случилось. Меня вдруг поразил приступ хохота. Я вспомнил, как упал на муку.

Чарли Чаплин, не хочешь ли купить у меня этот эпизод?

Я шел по улице и смеялся. Люди шли мимо и не понимали меня. Они отходили в сторону, и через минуту веселой прогулки я вдруг понял, отчего они так пугливы. Я шатался и смеялся. В рубашке в сентябре. От таких стараются держаться подальше. Пьяные и веселые в Москве, в 43-м, либо бандиты, либо сумасшедшие. Вот так можно снова оказаться под колпаком…

У витрины я остановился. На меня из нее смотрел незнакомый человек с седой шевелюрой и впалыми глазами. Я не знал его. Даже если половину седины смыть под душем — мука, я все равно был не знаком с этим мужчиной.

Сглотнув комок, я вспомнил, какие обстоятельства мне сопутствуют, и заторопился по улице. Это был Охотный Ряд…

* * *

И сейчас, лежа на полу грузовика, не видя ничего и чувствуя на голове ногу Тени, я думал о том, что могу понять Тень. Наверное, он получил тогда большую взбучку. И дело приняло серьезный оборот, коль скоро ищут именно Касардина, а не подозрительное лицо. Держать ногу на голове такого мерзавца — как приятно это, наверное… Полное ощущение виктории и следующего за ней всевластия.

Большие дела всегда начинаются с малого. Государственные перевороты, политические изыски, приводящие к державному могуществу, непременно начинаются с этого — ноги необразованного, наделенного властью человека, стоящей на голове того, кто выпадает из схемы, придуманной хозяином.

Дела государственной важности и убийства не относящихся к этому людей всегда были неотделимы друг от друга.

Кровь сочится из разбитого носа, тепло сливается на мою щеку, и это крошечное ощущение уюта — тепла среди сырости и совершенно немыслимого моего положения — становится причиной моих новых воспоминаний…

Я помню свою поездку в США в середине 30-х. Восхождение Хью Лонга на вершину политического Олимпа было воистину фантастическим. Обычный фермер за год превратился в видного политического деятеля. Сначала — губернатор, он совсем скоро стал сенатором, и уже никто не сомневался в том, что, проснувшись завтра, получит под дверь газету с новостью о решении Лонга вступить в предвыборную борьбу с Рузвельтом за право находиться в Белом доме.

Мой визит в Америку в качестве члена делегации советских хирургов по обмену опытом в Нью-Йорк совпал с апогеем борьбы Лонга с Рузвельтом. Так или иначе, находясь то на одной вечеринке, то на другой, мы становились свидетелями неординарного поведения Лонга. Для меня, выросшего в царской России и потом продолжившего жизнь в советской, выходки этого человека, который мог стать главой Соединенных Штатов, были немыслимы.

Я был свидетелем, как его выступление по радио могло заставить город встать в полном смысле слова. Статистика тех лет утверждала, что более тридцати миллионов американцев выходили на улицу и слушали выступления Лонга по радио.

На одной из вечеринок, куда мы были приглашены группой врачей из Нью-Йорка, я увидел этого человека своими глазами. Дело было в разгар избирательной кампании, и надо же было так случиться, что именно в этом клубе Лонгу предстояло встретиться со своим конкурентом. Такому нечасто приходится становиться свидетелем, и я, предвкушая, ждал. Но до дебатов не дошло. На самом входе Хью Пирс Лонг, столкнувшись с противником, расстегнул ширинку, вынул член и стал мочиться на брюки политического конкурента. То, что я слышал при этом из его уст, отбивало само желание с ним соперничать.

— Вы — стенка, которую я обязательно подвину.

И на глазах всех его противник отступил. И тут же ушел из клуба.

Что-то подсказывало мне, что жить Лонгу оставалось недолго. В 1935-м Рузвельт потребовал у своей команды данные о возможностях и политическом влиянии Лонга. Отчет ему принесли быстро, и в нем значилось, что последний в состоянии собрать около семи миллионов голосов. Для входа в Белый дом этого было, конечно, недостаточно, но вполне хватило бы для того, чтобы заказать туда вход и Рузвельту.

Вечером восьмого сентября 1935 года к Лонгу в палате представителей штата Луизиана, в городе Батон-Руже, подошел молодой человек. Промолвив несколько слов, он вынул из кармана крошечный пистолет и нажал на спуск.

Последние слова истекающего кровью Лонга были: «Почему он стрелял в меня?…»

Ошеломленные охранники набросились на убийцу, последний попытался выстрелить еще раз, но безрезультатно: его пистолет дал осечку.

Судьба убийцы была заведомо известна. Над ним устроили самосуд, и после вскрытия стало ясно, что он получил почти шестьдесят ранений…

Почему я помню все это и откуда я это все знаю?

Убийцей Хью Лонга оказался врач, с которым я довольно долго, в течение трех часов, беседовал во время командировки. Шестого сентября мы с Карлом Уэйсом разговаривали о способах сращивания костей, а спустя два дня он выстрелил в Лонга. Одной из предположительных причин, почему Уэйс это сделал, было желание отомстить всесильному губернатору за преследования, которым подвергался его близкий родственник. Но ничто не существует в одиночестве. Особенно — причины убийства. А потому есть и другая причина, которая также находится в статусе предположения. Лонга прикончил совсем не Уэйс, а один из охранников Лонга. С охраной иногда можно договориться. Когда не договариваются, охрану убивают. Кому нужны свидетели? Кто заказал? — хороший вопрос. Надеюсь, Рузвельт сейчас спит спокойно и совесть его чиста.

Я помню Уэйса. Его любили девчонки. Его нельзя было не любить. Он был слишком добр для этого и по-хорошему импульсивен. Как-то не укладывается в моей голове Карл Уэйс, стреляющий в Лонга.

Зато хорошо укладывается неврастеник Николаев, стреляющий в Кострикова. Впрочем, это для меня покойный — Костриков. А для остальных — вождь ленинградских чекистов Сергей Миронович Киров. Партийные клички в карты больных не заносятся.

А еще хорошо укладывается на голову, думающую об этом, ботинок чекиста.

Больше ждать нельзя. Еще два поворота и — Лубянка.

Вынув из кармана складной нож, я распрямил его. Заниматься этим можно было — раскрывать нож и складывать — всю дорогу. Темень такая, что не видно и поднесенной к лицу ладони.

Когда человек в постоянном стрессе, когда, лежа в постели на третьем этаже, просыпается от шороха мышей в подвале, когда в любой момент, не смахивая сон с лица, готов встать и уйти, процесс размышления над способом сохранения жизни следует одновременно с процессом размышления о пирожных или Лонге. И никогда эти пути не пересекаются. Беглец всегда думает в нескольких направлениях. И настигают его именно в тот момент, когда направления пересекаются.

Коротко замахнувшись, я вонзил нож по самую рукоятку в икру чекиста. Дикий крик, последовавший за этим, оглушил всех, кроме меня. Глушит, когда неожиданно, я был к этому готов.

Вскочив и ориентируясь на красную точку папиросы второй Тени, я с размаху ударил кулаком чуть выше этой точки.

Рассыпавшиеся по всему кузову искры и упавший на пол окурок подсказали мне, что удар нанесен правильно.

Схватившись рукой за дощатый, дрожащий бортик, я перемахнул через него.

Приземлился удачно. Лишь швырнуло в сторону уходящего «АМО» — силой инерции… Перекатившись три или четыре раза, я вскочил на ноги и огляделся.

Еще через минуту я мчался через дворы. В сорок лет это не так просто.

…Где я?

Разлепив веки, я осмотрелся. Рассвет еще не поборол ночь, но приближение его чувствовалось во всем — в предутреннем молчании города, в торопливых шагах возвращающейся с охоты кошки…

Я потрогал лицо. К ссадинам сорок первого года добавились несколько новых.

Побег из «Москвы», ночь, грузовик… нога одноглазого на моей голове…

Я опять изгой.

Но где же я?

Выбравшись из подвала, одного из немногих в Москве, что не использовались под бомбоубежище, я выглянул из-за косяка на улицу. Ага… Мясницкая. Эка куда занесло… Но не Лубянка — и то хорошо.

Вид был отвратителен. Москвичи в эту погоду в грязных брюках и рубашках не ходят. Либо ты военный, либо москвич. Все, кто одет не по этой моде, — в НКВД, пожалуйста… В кармане оставалось немного денег, но что они ночью?

Эх, где старые добрые таксомоторы и трамвайчики с вечно настороженными кондукторами?

Словно вор, я стал пробираться вдоль домов.

Сбавляя шаг, я уходил все дальше и вспоминал, как 1 декабря тридцать четвертого года в присутствии седого и троих чекистов подписал в Смольном два документа. Первый свидетельствовал о том, что смерть Кирова наступила от огнестрельного ранения в голову. Второй указывал на меня как на очевидца выстрела, послужившего причиной того самого ранения. Я шел по коридору. Навстречу — Киров. Вождь ленинградских чекистов уже входил в кабинет, как сзади к нему подошел, «как было позже установлено», Николаев и произвел выстрел из револьвера в затылок Кирову.

Я должен был помнить только это. И даже оставаясь один в комнате, самому себе рассказывать эту историю именно так.

Семь лет об этом никто не вспоминал. Но в июле сорок первого года я был неожиданно снят с передовой и доставлен в Умань для «разговора» с прибывшим сотрудником НКВД…

Часть I

Пощады не будет

В первые недели войны группа немецких армий «Юг», вламываясь на территорию СССР с запада, заняла Львов, а после и Тернополь с Житомиром. Пала Винница. Под Луцком — Ровно — Бродами были разбиты механизированные корпуса нашей армии. Юго-Западный фронт дал трещину, срастить которую было уже нечем.

Разбитые мехкорпуса из состава Юго-Западного фронта — а их было шесть — атаковали силы надвигающейся махины, но были смяты. Несмотря на превосходство в численности техники и живой силы, атаки не принесли и крупицы той пользы, на которую рассчитывало командование. К двадцать девятому июня сражение было завершено и фронт сдвинулся на восток.

Десятого июля командование частями Красной армии на юго-западном направлении, где я находился в составе 9-го отдельного санитарного батальона, было передано Буденному. Об этом было заявлено повсеместно и торжественно, видимо, для поднятия боевого духа. Но продемонстрировать свое умение военачальника знаменитому командарму не удалось. Едва он приступил к управлению войсками общей численностью в полтора миллиона человек, сосредоточенных под Уманью и Киевом, как Первая танковая группа под командованием Клейста вклинилась между группировками и заняла Бердичев и Казатин.

Вокруг Умани медленно образовывалось кольцо. Нежданно-негаданно — и для Буденного, наверное, — немецкие войска оказались на севере от Умани. Беспомощность Буденного как командующего привела к тому, что почти в то же самое время, не встречая никаких препятствий, Семнадцатая армия вермахта под командованием генерала Штюльпнагеля зашла под Умань с юга. Через несколько дней пришла информация, что помимо Семнадцатой армии на восток двигается и Одиннадцатая армия генерала Шоберта.

Я не знаю, о чем думал Буденный. Не мое это дело — фронтом командовать. Медсанбат, где я не успевал ампутировать руки и ноги переполнявших лазарет бойцов, трещал по швам. Раненых складывали просто на земле дожидаться своей очереди. Очень часто, когда сестра докладывала мне о ранении и санитары укладывали больного на стол, он был уже мертв.

Второго августа группа Клейста соединилась с Семнадцатой армией Штюльпнагеля и замкнула окружение. На следующие сутки это кольцо было усилено вторым — Шестнадцатая танковая дивизия и Венгерский корпус закрыли все щели, через которые можно было выскользнуть хотя бы одному бойцу.

Восьмого августа части Красной армии прекратили сопротивление.

Двадцать дивизий Шестой и Двенадцатой армий из состава Южного фронта и их командармы Музыченко и Понеделин оказались в плену. В плен попали комкоры Огурцов, Кириллов, Снегов, Соколов…

Тысячи советских бойцов и командиров были пленены и загнаны, как скот, в приготовленный на территории карьера лагерь.

«Уманская яма» — имя ему.

Но тридцать первого июля, за два дня до полного окружения, меня сняли с передовой и вывезли в Умань, еще находившуюся на территории, занятой Красной армией…

* * *

В наглухо задраенной палатке, словно это было условием полной дезинфекции, я резал пилой кость у находящегося под наркозом бойца, когда среди воплей раненых и грохота орудий за спиной послышалось:

— Касардин!.. Товарищ военврач Касардин!

— Что? — отозвался я, сбрасывая со стола отчлененную ногу.

— Вас срочно вызывает начальник санбата!

Я обернулся. В палатке стоял боец. Еще живой. Как пришел, так и вошел — с винтовкой.

— Пошел вон отсюда!..

— Товарищ Касардин, ранение в брюшную полость, осколочное… — кричала сестра. — Летальный исход через несколько минут…

— Следующего!

— Пулевое ранение в голову, касательное, поражение глазного яблока, раздробление надбровной дуги!

— На стол!..

Я перевязывал орущего как под ножом, находящегося в панике танкиста. Угораздило же его высунуть голову в этот момент… Хотя угораздило бы в следующий — снесло голову.

— Из какой части, военный? — шутливо-свирепо поинтересовался я, чтобы хоть как-то прервать его непрерывный крик. Иногда больной демонстрирует чудеса спирометрии — он способен кричать минуту на одном дыхании.

Разрыв снаряда.

На палатку посыпались комья земли.

— Они рядом!.. — заорал кто-то слева от меня, на полу. — Увезите нас отсюда, пожалуйста, увезите!..

— Из Четвертого мехкорпуса! — прокричал, хрипя, танкист. — Они смяли нас, понимаете, доктор, смяли!..

Разрыв. Осколок свистнул, и я машинально поднял голову. Верх палатки словно был вспорот бритвой. Через мгновение в этот идеальный по меркам хирурга разрез посыпался песок.

— Заделайте порез, быстрее! — зарычал я, видя, как мои инструменты покрываются пылью. Кто-то метнулся с заранее приготовленной иглой. В наскоро заметанных швах была вся палатка. Еще сутки назад ее просто потряхивало так, что скальпели слетали с дерматиновой скатерти. Еще пара часов — и швы расползутся и останется один остов.

— Они смяли нас, раздавили, как гражданскую колонну!..

— Товарищ Касардин!..

Взрыв.

Через мгновение к столу санитары подтащили того, кто звал, — молоденького бойца. Уже без винтовки. Но с вывалившимися сизыми внутренностями. Мальчишка смотрел на них с изумлением, словно спрашивая: «Это чье?»

— На стол!..

Едва успели стащить танкиста.

Крики терзают слух. Моя голова уже давно не работает. Работают руки и кто-то, во мне сидящий и отвечающий за опыт хирурга.

— Товарищ Касардин…

— Лежи спокойно, жив будешь, не помрешь! — приказал я, понимая, что через двадцать минут этого мальчишки не станет.

— Товарищ военврач второго ранга… к бригвоенврачу…

На улице кто-то командовал артиллерийским расчетом. Очень удачно — гаубица рядом с палаткой. Никогда не знаешь, когда тебя оглушит.

Выстрел. Я стиснул зубы и схватился за уши.

— Пусть укатят пушку! — взревел я. Вперив взгляд в одного из санитаров, проорал что было мочи: — Скажи командиру батареи, чтобы укатили отсюда пушку, идиоты!.. Они что, совсем свихнулись?! У меня операции!..

Санитар исчез.

— Товарищ Касардин!..

— Что?

— Вас товарищ бригвоенврач вызывает!

Грохот. Комья дерна падают на палатку. Откуда дерн? Все ведь уже перепахали, хоть засеивай…

— Срочно вызывает! — намекнув на то, что я должен двигаться побыстрее, прокричал сквозь невообразимый шум очередной посыльный.

— А ты спроси его, кто встанет за стол!.. На стол!..

Я опустил взгляд, услышав звук уложенного тела. Женское лицо, залитое потом и искаженное гримасой страдания. Увидеть его здесь было столь же нелепо, как если бы я вдруг увидел входящего в палатку всесоюзного старосту Калинина.

— Что за… твою мать? — пробормотал я, не понимая, что происходит.

— Ага, мать! — подтвердила оглушенная грохнувшим вслед за моим вопросом взрывом медсестра. — Семь месяцев!..

— Откуда она здесь взялась?!

— Это жена командира роты Васильева!

Чтоб я сдох!

Родить сама девчонка не могла. Нервное истощение и постоянные крики вымотали ее и высосали все силы.

Кесарево. Боже правый… Комочек… Как вовремя ты появился на свет…

Взяв его за ноги, я опустил ребенка вниз головой. Через мгновение лепестки легких разлепились, и палатку оглушил бы еще один неестественный крик, будь у нас не семь месяцев, а девять… А сейчас я решительно не понимаю, как он выживет в таких условиях. Главное — сохранить мать.

— Унесите девочку отсюда скорее, — велел я одной из медсестер. — Будет обильное кровотечение — следить в оба!

— Товарищ Касардин!.. — уже истерично, почти обидчиво.

— Какого хера?!

— Вас бригвоен…

— Да, Канин зовет, я помню! Пошли его на хер! И сам за ним!..

— Не могу, товарищ Касардин!..

Взрыв…

— …он меня под трибунал!..

Взрыв.

Дождавшись, когда на стол ляжет боец с легким ранением, я позвал медсестру и велел заниматься. Сам, как был — в окровавленном халате, давно переставшем быть белым, капая с прорезиненного передника кровью, вышел из палатки и направился за бойцом. Солдатик, смешно переставляя ноги, кричал мне в ухо — иначе было не услыхать, — что могли его сейчас и расстрелять запросто, потому что обещано, и я бы пострадал… В общем, нес ахинею, связанную с шоковым состоянием. Мальчишке было лет девятнадцать, и он очень хотел жить. И пугала его не угроза бригвоенврача, а ад вокруг. Ржали кони, свистели осколки, сыпалась земля и, разрывая барабанные перепонки, ухали взрывы. Один за другим. Мне говорили раненые полковники, что пришел Буденный — это хана, что скоро под Уманью будет ад, что мы не готовы воевать. Но я относил это за счет того же шока. Не нужно было относить.

В палатку начальника я ворвался, как шмель, жужжа о собственной значимости. Без меня-де в операционной, как здесь при Буденном, — хана.

— Познакомьтесь, товарищ Касардин, — невозмутимо предложил бригадный врач, а попросту — главврач медсанбата Канин — профессор, в круглых очочках. Я знал его по Питеру — первоклассный хирург. Тогда он носил пенсне — врач старой закалки, он разбирал на запасные части тела еще в Первую мировую. — Это сотрудник энкаведе (он так и сказал — «веде») Мазурин. Вам следует переодеться и немедленно следовать с ним в штаб.

— Ранен кто-то в штабе? — ничуть не удивляясь постановке вопроса, понимая, что раненый генерал куда важнее раненого бойца — война! — спросил я.

— Вы задаете слишком много вопросов, — заметил «веде» Мазурин.

— Я задал всего один.

— Это уже много. Переоденьтесь и следуйте за мной.

Я скинул передник, халат и попросил бойца принести из той палатки портупею и фуражку.

Настроение Канина мне не нравилось. Он уводил взгляд и делал все возможное, чтобы Веде не стал свидетелем наших товарищеских отношений. Однако стоило Мазурину выглянуть из палатки на улицу, оценивая обстановку, он тут же бросил на меня сияющий из-под очков взгляд, поджал губы и плечи. И сразу же снова стал чужим — Веде возвращался в палатку, принимая из рук бойца скрученную, как спящий удав, мою портупею. На моих глазах он выдернул мой «ТТ» из моей кобуры и, задрав полу гимнастерки, сунул себе в карман галифе.

— Может, и ремни мои заодно донесете?

— За мной.

Мы вышли из палатки, и Веде быстрым шагом направился к стоящей у кромки леса полуторке.

— Забирайтесь в кузов! — крикнул он, сам же, вскочив на подножку, крикнул шоферу: «В штаб!»

Я едва успел перевалиться через борт.

В кузове сидел и безумными глазами смотрел на мир солдатик. Боец Красной армии, он готов был сейчас на все, кроме защиты Родины. Я мог поставить десять к одному, что он в состоянии делирия.

— Штыком не заколи, вояка! — рявкнул я и улыбнулся.

Боец подхватил трехлинейку…

Машина мчалась по рокаде, поднимая столб пыли. Когда шофер тормозил, столб догонял кузов, и мы с бойцом оказывались в сером тумане. На зубах у меня скрипел песок, в глазах появилась резь. Я склонен к конъюнктивиту, но, боже мой, об этом ли сейчас говорить…

В Умань мы заехали через пятнадцать минут. Выпрыгнув из кабины точно мячик, Веде доскакал до кузова. Я спустился, и еще через минуту мы оба подходили к знакомому мне дому на окраине города. Здесь, в бывшей школе с расколотой вывеской, был образован временный штаб. Первый этаж.

У входа — суровый, тяжело дышащий майор. Держа перед собой наган, он втискивал в его барабан патроны. Каждый новый он доставал из кармана. Я пригляделся: на щеке револьвера красовалась сияющая начищенной медью плашка с гравировкой.

— Налево!

Налево. По коридору. Здесь тихо, но стекла уже дребезжат от взрывов. Все двери распахнуты настежь.

«А я говорю, у нас ни сил, ни средств!..» — Я повернул голову на этот крик, но заметил лишь форму цвета хаки.

«От мехкорпусов остались лишь несколько машин, а вы говорите!..»

— Нам сюда.

Наверх — по лестнице.

— Хотите чаю?

Это было первое, что я услышал из уст ожидавшего меня человека.

Я всмотрелся в его лицо.

Этого не может быть…

— Мы проиграли вступление. Или, как говорят писатели, мы неправильно выстроили композицию произведения, — сказав это, он сполз в кресле еще ниже. Теперь я стоял, а он почти лежал. — Нас будут бить и гнать до Москвы. Когда Ставка выйдет из комы — а чем раньше это произойдет, тем лучше, — у нас появится возможность защищаться.

Так же лежа он дотянулся до стоящего перед ним чайника, взял в правую руку. Левой смахнул со стола кружку и посмотрел в нее одним глазом. Второй был зажмурен.

— Чистая, — и налил.

И — придвинул ко мне.

— Да вы сядьте, Касардин, не маячьте… — Сложив на груди руки, он задумчиво посмотрел в окно. Только прибыв с передовой и не успев перестроиться, я испытывал неловкость. Этот человек вел себя так, словно «Травиата» в Большом начиналась только через два часа и он не знал, как их убить. — Как странно устроен мир, доктор… Насколько огромна страна. Как далека Умань от Ленинграда. И вот проходит семь лет, и именно здесь, под Уманью, в котле, который скоро превратится в сущий ад, встречаются двое знакомых людей.

Я глотнул чай. Я такой не пил уже недели три. Терпкий, душистый. Жаль, без сахара. Я не пью без сахара. Посмотрел на часы. Без четверти два.

А он пьет.

— Цепочка случайностей, связавших наши судьбы, — продолжал он. Гимнастерка была расстегнута на его груди, виднелось безупречной белизны белье. На войне безупречное белье носят три категории людей: кто приготовился к смерти и снобы. Оставшаяся категория — люди, не могущие ходить в белье грязном. Для них проще умереть. Этот человек относился, как мне кажется, именно к последней группе. — Первого декабря тридцать четвертого вы приезжаете в Ленинград, чтобы принять наследство умершей бабушки. И вследствие непреодолимых обстоятельств оказываетесь в Смольном. Я тоже появился там случайно. У нашего сотрудника заболел ребенок. Я подменил его и прибыл в Смольный в составе группы, контролирующей порядок. И именно в этот день, когда мы не по своей воле, а в силу непредвиденных обстоятельств сходимся в одном месте, стреляют в Кирова. Как знать, свиделись бы мы сейчас, если бы не мне, а другому сотруднику был отдан приказ догнать доктора, заносившего Кирова в кабинет? И встретились бы мы, если бы я вас не догнал? Что скажете?

И он наконец-то посмотрел на меня внимательно, сквозь прищур поверх кружки, из которой стал пить остывший чай. С удовольствием — крепкий, тяжелый, горький без сахара чай, да еще и холодный. Это нужно быть истинным любителем.

— Вы ждете моего ответа? — спросил я спустя некоторое время. Поначалу мне показалось, что вопрос риторичен и следует ждать продолжения.

Он поставил кружку на стол, отряхнул руки, тщательно их разглядывая, и только потом раскинул их в стороны и воскликнул:

— Конечно!

Очень похоже на игру актера провинциального любительского театра.

— Вам не понравится мой ответ.

Пахло хвоей. Я не знаю, почему именно ей. Елки в кабинете не было, Умань борами не славится. Но в кабинете между тем висел устойчивый запах хвои.

— Если бы я хотел услышать от вас приятный ответ, я бы попросил вас вспомнить, как вам купили велосипед. Так что вы скажете о моих мыслях об удивительных превратностях судьбы?

Я поставил кружку на стол.

— Скажу, что слышу размышления ученика школы, не желающего учить философию. Ему проще выводить свою. — Заметив, как чекист напрягся, я подумал, не проще ли послать все подальше и спросить прямо в лоб, какого черта им нужно. Но мой язык уже был развязан. Пройдет еще немало времени, прежде чем в нем появится кость. — Вся жизнь наша — цепь случайностей. Закономерных или необъяснимых. Если бы не вы меня тогда догнали, догнал бы другой. Он любил бы морковный сок и угощал меня сейчас именно им. И как странно — казалось бы ему — все случилось. Кирова убили первого декабря, и он мог бы пропустить тот день и не оказаться в Смольном, ведь у него заболел ребенок, и был даже тот, кто согласился его подменить, но он, ведомый долгом, все равно пошел на службу. И в это же самое время в Смольном оказался не тот врач, у которого умерла бабка, а другой, который приехал просить у знакомого члена партии протекции для преподавания в Ленинградском университете. И встретились бы они. И не под Уманью, а подо Львовом. Не так, так эдак. Но ведь вас удивляет не сам факт случайности, а что встретились именно мы, верно? — Я посмотрел на собеседника. — Вы склонны к преувеличению значения событий, которые связаны именно с вами. А сам факт случайностей вас не интересует.

Чекист улыбнулся. Я сжал челюсти.

— И пока мы сейчас беседуем с вами о случайностях и предаемся философским утехам, в палатке, из которой я был взят, проповедует смерть. Наверняка профессор Канин занял мое место, но он стар для бесконечной работы. Кроме того, последние десять лет он не практиковал. Как вы думаете — теперь спрашиваю я вас, — сколько людей умрет, пока мы с вами вспоминаем первое декабря того года?

— Еще много кто умрет, — неожиданно резко произнес он.

Я с нескрываемым интересом посмотрел на его губы. Сытые, влажные, розовые безупречные губы. Такими бы баб взасос целовать.

— И пусть умрут тысячи, — сказал он. — Главное — цель. Смысл существования единиц значительнее смерти миллионов. И одно большое дело стоит, чтобы умерли многие. Касардин, я хочу задать вам несколько вопросов.

Хвоя, определенно — хвоя. Я понял. Лучшие гробы — сосновые. Здесь пахло могилой, в которую только что опустили домовину.

— Расскажите мне правду о том дне.

— Я вас не понимаю.

Чекист вышел из-за стола, обошел его и опустился на край, оказавшись передо мной.

— Хорош ваньку валять, доктор… — прошептал он. — Ты оказался не в том месте в ненужное время. Та самая случайность. Случайности цепляются одна за другую, но за некоторые из них нужно отвечать. Скажи мне, что ты видел первого декабря тридцать четвертого в Смольном. Где ты был в тот момент, когда стреляли в Кирова, — расскажи.

— У вас есть документ…

Я качнулся. Его рука крепко держала мое горло.

— Я могу удавить тебя прямо сейчас. И я давно бы это сделал, поскольку мне неважно, что ты видел. Но я обязан знать, кто был с тобой в тот момент. Выстрел в Кирова. Кто видел, как он был сделан?! Кто, кроме тебя?

Я молчал. Он толкнул меня вперед и убрал руку. Вынул белоснежный платок — я оказался прав насчет аккуратности — и вытер руку.

— В Кирова стрелял Николаев, — кашлянув и чуть охрипнув, произнес какой-то другой хирург, не я. — Я вышел с секретарем Ленинградского горкома Угаровым из приемной…

— Лжешь!.. — На этот раз хватать меня чекист раздумал. Ему хватило и одного прикосновения к моей потной, грязной шее. Наклонившись ко мне — я почувствовал мимолетный запах одеколона, — он едва слышно прошептал: — Угаров сказал, что ты появился потом… Ты выходил из приемной… доктор… а потом зашел… и грянул выстрел…

Покачав головой, я обреченно выдавил:

— Я не понимаю, о чем вы…

Чекист резко повернул голову и замер. Подняв взгляд, я увидел, что он, покусывая губу, смотрит в окно. Кажется, он думает, как со мной поступить.

— Ты был в том кабинете. Ты все видел. — Он говорил, не отрывая от окна взгляда. — Мне нужно знать, кто тот второй, что вошел в кабинет Кирова с тобой…

— Послушайте, я не знаю вашего имени…

— Владимир Шумов.

— Товарищ Шумов, сейчас идет война. Я врач. Я оперирую на передовой людей. Вы снимаете меня с рабочего места и задаете вопросы, от которых у меня на голове шевелятся волосы. — Я облизал сухие губы. Черт возьми, меня лихорадило… — Вы произносите речи, которые повергают меня в шок. Что вам от меня нужно?

Он медленно повернулся ко мне:

— Когда в кабинете Кострикова раздался выстрел, там были… Помимо Николаева там были вы и еще четыре человека. Имена всех вы знаете. Не был известен вам только Николаев. Вам повезло, что суд обошелся без вашего участия. Но сейчас ситуация немного изменилась. — Шумов покачал головой. — Александр Евгенич, Александр Евгенич… Что вы с собой делаете…

— Я? Что с собой делаю — я?

Шумов вынул платок и вытер лоб.

— Просто скажите, кто первого декабря тридцать четвертого вошел в кабинет Кирова с вами под руку. И можете отправляться отрезать конечности.

Я покачал головой.

— Вы можете делать со мной что хотите, но правда вся — в документах, мной подписанных.

— Мазурин!..

Холод пробежал по моему телу.

Веде словно ждал, что его вызовут. Не успел крик Шумова прокатиться по кабинету, как дверь распахнулась.

— Товарищ Мазурин. — Чекист бросил взгляд на наручные часы. — У нас осталось не больше двух часов. — И — мне: — Очень жаль.

Ответить я не успел. Удар сзади по шее вытряхнул из меня сознание, как мельник вытряхивает из пустого мешка мучную пыль…

* * *

Очнувшись, я понял, что по-прежнему сижу. Только теперь руки и ноги мои были привязаны к стулу, а сам стул придвинут к стене. Из носа противной струйкой сочится кровь. «Надо же так мастерски сзади ударить, чтобы нос разбить», — корявой походкой прошлась по закоулкам моего соображения мысль. Но вскоре, ощутив боль, в самурайских возможностях Мазурина я разочаровался. Мой нос был разбит не ударом сзади, а расквашен о столешницу, на которой сидел Шумов.

А вот и сам Мазурин. Странным делом он занимается. Скрутил патрон с проводки, свисающей с потолка, и теперь широкими движениями локтей что-то прикручивает на его место. Опустив, точнее, уронив голову — я все еще ее не контролировал, — я заметил длинный двухжильный провод. Метров пять-шесть, наверное.

Странно все, что со мной сегодня происходит. Но еще страннее люди, которые рядом со мной в этот день.

Мазурин между тем закончил свои дела и вышел в коридор. Сквозь далекий шум разрывов я слышал его звонкие шаги по пустому коридору. Где-то внизу кипела жизнь. Кричали в трубки телефонисты, полковники просили помощи, звучали цифры, названия населенных пунктов, но здесь, на втором этаже школы, было тихо. Так и должно быть, наверное. Учиться математике на втором этаже было бы невозможно, когда бы на первом на уроке пения дети пели «По долинам и по взгорьям».

По долинам и по взгорьям… Кажется, я догадываюсь, что сейчас будет происходить. Такие же чувства я, врач, испытываю в кабинете стоматолога. Непреодолимое чувство страха, которое не может подавить даже медицинское образование. Причиной моей догадки стал грохот и последовавший вслед за ним щелчок в коридоре. Человеческий мозг реагирует на известные звуки безошибочно. Раздалась за окнами трель — не просыпаясь, легко догадаться, что пошел первый трамвай по Садовому. Послышался натянутый хлопок через стенку — соседи откупорили шампанское. Значит, праздник у них. А загремел щиток в подъезде — кто-то снова вкрутил пробки. Значит, будет электричество. Значит, будет свет.

Хотя нет. Света здесь не ожидается. Хотя электричество уже здесь. Пришло и ждет, куда его направят. Оно привыкло терпеливо ждать и начинать свой бег молниеносно. Не разбираясь, для чего этот бег предназначен. Электричество привыкло быть полезным людям.

Захватив со стола графин с водой, Шумов направился ко мне.

— Это очень неприятно, Александр Евгенич. Как врач, вы должны знать это. Я вас спрошу еще один раз. Но только для очистки совести, которую в отношении вас использую просто расточительно: кто был с вами в тот момент, когда раздался выстрел в Кирова?

— Вы с ума сошли, — прохрипел я. Сердце мое выпрыгивало из груди.

Он покачал головой, потом вдруг перевернул над моей головой графин и стал лить воду.

Отфыркиваясь и уводя голову в сторону, я лишь облегчал Шумову работу. Через несколько секунд я промок до нитки.

— Мазурин…

Аккуратно, чтобы, не дай бог, не взяться за оголенный конец, чекист ухватил провод и сразу стал похож на змеелова. Из руки его торчала голова гадюки, а из пасти ее — раздвоенный язык…

Раздался легкий хруст. Я посмотрел на пол. Мазурин ступал по срезанной им оболочке провода. Старательности его можно было позавидовать — оба конца были оголены на пять сантиметров, разведены в стороны и разогнуты буквой П. Острия этой буквы и вонзились мне в правый бок.

Огонь пронзил мой мозг, я дернулся, но кричать не мог. Кратковременный паралич внутренних органов…

Когда провод отошел от моего тела, меня заколотила дрожь. Благодаря воде удар пришелся не в бок, а по всей площади моего тела.

— Касардин, вы умный человек. Назовите имя того человека, и я тотчас отправлю вас на передовую. Даю слово чекиста.

Именно последнее уверило меня в том, что лучше немного помолчать. Поэтому просьба Шумова мной хотя и была услышана, но удовольствия от этого он не получил.

Как-то сразу успокоилось сердце… Просто наступил период плоховизны. Было плохо по всем статьям.

— Мазурин…

И за секунду до того, как жало снова вонзилось в мое тело, мой старый знакомый закричал:

— Кто был в кабинете Кирова в момент убийства вместе с вами?! За минуту до того, как его выволокли в коридор, — кто был вместе с вами?!

И жало укусило меня. Мне показалось, что змея распахнула свою пасть и, прежде чем заглотить, облила ядовитой слюной…

Киров… Звук первого трамвая… Первое мая и — Молотов на трибуне… Оголенные, раздвинутые женские ноги… я вижу даже треугольник волос и взволнованное влагалище… «Товарищи… революция… не будет пощады врагам…» Я, гимназист, стою неподалеку от Зимнего и вижу, как матросы тащат, на ходу срывая с них шинели, плачущих баб из женского батальона… Кто-то кричит, мат… «Убью, сука!.. Раздвинь ноги!..» Киров… запах пороха…

Удар в лицо. Жадно схватив ртом воздух, я откинулся на спину. Сердце билось с перебоями, оно переворачивалось, как голубь в воздушном потоке…

Это запах не пороха. Кажется, Мазурин переборщил с контактом. Мой правый бок разрывается от боли, и я чувствую запах себя, поджаренного…

Шумов хватает меня за волосы и откидывает голову назад. Я смотрю мимо него в потолок.

— Ты сдохнешь, тварь! Ты сдохнешь, и никто не узнает как! А женщине по имени Юлия очень бы хотелось увидеть тебя живым!

Юля… Откуда ему знать о ее существовании? Боже… быть может, он прав, и мир на самом деле тесен до отвращения? Быть может, что-то есть в этой примитивной логике убийцы? — как удивительно все совпадает… А может быть, цепь совпадений на этот раз благоволительно отнеслась и ко мне, уложив в воображаемую папку в голове Шумова сведения о другой Юле, не этой?…

— Какая Ю-ля?… — превозмогая последствия поражения электричеством, выдавил я.

Заинтересованный — я бы тоже заинтересовался — Шумов подошел и с размаху чиркнул спичкой о коробок. Вижу ясно на коробке этикетку: «Прячьте спички от детей!» Потянуло табачным дымом. Вместе с вонью пережаренного мяса на выходе получается не очень приятный букет, но я не прочь был бы сейчас затянуться…

И тут же меня вырвало.

Прямо ему под ноги.

— Юлия Николаевна Птицына, одна тысяча девятьсот девятого года рождения, уроженка города Москвы. Проживает по адресу: Моховая, пять. — Чекист с шумом выпустил дым сквозь влажные, сытые губы. — Да та Юля, та, Александр Евгенич! Что прикажете с ней делать? Она в Лефортове, в ожидании чуда! Сказать ей, что вы спасли случайного знакомого, пожертвовав ею?

Я опустил голову. С носа капает кровь, с волос — вода. Меня трясет.

— Вы находите свое положение смешным? — удивился Мазурин. — Что это вас так развеселило?

Подняв лицо, я беззвучный смех превратил в хохот.

— Это не та Юля!..

Меня развозило от хохота, как от спирта, все больше.

Приняв мое веселье за психопатический криз, Шумов старательно отлупил меня по лицу. Таблетка не подействовала. Других лекарств он не знал. Зато Мазурин по части медицины был более образован. Он просто ткнул меня своей вилкой в плечо. И я сразу успокоился. Все-таки есть у них в комиссариате светлые головы.

Скусив с мундштука папиросы треть, Шумов сплюнул в угол.

За окном гремело с прежней периодичностью. Звенели стекла, когда рвался снаряд гаубицы. За окном шел тридцать первый день июля года сорок первого. А я сидел на стуле в первом декабря тридцать четвертого года.

— Вы невыносимо тяжелый человек, Касардин. Вы глупее, чем я рассчитывал.

— А насколько глупым вы представляли меня изначально?

Не найдя что на это ответить, Шумов ногой допинал стоящий у дверей комнаты табурет до меня и сел.

— Вы обстоятельный человек, Александр Евгеньевич, верно? — заметил он между двумя затяжками. — Поэтому с вами нужно обстоятельно. Давайте же попробуем. Куда нам торопиться и чем рисковать, правда? Куда мы отсюда, на хер, денемся? Здесь только кольцо окружения, посреди которого — вы, свидетель убийства Кирова, и я, начальник особого отдела НКВД. — Присмотревшись ко мне, ища реакцию, он не нашел и вынужден был продолжить: — Какие почести для одного хирурга, верно? Сколько экспрессии и значимости для одного-единственного допроса! Один из руководителей НКВД приезжает на фронт, умышленно оказываясь в кольце окружения, чтобы поговорить по душам с каким-то там врачом… — Шумов рассмеялся. Я видел его острые зубы, они были очень ровные и белые. — Вы требуете обстоятельности, брезгуя разговаривать с человеком, которого вы запомнили по серой шинели и сбитым сапогам.

Он придвинул табурет ближе. Я вообще заметил, что он испытывает ко мне какое-то странное притяжение.

— Освежим в памяти события семилетней давности.

— Я слишком слаб, чтобы ностальгировать.

— Ничего похожего, — отрезал он. — Вы врете. Вы сильный человек. И оттого желание мое разговорить вас утраивается.

Я представил такую картину. Шумова вдруг куда-то вызывает ушедший пару минут назад за водой Мазурин. Тот легкомысленно покидает помещение. За это время я развязываю узлы на веревках, встаю и подхожу к окну. Открываю его, перелезаю и прыгаю вниз. Через час я в лесу. Там, где не слышны разрывы снарядов и не пахнет хвоей… нахожу родник, напиваюсь… и уже здесь, вдали от страха, принимаю верное решение…

— Только попробуй мне потерять сознание!.. — Удар по лицу привел меня в чувство.

Нет, все-таки человек — тварь безнадежно оптимистичная. Я верю в жизнь даже сейчас.

Он встал, еще раз посмотрел на дверь и сунул руки в карманы галифе. Потом перевел взгляд на меня.

— Кажется, вы недооцениваете серьезность ситуации. Зачем бы мне, если дело плевое, тащиться сюда, зная, что могу отсюда не выйти? Я приехал, потому что не сегодня завтра вы окажетесь в плену и будете убиты. Но я не знаю имени и местонахождения человека, который вошел с вами в кабинет в Смольном, когда Киров получил пулю в голову… На суде прозвучало: «Зиновьев сказал, что «троцкисты», по предложению Троцкого, приступили к организации убийства Сталина и что мы, «зиновьевцы», должны взять инициативу дела убийства Сталина в свои руки. После этого заявления десятки тысяч человек исчезли с лица Земли. И я бы так не нервничал, когда бы не сидел передо мной сейчас человек, который может сделать заявление, опровергающее справедливость такого возмездия.

Шумов наклонился и схватил меня за шею.

— И не один он… Их двое! Одного я знаю. Второго — нет. И я сдохну, но выбью из тебя это имя.

Уйдя к столу, Шумов несколько минут покачивался с пятки на носок, разглядывая портрет вождя мирового пролетариата, висящий над столом. А потом развернулся и бросился ко мне.

— И я узнаю это имя, ты понял?!

Я качнул головой. Я понял, что имя второго он не узнает.

— А к чему такая спешка, Шумов?

После этого вопроса он смотрел на меня до тех пор, пока не пришел Мазурин.

— Снять с него форму подполковника Красной армии, выдать форму бойца. Поместить в подвал. Выставить охрану. Через полчаса «эмка» должна быть заправлена.

Помявшись, Мазурин тихо спросил, словно нехотя:

— Зачем ему форма красноармейца?

— Это не Ленинград!.. — По лицу Шумова я догадался, какое слово не прозвучало.

Усмехнувшись, я ему помог, объяснил Мазурину:

— Здесь командиры на вес золота, электрик Мазурин. Командовать скоро некому будет. Увидят вас, чекистов, уводящих в тыл командира, и голову снимут. Здесь сейчас плохо разбирают — НКВД или не НКВД…

Грязно выругавшись, Мазурин ушел, и только тогда Шумов выдохнул: «Идиот…» Но не успел он собрать вещи — закидать в вещмешок кружку и полотенце с кровати, как спутник его пришел. Под ноги мне упали ношеная гимнастерка и красноармейские портки с обмотками. Второй рукой Мазурин метнул мне под ноги тяжелые ботинки.

Пока я переодевался, Шумов бегло просматривал мои документы. Меж листов записной книжки он нашел фотокарточку Юлии. Смотрел с удивлением в ее улыбающееся лицо, потом рассмеялся — нервно, отрывисто, и быстрым шагом подошел ко мне.

— Не та, говоришь?! Ай, Александр Евгенич, Александр Евгенич…

Кажется, ему доставляло удовольствие повторять мое имя по два раза.

И спустя десять минут я сидел на прохладном, но сухом полу школьного подвала. Стены толщиной в полметра, оконце размером с голову ребенка. Перемена мест не потрясала. Только что я оперировал, а вот сейчас с разбитым лицом (Мазурин напоследок, за то, что его послали принести мне вещи, кулаком сунул) сижу в подвале.

Только сейчас почувствовал, насколько голоден. И как сильно вымотался — усталость недугом навалилась сразу. Сначала я повалился с завязанными за спиной руками на бок. А потом уснул.

* * *

…Мы выходим с Яковом из Смольного, спускаемся с крыльца и быстро идем до двух арочных ворот, открывающих выход на Смольный проезд. Там он берет мою руку, крепко сжимает и почти тащит за собой.

Мы бежим.

Странно видеть — это почти побег.

— Запомни, Саша… — взволнованно хрипит он. — Запомни, дорогой… То, что ты видел сейчас в этом здании «Воспитательного общества благородных девиц», — забудь!.. — Он нервничает, ищет папиросы. — Забудь навсегда! Ты только что подписал себе смертный приговор. Я был с тобой, меня видели, двое или трое цеплялись за меня взглядом, когда я волок Кирова за ногу. Ерунда, что волокли к выходу пятеро. Главное, что из пятерых один — ты, имя которого теперь известно, а второй — я, у которого в суматохе его забыли спросить!

Мы переходим на более спокойный шаг, выравнивается и речь Якова.

— Саша… — еврей, он имя мое произносит с необыкновенным придыханием — словно утопая на «а». — Саша, ты должен забыть, что я был с тобой. Ты никогда не должен помнить имя мое, возраст и приметы… Меня там не было, понял?

— Да что с тобой происходит? — удивляюсь я.

— Ты как ребенок, я поражаюсь на тебя! — возмущается он. — Ты на самом деле хочешь сообщить мне, что большой ребенок? Тогда можешь не тратить силы. Я в этом только что убедился своими глазами!

Поскольку я молчу, а вопрос до конца не решен, Яков снова берет меня за руку. Эта привычка с юношеских лет хватать меня за руку меня нервирует. Сначала я защищал его во дворе от шпаны, потом водил к женщине. И каждый раз, волнуясь, он брал меня за руку, потому что за руку его едва ли не до пятнадцати лет водила мама, уважаемая мною Рошель Самуиловна. Вот и сейчас, несмотря на то что руку я вырываю, он ее ищет.

— Когда завтра придут в мой дом и зарежут Сарочку, Саша, когда арестуют маму, вспомни слова, что я только что тебе говорил. Киров — не зверь и не герой, но не нужно быть ни тем ни другим, чтобы изменить чью-то судьбу. Наитие подсказывает мне, что после этой смерти… видел бы мой папа то, что видел я, быть может, я получился бы чуть мужественнее… так вот, после этой смерти будет много смертей. И я не хочу, чтобы твое или мое имя было в списке.

— Ты хочешь, чтобы прибили меня одного, я правильно понял? — Наконец-то наступил момент, когда мне можно по-человечески понятно психануть.

Но встревоженный еврей всегда мудрее нервного русского.

— Саша, не доводи меня до исступления своей глупостью. Нас было двое — все это видели. Рано или поздно об этом вспомнят. Скажут — а кто тот еврей, что вместе с Касардиным волок вождя ленинградских чекистов к двери мимо Николаева? И тогда будут искать тебя, Саша… — Яков закурил, наклонившись к моей спичке, и благодарно кивнул. — Потому что хирурга из больницы НКВД в Москве знают все, а еврея с улицы Чугунной никто не знает, кроме его мамы, дай бог ей здоровья. Но второй нужен будет непременно…

— Да кому он будет нужен, второй?

— Нет, я разговариваю с недалеким человеком, — огорчился Яша. — Второй нужен будет, чтобы пришить. Но его не пришьют, пока первый не назовет его имя.

— Мило.

— Умно, — поправил он. — Потому что пока первый не назовет имя, он будет жить.

— Ты окошмариваешь ситуацию.

— Я окошмариваю? — испугался Яков. — Дай бог, чтобы я оказался самым ужасным кошмаром в твоей жизни.

За убийство Кирова ответили тридцать пять тысяч человек в течение двух последующих после событий в Смольном лет. Из них тысяч тридцать ни разу не видели Кирова.

Странно, что разговор этот я вспомнил только сейчас. С разбитым лицом и связанными руками, лежа на полу школьного подвала где-то на Украине, во сне…

Оторвав от пола голову, я почувствовал, что происходит что-то неладное. Я находился в полной тьме. Привстав и невольно застонав от пронзившей руки боли, я прислонился к стене. Духота в подвале, что еще десять минут назад душила меня, куда-то выветрилась. На смену ей пришел холод.

Но поразило меня не это.

Вокруг меня звенела гробовая, страшная тишина.

Мое сердце мгновенно удвоило пульс. А может, я и есть… в гробу?

Вставая и падая, цепляясь руками за шершавую шубу стены, я поднялся на ноги. Из-за того, что вращался на полу, пытаясь ослабить путы, я теперь не мог понять, где находится окошко. Мне казалось, что именно оно должно меня успокоить. Найди я его — и вздохну с облегчением. Но если потеряю — задохнусь или сойду с ума.

Крепко встав на ноги, я сделал несколько шагов.

Такое впечатление, что совершил эти движения в полной пустоте мира. Нет ничего, кроме темноты, пустоты и меня.

И в это мгновение щека почувствовала холодок. Я сделал шаг назад и наконец-то поймал поток воздуха. Повернув голову, увидел едва заметный, темно-фиолетовый прямоугольник на черном фоне. Малевича бы сюда…

Осторожно, чтобы не разбить голову или колени, я приблизился к оконцу. Прижался спиной к стене и вздрогнул, когда где-то вдалеке, пошатнув тишину, тявкнула собака.

Собака? Здесь? Жива?! Последнее показалось мне настолько удивительным, что губы мои растянулись в улыбке. Столько грохота и после — такое веселое «тявк!».

Прохлада струилась сверху мне на шею. И когда я подумал, что как же хорошо, что пропитанный потом воротник гимнастерки под этим дуновением сохнет, я тут же вспомнил, что это воротник — чужой солдатской гимнастерки…

Через полчаса «эмка» должна быть заправлена.

Я словно услышал голос Шумова.

Через полчаса.

Последний раз я смотрел на часы в помещении, где мы с чекистом пили чай. Стрелки показывали тринадцать сорок пять.

Ошеломленный, я отстранился от стены. Все это время я спал. Я не слышал, когда закончилась стрельба. Уснул я под канонаду и разрывы снарядов, а сейчас за стенами школы царила совершенно необъяснимая тишина. Шумов сказал — «через полчаса». Это значит, что в четырнадцать пятнадцать они должны были поднять меня из подвала, усадить в машину и вывезти из Умани. Но сейчас…

Забыв, что связан, я машинально дернул левой рукой. Впрочем, если бы я и не был связан, установить время у меня бы не получилось. Мои часы вместе с документами остались у Шумова.

Что происходит?

Я вспомнил, что, когда меня вталкивали в подвал и было еще светло, в углу я заметил какой-то предмет. Потом глаза привыкли к темноте, и я отчетливо различал поставленную на попа школьную парту. Пора избавляться от веревок.

Сделав несколько шагов, я бедром уткнулся в ученический стол. Встал к нему спиной и нашел руками откидывающуюся крышку. Повернул ее и нащупал металлический навес. Присев и прижав руки, я стал с силой тереть веревку о металл…

Через пять минут я взмок. Но лучше взмокнуть, чем потерять руки. Они уже почти не слушались меня. Уже почти лежа спиной и изнемогая от неудобств, я почувствовал, как одна из жил лопнула. Но рукам легче не стало.

Идиот Мазурин! Надеясь на то, что за полчаса со мной ничего не случится, он связал меня, как чемодан для перевозки до Минвод!

Через пятнадцать или двадцать минут, а быть может, и через десять — трудно ориентироваться во времени, превозмогая резь во всем теле, — я упал на парту. Мои руки, как неконтролируемые конечности марионетки, упали по швам.

— Маразм какой-то, — не выдержал я.

Эти два скота решили везти меня не днем, а ночью, видимо. Наверное, немцы сжали кольцо окружения и теперь вынырнуть из него можно было только при лунном свете.

Разминая руки и уже привыкнув к темноте, я стал ходить по подвалу. Дверь уже проверил. Пройти через нее было так же невозможно, как через задраенный люк танка. Не знаю, зачем в подвалах украинских школ вставляют двери, обшитые листами железа и с коваными петлями. Ключ от замка мне представлялся полуметровым, загнутым на одном конце и имеющим петлю на другом ломом. Сначала я отбил об эту створку все руки, потом ноги.

Вопрос «что делать» меня не посещал. Когда знаешь, что арестован, такие вопросы голову не посещают. Это не твое дело. Ответ знают те, кто за тобой придет.

* * *

С тех пор Якова я видел только один раз. Перед самой войной он с сестрой — Рошель Самуиловна к тому моменту уже умерла, своей смертью, к счастью, — уезжал из Ленинграда в Казань. Не знаю, что собирался делать еврей среди татар, но ему виднее. Яков говорил на вокзале, что там у него дядя, но первый признак Яшиной лжи — это устремленный мимо меня взгляд. И в тот день, перед самым отправлением поезда, он говорил и смотрел мимо меня:

— Я очень хочу забыть тот день, но не могу. Прошло шесть лет, а я все помню — ты — за правую ногу, я — за левую… А за руки и плечи — трое коммунистов… — Всех в Ленинграде, кто носил галифе и сапоги, он называл коммунистами. А поскольку в середине тридцатых так одевались все, Яков называл коммунистами всех. Было в этом какое-то сознательное противостояние — вокруг коммунисты, и посреди этого сонма чудовищ — он, жид. — Но что бы ни случилось дальше, Са-аша-а, не упоминай моего имени.

— Напишешь мне? — спросил я, точно зная, что не напишет.

— Конечно, Саша, как только устроюсь, сразу дам знать, — ответил он, хорошо понимая, что не даст.

Первого декабря тридцать четвертого мы встретились с ним в Смольном случайно. Я приходил по вопросу бабкиной квартиры, он хлопотал о выплате пособия. Семья Яшина жила очень плохо, отец погиб в восемнадцатом, мать постоянно болела, и они перебрались в Ленинград, где жили их родственники. В марте тридцать четвертого я провожал их на вокзале так же, как в сороковом провожал в Казань. В Смольный Яшку допустили после разрешения, его вопрос улаживался. И я случайно увидел его в коридоре третьего этажа. Мы сели рядом и разговорились.

Я видел краем глаза Кирова. Он входил в свой кабинет с папкой под мышкой. Кивнул кому-то Сергей Миронович, улыбнулся, отпер дверь ключом и вошел…

— Плохо живем, Саша, — жаловался Яшка. — Жрать бывает совсем нечего…

— Что же ты, хороняка, на работу не устроишься? — возмутился я. — У тебя семья — сестра, дылда уже здоровая. Запросто на рабфаке учиться может и на заводе рубли получать, и ты, лось!.. У тебя только мать больна, но неужто вы вдвоем ее не прокормите?

Через минуту я увидел, как к кабинету Кирова подходит невысокого роста, бледный, почти тщедушный мужчина. Правую руку он держал в кармане, вторая висела вдоль тела, и кулак — я почему-то заметил это отчетливо — то сжимался, то разжимался…

Я впервые видел этого хлюпика. Не знаю почему, но я сразу проникся к нему неприязнью. Мужчины, которые не стремятся стать чуть больше в условиях, когда природа обидела их ростом, кажутся мне неполноценными. Черт возьми, нужно же что-то делать, чтобы при таком росте не быть таким худым! Например, кидать гирю и за грудой мышц скрывать маленький рост!

Было очевидно для меня, что парень этот — коммунист. Если ориентироваться на Яшкино гардеробное представление о человеке, так оно и было. Шинель, галифе, сапоги, гимнастерка — все новенькое, ухоженное…

— Ты забыл, что у меня язва? — обиделся Яша.

— Ах да, конечно, — вспомнил я, убирая ноги с прохода, чтобы не мешали служащим, — когда мы познакомились, а дело было в девятьсот девятом, она у тебя уже была. Но на память мне, как доктору, не приходит ни единого случая, когда бы ты страдал от приступа.

— И потом, ты знаешь мое положение… По субботам…

— Прости, запамятовал. Я снова невнимателен к твоим проблемам. Мы же по субботам не работаем. Тем более по воскресеньям. А тут субботники, пятилетки в четыре года. Какой дурак придумал эти темпы? Он что, не знал, что по субботам нормальные люди к труду не обращаются?

— В голосе твоем, Саша, звучат отвратительные нотки юдофобии. Не удивлюсь, если ты однажды — я так думаю, в тот момент, когда пятилетки решено будет считать как два года, — упрекнешь меня за то, что я не считаю Христа мессией. И предъявишь-таки претензии на тот счет, что мой народ участвовал в его распятии.

Мужчина у кабинета Кирова взялся за ручку двери.

— Если ты не заткнешь свой рот, нас накроют и водворят в психушку, — проговорил я. — Говорить такие речи у кабинета человека, разрушившего сорок семь церквей за десять лет, не обязательно.

Мужчина открыл дверь…

— Послушай! — Меня окрылил тот факт, что Сергей Миронович, судя по его улыбке, находится в добром расположении духа, а именно в такие мгновения человек предрасположен к актам милосердия. И дважды вдохновил — что в кабинет самого великого из питерцев, оказывается, можно попасть вот так запросто — повернув ручку двери. — Мы идем к Кирову!

— Оставь эти шутки для другого еврея!

— Для другого еврея у меня другие шутки!

Схватив Яшку за рукав, я оторвал его от лавки и поволок к кабинету.

— Мы сейчас зайдем, и ты скажешь: «Сергей Миронович, доброго вам здравия! Моя семья умирает с голоду!» А я представлюсь и добавлю, что в заявлении этом нет ни капли лжи.

— Нет, на такое безумие я никогда не пойду, — бубнил Яшка, однако же шел. — Моя семья уже не мажет икру на хлеб, но еще не пухнет…

— Сделай виноватую морду, — приказал я, берясь за ручку. — Когда она такая, даже мне хочется дать тебе денег.

Повернув ее до щелчка, я распахнул дверь, и мы вошли…

Когда я сделал первый шаг внутрь, члены мои сковало ужасом. Впрочем, был это, наверное, даже не ужас. Еще не ужас. Оцепенение. Коматоз.

Я слышал, как забилось Яшкино сердце.

Раздался выстрел…

* * *

«Тявк!» — снова прозвучало на улице, но уже ближе.

Есть, что удивительно, не хотелось.

Но выпил бы воды я сейчас ведро, наверное…

— Никогда!.. Никогда, ты слышишь, не упоминай мое имя в этой связи! — просил он, шагая по улице. — И никогда! — запомни! — не рассказывай правды! Даже если спустя две минуты я попрошу тебя напомнить эту историю, ты… Что ты должен мне рассказать?

Его нужно успокоить. Иначе он или с ума сойдет, или меня сведет.

— Мы сидели…

— Не «мы»!!

— Прости, я совершенно выбился с тобой из сил. — Я положил на его вздрагивающее плечо руку. — Я! я пришел в Смольный, чтобы просить за квартиру своей покойной бабушки. Сидел у кабинета уполномоченного по жилищным вопросам. Увидел, как по коридору идет Сергей Миронович Киров. Вождь ленинградских коммунистов. Сзади к нему неожиданно подскочил, как было установлено позже органами, Николаев, выхватил револьвер и выстрелил. Сергей Миронович, уже почти войдя в кабинет, упал замертво на пороге. Сразу после этого Николаев закричал: «Мой выстрел пронесется сквозь века!» — и попытался выстрелить себе в висок. Но подоспевшая охрана помешала злодею осуществить свой коварный замысел по уходу от ответственности. И враг был задержан… — Проговорив все это в точном соответствии с документом, который подписал час назад, я облегченно вздохнул.

— Все правильно, — подтвердил Яшка. — И в дальнейшем, кто бы тебя ни спрашивал, в бреду ли, нетрезвый ли, под пытками, ты повторяй только эту историю. — Он растер пальцами нос — еще одна вредная привычка этого человека. — Только эту! И вот еще что… Не хочу предрекать, но что-то подсказывает мне, что жив ты будешь до тех пор, пока не назовешь мое имя.

Это было уже слишком. Нельзя же столько раз просить об одном и том же. Особенно когда видимых причин для того нет никаких.

— Яша, еще немного, и я попрошу тебя забыть обо мне. Система выживания, которой ты придерживаешься, кажется мне немного… безнравственной, что ли, и — чересчур предусмотрительной. И то и другое мне не нравится.

Мы расстались на Невском.

— Нравится не нравится, — повторил он, и я понял, что слова мои совесть его все-таки царапнули, — но ты вспомнишь меня, когда появится вдруг человек, который спросит тебя: «Кто тот второй?»

— Прощай навсегда, скотина.

— До завтра.

Завтра мы действительно встретились. Он провожал меня в Москву. На следующий день он отправил свое и мое заявление по почте, и через два месяца нам почти одновременно пришли ответы из Смольного. Мне было дано разрешение на вселение в ленинградскую квартиру. Думаю, похлопотал один из моих пациентов в московской больнице НКВД. Яшке было написано: «В удовлетворении вашей просьбы о получении пособия отказано».

— Конечно, — сказал мне в сороковом, на вокзале, вспоминая этот случай, Яков, — я же еврей. Ты помнишь наш разговор?

Я помнил.

А тридцать первого июля следующего года, спустя полтора года после расставания и почти семь лет после выстрелов в Смольном, я услышал вопрос, отвечать на который Яшка мне не рекомендовал.

Сказал бы мне кто-нибудь, зачем сейчас, когда немцы входят в СССР, как нож в масло, когда вот-вот они появятся у стен Москвы, в украинской глуши, в окружении, рискуя головой, вдруг появляются двое чекистов с Лубянки, расспрашивая меня о свидетеле убийства Кирова. Даже сейчас, в странной тишине и зловещем мраке, мне казалось это каким-то ирреальным событием. Мало того, они хотят вывезти меня из окружения — вырвать из лап смерти, чтобы замучить (а для чего же еще? — после проводов-то…) в Москве. Бред…

Кому в эти минуты понадобилась фамилия второго свидетеля?

И вдруг в голову мне совершенно неожиданно, не по моей воле, свалилась мысль: «А почему я до сих пор жив, собственно?…»

Потому что Шумов не может меня убить, пока я не назову Яшкину фамилию.

Сукин сын Яшка оказался, как всегда, прав…

А почему они не вырвали клещами имя здесь, в школе? Порадовали электричеством — и все, как дети… Неужто методов не знают?

Знают… А дело в том, что пытать командира, хотя бы и врача, сейчас, здесь, когда фашисты убивают рядовых Красной армии, оставшихся без командиров, это… Их бы самих тут оставили. И они решили все сделать по-человечески. То есть вывезти меня для пыток из окружения.

Есть не хочу.

Умираю от жажды. И от какой-то странной усталости. Видимо, это результат разговора с Шумовым…

Я сел на пол, потом беспомощно завалился на бок. И почувствовал, что снова засыпаю…

* * *

На этот раз очнулся я не от собственных рассуждений, а в принудительном порядке. Кто-то молотил в дверь. Моргая и смахивая с лица сонную вязь, я уселся на полу, ожидая в такой позе и встретить Шумова.

И только сейчас сообразил, что Шумову незачем стучаться в эту дверь. Мазурин запер меня и ушел. Я посмотрел в оконце. Там было светло как днем. Наверное, день и был. Луч света, пронзая комнату, лежал на пыльном полу квадратом. Теперь от его черноты Малевича не осталось и следа. Скорее это был квадрат Ван Гога — по сочности цвета красок равных Винсенту не было.

Дверь сотрясалась от ударов, но я-то уже знал, чем это заканчивается. Отбитыми конечностями. До меня доносились даже не обрывки речи, а просто звуки, издаваемые человеческой глоткой. Разобрать нельзя было ни слова. Наверное, раньше это была не школа вовсе, а штаб-квартира Мазепы. И здесь, где теперь сижу я, сидели его пленники. Мысль о том, что сюда могли запирать нерадивых советских учеников, в мою голову пришла, но последней. Сразу после того, как стук и болтовня снаружи, в подвале, прекратились.

И снова — тишина, хоть ножом ее пластай.

— Да что же это такое? — уже нервно прокричал я.

Словно в ответ на это о дверь с той стороны что-то стукнулось и упало на пол.

— Кретины, — пробормотал я, отвернувшись к оконцу…

Это и спасло мои глаза.

Последовавший через несколько секунд после этого взрыв повалил меня на пол. В ушах словно разорвались запалы. Пытаясь сообразить, целы ли барабанные перепонки, я схватился руками за голову и понял, что лежу в углу помещения…

Одурев от неожиданности, хватая ртом воздух, я встал на колени, опершись локтями в пол.

Передо мной топтались сапоги, что-то звучало, я слышал, но не мог сообразить — что.

Странные сапоги. Шумов носил другие. Да и вообще. Необычные сапоги, непривычные…

Додумать мысль до конца я не успел.

Сильнейший удар в грудь опрокинул меня на спину. Показалось, что меня даже оторвало от земли. Но с моим весом в восемьдесят кило…

Мои руки и ноги двигались сами. Перебирая ими, я отполз в глубь подвала…

Передо мной мельтешили в клубах неоседающей пыли тени, но я различал и идентифицировал их смутно, они словно играли вторую роль, причем роль неприятную — мешали разглядывать разломанную взрывом ручной гранаты дубовую дверь. Она лежала плашмя, и из нее местами, словно мальчишеские вихры, торчали светловолосые щепки…

Я закрыл лицо руками, это все, что я мог сделать. От меня не зависело уже ничего. Поднял взгляд, оторвав его от двери, и увидел то, что неминуемо должен был увидеть, наконец-то разобрав среди звенящего шума в ушах немецкую речь, — немецких солдат.

Трое гренадеров — или мне только казалось, что они высоки, потому что лежал? — стояли надо мной и о чем-то переговаривались.

Почему я ездил в командировку по обмену опытом в Германию? Почему я ездил в командировку по обмену опытом в Америку? Нет, не за выдающиеся заслуги в области хирургии. Просто среди практикующих хирургов тогда нашлось очень мало врачей, сносно разговаривающих и на немецком, и на английском…

— Что делать с этой свиньей?

— Пристрели его, — посоветовал второй немец первому и развернулся, чтобы уйти.

Я с пола чувствовал запах их пота, который не могла перебить вонь сапог. Тот, что стоял ближе, наступил в коровью лепешку, и теперь навоз бугрился из-под подошвы. Я видел мелочи, которые играли в общей картине второстепенные роли. Главные я не замечал. Без труда я диагностировал у себя шок.

Немец вскинул автомат, а я набрал побольше воздуха в грудь… Как вдруг третий тряхнул его за плечо:

— Отведи его наверх. Нам всем нужно немного остыть. Пусть унтерфюрер решит, что с ним делать.

Да, отведите меня, суки, наверх. Пусть унтерфюрер решит!

Я выдохнул. Получилось — с кровью. Красная роса сорвалась с моих губ и оказалась на сапоге гуманиста.

Ни слова не произнося, тот выхватил из кармана брюк наган — я видел, как на нем блеснула в веселом лучике солнца пластинка с гравировкой, — и вскинул руку.

Расхохотавшись, решивший меня прикончить первым немец отвел его руку в сторону.

— Ты сам сказал, что нам надо остыть, Манфред!

— Этот скот плюнул мне на сапоги!..

— Мне не хочется говорить это, — улыбнулся первый, — но мне кажется, что ты видел — он не плюнул.

Пока меня поднимали на ноги, два удара в живот я все-таки получил.

Невероятно человечная сценка врезалась мне в память, и я уже знал, что никогда ее не забуду. Бесчеловечный фашист хотел меня убить; другой фашист оказался человечным, и благодаря ему я остался жив; но через мгновение они поменялись местами.

Ведомый приносящими боль тычками ствола автомата, я поднимался наверх и пытался понять: мне попались два человечных фашиста или два — бесчеловечных? Мне нечем было занять свой мозг. Я находился в состоянии депрессивного шока.

На выходе из подвала я споткнулся о труп. Перешагнув через него, я узнал майора-коменданта. Фуражки на нем не было, гимнастерка сияла от крови и была разорвана пулями от ремня до петлиц. Правый глаз его вытек, на лице виднелись следы побоев… Интересно, его били после смерти или убили после того, как избили?

Ослепленный солнцем и согретый после холода подвала жарой, я тут же почувствовал себя битым. Там, в темноте, прохлада не давала сосредоточиться на боли. Между тем болело в тех местах, куда били Шумов с Мазуриным, а не немцы. Ничего, успокоил я себя, скоро заболит…

Попросив себя ничему не удивляться, я все-таки с удивлением отметил про себя тот факт, что все утро до полудня шел бой, рядом, за стенами, а я ничего не слышал…

Я помню этот школьный дворик. Когда меня сюда доставили, он горел цветами, газоны с ровно скошенной травой, статуя женщины с веслом — мастеру немало веселья доставляло, верно, вылеплять из глины эти трусики с резинками… Было какое-то ощущение свежести, что присутствует в каждом школьном дворе.

Сейчас я не узнавал его. Меня словно завели в один подвал, а вывели из другого. Неподалеку от крыльца лежал развороченный взрывом и пожаром кузов легковой машины, в ней — сгоревший, похожий на ссохшуюся мумию труп водителя. Он словно не хотел выпускать из рук руль — он так и сгорел заживо, держась за него. Трава стоптана, цветы… они не были никому нужны, цветы… смятые и разбросанные взрывами повсюду, они горели теперь проклятиями…

Где-то метрах в пятидесяти от меня, в стороне, раздались крики. Я повернул на них голову. Весь двор был заставлен мотоциклами с колясками. Одни стояли как попало на волейбольной площадке, другие сгрудились у ограды. Точнее сказать, рядом с тем, что от ограды осталось. По-видимому, во дворе побывал танк. Когда меня вводили в школу, я видел высокий деревянный, окрашенный явно к началу учебного года забор. Сейчас от забора остался один столб, и на нем, цепляясь гвоздем, полувисела-полулежала на земле одна продольная рейка. А из нее, словно сломанные зубья гребенки, в разные стороны торчали штакетины.

В школьном дворе, у стены сарая, шестеро или семеро немецких солдат под командованием унтера построили шеренгу советских бойцов. Некоторые из них едва держались на ногах от ранений и побоев, другие падали на колени и молили о пощаде. Один из бойцов, сидя на земле и поднеся ладони к лицу, мерно качался и шевелил губами. Аллах его уже ждал…

«Тявк!» — услышал я как наваждение…

Я послушно повернул голову в другую сторону — на этот звук…

Пожилой немец, сидя на корточках и сняв каску, играл с вислоухой собачкой. Голос ее мне хорошо знаком. Он поднимал над ее головой конфету в ярком фантике, а она старательно прыгала, норовя достать.

— Русский пес любит немецкие конфеты? — засмеялся немец.

— Это сучка, — приглядевшись, заметил один из моих спасителей.

— О да! Русские сучки любят немецкие конфеты!

Все трое расхохотались, а я снова получил тычок в спину.

Несколько автоматных очередей раздались одновременно. Мне показалось даже, что «Feuer!» я услышал уже после залпа. Звуки «шмайссеров» заглушал какой-то динамичный рокот.

Белоснежная стена сарая мгновенно окрасилась в бордовые тона. Клочки одежды, сгустки мозгов и выбитая из аорт кровь сначала взлетели над шеренгой, словно шеренгу взорвали, а не расстреляли, и только после этого бойцы упали.

Немецкий солдат оставил в покое «МГ-34» — снятый с мотоцикла специально для работы штатный пулемет, отпустил какую-то едкую остроту в адрес сидящих за рулем мотоциклистов, и те расхохотались вместе с ним.

Это было веселое утро.

Пятеро или шестеро корчились в агонии. Лениво вынимая из кобур пистолеты, унтеры — к первому присоединились еще двое, не участвовавших в расстреле — направились добивать раненых. Методично стреляя в головы, они о чем-то переговаривались. Я понял, что у них в магазинах еще остаются патроны, — вот о чем они говорили. Стрелять было уже не нужно, из лежащих ни один не подавал признаков жизни, но унтеры достреляли патроны уже в мертвых. Чтобы пули зря не пропадали, надо думать…

Я запнулся. Что-то мягкое и неповоротливое…

Подталкиваемый стволами автоматов, я шел к месту расстрела. И не понимал зачем. Если судьбу мою должен решить кто-то из этих унтеров, то с тем же успехом ее можно было решить еще в подвале. При этом совершенно идиотская, постыдная надежда буравила мой мозг: вот этих они расстреляли, а я какой-то особенный. Меня убивать они не станут. Ну, не может быть такого, чтобы убили — зверски, в упор… Меня убивать нельзя, иначе оборвется весь смысл… Чего смысл? — думал я, подходя к унтеру. Смысл существования Вселенной?

Но сколько раз уже бывало так, когда я забирался в детстве на самое высокое дерево и оттуда смотрел вниз. А внизу люди жили обычной жизнью, разговаривали, смеялись, и никто не смотрел вверх. И я думал, что, задери меня здесь, на верхотуре, рысь, никто даже и не вспомнит, что был такой Сашка Касардин… Ничто не изменится с моим исчезновением. Но эпизод с деревом здорово отличается от эпизода, когда я стою напротив унтера германской армии и вижу на лбу его бисеринки пота. Он разглядывает меня с любопытством собаки, нашедшей говорящий пирожок. Я не идиот, но уверен, что он сейчас велит перевязать меня и накормить.

Вместо этого он, вдоволь наглядевшись, делает шаг вправо (я слышу хруст его сапог, словно он переступил ими рядом с лежащим на земле микрофоном), приставляет к моему виску «парабеллум» и нажимает на спуск…

Раздался сухой щелчок, все поплыло перед глазами, чтобы не упасть, я ухватился за ствол автомата одного из солдат.

Оглушающий хохот привел меня в чувство. Как утренняя рюмка водки после сумасшедшей ночной пьянки.

— Черт, я забыл, что пистолет разряжен! — смеется унтер. — Нужно запомнить этот день — второе августа — когда я, ни капли не выпив, забыл, что пистолет разряжен.

Тоже веселясь, он смотрит на мою руку, сжимающую ствол. Странно, что никто не бьет меня по ней. Напротив, это всех забавляет. Невероятно веселый день сегодня. Второе августа сорок первого. Не помню, какой сегодня праздник. Разве что одиннадцать лет назад мы впервые сбросили десант с самолета.

— Герр унтершарфюрер, он лежал в подвале, — докладывает тот, чей автомат я, руководствуясь благоразумием, все-таки отпустил. — Кажется, это арестант. Рядом валялась веревка, которой он был связан.

Сообщение невероятно заинтересовало не только унтера. Двое мотоциклистов, чтобы лучше слышать, заглушили двигатели. Закончив обыск трупов — часы, медальоны, — подтянулись остальные. Расстреливать больше было некого. Вокруг лежали трупы наших бойцов, больше всего их было у сарая. Из командиров я видел мертвым только майора-коменданта, смерть которого представлялась мне страшной, и молоденького лейтенанта. Последний лежал прямо посреди двора, об него я и запнулся. Слыша за спиной шаги любопытных зевак, я машинально обернулся и увидел лейтенанта. Гимнастерка его выбилась из-под ремня, белел худенький живот, очки на лице были раздавлены. Скорее всего, каблуком.

— Еврей? — набивая магазин патронами из кармана и поглядывая на меня снизу вверх исподлобья, — он ниже меня на полголовы, спрашивает унтер. «Юде?» — слышу я.

Я медленно мотаю головой из стороны в сторону, понимая, что не это решающий момент сцены. Если верить глазам, то всех лежащих на земле сейчас я должен принять за евреев.

— Командир?

— Ганс! — окликает «моего» унтера другой, судя по нашивкам — обершарфюрер. — Ты посмотри на его форму! Это солдат. Пристрели идиота и не трать время. Нужно прибрать тут все и приготовиться к приезду штурмбаннфюрера Краузе.

Штаб штурмовало подразделение СС, это для меня ясно. Белые подкладки под погонами — пехотная часть СС. Но непонятно, где все красные командиры. Майор и лейтенант не в счет. В штабе к моменту моего ареста НКВД находилось более тридцати человек — от капитана и выше.

Я повторяю движение головой.

— Коммунист?

У меня уже кружится голова. Не оттого, что я вынужден постоянно мотать ею из стороны в сторону, а от ожога мыслью. Второе августа. Меня доставили сюда последним числом июля. Значит…

«Не может быть, — ошеломленно подумал я. — Двое суток?! Я находился в подвале двое суток?! Значит, Шумов не вывез меня, потому что не успел? — мысли в голове моей сбивались в кучу, как перепуганные овцы. — Они поднялись из подвала и что-то заставило их, забыв обо мне, бежать. Они бросили меня в подвале и ушли… А я… я двое суток спал, просыпаясь для того лишь, чтобы отдохнуть от сна. Вот почему я еле держусь на ногах. Я умираю от жажды и ничего не ел…»

Но унтер располагает, видимо, большим количеством свободного времени. Приедет штурмбаннфюрер, и слава богу. А сейчас он не может упустить возможности поглумиться над русским солдатом. Еще бы. Его шутки имеют невероятный успех. Знал бы он, что шутит с подполковником Красной армии…

— Солдат? — Унтер, покачивая пистолетом и забавно поджимая губы, обходит вокруг меня. Вокруг царит веселье. Пахнет человеческими экскрементами, выделившимися в момент расстрела, с примесью сырого, почти земельного запаха выпущенной крови.

Унтер обходит меня, ощупывая рыбьими глазами ревизора. У меня начинает рваться из груди сердце. Я почти уверен в том, что в моем совершенно безнадежном положении этот унтер выведет меня на чистую воду. Тонкость момента меня потрясает. Ему мало меня убить. Ему нужно убить меня после того, как будет установлено, что я — трус, переодевшийся в солдатскую форму. И этим утвердить авторитет свой. Почему бы ему не утвердить его моим пленением? Ведь взятие в плен — благородный жест войны.

— Раздеться! — командует мне унтер.

Вот оно! Наверное, я сейчас упаду… Он нашел чем взять. Но я буду стоять и лупить на него глаза. Ведь я не понимаю по-немецки, не так ли?

— Он не понимает тебя, Ганс, — объясняет тот самый обершарфюрер, который озабочен скорым приездом их майора. — Эта русская свинья из какой-нибудь рязанской глубинки, а ты разговариваешь с ним на языке Гете.

— Ольцер! — не глядя в сторону солдат, кричит «мой» унтер. — Подойди сюда!

Вскоре я увидел белобрысого солдата, быстро дожевывающего что-то, пахнущее кофе. Шоколад, конечно. Голодный, я реагирую на запахи съестного молниеносно. Так устроено обоняние. Если бы я сейчас ехал на машине и вдруг закончилось топливо, я был бы настроен на запах бензина.

— Штурман Ольцер, ты хвастался, что знаешь русский. Прикажи ему снять форму. — И унтер машет в мою сторону «парабеллумом».

Коротко кивнув, Ольцер разворачивается и, блуждая глазами в поднебесье, произносит:

— Одежда… убрать… быстро…

Мне выгоднее выставить штурмана Ольцера на посмешище и сделать вид, что таким русским хвастаться не следует. Однако на самом деле я понял и по-немецки. И по-русски бы сообразил, о чем речь. Дело в том, что мне лучше не раздеваться сейчас. Поэтому я хлопаю ресницами и смотрю придурковатым взглядом то на унтера, то на солдата.

— Трепло! — саркастически заключает унтер. У него маленькие, безжизненные глаза, стрижка «без висков», круглое лицо и при маленьком росте килограммов восемь лишнего веса.

— Одежда! — заводится Ольцер, нервничая и шевеля перепачканными шоколадом губами. Я смотрю на него, и у меня такое ощущение, что он только что наелся говна. — Убрать!.. убрать! — Чтобы его русский дошел до моего понимания, он делает шаг вперед и дергает за воротник гимнастерки. Раздается треск.

Немцы хохочут, и у «моего» даже выступили на глазах слезы.

— Ганс! — кричит кто-то из толпы. — Отдай мне Ольцера! Мне нужен переводчик до конца войны!

— Слава богу, она будет недолгой! — добавляет кто-то.

От хохота меня уже тошнит.

Озверев от оскорблений, солдат хватает развороты гимнастерки обеими руками и рвет в стороны.

Хохот прекращается. Мне конец.

Хватаясь за обрывки моего одеяния, унтер рвет до конца.

Один из мотоциклистов, отпуская руль, качает головой и аплодирует.

Я присутствую на каком-то безумном спектакле. Уже начинает казаться, что вот-вот занавес сдвинется и унтер, устало дыша, скинет пилотку и скажет мне:

— Сань, пойдем хлопнем по рюмашке? — или я проснусь, отоспав еще одни сутки…

Размахнувшись, унтер бьет меня по лицу.

Нечего и говорить, что я, оглушенный и еле стоявший на ногах, падаю как подкошенный…

Я поднимаю взгляд. Передо мной зрачок дульного среза «парабеллума». В это мгновение мне даже в голову не приходит, что теперь-то убивать меня точно не станут. Им нужно выяснить все до конца. Но я, готовый к смерти и последний раз читавший молитву под присмотром ленинградской бабки, тогда еще — петербурженки, спустя двадцать три года начинаю шептать: «Отче наш, иже еси на небеси…»

Невероятно, но вижу чью-то белую руку, протянутую мне сверху…

Бред!.. Сумасшествие!.. но я хочу схватить эту руку.

Мою исповедь прерывает странный шум.

Унтер опускает пистолет и делает шаг в сторону. Мне это совершенно не нужно — следить за ним, но я, продолжая бормотать, поворачиваю голову и вижу…

* * *

…как двое эсэсовцев под присмотром роттенфюрера волочат по земле чуть живого советского командира. Голова его опущена, лицо в крови, воротник гимнастерки наполовину оторван, ноги его волочатся, выписывая на пыльной, ведущей с улицы к школе дороге кривой след. Но он жив, не было бы необходимости тащить труп к школе.

— Кто здесь старший? — рявкает роттенфюрер. У него одышка, я безошибочно ставлю ему диагноз — астма. Сидел бы он дома, но кто-то пообещал ему кусок земли у Дона. С яблоневым садом, усадьбой и парой тысяч русских рабов.

— Унтершарфюрер СС Зольнер, — степенно отвечает «мой». — Кто это?

— Офицер Красной армии, — докладывает астматик и кивает своим солдатам. Те дотаскивают тело до ног унтера и бросают на землю. — Моя батарея осматривала жилые помещения и на конюшенном дворе услышала стон. Мы поднялись наверх и увидели на чердаке, на сеновале, этого капитана. Прошу прощения, но я спешу, — объясняет младший унтер и прощается со старшим.

Моя голова в полуметре от головы красного командира. Он жив, дыхание чуть сбито, но ничего удивительного, если учитывать касательное ранение в плечо и набухшую от крови повязку. Он потерял много крови, и, видимо, ему досталось во время пленения.

Он поднимает голову.

Наши взгляды встречаются.

— Не успели… — шепчут мне окровавленные, словно провернутые в мясорубке губы Мазурина.

— Молчать! — Унтер всаживает сапог в живот чекиста.

Смотрит на меня. На Мазурина. Снова на меня. Приседает.

Какая же все-таки проницательная тварь…

— Ольцер, бегом в штаб батальона. Доложите ему, что мною взяты в плен два командира Красной армии.

Мои мозги отказываются работать. Как здесь мог оказаться сотрудник НКВД Мазурин, если двое суток назад они с Шумовым, оставив меня в подвале, бежали из окружения? Где Шумов? Убит? А Мазурин спрятался на чердаке и двое суток, так же как я, любовался звездами сквозь щель? Чтобы думать, нужна хоть какая-то зацепка.

Опустив голову, я уткнулся лбом в землю. Открыл глаза и увидел божью коровку, ползущую по тонкому, шириной со спичечную головку, стебельку… Я бы с удовольствием поменялся с ней местами. Но не могу поручиться за то, что унтер уже через секунду все не поймет и не обнаружит меня в густой траве.

— Не говори им, кто ты…

Не глядя на Мазурина, чтобы не выдать, я перевернулся на спину и, сглатывая кровь, посмотрел на небо.

— Ты должен выжить…

Это звучит на фоне черного как смоль неба и красного, как забытая на плите сковорода, солнца… По небу над Уманью торопится на восток черная лава дыма. Умань горит, и красное солнце, не мигая, смотрит на землю выбитым глазом… Не это ли конец света, написанный под действием мухоморов апостолом Иоанном?…

Тем более странно слышать эти слова из уст чуть живого чекиста.

Унтер вернулся, и нам стало не до разговоров.

Я видел, как посадили на землю Мазурина и принялись обыскивать его карманы. Ничего не нашли.

— Он спрятал билет коммуниста и офицерские документы, — объяснил унтер Зольнер. — Но не успел раздобыть форму солдата, как этот пройдоха.

Мне он симпатизирует. Наверное, я понравился ему тем, что помимо уничтожения документов командира Красной армии догадался, в отличие от этого недотепы, еще и переодеться. Кажется, унтер любит расторопных военных.

— Каким подразделением вы командовали? — присев перед Мазуриным, спрашивает он.

Хочу сказать, что русский, не знающий немецкого языка, даже приблизительно не поймет этого вопроса на слух. «Комманден» можно понять как угодно, ей-богу.

Мазурин тупо щурится на носок своего сапога. Он сидит по-турецки, так ему проще не завалиться на бок. С губ его, носа и бровей капает, почти льется кровь. Ну, от этого не умирают. Гораздо больше меня, как врача, тревожит его рана плеча. Сколько он потерял крови?

— Ублюдок, — констатирует унтер и встает.

Через несколько минут моего лежания и мазуринского сидения среди рева проезжающих мимо танков и мотоциклов я различил такт работающего двигателя легкового автомобиля. Когда он въехал во двор, солдаты без команды выстроились в две шеренги, а мотоциклисты соскочили и замерли справа от руля по стойке смирно.

На бегу упрятывая пистолет в кобуру, унтершарфюрер Зольнер второй рукой поправлял пилотку.

Хлопнула дверца. Послышалась рваная речь, в подробности которой я не вникал. Потом все стихло, и через мгновение я почувствовал тычок в плечо.

Меня схватили сразу несколько рук, и я взлетел в воздух. Ощутив твердь и найдя равновесие, я поднял глаза.

Нет, это был не штурмбаннфюрер, если я правильно разбираюсь в знаках различия. За два месяца войны быстро учишься условностям. Таким, например, как нюансы вражеской формы. Передо мной стоял не майор, а полковник, если переводить звания СС на привычные военному слуху. Худой, аристократического вида мужик одного со мной возраста, с чувственными губами и тонкими длинными пальцами. Монокль словно прирос к его левому глазу. Мне подумалось — сними с него сейчас форму, и он тотчас запоет. Уверен, это не он ткнул меня носком сапога.

— Господин штандартенфюрер, — завопил Зольнер, — мною взяты в плен двое красных командиров! Полагая, что они могут быть полезны как носители информации, я приказал сообщить вам!

Дважды солгал. Взял в плен он только меня. И не он, вообще-то. И в штаб он посылал не к полковнику, а к майору. Сказать об этом Певцу?…

Тот посмотрел на меня, точнее, на мои петлицы, повернулся к Мазурину.

— Кто ви есть? Какое подразделение ви командовать? — Голос Певца оказался совсем не настроенным на известные мне вокальные категории. Он был сух и скрежетал, как ржавые сарайные петли. Берлинской оперой тут и не пахло.

Чекист поднял лицо, и только сейчас я увидел, что оно сплошь залито кровью, а два белых глаза осмысленно живут на нем, как квартиранты.

— Капитан Красной армии Мазурин. Прибыл в распоряжение командарма Двенадцатой армии в качестве командира батальона…

— Где ваши документ?

— Я их сжег…

— Ви коммунист?

— Член партии большевиков с двадцать девятого года…

Я не понимал, что ему мешает лгать!

Эсэсовец расслабил веки, и монокль, упав, повис на шнурке.

— Ви честно отвечать на вопросы. Ви настоящий офицер.

Повернувшись ко мне, он еще раз осмотрел мои нищие петлицы. Я заметил, что недавний равнодушный взгляд его сменился на брезгливый.

— Отвечать, кто ви есть.

Я разлепил пересохшие губы, но не успел выдавить и звука.

— Это писарь мой, сука… Власенко, — опустив голову, проговорил Мазурин. — Он украл у меня белье и деньги, и я вынужден был посадить его под арест. — Подняв глаза, Мазурин уставился в меня пронзительным взглядом. — В плен сдался, мразь?!

Совершенно не представляя, как реагировать на это, я облизал сухим языком сухие губы. Раздался звук напильника, прогулявшегося по куску ржавого железа.

Певец перевел на меня недоуменный взгляд. Военные часто с интересом реагируют на чуждые им бытовые драмы.

— Сука, — продолжал поносить меня Мазурин, — еще когда тебя прислали в часть перед самой войной… уже тогда энкавэдэ доложил о твоем прошлом…

— Что ви называть прошлым? — быстро, как выстрелил, спросил Певец.

— Герр штандартенфюрер, осмелюсь доложить… — осторожно вмешался унтер. — Прическа…

Он не «осмелился» бы никогда в жизни на такую наглость, но мое очевидное потрясение после слов Мазурина подсказало, что он был на правильном пути. Так вот почему он был так настырен с выведением меня на чистую воду!.. Черт возьми, видел бы я себя со стороны!.. Я же не стрижен наголо и не ношу сантиметровую стрижку, как все бойцы и командиры!

— Он сын русского купца, мироеда и истязателя трудового крестьянства… — с ненавистью глядя мне в глаза, бормотал Мазурин. Он не знал немецкого, но понимал, что случилось что-то неладное. — Его отец был председателем торговой палаты в Киеве… — тьфу!.. и кровавый плевок всего несколько сантиметров не долетел до моего чужого солдатского ботинка.

Певец вынул из кобуры «вальтер» и, зацепив стволом драный унтером отворот моей гимнастерки, отвел в сторону. На мне действительно было нижнее белье старшего командного состава.

— Почему ви так стрижен?

— Не успели постричь.

Эсэсовец поджал губы и, нацепив монокль, покачался с пятки на носки.

— Капитан Мазурин, ви сказать, что прибыли на фронт. Как вам знать, кто такой солдат Влясьенко?

«Хороший вопрос», — похвалил я Певца.

— А я с этой контрой и ехал на передовую… Вручили в тылу… Его и еще сорок новобранцев… Я даже до штаба добраться не успел… — С каждым словом Мазурина от его подбородка отрывалось по капле крови.

«Как в такой ситуации могут работать мозги?» — изумился я, впервые за все время мысленно выругавшись.

Мазурин только что подписал себе приговор. Он сказал, что прибыл на фронт перед самым окружением. Таким образом, не владеет ситуацией и быть носителем оперативной информации не может по определению. Вместе с этим признался, что коммунист, и на ходу придумал мне биографию человека, который должен питать к советской власти лютую ненависть.

Что он делает?…

Ирреальность окружающей обстановки оставила мне только два чувства — слух и зрение. Остальные словно вышли из меня за минованием надобности. Я только видел трупы вокруг, капающую с подбородка чекиста кровь и слышал слова, вгоняющие меня в еще более глухой тупик.

Уж не сошел ли Мазурин с ума от потрясения?

Я всмотрелся в его глаза. Он качался, но в глазах жил разум.

«Живи, — прочитал я в них. — И когда после меня придет следующий, скажи ему, кто был второй…»

Я с опаской посмотрел на Певца. Но он читать по глазам, кажется, не умел. Интересно, когда в меня этот дар вселился?

Певец вынул монокль и стал протирать тряпочкой. Небрежно кивнул унтеру. Тот понял его правильно. Шагнув к Ольцеру, он выдернул из его ножен нож-тесак и подошел к Мазурину походкой коновала.

— Кто этот солдат?

— Унтершарфюрер спрашивать, кто есть солдат?

Мазурин сглотнул и стал смотрел на землю перед собой.

— Рядовой Власенко, контра недорезанная. Вор и проходимец.

Зольнер приседает и вонзает штык в рану на плече Мазурина…

Что я должен сделать?…

Двадцать взрослых мужиков стоят и смотрят на событие с любопытством собак. Ими убитые тридцать лежат на земле. Так что я должен сделать?! Закричать: он врет? Я — военврач второго ранга, а Мазурин — сотрудник полиции?! Сказать: он спасает меня, чтобы я выжил и назвал имя того, кто был со мной во время убийства Кирова?!

Зарычав, Мазурин повалился на бок. Это его не спасло. Зольнер насел сверху и снова вонзил нож. Я слышу, как скрежещут зубы чекиста и трещит ткань рукава его гимнастерки.

— Ви сказать правду, или ви умереть, — перевел действия унтера Певец. Все это время он был занят тем, что фланелевой тряпочкой протирал монокль.

— Я не знаю… что вы от меня хотите!..

— Убейте его.

Когда я услышал это, едва не задохнулся. У меня помутилось в голове, потому что это сказал я.

На глазах удивленного Певца я подошел к Мазурину и изо всех сил врезал ему ногой в бок.

— Ненавижу!.. Отца моего расстреляли, Россию по миру пустили!.. Большевистская зараза!..

Шагнув назад, Зольнер вопросительно посмотрел на Певца — я следил за каждым его жестом, и этот взгляд не укрылся от меня.

— Моя бы воля, всех вас передавил, как крыс!..

Рухнув на колени перед Мазуриным, я схватился руками за его горло.

— Уберите его с офицера, — услышал я приказ Певца.

Меня схватили Зольнер и двое солдат. Нечего и говорить, что отлипать от Мазурина я не хотел. Но меня оттащили в сторону без особых усилий.

Когда я открыл глаза, увидел Певца, стоящего надо мной. Тулья его вздернутой фуражки в аккурат совпадала с пустой, горящей болью глазницей солнца. Светящийся нимб над головой эсэсовца еще раз убедил меня в том, что бога нет.

— Ви хотеть служить немецкий армия?

— Да, конечно, — ответил я. — Я всю жизнь об этом мечтать.

Певец кивнул. По всем законам жанра наступила очередь другого актера отвечать на вопрос.

— Ви храбрый зольдат, капитан. Ви будете расстреляны, я отдам вам честь в момент огонь.

— Честь отдашь? — Мазурин рассмеялся, нелепо кривя разбитые губы. — Педик прусский… засунь свой честь в свой ловкий задниц! Ферштейен?!

— Унтершарфюрер Зольнер! — Певец выронил монокль и схватил одуревшего от страха Зольнера за шиворот. Тот не понимал, что могло вызвать такой гнев Певца. — Этот негодяй должен умереть страшной смертью… Ваша фантазия способна ее осуществить или мне придется попросить исполнить казнь стоящего за мной лейтенанта?

Я машинально повернул голову туда, где стояла машина Певца…

Певец замолчал, словно осекся. И медленно, будто из-за угла, посмотрел на меня. Для этого ему пришлось выглядывать из-за своего плеча…

Проклятье!..

Мазурин застонал и уткнулся лбом в землю.

— Ви понимать немецкий? — Певец выпрямился и подошел ко мне. — Ви знать немецкий. Но не говорить об этом… Что есть еще ложь? — И он внимательно посмотрел на Мазурина.

Вокруг грохотало, но это были уже не разрывы снарядов, а гусеницы танков. Не встречая сопротивления, немецкие войска входили в Умань. Рев танковых двигателей, клекот мотоциклов, стон легковых «Мерседесов» и грузовиков — все заполонило пространство. И на фоне этого многоголосого шума я выглядел полным идиотом. То, ради чего Мазурин согласился принять смерть, я разрушил одним поворотом головы.

— Вы понимаете меня? — перейдя на родной язык, спросил Певец.

— Да, я вас понимаю.

— Кто вы?

— Я военврач второго ранга Красной армии. Этот офицер хотел спасти жизнь старшему по званию. Поэтому если кого и нужно умертвить страшной смертью, то это меня за малодушие, — я говорил без умолку, заставляя окружавших нас фашистов наблюдать за сценкой с нескрываемым изумлением. — А этого человека отпустить, выдав документ. Надеюсь, вы не будете оспаривать тот факт, что тот, кто спасает в бою жизнь командира, заслуживает награды? Надеюсь, кодекс чести офицеров рейха не противоречит этому постулату?

Певец, поджав губы, отчего они стали похожи на куриную гузку, задрал острый, раздвоенный подбородок и покачал головой.

— Вы заслуживаете награды оба. Поэтому будете расстреляны. Я отдам вам воинское приветствие во время залпа.

— Если в арсенале ваших правил ведения войны больше нет версий обращения с военнопленными, извольте. — Я выпрямился и стянул с плеч гимнастерку. — Только прикажите раздеть вон того интенданта второго ранга, на крыльце. Я хочу встретить смерть с петлицами командира Красной армии.

— Надевать на себя одежду умерших — дурная примета, господин майор.

— А вам не кажется, что мы здесь с вами заболтались, господин полковник? За то время, что мы с вами беседуем, вы смогли бы спалить пару деревень вместе с жителями.

Певец коротко махнул рукой солдатам:

— К сараю обоих!

— Козел ты, — сказал мне Мазурин, когда нас, тыча в спину, вели к куче трупов.

— Сам ты козел.

Развернувшись, мы встали рядом. Певец отошел к машине и оперся задницей на капот. Зольнер командовал. Пятеро или шестеро солдат, снимая с плеч автоматы, бросились строиться в шеренгу в десяти шагах перед нами. Я смотрел на их суетливые движения, разгоряченные лица и чувствовал, что это доставляет им удовольствие. Докурив, пулеметчик швырнул окурок под статую девушки с веслом, у которой уже не было ни весла в руке, ни самой руки, ни головы, а лишь торчащая в разные стороны арматура, и направился к люльке снимать пулемет.

— Кто был второй, кто зашел в кабинет Кирова?

Я посмотрел в сторону Мазурина. Мне хотелось делать что-то в эти последние секунды, чтобы отвлечь себя от главной мысли — через несколько мгновений меня не станет. Солнце — будет. Школа будет стоять. Дверь в подвале вставят новую и отреставрируют девушку. Ей выдадут новое весло. Так же, как год назад, по этому дворику будут бегать дети, смеяться, а сексапильная пионерская вожатая будет изнывать от любви, но не ко мне. Как странно все это. Я был — и меня нет.

— Зачем тебе знать это сейчас?

Он пожал плечами; на команду «приготовиться!» мы отреагировали по-разному: он посмотрел на солдат, я на небо. Хотелось снова увидеть ту руку. Мне было бы легче, если бы она появилась.

— Не скажу.

— Сукин сын ты, Касардин… Что ты сказал ему, чтобы он переменил решение?

— Я представился.

— Готовьсь!

— Прощай, Мазурин.

— Прости за провод.

— Что?… — изумился я, резко поворачивая к нему голову.

* * *

— Пли!..

Вместе с этой командой раздался страшный грохот.

Землю словно пнули ногой, забивая ее в ворота Млечного Пути.

Гора трупов взметнулась передо мной, заливая кровью и заваливая фрагментами тел…

Я видел взбугрившийся дерн, подброшенный, расколотый на сотни осколков асфальт дорожек. Меня швырнуло на сарай, Мазурина тоже, я видел, как грузовик, подкинув зад, как ретивая кобыла, превратился в оранжевый, с черной поволокой шар…

От удара о глиняную стену я на мгновение потерял сознание, а когда очнулся, картина не изменилась. Лишь шар стал больше в диаметре.

Разбитая моей спиной штукатурка сыпалась мне на голову и плечи, Мазурин, выбитый с линии расстрела взрывной волной, ударился о стену затылком и сейчас, присыпанный землей, лежал, как мертвец.

Был то одиночный взрыв или несколько — сказать я не мог. Но то, что за этим последовало сразу три разрыва той же мощности, я видел своими глазами. Первый снаряд попал в школу, и от нее отвалился, ссыпаясь вниз и утопая в пыли, кусок стены. Оранжевая пыль, словно в тон поднявшемуся над грузовиком грибу, помчалась по школьному двору, забивая глаза и рот мечущимся немцам.

Кряхтя, я стащил Мазурина в воронку.

Послышался еще один взрыв. Судя по звуку, снаряд угодил в крышу школы.

Беспорядочная немецкая речь, грязные ругательства и треск заведенных мотоциклетных двигателей переполнили чашу моего терпения…

Схватившись руками за голову, я заткнул пальцами уши. И тут же меня едва не вырвало от гула в голове.

Вскарабкавшись наверх, я выглянул из воронки во двор. Покореженный «Мерседес» Певца горел, за рулем никого не было. Водителя спасло желание покурить на свежем воздухе. Я пожирал двор глазами, надеясь увидеть если не штандартенфюрера, то хотя бы Зольнера. Мне хотелось убедиться в том, что хоть кто-то из них умер.

Но ничего, кроме трех или четырех тел, — очень трудно судить о количестве трупов по конечностям даже мне, врачу, — я не обнаружил. Перевернутый мотоцикл и несколько немецких солдат, обезумевших от страха и сбивающих пламя с грузовика какими-то тряпками.

Я спустился вниз и не без удовольствия отхлестал Мазурина по щекам. Он был жив, оглушен, но сознание потерял, я был уверен, не от удара головой о стену сарая, а от потери крови.

— Алло, Лубянка! С Мазуриным соедините!

Взбираясь и сползая, но выигрывая при этом по нескольку сантиметров, я доволок чекиста до края воронки.

— Касардин…

— Ничего подобного, сукин сын. Не нужно меня благодарить. Я волоку тебя только потому, что ты извинился за использованное не по назначению электричество.

Вытащив его окончательно, я осмотрелся, подполз к немецкому солдату, у которого сразу после поясного ремня начинались кишки и отсутствовали ноги, вырвал из его руки «шмайссер». Еще несколько секунд потратил на то, чтобы отстегнуть тот самый ремень, на пряжке которого было написано: «С нами Бог». Да, теперь он с тобой…

— Знал бы Владимир Ильич Ленин, как сотрудники ЧК реализовывают план ГОЭЛРО, он бы вас по головке не погладил… — Ухватившись за воротник энкавэдэшника, я поволок его за сарай. — Идти можешь?

Он поднялся на ноги и, вместо того чтобы побыстрее удалиться от этого места, развернулся и прохрипел:

— Что, суки… херово дело?! Ненавижу, млять…

— А бежать?

Он словно не слышал меня. Безумным взглядом нашел пулемет с оторванными сошками, наклонился в три приема, поднял, направил в сторону пылающего «хорьха» и стрелял до тех пор, пока из коробки на землю не вылетел хвост ленты. Тише после этого не стало.

Доковыляв до немца, подававшего признаки жизни, — он был ранен в живот и сейчас, знаю, испытывал чудовищную боль, — чекист перевернул его на спину. Просто удивительно, как тот до сих пор не потерял сознание.

Я вгляделся в его лицо. Зольнер! Без пилотки, лежащего на животе — я не сразу узнал его!

— Какая встреча, унтершарфюрер, — сказал я. — Как это ты долетел сюда?

— Дай-ка мне это, — попросил Мазурин у немца, потянув за ствол автомат. — И вот это… — С унтера сполз пояс с ремнем. — Прикончить бы тебя… Да очень уж хочется, чтобы помучился… Пошли, профессор…

Я бросил взгляд на руку унтера Зольнера, сжимающую живот. Осколок угодил ему в печень. Теперь у эсэсовца два пути. Убрать руку — и боль исчезнет. Кровь выйдет, смерть будет быстрой. Если же бороться за жизнь, значит, рану нужно крепко сжимать. И чувствовать непереносимую боль. Фашист словно чувствовал это и расставаться с белым светом не намеревался.

— Мама… — прошептал он, глядя на меня.

— Мама? — переспросил я. — Когда ты начал думать о ней? Сейчас или когда вонзал нож в человека?

— Да пошли же скорей! — Мазурин добавил ругательство. Теперь он меня торопил…

Не знаю почему, но я, перебегая вслед за чекистом, вспомнил о Юле. Видела бы она, как два голодных, истекающих кровью непримиримых врага уходят от школы в лес.

Школа… штаб… Нам очень повезло. Второй раз за последние десять минут. Школа стояла на краю города. Через четверть часа, вставая и падая, чтобы не оказаться замеченными, мы добрались до леса. Когда стало ясно, что пора отдохнуть и осмотреться, я, а вслед за мной и Мазурин повалились на траву и стали смотреть с пригорка на город.

Немцы входили в Умань, как вода сквозь дырявую плотину — мощно, стремительно, организованно.

— Интересно, кто это врезал из крупного калибра по школе? — морщась и держась за плечо, пробормотал чекист.

Вопрос был риторическим. Это мог быть залп нашей батареи гаубиц — последний, яркий, как вспышка догорающей свечи. А могли и немцы. Не согласовав свои действия с частью пехотной дивизии СС, батарея гаубиц с другой стороны врезала по школе как по известному разведке штабу. Как бы то ни было, я готов был сказать спасибо и последним. Во время артобстрела ни один советский военный не пострадал.

— Касардин, — услышал я, — у вас нет в кармане горячей отбивной?

— Можете откусить прямо от меня. Я — одна сплошная отбивная.

Мы засмеялись. Веселья в этом не чувствовалось. Смех смехом, но Мазурину пришлось хуже, чем мне. Ему необходима еда и горячий сладкий чай, иначе к вечеру, если мы до него доживем, он сляжет.

— Нужно идти, — осторожно, словно зондируя рану, сказал я.

Он кивнул и поднялся.

— Один вопрос, доктор… Вы там… на дворе… стали пинать меня…

— Разве это был не единственный способ убрать от вас унтера с ножом?

Он снова кивнул, на этот раз удовлетворенно, и тронулся с места. Мне показалось, что именно это чекист и хотел услышать. Интересно, а как выглядела другая представляемая им версия? Впрочем, к черту это…

За полчаса мы углубились в лес настолько, что разрывы снарядов стали похожи на раскаты грома. Глухо и объемно порыкивая, звуки прокатывались по лесу, цеплялись за листву и глохли. Мазурин совершенно выбился из сил. У меня перед глазами плыли круги. Есть хотелось так, что казалось, пробеги мимо заяц, и я выпущу в него всю автоматную обойму.

Кое-как я ориентировался по солнцу и деревьям. Идти нужно на восток — подсказывала надежда. Нет разницы, куда идти, — твердил рассудок. Мы в окружении. Плотном, мертвом кольце. Чтобы выйти из него, нужно незамеченными просочиться сквозь боевые порядки немцев. Быстро и незаметно. Я смотрел на чекиста и понимал, что ни быстро, ни незаметно не получится. Через полчаса, в лучшем случае через час он превратится в мою ношу.

Он упал через десять минут после того, как сквозь прореху — лужайку меж берез я различил очертания какой-то деревни. Или сторожку лесника. Или охотничью заимку, если это не одно и то же… Как бы то ни было, я видел дом. Грубо срубленную, измазанную глиной для пущей теплоты зимой и с торчащей из крыши трубой избу.

— Полежи, энкавэдэ… — пробормотал я, приседая и осторожно сваливая с плеч Мазурина. — На разведку хирург сходит…

Разведчик из меня был никакой, но думать я еще могу. А потому, отдалившись от Мазурина метров на пятьдесят и закусив былинку, думая о лежащей в доме буханке хлеба и огромном котелке с борщом, я залег и стал ждать. Пятнадцать минут ничего не решили. Никто к избе не подошел, никто из нее не вышел. Уже давно было понятно, что это не дом на отшибе села. Это просто сруб в лесу. Интересно, есть ли здесь те же традиции, что и на севере, — оставлять для будущих гостей самое необходимое?…

Поднявшись, я двинулся к дому…

«Нет, почему здесь должны быть немцы, спрашивается? — размышлял я, прижавшись спиной к стене. — Что им здесь делать? А если тут, тогда какого черта сидят и никому не придет в голову выйти облегчиться, к примеру?»

Думать об этом можно было до заката.

Автомат был поставлен на боевой взвод еще в лесу. Выставив его перед собой, я распахнул дверь.

Вошел.

Ни немцев, ни русских, ни украинцев.

Зато на полочке над печью — спички и коробка «Беломорканала». Непочатая! На столе — нож, воткнутый в столешницу, и пустая кружка. В печи — котелок.

Дрожа от предвкушения, я вытянул его из жерла.

Пять картофелин в мундире. Хлеба не было.

Спасибо и на этом, добрый хозяин.

Схватив котелок, я уже собрался выйти, как вдруг услышал — будь все проклято!.. — немецкую речь!

Лихорадочно осматривая интерьер, я думал, что делать дальше. Нырнул под окно. Выглянул — снизу.

К избе, куря и переговариваясь, шли трое немцев. На шеях их болтались автоматы, каски висели на плечевых ремнях. Пилотки как были на голове — размазаны касками, — так и остались — почти круглыми ермолками. Настроение у них было хорошее. Я скосил взгляд в сторону: маршрут пролегал в десяти шагах от Мазурина. Издай он сейчас стон, и — конец. Но чекист был без сознания и, слава богу, не мог даже стонать. Мозг не получал команд от нервных окончаний. Плохо дело. Только бы не кома. Вот она, золотая середина — и чтоб в обмороке был таком, чтобы звуки издавать не мог, и биологической смерти чтобы не было. Где логика, врач?

Прятаться негде. Чердака нет. Подпола — тоже. Но меня туда в такой ситуации и силком бы никто не затащил. Я хочу есть. Чекист — кол ему в сердце — тоже. За пять картофелин я буду стоять насмерть.

Поставив чугунок на стол, я вытер ладони о брюки, поднял автомат и замер в трех шагах от двери.

Вот эта картина — та, что надо. Мне бы хотелось, чтобы Юля ее увидела. Как же все-таки много неразумных мыслей оказывается в голове за минуту до смерти…

В мою, среди всех прочих, вдруг забрела воспоминанием мысль о девочке Майе из Сочи. Она появилась так же внезапно, как и исчезла потом, задолго до Юли…

* * *

Июльские дни — последние — двадцать пятого года…

При оседающем в море солнце познакомился я с сочинской уроженкой. В тот памятный вечер на берегу Черного моря она меня аккуратно положила на теплую гальку и ловко воссела сверху. Истома длилась недолго, пару секунд. Едва мы с Майей — это имя теперь трудно забыть — слились в творческом замысле, как из кустов выбежал какой-то старый хрен в парусиновых штанах и сандалиях на босу ногу. Натянутая на частокол ребер седовласая грудь его перетягивалась из стороны в сторону в ритм быстрых шагов, и на ней вправо-влево метались фиолетовые соски размером с николаевские рубли. В руках дед держал вырванный из земли столбик ограды. Я хорошо помню оружие, потому что сам столбик был серый от старости, а нижняя часть его, землей покрытая, рыжела гнилью. Вот этой-то гнилью и собирался старик поставить штамп на мне, выпускнике кафедры профессора Смышляева, если уж я не собираюсь ставить таковой в паспорте его внучки. Я попытался вскочить, но, услыхавши и узнавши вопли седогрудого, девушка сама завизжала, как сирена. Одного появления этого монстра с горящими желтым светом глазами оказалось достаточно, чтобы с ней произошли изменения. Причем изменения настолько кардинальные, что встать без помощи хирурга или даже нескольких хирургов я теперь уже не мог. Клетка захлопнулась. Птичка осталась внутри. Так кайф мне еще никто не ломал — тогда это звучало без преувеличений. Но самое ужасное заключалось в том, что я, как хирург, знал, что случилось. Понимая, что через несколько мгновений оптинский старец отоварит меня и остаток отпуска я проведу в очередях в аптеку, я схватил Майю, которая орала не переставая, прижал к груди и рысью поскакал вдоль прибоя. Следующее нужно писать нонпарелью: на фоне засыпающего солнца по берегу моря в костюме Адама мчался отдыхающий с очаровательной девушкой на руках. При этом даже невооруженным глазом было видно, что мешает ей соскользнуть на песок. Позади этого архитектурного ансамбля несся дедушка местной очаровательной девушки, и при каждом пятом шаге своей левой ногой безуспешно пытался разобщить ансамбль ударом столбика…

Удивительно, что именно это пришло мне в голову в тот момент, когда немцы входили в избу. Наверное, рефлекторно одна безвыходная ситуация вытолкнула на свет позабытую — давнюю…

Часть II

Друг поневоле

Автомат задергался в моих руках, издавая оглушительный кашель. Я никогда не стрелял из «шмайссера», хотя на курсах подготовки несколько раз разбирал его и собирал — как оружие врага. Длинная очередь уводила ствол в сторону — об этом я тоже слышал, но впервые почувствовал…

Мозги, ошметки погон и щепки из дверного полотна смешались в кучу, взлетели, и немец, вошедший первым, умер так быстро, что не успел даже удивиться.

Второго я ранил, но не смертельно. Его загораживал, как щит, товарищ, теперь уже покойный, остальное пространство закрывал узкий проем двери. Последняя пуля впилась, выбивая из старого дерева пыль, в самый косяк. Она-то и должна была прошить второго. Но ему повезло. Лишь крик удостоверил меня, что он поражен, а потом — немецкая нецензурщина и — тихо.

В избе пахло сгоревшим порохом. Я почти задыхался.

Схватив со стола чугунок, я рассовал картофелины по карманам и швырнул его в неумело слепленный оконный переплет.

Звон разбитого стекла, треск сухого дерева. В ответ раздалась очередь, и стена напротив окна застонала от пуль.

Задыхаясь от адреналина и гари, я выбил дверь ногой, но тут же заскочил обратно. Напротив расположился немец и врезал по двери очередью. Как меня не зацепило — понять не могу, да и некогда. Зацепившись ботинком за порог, я рухнул на спину и дал очередь в проем, почти наугад, меж колен.

Откатился в сторону и вдруг услышал звук, который был мне уже знаком. Словно упала неподалеку тяжелая палка. Граната с деревянной ручкой. Залетев в окно, упала на пол и, описав рукояткой круг, замерла.

Вскочив на ноги, я выбросил тело вперед и вылетел из избушки в тот момент, когда грянул взрыв.

Над головой что-то просвистело. Несколько осколков, не заметив меня, улетели в лес. И тут же ветки, срезанные очередью с березы, посыпались мне на спину. Я слышал грохот двух очередей сразу. И следом — немецкая речь:

— Я зайду справа, держи его на мушке!

Справа так справа. Генрих Карлович, если ты слышишь меня, мой славный учитель немецкого языка, это я, Саша Касардин, передаю тебе привет! Спасибо, старый злобный хрыч, что учил не щадя!

Передо мной была неглубокая ложбинка. Скатившись в нее так, чтобы немцы видели — я ухожу влево от них, то есть готов к обороне именно там, я, отплевываясь от прошлогодней листвы, пополз по дну ямы вправо.

Меня выкурили из избушки и теперь теснили в лес. Чем дольше я оставался жив, тем дальше от меня оказывался Мазурин. Он подонок, но если припомнить, то количество подонков, которым я спасал жизнь, приблизительно равно количеству благородных людей. А последние годы работы в больнице НКВД повысили процент первых до критического максимума.

Я лег на бок и положил «шмайссер» на землю. Несколько минут была тишина. Наверное, от меня ожидали каких-то действий. Это хорошо. Мы находимся вдалеке от главных сил немцев. Эти трое скорее всего пешая разведка, пущенная для того только, чтобы добивать таких, как я да Мазурин. Победоносное шествие германской армии убедило немцев, что по Украине они могут ходить вот так, куря и добивая раненых.

Хотя и ждал его, но не думал, что все произойдет так неожиданно. Голова в размазанной на голове пилотке с любопытными, чуть с дуринкой глазами появилась надо мной сразу, без предварительных звуков. И потому реакция моя была молниеносной. Необдуманной, машинальной… Так поступает человек, желающий выжить…

Кровь сливалась на ствол моего автомата и быстро густела. Теряла блеск сразу.

Над головой моей качались ветви уманской березы. Нижние из них, спускающие кривые длани прямо к ложбине, были окрашены в малиновый цвет. Что там осталось от немца?…

Где третий?

Хорошо, что этот вопрос сменил предыдущий. Два трупа фрицев — это награда мне за быструю реакцию. Но третий мог испортить этот праздник виктории. И нам с чекистом вообще-то пора спешить, если мы хотим добраться до своих.

«До своих… — думал я, осторожно пробираясь сквозь заросли и перешагивая через поваленные, истлевшие стволы деревьев. — Где они — свои?…»

Немцы вклинились в оборону Шестой и Двенадцатой армий и окружили с севера и юга. Если танковые части вермахта обнимут это кольцо с двух сторон, то нам к своим уже не пробиться… Пока еще есть шанс выскочить из кольца на восток, нужно торопиться…

Обойдя колок леса по периметру, я не услышал ни одного хруста, и ни одна ветка не качнулась не в ритм остальным. Пригнувшись и просчитывая, сколько патронов осталось в обойме, я обошел колок, вернувшись к избе.

Где третий?…

И вдруг меня осенило. Увидев смерть двоих сослуживцев, он убежал. В лесу — части Красной армии, — доложит он, чтобы не смутить командиров тем, что странный мужик в солдатских обмотках и офицерском нижнем белье перестрелял пеший патруль. Да еще и с довоенной фривольной стрижкой.

Не опуская автомата, я выпрямился и быстро направился к дому. Рванул дверь, вошел. Тихо.

Вышел и тут же услышал:

— Стоять!.. — это «Halt!» прозвучало для меня как гром.

«Твою мать…»

Остановившись и замерев, я слышал, как сзади, шагах в пяти, хрустнула ветка. Именно сейчас. Почему это не произошло двумя минутами ранее, когда я прочесывал лес?

— Бросай оружие!..

Что будет, если я не брошу? Он нажмет на спуск. Конечно, ему очень хочется взять меня в плен, но биться за это немец не будет. Он просто прошьет меня очередью.

Вытянув руки, я разжал ладони. Автомат шлепнулся на землю, клацнув антапкой ремня.

— На колени!..

Как был, спиной к нему, я встал сначала на одно колено, потом на другое.

— Лицом ко мне!..

Внутри меня колыхался ужас. Но даже сквозь него пробилось возмущение, что можно было последние две команды поменять местами!

Смешно переставляя ноги, я оказался лицом к нему.

Щуплый солдат, почти мальчик — я не даю ему больше двадцати — ефрейтор, он сжимал «шмайссер» так, что руки у него ходили ходуном и только изредка ствол пересекался с моей грудью. Половина лица его была перепачкана кровью. Рукав на плече чуть надорван и тяжел от крови. Так вот кого я зацепил, стреляя из дверей…

Переизбыток адреналина овладел Птенцом. Он не отдавал себе отчета, что командует мне, русскому, на немецком. Но и со мной происходило что-то неладное, поскольку я только сейчас думаю об этом. Я знаю, что со мной. Страх. Сейчас мне еще хуже, чем в тот раз, когда был выведен из подвала. Час назад я еще плохо соображал. И во что-то верил. В волшебство освобождения и продолжения жизни. Сейчас мной управляла какая-то мохнатая тварь, в меня забравшаяся и оставшаяся за хозяйку. Очертания смерти — рука, уже не белая, а серая, тянулась ко мне, дрожа пальцами…

— Скот!.. скот!.. — закричал Птенец. — Ты убил его, ты убил Германа!.. Русская свинья!..

Реактивное психомоторное состояние наблюдал я в глазах этого пацана. Он не контролировал себя, не контролировал обстановку. Немец лишь твердил не останавливаясь, что я убил какого-то там Германа. Я увидел, как палец его, лежащий на спусковом крючке, чуть побелел. Крючок отъехал назад. Свободный ход закончился. Еще одна тысячная паскаля, и структура ткани моей груди нарушится. Несколько динамических ударов, ранение, пневмоторакс, кровоизлияние во внутренние органы — биологическая смерть.

Все…

— Закрой глаза!.. — заверещал Птенец. Выпуклые белки его глаз блестели от напряжения. Прыщи на лице стали пунцовые. Ему было плохо — я видел. Даже если не позже, а сейчас начать оказывать ему психологическую помощь, о безмедикаментозном лечении нечего и думать. — Закрой глаза, я так не могу!..

Он хочет, чтобы я закрыл глаза. Так ему легче меня убивать. Ирреальность происходящего сводила меня с ума. В какой-то момент нашего противостояния я опустил взгляд, и раздалась очередь…

Я не чувствовал ударов. Быть может, пораженный чувствует то же самое… И лишь спустя несколько мгновений приходит боль, отчаяние, жалость к себе…

Я посмотрел на грудь. На белой, перепачканной землей и кирпичной пылью ткани я не увидел ни единой пробоины. Кровь — была. Засохшая, она слегка раздражала. Но это была не моя кровь.

Подняв взгляд, я увидел, как неестественно ведет себя Птенец. Выпучив в мою сторону — не в меня, а в мою сторону — глаза так, что мне казалось, они вот-вот выкатятся из глазниц, он держал автомат стволом вниз и не шевелился. Я присмотрелся. Из уголка рта его, появившись и набрав силу, выскользнула и помчалась к подбородку тонкая струйка крови.

Ирреальность сводила меня с ума. И — свела- таки?!

И вдруг раздалась еще одна очередь.

Ослепленный брызнувшей мне в лицо, как из брандспойта, кровью Птенца, я закрыл глаза руками и повалился на бок. Качнувшись, немец повалился вперед и упал плашмя. Его изувеченный бритый затылок замер в шаге от моих колен.

Быстро утерев лицо, я вскинул голову.

Мазурин, качаясь едва ли не как маятник Фуко, тупо смотрел прямо перед собой и держал автомат. По-моему, он даже не видел меня.

— Капитан? — позвал я, проверяя его реакцию.

Вместо ответа он, глядя куда-то вдаль, подошел к ефрейтору, опустил ствол автомата и нажал на спуск. Несколько пуль расшевелили уже мертвого Птенца.

— Какой привычный жест, — похвалил я, вместо того чтобы поблагодарить.

— Медленно, доктор, медленно, — проговорил Мазурин, едва шевеля языком, — медленно соображаешь… Нам нужно торопиться…

Сказал — и тут же упал точно так же, как Птенец, я едва успел подхватить его, чтобы он не разбил себе голову.

Он прав. Пора отсюда убираться. Если никто еще не обратил внимания на выстрелы, поскольку они органично смешивались с общим грохотом, то этих троих хватятся скоро. Быть может, их уже ищут…

— Мазурин, вы можете идти? — задал я совершенно неуместный вопрос.

— Да, — неожиданно ответил он. — Только послушай меня внимательно, доктор…

Я усадил его под березу, перед тем как собрать боеприпасы, и теперь он был похож на не добравшегося до дома пропойцу: ноги — раскиданы в стороны, руки — вдоль туловища, голова опущена, подбородок упирается в грудь.

— Когда поймешь, что не можешь меня тащить, уходи один. И выйди из окружения, понял? — Он покачал головой — и стал еще больше похож на пьяного. — Ты сумеешь, я видел… Рано или поздно тебя найдет человек, который спросит, кто тот второй, что был с тобой в кабинете в момент убийства Кирова… Это будет человек из НКВД… И наступят не лучшие для тебя времена… Поэтому лучше скажи здесь и сейчас… где хуже уже и быть не может… скажи — кто?…

Ни слова не говоря, я подсел под Мазурина, завалил его на себя и, бренча двумя автоматами, висевшими на другом плече, пошел в лес. В кармане моем размялись почти до пюре пять картофелин. Ими-то мы и поужинаем. Но только не здесь.

Через час похода я выбился из сил. Мазурин спал. Я разделил пюре пополам и съел. А потом с удовольствием закурил «Беломорканал». Голова закружилась.

«Будет неплохо, если я посплю», — решил я, докурив и почти услышав гул в ногах и почувствовав боль в пояснице.

И уснул.

* * *

Вряд ли это можно было назвать сном. То и дело я открывал глаза и сквозь мутный, как стакан алкоголика, рассвет рассматривал окрестности. И всякий раз мне мерещились тени, пробирающиеся к нам сквозь деревья. Однажды одна такая тень присела ко мне.

«Будут искать тебя, Саша… — втягивая сигаретный дым, который превращал красивый мелодичный говорок в солидный гул, произнесла тень. — Хирурга из больницы НКВД в Москве знают все, а еврея с улицы Чугунной никто не знает, кроме его мамы, дай бог ей здоровья. Но второй нужен будет непременно… Чтобы пришить. Но его не пришьют, пока первый не назовет его имя. — Еще одна затяжка и просьба, почти мольба: — Даже оставаясь один в комнате, даже если веришь тому, кто в нее вошел, рассказывай историю так, как понадобилось чекистам сразу. Даже если думать об этом будешь — думай так, как хотели чекисты. И запомни: ты жив, пока не назовешь мое имя».

Я открыл глаза.

Привстал и осмотрелся. Болела каждая клетка тела. Нас окружал полумрак, в литературе такое неопределенное состояние называют «между волком и собакой».

Между волком и собакой… Как верно…

Мазурин был в забытьи, но дыхание его было ровно. Положив ладонь на его лоб, я почувствовал холодную испарину. Холодная — пусть. Главное, чтобы не жар. Воспалительный процесс свяжет нас, и двигаться тогда можно будет только ночью.

Я смотрел на него, курил в кулак и дрожал от холода.

Зачем вы приехали на фронт, ребята? Что вам не сиделось на Лубянке? Ловили бы мародеров, тушили бы «зажигалки», раскрывали коварные предательские планы советских военачальников. Нет, примчались. В самое пекло… Словно от военврача Касардина зависел исход этой войны. Словно назови он Яшку, и с именем этим полетит самолет в Берлин, имя это предъявят Гитлеру, и тот, качнув головой, скажет: «Да, напрасно мы вторглись в СССР. Когда там такие люди живут, нечего нам там делать».

Я еще раз провернул в голове ситуацию. Я и Яшка стали свидетелями смерти Кирова. Настоящей смерти Кирова, мы видели, как и при каких обстоятельствах он был убит на самом деле. Из тех, кто не допущен к тайне событий в Смольном первого декабря тридцать четвертого, только я и Яшка. И двое чекистов приезжают на фронт из Москвы, чтобы у одного из них, меня — выбить имя второго. Им нужны оба.

Если бы они имели приказ убрать свидетеля — я был бы уже мертв. Но им, видимо, поставлена задача разыскать обоих. Я найден. Остался Яшка. Круг свидетелей замкнется, если я его назову. Зачем кому-то замыкать этот круг?

Кому-то…

Я призадумался и затянулся. Вокруг пахло травой, сюда еще не добрались копоть и масляный угар танков. Свежий, чуть похолодевший августовский украинский лес… Кому нужно?

ЧК? Вот уж самое время искать врагов народа и выполнять план по «быкам»! Что-то не так здесь…

Я вмял окурок папиросы в землю, придавил ботинком. Растер. Мелькнула мысль, что было бы неплохо сейчас разбудить Мазурина. И маленько попытать. Чтобы приоткрыл тайну своего появления на передовой. Но я вспомнил, как его уже пытали. Причем на моих глазах. И этот негодяй спасал мою жизнь до последнего, чтобы спасти дело.

— Мазурин!

Разлепив веки, он сморщился от боли, потрогал засохшую, почерневшую повязку и в три приема сел.

Взгляд у него был такой растерянный, что я решил, не хочет ли он спросить, где его кофе.

Есть было нечего. С убитого Птенца я снял фляжку с водой — предмет, очень похожий на укороченный тубус инженера. Сейчас она была почти пуста. Облизав губы, я свинтил крышку и протянул фляжку Мазурину:

— Пей!

— Сначала — ты.

Я прикоснулся губами к воде. Мне нельзя пить эту воду. Без нее Мазурин долго не протянет. Но был вынужден сделать глоток, потому что он не спускал с меня глаз.

И тогда выпил он. Немного. Столько же. Я его берег как врач, он меня — как агент, от меня зависело выполнение поставленной перед ним задачи.

— Я хочу вас спросить, Касардин… — Он помедлил и попросил папиросу. — Почему вы меня не убьете? Одним выстрелом вы прикончите сразу двух зайцев. Без меня вам легче добраться до наших, и второе — вы же знаете, что, если мы выберемся, я тотчас доставлю вас на Лубянку. А так… — Он посмотрел вокруг взглядом пассажира, которому все равно, куда ехать. — А так никто и не узнает.

Поднявшись, я протянул ему руку.

— Идти можете?

— Ответьте, черт вас возьми! — прохрипел он, цепляясь за меня, как альпинист.

— Вы знаете ответ. Если бы вы не были уверены в том, что я вас не убью и даже не брошу, вы бы не задавали этот вопрос. Иначе я бы на самом деле подумал — а чего это мне тащить на себе этого гада? Он же меня электричеством пытал.

Около десяти минут мы шли молча. От нечего делать я считал шаги и, когда Мазурин впервые заговорил после молчания, я насчитал их пятьсот два. Такое впечатление, что он их тоже считал.

— Гордитесь своей порядочностью, доктор? — В голосе чекиста я не расслышал одобрения. Скорее, наоборот, нотки презрения. — Доказываете мне, как должен поступать настоящий человек в нечеловеческих условиях?

— На какой вопрос ответить первым?

Я испытывал большие затруднения с удержанием Мазурина. Весу в нем было около восьмидесяти пяти килограммов. Может, меньше, но легче от этого мне не становилось. Я почти волок его на себе. Толстый сук, на который капитан опирался, ему скорее мешал, чем помогал. Из-за него, этого сука, он то и дело заваливался на меня или, когда сук проваливался в нору или другую яму, виснул, заставляя останавливаться. В эти мгновения два автомата, висевшие на другом моем плече, клацали друг о друга.

— Разве это не один и тот же вопрос, Касардин?

— Нет, — ответил я. — Это разные вопросы. Горжусь ли я? Вряд ли. Скорее я все время страдаю через эту свою порядочность. Какая уж тут гордость. А доказывать мне вам что? Что вы подонок и палач? Вы это и без меня знаете. — Помолчав, я добавил: — Я всего лишь врач, Мазурин. Врач, понимаете? Я не могу бросить больного умирать. Мне ведь жить потом. Я-то об этом постоянно думаю — о том, как мне жить дальше с совестью своей. А вы думаете?

Мы снова шли в темноте молча, и я, не обладающий зрением кота, то и дело натыкался на деревья, сбивая ритм нашего марша.

— Касардин, помимо порядочности есть еще приказы партии…

— Вот как? — я усмехнулся. — Так, значит, приказы партии и порядочность людскую вы разводите в стороны. Следует ли понимать, что порядочность не имеет ничего общего с планируемыми партией мероприятиями?

— Не играйте выдранными из текста цитатами! — без желания возмутился чекист. — Я всего лишь имел в виду, что порядочность основывается, помимо сострадания, еще и на жесткости. Если я кому-то делаю плохо, это не значит, что мой поступок плох. Вы, как хирург, знаете — чтобы вылечить, нужно разрезать!

— Видите ли, капитан Мазурин… — Я чувствовал, что за ночь мы пройдем не больше восьми километров. И сейчас подсчитывал, сколько еще нужно пройти, чтобы остановиться. Сил уже не было, часы мои исчезли вместе с Шумовым, и я только по расположению луны мог догадываться, что сейчас около трех часов ночи… — Я режу больных, а вы — здоровых. И еще одно отличие: после моих разрезов люди выздоравливают и продолжают жить, а после ваших начинают болеть и умирают. Или сразу умирают.

Мазурин покосился на меня — в свете луны сверкнули его белки.

— Вы троцкист?

Еще час назад я дал себе слово говорить лишь тогда, когда нашелся бы подходящий момент раскрыть тайну охоты на меня НКВД. Нужно было беречь силы — без питания и воды каждая калория была на счету. Но сейчас я не выдержал и рассмеялся. Хорошо, что хватило ума хоть на то, чтобы сделать это почти беззвучно.

— До чего же вы глупы, Мазурин… Если подозрения о зверствах НКВД считать троцкизмом, то, боюсь, под знаменем Льва Давидовича ходит вся страна.

Я почувствовал, как напряглась на моем плече рука чекиста.

— Руководителям партийного аппарата следовало хорошенько присмотреться к вам, прежде чем назначать вас хирургом в поликлинику НКВД.

Я сбросил его руку, он пошатнулся и упал.

Кусая губу, я чувствовал, как накипает чувство, которое нельзя допускать к управлению мною.

— Мазурин… — Я искал слова, чтобы придавить свой гнев. — Дело в том, что руководители партийного аппарата посчитали необходимым доверить проведение операций сотрудникам Народного комиссариата внутренних дел хирургу, а не коммунисту.

Он смотрел на меня с земли, и на освещенном лунным светом лице его я не видел никаких чувств. Просто сидел человек и смотрел. Таким же взглядом, наверное, он смотрел на матче «ЦДКА» — «Динамо» на лицо Федотова, с тем же безразлично-деревянным лицом он тыкал в меня оголенными проводами.

— Я тебя, сука, волоку на себе с единственной целью — сохранить тебе жизнь… А ты висишь на мне и обвиняешь меня в антисоветском поведении?… Встать, ублюдок!.. — Я понял, что не смог побороть то чувство. Оно меня победило. Но если бы на глазах моих не убивали беззащитных мальчишек, если бы я не видел спаленных домов в Умани, то был бы сейчас, наверное, более спокоен. — Встать!..

Вспомнив о пытке током, я вспомнил и о том, что от пота и антисанитарии мой бок воспален, опух и ноет. Я чувствовал, что ничего страшного нет, это просто раздражение, я вне опасности, но сам факт получения этой раны и последние слова Мазурина сдернули с меня покрывало терпения.

— Резать для пользы? — приглушенно произнес я, приближая лоб к переносице чекиста. — Я вижу без лампы, мой друг, что оба верхних резца у тебя поражены кариесом. А не удалить ли мне их, во имя великой цели? Шагом марш, капитан!..

Мазурин наклонился, поднял с земли сук и медленно пошел меж деревьев.

«Смотреть на это невозможно! Когда мы дойдем до ближайшего села, нам будет под пятьдесят!» — с отчаянием пронеслось в моей голове.

— Еще раз заговоришь со мной в таком тоне, вышибу все зубы, понял?

На мое приближение Мазурин отреагировал совершенно спокойно. Так кивают люди, дожидающиеся момента, когда ты решишь отвернуться.

— С-сукин сын… — Обойдя его, я подсел и завалил на плечо.

Идти долго я так не смогу, но зато мы уходим на восток все дальше и дальше.

— Я недавно по привычке смотрел на свою руку… чтобы узнать время, и вспомнил, что часы мои… вместе с документами остались у твоего начальника. Что с ним? Где он?…

— Он погиб… — раздалось за моей спиной. Мазурину сейчас не просто тяжело, ему больно — раненую руку ему некуда пристроить, она висит вдоль моей спины и, я знаю, наливается кровью. Кровь приливает к ране — это боль.

— Заведи руку за спину и положи себе на поясницу… — приказал я. — Она не должна висеть… Расскажи, как погиб Шумов.

Я уже различил меж веток рощи тусклый, едва видимый огонек. Два чувства боролись во мне: «мы дошли» и — «это немцы». Но, даже просчитывая вариант с последним, я отчего-то радовался. Мы куда-то дошли, и это уже важно. Мазурин огня не видит, и не надо. Как только это случится, он мгновенно почувствует усталость, боль, голод, жажду… Все, что может почувствовать на его месте человек. А мне нужны его силы. Сейчас организм чекиста работает на износ, он мобилизован.

— Ты оглох? Как умер Шумов?

— Как только я вышел из подвала, — донеслось до меня, — я бегом направился к грузовику с бочкой топлива. Водитель «эмки» был уже там, Шумов ушел в штаб отмечать командировочные предписания… Когда машина была заправлена, Шумов велел подъехать к самому крыльцу штаба и сказал мне: «Веди его сюда…» Открыл дверцу и вышел, на ходу вынимая папиросы из кармана… Я как сейчас помню — он положил коробку на левую ладонь, открыл, вынул папиросу, закрыл коробку и три раза стукнул мундштуком…

* * *

— Веди его сюда! — приказал Шумов, выскочил из «эмки» и выхватил из кармана папиросы. — Что ты смотришь? — прикрикнул он на Мазурина, наблюдающего за тем, как тот открывает коробку. — Еще полчаса, и нам отсюда не вырваться!

Взяв папиросу, он стукнул ею по коробке, выбивая застрявший в мундштуке табак…

Взрыв страшной силы поднял в воздух «эмку», и Мазурин, которого ударила в грудь невидимая сила, спиной вперед полетел от крыльца. Все то время, что он летел, почти не касаясь земли ногами, его не покидала мысль о том, что сзади за ремень ему закинули крюк с растянутым до отказа резиновым бинтом. Он летел от крыльца и видел, как переворачивается в воздухе Шумов, как взлетает над ним рассеченный наплечный ремень портупеи и как веером разлетаются над майором, словно верша пик циркового номера, папиросы…

Упав на землю и перевернувшись, вспахав сапогами клумбу с цветами, Мазурин сидел и, дико осматриваясь, пытался сообразить, что происходит. Увиденное его потрясло. Он впервые оказался на войне, и все, что он видел до этого, — взрывы, выстрелы — никоим образом не касалось его самого. Он ехал в машине с Шумовым и словно был вне происходящего. Он знал: вот сейчас они доберутся до места, арестуют Касардина, врага народа, и поедут обратно. Воевать Мазурин не рассчитывал. Врага хватает и в тылу.

И сейчас, когда он видел, как Шумов, шатаясь из стороны в сторону, держится за голову и меж пальцев его течет кровь, впал в ступор. Развороченная «эмка» штаба армии горела. Внутри нее бился в агонии водитель, но помочь ему было нельзя. Заполненный до горловины бак с бензином вспыхнул в одно мгновение после угодившего раскаленного осколка, и взрывом покорежило двери. Стекла вылетели, но ноги водителя оказались зажаты рулем. И, дико крича, — этот крик был единственным звуком в тот момент, когда Мазурин сидел на земле, — сержант держался за руль и пытался вырвать ногу из рулевой колонки. Безумие предчувствия смерти…

Очень скоро он замолк — огонь охватил пропитанную топливом одежду, и Мазурин видел, как лопается кожа уже мертвого шофера…

— Володя! — кричал капитан, обращаясь к начальнику. — Володя!..

Тот обернулся и уставился на капитана изумленным взглядом.

И только сейчас Мазурин понял, что территория штаба и прилегающие к нему окрестности подверглись артобстрелу. Взрывы один за другим стелились неподалеку, перепахивая дома и поднимая в воздух ограды, калитки, ворота… Треск деревьев, хруст кирпичей — все звуки смешались в один монотонный грохот.

И вдруг все стихло. Они как стояли на одном месте, так и остались. И вокруг — ни души. А потом словно прорвало плотину…

Из школы, выскакивая из окон и сталкиваясь в дверях, стали выбегать люди. Без головных уборов, некоторые даже без ремней и оружия.

— Что происходит, черт побери?! — зарычал, отнимая руки от лица, Шумов. Длинный шрам, рассекший его лицо от глаза до подбородка, сочился кровью.

— Немцы! — на бегу прокричал, хватая воздух ртом, какой-то лейтенант. — Немцы перешли через мост, линия обороны смята, товарищ майор! Уходим!..

— Черта с два ты угадал! — прохрипел Шумов, выхватывая из кобуры «ТТ» и нетвердым шагом направляясь к крыльцу.

И вдруг остановился как вкопанный.

— Товарищ майор!.. — крикнул ему Мазурин.

— Уходим отсюда, Мазурин…

— Но Касардин!..

И Мазурин, уже почти метнувшийся к крыльцу на подмогу начальнику, увидел совершенно дикую картину. С начала войны он никогда не задумывался над тем, что это может случиться…

По улице Умани, на которой располагался штаб армии, неслись, прыгая на кочках и объезжая дымящиеся воронки, немецкие мотоциклисты. В плексигласовых очках, касках и металлических бляхах поверх шерстяных кителей, они были похожи на мистических чудовищ. Что-то просвистело над головой Мазурина — словно пролетела стая стрижей.

— Беги за мной, Мазурин! — услышал чекист голос Шумова. — Беги быстрее, иначе они нас положат!..

Сидящие в люльках мотоциклисты поливали улицы очередями из стоящих на сошках пулеметов. Мазурин, стремительно несший свое тяжелое тело вслед за майором, был в состоянии полушока. Казалось ему, что он видел все вокруг. Сзади, справа, слева — он видел каждый участок школьного двора, был свидетелем тому, как падают, застигнутые пулями, советские бойцы. Как на них наезжают, прыгая по ним и ломая их кости, мотоциклы…

Оглянувшись, капитан увидел, как два мотоцикла, развернувшись под углом в девяносто градусов, влетают в школьную ограду.

— Мы должны успеть!.. — услышал он теперь уже за спиной голос Шумова. И вслед за этим — треск ломаемых штакетин — начальник отдела уже перемахивал через ограду.

Управляемый неизвестным ему ранее чувством, Мазурин выхватил из кармана «ТТ», вскинул руку и трижды выстрелил. Сидящий в люльке немец откинулся на спину. Из раны в горле фонтанчиком брызнула кровь. Словно кто-то зажал отверстие пальцем, а потом отпустил, и струя под давлением ударила прямо под потолок…

— Ага, сволочи!.. — дико расхохотался Мазурин. — Так вы смертны?!

И он, придерживая «ТТ» свободной рукой, расстрелял весь магазин.

Одна из пуль, прошив руку немца, держащего руль, вонзилась ему в бок. Оскалившись, немец грязно выругался (Мазурин слышал этот лай) и потерял управление. Руль круто вывернулся вправо, и мотоцикл с дугообразной табличкой на переднем крыле, словно наехав на люльку колесом, перевернулся. Машина перевернулась, и тот, что пытался задушить себя, удерживая хлещущую из горла кровь, упал — и руки разошлись. И кровь ударила в последний раз, заставив немца скрести сапогами по притоптанной дорожке школьного парка…

Мазурин выхватил из кобуры второй магазин, забил в рукоятку, передернул затвор…

Немец-водитель встал, выкинул перед собой автомат и нажал на спуск. В то же мгновение выстрелил и Мазурин…

* * *

— И что было дальше? — спросил я, уже подходя к предполагаемому месту стоянки. Я испытывал чувство, которое испытывал любой, несший невыносимо тяжелую вещь. Ты смотришь на точку на земле, метрах в десяти перед собой, и думаешь — вот я дойду до нее и опущу. И отдохну, и испытаю ни с чем не сравнимое блаженство от избавления от груза. Но, дойдя до этой точки, ты вдруг переносишь ее еще на десять метров… А потом удаляешь еще на пять… И когда уже пальцы твои разжимаются, ты делаешь последнее усилие, делая два шага… Ты победил. Это и есть блаженство.

Я переносил точку уже два раза. Если перенесу еще, упаду. Нужно было чем-то занять слух, чтобы не мучиться в тишине. И я спросил:

— И что… было… дальше?

Сделав четыре шага, я почувствовал, что ноги не слушаются. И, как был, с автоматами, фляжкой и Мазуриным на плечах, опустился на землю. И когда колени мои коснулись земли, я рухнул как подкошенный.

— Дальше… — доносилось до меня сквозь неприятное жужжание в ушах… комар или отток крови от головы?… — Дальше я видел, что немец дернулся и покачнулся. Его пули просвистели над моей головой. Я перемахнул через забор. Мной овладел раж и ужас.

— Не от убийства, конечно… — пробормотал я, прижимая горевшее жаром лицо к холодной земле.

Мазурин помолчал и снова заговорил, когда я уже почти пришел в себя. То есть стал чувствовать, как застоявшаяся в членах кровь разгоняется по венам.

— Мы бежали с Шумовым какими-то дворами, огородами и постоянно натыкались на немцев… Они появлялись всякий раз неожиданно. Как специально… Словно игра была такая — угадай улицу, где нет немца. И мы постоянно проигрывали. У меня в пистолете оставалось пять патронов, Шумов, кажется, вообще не стрелял. Но вскоре мы оказались в тупике. Улица заканчивалась массивным домом какого-то зажиточного крестьянина…

— Кулака, — не закрывая рта, произнес я, холодя щеку травой.

— Да, кулака!.. Потому что у советского крестьянина не может быть такого большого дома с такой высокой оградой!.. — разозлился Мазурин, и я понимал, что злится он не на классовую враждебность хозяина дома, а на его непредусмотрительность — крестьянин должен был предположить, строя этот дом, что скоро через него попытаются убежать от фашистов два сотрудника НКВД. — Сука!.. Такой ограды я не видел даже в ГУЛАГе!..

— Вы были в ГУЛАГе? — спросил я, от истомы и усталости незаметно снова переходя на «вы» с человеком, которому час назад обещал выбить зубы.

— Да, Ежов возил группу сотрудников в командировку, — недовольно пробурчал Мазурин.

— Кровавый карлик вам показывал ограды? — иронично поинтересовался я. — Наверное, это было его любимое занятие, поскольку сам-то он был полтора метра…

— Было сделано много ошибок в то время, — совершенно не в тему сказал Мазурин, понимая, что нужно как-то оправдать свое нахождение под руководством человека, которого расстреляла партия. — Ежов разоблачен, и это — заслуга партии.

Я вздохнул и перевалился на спину.

— Да никто его не разоблачал, Мазурин. Глупый вы человек. Просто его педерастические связи с мужьями служащих ЦК в конце концов достали самих членов ЦК.

— Врешь! — И изнемогший чекист поднялся над землей как орел.

— Зачем мне врать? Я был в Германии в командировке, завел связи с немецкими врачами. — Лежа я вынул коробку папирос и закурил. По просьбе кинул Мазурину «Беломор» и спички. — С одним из них, с психиатром Карлом Гроссманом, виделся в сороковом в Москве. Он-то и рассказал, как в 1937 году он принимал у себя в клинике прибывшего якобы в командировку, а на самом деле отправленного партией лечиться от педерастии Ежова.

Оглушенный Мазурин лег, а я добавил на всякий случай, так, помня о недавней обиде:

— Вот такие люди руководят Народным комиссариатом внутренних…

— Заткнитесь, Касардин, иначе я убью вас, — процедил он. — Когда вы будете спать!

— Верю, — согласился я без возражений. — Но стоит только подумать…

— Касардин…

— Молчу, молчу… А теперь посмотрите налево и скажите, что вы видите.

Встревоженный неожиданным переходом капитан перевернулся, не забыв издать стон, и впился взглядом в темноту.

— Доктор, это… дом, что ли?…

— Вот это и предстоит нам сейчас узнать.

— Сейчас? — удивился Мазурин. Ему казалось — и казалось совершенно справедливо, что эта минута — не лучшее время для начала операции. Ни он, ни я не держимся твердо на ногах. Он прав. Мы еле дышим. Но, в отличие от него, я знал, что дальше мы будем стоять все менее и менее твердо. И потом, есть еще одна причина.

— Вспомните, Мазурин, когда прибывают ваши «воронки» для ареста врагов народа.

— До четырех утра в основном… Да, да, вы правы, — решительно согласился чекист. — Нужно идти сейчас. Вы говорите — четыре утра?… Все правильно. В это время не подозревающая о коварных помыслах противника сторона пребывает в легком анабиозе.

— Как красиво вы сказали.

— Касардин?…

— Задача номер один — найти еду. Задача номер два: воду. Впрочем, я поменял бы задачи местами. Три: найти медикаменты, если повезет.

Проверив оружие, мы медленно выдвинулись в сторону странно мерцающего в ночи огонька. Мы никуда не торопились. Мы еле переставляли ноги.

— Так что случилось с Шумовым? — спросил я, когда огонек вырос до очертания освещенного странным мутным светом окна.

На этот раз перед нами было действительно село. Стоящий на окраине дом селения близ Умани был единственным, где горел свет…

— Его подстрелили на улице. Я не видел, кто стрелял, но он бежал передо мной и вдруг взмахнул руками. Последнее, что помню, это исказившееся от натуги лицо его и крик «Беги!». Это все, доктор.

…и свет этот странен был тем, что окно едва светилось. Словно кто-то зажег у стекла зажигалку, и не собственно свет, а тепло освещало окно.

Держа автоматы наготове, мы приблизились к дому. Дела складывались таким образом, что ничего другого, кроме знакомства с его обитателями, не оставалось. У нас не было другого выхода.

Приоткрыв дверь, я вошел. Следом за мной, спина к спине, — контролируя улицу, протиснулся Мазурин.

Увиденное меня умилило. Несмотря на то, что руки у меня чуть тряслись от волнения, — я теперь, видимо, в любое помещение буду заходить с трепетом, я опустил автомат и облегченно выдохнул.

У стены молодая женщина в платке качала колыбель. У печи стоял шест с вилкой, в которую была вставлена лучина. Она-то и горела, заливая окно сонным светом. Когда я вошел, женщина перестала петь.

— Тятя… — беззащитно прошептала она. — Свои…

Из-за печи с двустволкой в руках появился высокий мужчина с черной бородой. Лет ему было под пятьдесят, я привык угадывать возраст пациентов почти безошибочно, но в бороде его не было и намека на седину.

Из-за спины его выглядывала крупная женщина — я видел только ее лицо, но и этого было достаточно, чтобы понять — ростом она чуть пониже мужа.

— Здравствуйте, — сказал я и почувствовал, как сильно изменился мой голос всего за один день. Он стал приглушенным и настороженным. Словно это «здравствуйте» произнес кто-то другой, стоявший рядом. — В деревне есть немцы?

— А где сейчас нет немцев? — так же осторожно и почти утверждающе произнес мужик.

— Нам нужно укрыться, — сказал Мазурин. — И, если возможно, поесть.

Мужик поставил ружье за печь. Кивнул бабе, и та засуетилась. Очень скоро мой рот стал наполняться слюной. Крынка с молоком, картошка, огурцы, помидоры… Стараясь не разбудить дитя, тетка накрывала стол с поразительной быстротой. Когда появилось сало, у меня закружилась голова. Всю дорогу я видел перед собой кусок холодного вареного мяса. Не понимаю, почему не котлета дымящаяся, не шашлык, а именно — холодное мясо. Видимо, в голове работал какой-то механизм, и даже при производстве фантазий он ориентировал мои представления на некую логику. Откуда ночью в крестьянском доме могло появиться горячее мясо? Но мяса здесь не было никакого. Мясо на столах деревенских дымится в конце ноября — декабре, когда режут скот.

Наевшись досыта, я понял, как сильно устал. И сразу заболело все — и бок, сожженный электричеством (я косо посмотрел на Мазурина, не могущего остановиться и жующего картофелины, — он так ел, что казалось — он жует, а не глотает), и плечи, и нога, подвернутая во время артналета неизвестной батареи.

— Нам нужно укрыться и переждать несколько дней, — сказал наконец капитан. — Красная армия погонит врага назад, и тогда мы выйдем. А сейчас мы окружены.

Мужик молчал и чесал бороду. Кажется, прием на временное хранение двоих москалей не входил в его планы.

— Чердак — надежное укрытие?

— А что — чердак? — промычал мужик. — Чердак как чердак… что его хвалить…

— Может, сеновал, загон? — продолжал разведку Мазурин.

— Может, и сеновал…

— А может, ты недослышишь? — делая последние жевательные движения, проговорил чекист. — Или недопонимаешь обстановки? Два командира Красной армии, два коммуниста, советских человека просят у тебя помощи. А ты сидишь и чешешь репу.

Я покосился на Мазурина. Из всех розданных им определений ко мне подходило только «советский человек».

— А шо я могу сробить? Немцы придут, забьют всю родню…

— Так, значит, Красную армию ты встречаешь с оружием, а немцев — боишься? — заводился Мазурин, как и я, чувствуя, что нашему ночлегу здесь не очень-то рады.

— Дозвольте нам только переночевать у вас и набраться сил, — вмешался я. — И если есть, покажите мне все лекарства, что имеются в вашем доме. Мой друг не перенесет еще одной ночи в лесу.

— Тятя…

Посмотрев на молодую мать, я заметил слезы в ее глазах. Круглолицая, румяная, она выглядела простушкой. Чиста и малословна, я сразу распознал в ней сноху. Чувствовалась в этой хате атмосфера, когда хозяин всегда суров и серьезен, но немаловажно для него мнение тех, кто живет в его доме. Назвав его «Михайлой», баба проронила что-то насчет того, что «и наш тоже вот так где-то». По-видимому, это решило исход дела.

— А оставайтесь, кто против? — нехотя выдавил мужик. — Лезайте на чердак, жинка щас туды воду закинет.

Пахло прелым сеном и березовыми вениками. Исполняя волю хозяина, мы зарылись в душистый ворох прошедшего лета. Сверху на сено хозяйка набросала тряпок. На случай скорого бегства мне (не Мазурину, которого по понятным причинам мужик невзлюбил сразу) была выдана холщовая сумка. Помимо завернутого в чистую тряпку куска сала в ней находились еще вареные картофелины — штук десять, несколько огурцов и буханка хлеба. Теперь все выглядело привычным и естественным, хотя еще час назад простая горбушка выглядела Сталинской премией. Мазурин, перевязанный мною хозяйскими тряпками, мгновенно уснул. Я держался и размышлял, что делать дальше. Этот ночлег задержит нас на несколько часов. Об укрытии на несколько дней Мазурин говорил впустую, — оставшись, мы бы задержались здесь навсегда. Решение пробиваться к своим никто не отменял, но мы оба чувствовали, что сил нет…

Когда забрезжил рассвет, я приоткрыл глаза. Что-то еще кроме пробивавшихся сквозь прорехи в крыше солнечных лучей встревожило меня. Осторожно пробравшись под сеном к навесу из слег, к самой стене, я прильнул к щели.

Все, что жило во мне ранее надеждой и что придавало сил, умерло в один момент. В деревню входили, ломая ветхие заборы и вспахивая земляные дороги, немецкие танки. Они, судя по скорости, останавливаться здесь не намеревались. А вот моторизованные подразделения немецкой пехоты, состоящие в основном из мотоциклистов, въезжали во дворы и глушили моторы. Немцы спешивались и трусцой разбегались по всем строениям, где были двери.

Мимо избы Михайлы без визга промчался розовый, с испачканным навозом боком поросенок.

— Мазурин!.. — прикрикнул я.

Он уже не спал. Глядя на меня и понимая, в чем дело, он лишь вопросительно кивнул.

— А ничего хорошего, — сказал я, ища под сеном автомат. — Немцы.

Во двор дома, где мы схоронились, въехало сразу два мотоцикла. Михайло — теперь это было видно по двору, был зажиточный мужик. Загон для крупного рогатого скота, для овец, избушка с насестом для кур, совмещенная с овчарней, — все это предстало теперь в дневном свете и выглядело по-кулацки вызывающе. Между тем дом выглядел уныло, и это наводило на мысли, что расчетливый ум мужика заставлял его сначала обустраивать дело, а уже потом — удобства. Здесь было чем поживиться. Соскочив с мотоциклов, немцы первым делом выяснили, есть ли кто в доме, помимо хозяев. Не найдя никого лишнего, вышли во двор. Кто-то уже резал овцу.

Михайло, стоя посреди двора, был похож на подбитую камнем птицу. Сгорбленный, унылый, он спокойно взирал на бесчинства у себя во дворе.

Приблизившись к нему, офицер в очках на фуражке наотмашь ударил его по лицу. В грохоте гусениц терялись звуки. Но я все-таки расслышал окончание фразы, из которой следовало понимать, что немец спрашивает, видел ли Михайло русских военных. Совершенно неуместный, заданный ради вопроса вопрос. Такие вопросы обычно задают, когда планируют доказать, что человек что-то скрывает. После чего наказать. Удовлетворившись тем, что из носа мужика пошла кровь, офицер, хлопая ладонью по кобуре, стал прогуливаться по двору.

Я посмотрел вдаль, насколько позволяла щель меж крышей и стеной.

— Что там?

— Всю деревню заняли, — объяснил я Мазурину. — Похоже, намечается большой обед. Танки проезжают мимо… — Я дождался, пока стихнет лязг гусениц последнего. — Уже проехали… Пехота обосновывается.

— Надолго?

— Сходить спросить?

Мазурин на это ничего не ответил. Подползши ко мне, он пригляделся. Я заметил, как утренние солнечные лучи мгновенно сузили зрачки в его карих глазах. Губы его шептали: «Сколько же их здесь…»

— Больше, чем заключенных в ГУЛАГе?

Он помолчал и вернулся на свое место.

— Касардин, вы когда-нибудь думали о своей последней минуте?

— Это что, урок философии?

Он осторожно вынул из автомата рожок и заглянул в него. Все, что он мог там увидеть, это верхний патрон.

— Сейчас они полезут на чердак.

— Не факт, — поторопился возразить я. — Вы мечтаете об этом?

— Я вот что сделаю, когда это случится. Я начну стрелять и буду делать это до последнего патрона. Потом меня убьют. Но в мгновение между последним своим выстрелом и выстрелом в меня я, наверное, о чем-то подумаю. Вот я и спрашиваю — о чем будете думать вы?

Я отвернулся к стене, выглядывая на улицу.

О Юле я буду думать. О нашей первой и последней ночи в ленинградской гостинице. О том, как податлива она была и мы пожирали друг друга до рассвета. Такого же рассвета, как сейчас, когда небо бесцветно, а ветер прозрачен и тих…

Вздрогнув от крика на улице, я прижался щекой к бревнам.

Сноху хозяина волокли в дом двое немцев. Офицер — я хорошо различал лейтенантские знаки различия — лукаво улыбался и держал руки на груди. Сидя на мотоциклах, курили солдаты. А двое из них волокли девчонку в хату.

— Что там происходит?

— Самое неприятное, — ответил я, размышляя, как поступить.

— Кого-то убивают?

— Если бы.

— А что хуже смерти?

Я посмотрел на него.

— Девчонка?… — после недолгой паузы проговорил Мазурин, и в этот момент под нами раздались шаркающие шаги, грохот чугунка, крик ребенка на улице и безумный женский вопль в доме.

Я снова прижал щеку к бревнам. Михайло, выкрикивая проклятья, бился в руках нескольких солдат. Рядом с ним, на земле, упав на корыто для корма кур и поставив его на дыбы, причитала баба. На руках она держала внука и, подвывая, качалась вперед и назад. Перед ней стоял немец и держал автомат так, что даже у меня не закралось и тени сомнений: встань она — и тут же умрет.

Треск раздираемой материи возвестил о том, что насилие вступило в начальную стадию. Двое солдат вермахта предались любимому развлечению выродившихся духовных наследников Нерона и Чингисхана.

— И мы будем сидеть здесь и это слушать?… — серыми, как сырые котлеты, губами проговорил Мазурин.

— Закройте дверь, — услышал я офицерский совет с улицы, — иначе вас замучают советами!

На улице раздался хохот вразнобой. Как бы ни пусто звучал совет, в доме послышались шаги, хлопнула дверь, и раздался звук падающего крючка. Видимо, жажда двоих ублюдков достигла своего апогея, и они реагировали на все неадекватно просто.

Мы с Мазуриным переглянулись и поползли к краю сеновала. Лестницы, понятно, не было, ее Михайло убрал, чтобы не возбуждать интереса к чердаку. Я придержал автомат Мазурина, пока он, уцепившись руками и морщась от боли, спускал свое тело вниз. Следом, подав ему оба автомата, сполз по стене и я.

Мы вошли в хату тихо и беспечно, как свои.

На кровати, рядом с пустой колыбелью, билась едва ли не как в агонии молодая женщина. На нее уже забрался один из немцев и, роясь рукой у себя в мотне, пытался что-то вытащить наружу. Второй, удерживая руки женщины, тоже полулежал на ней и дергался в такт ее агонии спиной к нам.

Голые полные ноги, они взметались в разные стороны, уже прижатые мужским телом. Немец наконец-то справился со своими штанами, и в тот момент, когда он закричал: «Сейчас, сейчас, дрянь!» — Мазурин подошел и одним ударом снес его с кровати. Звук, который раздался при соприкосновении автомата с затылком немца, передать невозможно. Его можно только услышать. Что-то среднее между переломленной о колено тростью и ударом лошадиного копыта об асфальт.

Отскочив в сторону, оставшийся один в запертом доме немец оказался ловчее, чем я рассчитывал. Ощерившись, он выхватил из ножен нож. Будучи хирургом, я перевидал много предметов для резки человеческих тел и могу сказать с уверенностью, что немецкий нож — один из самых опасных. Ширина лезвия такова, что при проникновении в плоть поражается большой участок. И теперь этот нож был направлен в мою сторону.

В глазах фашиста колыхалось изумление. Он никак не мог понять, как здесь, в этой ситуации, могли появиться двое вооруженных русских. Я все ждал, когда разум вернется к нему настолько, чтобы он мог принять верное решение. И едва не опоздал. Немец вдруг посмотрел на дверь и открыл рот…

И я резко ударил его ребром ладони по горлу. Человек так устроен, что он может в минуты стресса либо звать на помощь, либо защищаться. Вместе получается не очень. Мне нужно было дождаться этой секунды и не прогадать…

Схватившись за горло, немец выронил нож и сполз спиной по стене. Обе ладони его, прижатые к горлу, шевелились так, словно он хотел отлепить от шеи намертво прилипший пластырь…

— Нет! — крикнул я, видя, как Мазурин с явными намерениями поднимает нож. — Нет, капитан…

Крикни сильно, несколько раз! — приказал я обезумевшей девчонке. Запахнувшись, она, открыв рот, сидела на кровати. — Кричи что есть мочи, громко кричи! Ори!..

Открыв рот, она завизжала так, что у меня заложило уши. Я схватил табурет и швырнул его в окно. То самое, полуслепое…

Стекла вылетели вместе с рамой. Крик и грохот вместе — хорошо. Чем сильнее слышимое сопротивление, тем веселей это воспринимается на улице…

— В окно, быстро, — я показал женщине на пустой проем. — Мазурин — следом. Примешь дохлого ганса, потом вот этого, немого.

Они зашевелились. Я был единственным сейчас, кто поступал непонятно, но уверенно. Остальным это всегда придает сил. Сколько операций я провел, действуя непонятно для многих, но уверенно, не вызывая вопросов и видя лишь молчаливое повиновение…

Девчонка выбралась из окна вслед за Мазуриным, следом немец, совершенно уже одуревший и не могущий кричать из-за травмы связок, протолкнул своего сослуживца.

— Ты понесешь его в лес на себе, если не хочешь умереть, — прошипел я немцу.

Безостановочно сплевывая сукровицу, он посмотрел на меня осмысленно и кивнул. Наверное, ему было странно слышать родную речь из уст русского.

Через минуту мы углубились в лес уже настолько, что даже при свете солнца я не мог различить окраины деревни.

— Ребенок, ребенок… — как заведенная повторяла женщина.

Я доктор. Я не психолог и тем более не бог. Кто скажет мне, кто научит, как объяснить этой женщине, что и дитя ее, и свекор, и свекровь будут сейчас убиты? Что дом ее вспыхнет, как свеча. И уже ничто не будет связывать ее с тем, кто ушел на фронт, прося беречь их ребенка, — как объяснить ей это?

— Нам нужно торопиться, — сказал я, прибавляя шаг. Немец нес своего друга легко, как пушинку. Испуг движет им. Он понесет его еще десять верст и не собьет дыхания.

К ней вдруг вернулось сознание.

— Нет, — и она стала вырываться из рук Мазурина.

— Молчи, молчи, дура… — без злобы твердил чекист, удерживая ее руки. — Нам уходить нужно, понимаешь, уходить…

Она кричала о ребенке, она воспринимала все без удивления. Ей бы спросить, зачем мы немцев не убили, а поволокли с собой, к чему этот караван. И я ответил бы ей: милая, когда фашисты взломают дверь в избу и не увидят ни тебя, ни твоих обидчиков, не обнаружат ни трупов, ни пятен крови, они впадут в такую прострацию, что им будет не до свекра твоего со свекровью, и уж точно не до твоего ребенка. Они бросятся прочесывать лес, и именно поэтому нам нужно уходить как можно быстрее.

Но стоило ли ей это объяснять? Схватив ее в охапку, Мазурин поволок ее в лес силой. Достается же бедняжке этим утром — кто ее только не таскал…

— Бегом в лес! — приказал я немцу, и он, подняв с земли дружка, закинул на себя. Здоровый кабан…

Пятнадцать минут мы так и двигались — впереди чекист нес девчонку, сзади я подгонял немца. Не знаю, какая логика управляет мной сейчас. Наверное, логика хладнокровного, циничного врача. Нужно спасти хоть кого-то. Если у меня есть возможность спасти из четырех человек того дома хоть одного, я должен пользоваться этим шансом, прекрасно понимая, что трое, и среди них грудной ребенок, — умрут.

Простит ли мне кто этот цинизм…

Я помню, сколько раз делал выбор между смертью матери и ребенка во время тяжелых родов. Сколько раз я понимал, что выжить должен только один… Но кто-то должен был выжить.

— Беги, сука, беги! — Я врезал ногой по заднице немца, он хрюкнул и едва не упал. А после сравнялся с Мазуриным и побежал рядом с ним. Спину его долбила лбом голова приятеля.

Женщина уже не кричала. Она тихо выла. Понимание страшного уже пришло к ней, притупило сознание, и теперь она была беспомощной, глупой, слабой девчонкой.

— Надо что-то придумывать, доктор, — услышал я голос чекиста. — Я же не верблюд… А здесь не пустыня. Через полчаса мы нарвемся на немцев, и тогда этот марш-бросок ничего не будет стоить!..

Он опустил женщину на землю, она тут же подошла к стволу дерева, обняла его и сползла вниз. Полная прострация без реакции на раздражители.

Покосившись на немцев, Мазурин наклонился и вытянул из моих обмоток нож.

— Иди с ней, я догоню…

Я кивнул. Сейчас будет происходить действо, которое не должно быть доступно этой женщине.

— Девочка, — я наклонился к украинке, — нам нужно идти. Пойдем, выйдем из леса, а потом я тебя посажу на попутку и ты доберешься до дома.

Естественно, она встала. Я же врач. Я знаю, что говорить.

— Пойдем, пойдем…

— А он…

— Ему нужно допросить пленных…

— А с ним…

— Нет-нет, с ним ничего не случится. У него же автомат…

Она пытается соображать. Уже хорошо.

Мы спускались с ней в лощину, когда я услышал:

— Нет, нет!.. У меня двое детей… Я ничего…

Больше я ничего не слышал.

Мазурин догнал нас через пять минут. За голенищем сапога его торчала рукоять ножа, правый рукав был в свежей крови.

— Не спрашивай ни о чем.

И я не спросил.

Я не знаю, как выглядел этот лес прежде. Наверное, именно эти пейзажи, которым придавали особый колорит прыгающие по стеблям кузнечики, щебетанье птиц и дуновение ветерка, трогающего ветви, вдохновляли Шишкина и Васнецова. Благолепие, еще не изувеченное цивилизацией. Здесь занимались любовью убежавшие в ночь цветения папоротника парубки с дивчинами, быть может, даже сам Гоголь бывал здесь, да за минованием надобности не описал этот лес. Я не знаю, какие ощущения это место дарило оказавшимся в нем людям. Сейчас же, слыша раскаты грома, с погодой не связанные, и пытаясь услышать голос хотя бы одной птицы, я чувствовал непреоборимую неприязнь к этому краю. Не побывав здесь до немцев, я пришел сюда, когда немцы здесь появились. Одновременно с моим прибытием. И сразу все стало ненавистно. Наверное, мне нужно было пожить здесь хотя бы месяц, чтобы понять разницу между уманским лесом тогда и сейчас.

Женщина совершенно выбилась из сил. Ее обувь осталась в доме, и она ступала по сучьям босыми ногами. Но что была эта боль по сравнению с той, что жила сейчас в ее сердце? С сухими глазами она плакала, без звука рыдала. Постоянно меняющаяся обстановка не позволяла ей расслабиться хоть на минуту и по-женски ощутить горе, на нее навалившееся.

— Ты говоришь по-русски совсем без акцента. Не «шокаешь» и не «якаешь», — заметил я, трогая девчонку за руку.

— Это потому, что я не местная, — сказала она почти шепотом. — Я вышла замуж и переехала сюда. Из-под Тамбова я…

— Вот как, — не удивился я. Что говорить — у меня в последнее время были куда более веские причины для удивления. — А я-то думал, ты нам подскажешь, где ближайший населенный пункт.

Она подвернула разорванную юбку, чуть подняла и переступила через дерево.

— Что тут подсказывать, — шепнула она, — мы из Ковеца… — она заплакала, снова без слез. — Справа осталась Гереженивка… Взяли бы правее, туда бы и угодили.

— Нам не нужно угождать в населенные пункты, — отозвался Мазурин, слушающий наш разговор.

— Слева от нас Доброводы, мы в двух километрах от села…

Я повернул голову налево. Судя по клубам черного дыма, поднимающимся над лесом, там нам тоже делать было нечего.

— Куда мы сейчас идем, девочка? — спросил я.

— Откуда я знаю, куда мы идем…

— Хорошо, — я подумал, что мне следует принимать во внимание ее состояние, — если мы продолжим идти так, как идем сейчас, куда мы выйдем?

— На Вишнополь выйдем, — подумав, ответила она. — Это километров семнадцать.

— Мать честная, — выдавил Мазурин. — А вокруг все — лес?

— Нет, зачем же лес… поля. Дорогу перейдем…

— Дорога грунтовая? — уточнил я.

— Нет, проселочная… асфальтовая…

Покачав головой, я поправил на плече автомат.

— Что? — увидев мои сомнения, рявкнул Мазурин.

— Если дорога асфальтовая, они на нее уже вышли и сейчас курсируют по ней. Населенные пункты слева и справа дымят, а впереди запруженная немцами дорога. Находясь в окружении, мы угодили еще в одно. Капитан, вам не кажется, что пора провести, как называют ее командиры, а не мы с вами, рекогносцировку?

— У тебя есть родственники и знакомые поблизости?

Она кивнула. Вот черт!

— Где?

— В Гереженивке брат двоюродный…

Я взглянул на Мазурина.

— Капитан, как тебя зовут?

Чекист посмотрел на меня долгим взглядом.

— Евгением. Спасибо, что спросил. Главное, вовремя.

— Самое время. Перед тем как помереть, лучше все-таки знать имена друг друга. Мы идем в Гереженивку.

— Спятил? — вскричал Мазурин. — Там немцы!

— Немцы везде, если ты еще не понял. Но в Гереженивке у нас родственники. — Я наклонился и посмотрел на серое лицо девчонки. — Верно?

Этого оказалось достаточным, чтобы в ней произошли какие-то изменения. Она схватила меня за руку, глаза ее заблестели, а на щеках появился румянец. В одно мгновение. И эти слезы… Теперь все, что с ней будет происходить, она будет проецировать на оставшегося в деревне малыша. Все хорошее — со скорбью о том, что ему плохо в тот момент, когда ей хорошо. А все плохое с уверенностью в том, что ребенку, быть может, хоть чуть-чуть, да лучше… — Брат, Тарас! Он вас спрячет и Митю привезет!.. Пойдемте скорее!..

— Да, привезет, — глядя на капитана, повторил я. — Конечно, привезет… сколько идти до деревни?

— Да вон она, видите, столбы дыма над деревьями распушаются?

Распушаются… столбы дыма… бедная девочка…

* * *

С капитаном мы лежали на краю поля. Погрузившись в начавшую покрываться золотом пшеницу, мы жевали сало, хрустели огурцами и ждали нашу спасительницу. Она должна была пробраться в деревню и взять у брата какую-нибудь одежду, в которой мы меньше всего были бы похожи на офицеров РККА. Появление нас в селе в том виде, в котором мы пребывали сейчас, было бы смешной прелюдией к банальному расстрелу.

— А немцев она не приведет? — как бы невзначай спросил Мазурин, с треском отламывая пол-огурца крепкими зубами.

— Геринга, — подтвердил я.

— Я просто просчитываю ситуацию.

— Приведет немцев, будем, отстреливаясь, уходить. Если нас сдадут в деревне, будем, отстреливаясь, уходить. Какая разница, что сейчас произойдет, если при неудаче в любом случае нам придется, отстреливаясь, уходить? — Привстав на руках, я посмотрел.

Вдоль кромки поля быстрым шагом, почти бегом, торопилась наша знакомая. В руках у нее был какой-то узел. Каждые пять-шесть шагов она оглядывалась.

— Вон она, бежит, — успокоил я Мазурина. — Готовьтесь переодеться в штатское, капитан. Вам подойдут кепка и штиблеты.

— Вы считаете, что кепка будет мне к лицу?

Мы снова были на «вы». Я заметил, что происходило это, когда появлялся мизерный шанс выжить. Как только мы вставали на край пропасти, мы тут же переходили на «ты». Но стоило сделать шаг от края, как между нами снова вырастал заборчик. Маленький такой. По колено. Выкрашенный белой известью. Можно перешагнуть через него, а можно разговаривать и так, не замечая его, но помня о нем.

— Кепка и штиблеты. В них вы будете похожи на настоящего чекиста, внедренного в стан врага. Но немцам-то это откуда знать?

— Мужчины!.. — услышал я. — Товарищи!..

— Нужно показаться, иначе скоро она начнет кричать «товарищи командиры Красной армии», — прокряхтел Мазурин, выглядывая над колосьями. Махнув ей, он промолвил скорее для меня, а не для нее: — Иди сюда, не кричи только, ради бога… — и теперь уже точно — мне: — И как мы войдем в деревню? И куда денем оружие?

Через десять минут, переодетые, мы с Мазуриным заканчивали с похоронами оружия. В старую одежду мы завернули два автомата, десять полных обойм к ним и нож. Уложили узел в импровизированную могилку и засыпали. Я схватил в охапку кучу хвороста и бросил сверху.

— Вот сейчас вы похожи на сельчан, — утвердительно заявила девчонка.

Я посмотрел на капитана и обнаружил, что он разглядывает меня. Да, мы были похожи на сельчан. Если не считать аккуратных стрижек, которые выдавали в нас стильных горожан. На это можно было не обращать внимания, если бы один раз из-за этого я едва не пострадал. Хотя, быть может, именно это нас тогда и выручило…

— Вы одеты, как этапируемый по пятьдесят восьмой, Касардин.

— Знаете, а я ожидал услышать от вас что-то вроде — вы выглядите, Касардин, как Бернс сразу после написания «Был честный фермер мой отец».

— Я и говорю — как по пятьдесят восьмой.

— Мой брат… — робко встряла женщина.

— Что?

— Он просил передать, чтобы вы ни с кем по дороге не разговаривали и чтобы я сразу провела вас через огород к загону. Немцы всю скотину уже вывели и нарисовали на двери крест мелом.

— Зачем? — Разница между моим удивлением и Мазурина заключалась в том лишь, что он спросил, а я смолчал.

— Чтобы для других немцев было видно, что скотины здесь нет…

Капитан усмехнулся. Я поправил соломенную шляпу и сунул руки в короткие широкие штаны. Мазурин был моей комплекции, так что суконные брюки и серая косоворотка на нем выглядели так же комично. При этом он был в кепке, и теперь это его немного нервировало.

Мы прошли до деревни той же дорогой, какой шла из нее девчонка, — по опушке леса. Чем больше становились дома, тем явственнее пахло гарью. Тем сильнее дрожала женщина и бледнел Мазурин. Мы шли к тому, от чего сутки перед этим убегали, — к встрече с фашистами.

— Они подожгли сельсовет и расстреляли председателя… И членов партячейки… — шептала, словно нас могли слышать, она. — Потом еще кого-то… Брат напуган, говорит, пусть прячутся, но если в вас увидят красноармейцев…

Женщина не договорила, но мы и без того знали, что будет, если в нас увидят красноармейцев.

Изба брата нашей путеводительницы была не с краю, поэтому нам пришлось некоторое время отсиживаться в чужом огороде. Я лежал в бурьяне с человеческий рост и думал, где бы прятался, когда бы был, к примеру, апрель. Девчонке бояться было нечего — в том смысле, разумеется, что она за чужую в селе не была. Она могла свободно перемещаться по улицам и через двадцать минут (я видел время на часах Мазурина) вернулась.

— Побежимте! — взволнованно зашептала она. — Немчура освоилась, спокойней стало.

Пригнувшись, мы побежали к дому ее двоюродного брата… В этой одежде я чувствовал себя Костей из «Веселых ребят», а в капитане без труда угадывал шныря из Марьиной Рощи. Только шнырь был крупноват для мелкого жулика, скорее он был похож на переодетого в шныря «ивана». Зайдя во двор, девчонка распахнула изнутри оконце, и мы, с трудом протискиваясь, забрались внутрь.

— Если спросят, кто вы, отвечайте — родственники Степаненки Тараса из Онуфриенки.

— А полегче придумки нет? — съязвил Мазурин.

Она вышла и захлопнула дверь.

Время тянулось так медленно, что массу эту можно было резать бритвой. Вонь и мухи просто убивали. Пришла жара, и я уже задыхался от запаха дерьма и перегноя. Тяжелые, сытые мухи медленно летали и сверкали изумрудными боками, когда на них падал свет из окна. Каждый раз, когда неподалеку от загона слышалась речь или шаги, я чувствовал, как бьется мое сердце — тревожно, меня не слушаясь. Мысль о том, что каждый звук вне этих стен направлен на нас, не давала мне покоя. Те же муки испытывал, видимо, и Мазурин. Я был уверен в этом, потому что о другом думать здесь было нельзя.

Боже, как глупо… Как все глупо…

Первого декабря тридцать четвертого я зашел в Смольный с просьбой отдать мне бабкину квартиру. И только поэтому спустя семь лет я сейчас нахожусь здесь, в загаженном загоне, рядом со мной сотрудник НКВД, любитель опытов с электричеством, а вокруг — немцы…

— Тараса — кого?

— Степаненки.

— А откуда?

— Из Онуфриенки, — терпеливо повторил я.

— Твою мать, забуду же…

— Да кто тебя спросит?

И в то же мгновение во дворе раздались голоса и металлический лязг.

— Нет! — слышал я знакомый женский голос. — Нет, Тарас!..

Я посмотрел на Мазурина. Невероятно, но он усмехнулся… и покачал головой…

Дверь отлетела в сторону, свет ударил мне в лицо.

— Сволочь, — кричала девчонка. — Ты сволочь! Будь ты проклят!..

Нас вытаскивали во двор и били одновременно. Около десятка солдат во главе с оберштурмфюрером СС хладнокровно, расчетливо били меня в голову, по рукам, ногам, в спину. Надо мной тянулся, не переставая, крик девчонки, и я, когда отлетал в сторону крыльца, смотрел на невысокого, щуплого мужика с усами. Прокуренные, они свисали до подбородка, и губы нервно жевали какие-то слова под ними…

Очнулся я уже на ногах. Рядом со мной, справа, стоял Мазурин. Живучий он парень… Такое впечатление, что просто с горки на санках прокатился — потный и одышка. Словно он бил, а не его. И только кровь из старых ран выдавала в нем потерпевшего. А у меня снова уже не ныло, а ревело все тело. И ожог, и ссадины — все раны одновременно проснулись и потребовали покоя.

— Кто такой? — Оберштурмфюрер подошел к Мазурину и указательным пальцем поднял его подбородок.

— Онуфриенка из Степаненки до Тарасу Кривохерова из Тульской губернии.

— Я его не понимать! — выкрикнул лейтенант, оборачиваясь.

Девчонка стояла рядом с крыльцом, и ее трясло как в лихорадке.

— Да офицерик он красный, господин лейтенант, — засовывая цигарку под усы дрожащей рукой, сказал тот самый Тарас. Лицо его дергалось и было красным как свекла. — И этот с ним — тоже… Красные командиры они, господин лейтенант…

— Ублюдок!.. — Девчонка налетела на брата как орлица.

Я ни разу не видел, чтобы женщина была в такой слепой ярости. Все, что копилось в ней все то время, что мы знакомы, выходило из нее, как из пробоины в сердце, — накатом, цунами, ударной волной… Я чувствовал, что перед глазами стоял ребенок ее и два потных, дурно пахнущих кислятиной насильника…

— Зачем родили тебя, для чего?! — Схватив за волосы Тараса, брата своего, она свободной рукой изо всех сил била его по лицу. — Это же русские!.. русские!..

— Отцепись, дура!.. — хрипел он, пытаясь ухватить эту руку.

Мы с Мазуриным и дюжина фашистов смотрели на это, и в какой-то момент мне показалось: мы с Мазуриным, немцы, девчонка с братом — все это живет отдельно, само по себе.

— Забыла, сколько они народу извели?! — орал теперь хозяин дома. — Сколько горя хапнули через этих красных?!

— Они же русские командиры, гад!.. Военные, они Родину защищают, а ты их… подонкам этим!.. сдал!..

— Военные?! — Предатель изловчился и откинул от себя сестру. — А ты забыла, как эти военные вместе с командармом Тухачевским отца твоего, дядьку моева, газом в лесу затравили?!

— Отведите эту суку в сторону! — пролаял оберштурмфюрер.

Двое эсэсовцев схватили женщину за руки и повели, безвольную, рыдающую, от крыльца.

Я не успел заметить, как в руках оберштурмфюрера оказался «парабеллум». В отличие от советских командиров, офицеры рейха носят кобуру на левом боку, впереди. И оттого, что он стоял ко мне спиной и я видел лишь ремень, перетянувший его осиную талию, я упустил его движение из виду.

Но что бы я сделал, когда бы не упустил? Что я сделал бы?…

Выбросив вперед руку, немец нажал на спуск.

Раздался выстрел. Женщина, схватившись рукой за грудь и присев, сначала открыла от изумления рот, а потом лицо ее скривилось от боли. Такое же лицо у нее было, когда мы с Мазуриным зашли в комнату, где ее пытались изнасиловать.

Не дожидаясь ее стона, немец выстрелил еще два раза. Третий выстрел прозвучал в направлении уже мертвого человека…

Что бы я сделал… Я бы крикнул ей в последний момент: «Я знаю, что ты помогала нам!» — и умирать ей, быть может, было бы легче. Может, в тот момент мне придумалось бы что-то еще более ясное…

— Как жаль, что я не могу сказать ей сейчас, что не ее виню… — раздалось слева от меня, и я повернул голову.

Взбугрив желваки на скулах, Мазурин стоял и так же яростно сжимал веки.

— Как я жалею… — процедил он сквозь зубы.

Оберштурмфюрер кивнул солдатам и, пряча пистолет в кобуру, направился к крыльцу. Нас руками и автоматами толкали в спину до тех пор, пока мы не оказались у стены. Не знаю, что вызывало у немецкого офицера столько бешенства — оно читалось в каждом его движении. Эти чересчур резкие выкрики, когда того не требовала обстановка, демонстративно скорое впихивание «парабеллума» в кобуру. И, приглядевшись, я понял. Он никак не может соотнести наше положение с нашим поведением. По его расчетам, а он тому был уже не раз, видимо, свидетелем, мы должны сейчас падать на колени, молить о пощаде и заверять, что не командиры. Шли-де из Могилева в Одессу, чтобы убежать от советской власти. Но вместо того, чтобы нести околесицу и лгать, чтобы выиграть шанс на спасение, мы молчали и о чем-то переговаривались. Это его и бесило.

— Русский командир? — он ткнул пальцем в направлении Мазурина.

— Нет, он всего лишь русский полицейский. А я всего лишь русский врач.

Потеряв дар речи, оберштурмфюрер смотрел на меня изумленным взглядом.

Сзади раздался хриплый смешок, послышались восклицания, которые, если перевести на русский, звучали как: «ни хрена себе» и — «он знает немецкий». Так реагировали на мое заявление солдаты.

— Что ты ему сказал? — глядя под ноги, выдавил капитан.

— Что ты легавый, а я — хирург.

— Не разговаривать друг с другом! — прикрикнул эсэсовец. — Где вы учились немецкому языку?

— В России.

— Вы из немецкой семьи?

— Ницше знал греческий, так может ли быть такое, чтобы он был из греческой семьи?

Видимо, дел у этого офицера было много. Поэтому он снова вынул «парабеллум» и сделал в мою сторону два шага…

И я во второй раз в жизни увидел перед собой зрачок пистолета.

— Прощай, Мазурин, — как можно быстрее проговорил я.

— Опустите оружие, оберштурмфюрер!

Силы вышли из меня так быстро, что посмотреть налево — туда, где на земле лежали сорванные с петель ворота двора Тараса, сил у меня не было.

Но видел, как стоящий передо мной эсэсовец перехватил «парабеллум» за ствол и, вытянувшись, как для плевка, щелкнул каблуками. Не поднимая головы, я скосил глаза в сторону приближавшегося к нам человека. Но видел только начищенные, чуть тронутые пылью сапоги. Через несколько мгновений к этим сапогам добавилось еще несколько пар.

— Что здесь происходит?

— Господин оберфюрер, мною взяты в плен двое русских офицеров, переодетых в крестьянское платье!

Взявшись ниоткуда, возле моего подбородка появилась трость. Сначала я подумал, что это какое-то холодное оружие и мне сейчас просто проткнут горло. Но трость надавила снизу, и я вынужден был поднять голову.

Снова полковник. На каждую деревню по полковнику. У них много полковников.

— Вы только что говорили по-немецки, — это был не вопрос.

— Это так, — ответил я.

— Вы преподаете? Только не говорите, что Ленин тоже знал немецкий, однако не преподавал. Иначе я вас убью.

— Нет, я не преподаю. Но у меня были хорошие учителя…

Говоря это, я увидел, как эсэсовец махнул тростью, и капитана Мазурина, дернув за руку, отняли от стены. Подгоняемого пинками и ругательствами, которых он не понимал, его повели со двора.

— …и я был в Германии.

— В каком году вы были и где именно?

— В тридцать шестом году, в Берлине, на симпозиуме хирургов. Я читал лекцию на кафедре Берлинского университета.

Полковник недоуменно покачал головой.

— Неисповедимы пути господни, — услышал я. — А теперь вы в рубище прячетесь от тех, кто пять лет назад вам аплодировал. Как все изменилось, верно, доктор?

— Вряд ли эту женщину убил тот, кто слушал мою лекцию. — Я посмотрел на тело девочки. — Вряд ли меня и моего знакомого забивали ногами до полусмерти те, кто мне аплодировал пять лет назад.

— Новые времена диктуют новый порядок жизни, доктор. — Полковник постучал тростью по своему сапогу. — Ничто не стоит на месте.

— Кроме принципов человеколюбия.

— Вы еще и философ?

— Разве я поднял эту тему? Впрочем, с идеей сублимации я знаком.

— И вы считаете идею сверхчеловека беспринципной, — снова не вопрос, снова утверждение.

Я заставил себя улыбнуться.

— Какие принципы могут быть у команды «убей»?

С интересом прикоснувшись без видимой причины к фуражке, он сделал шаг ко мне. Глаза его блуждали по моему лицу.

— Какое звание у вас в Красной армии?

— На петлицах я носил знаки различия военврача второго ранга.

— Майор, значит? Штурмбаннфюрер, если оценить шкалой нашей иерархической лестницы. Военнослужащий категории «миттлере фюрер».

— Нет, оберфюрер, я военврач второго ранга Красной армии.

Он снова смотрел на меня. Я пытался проникнуть в этот совершенно стеклянный взгляд, но безуспешно. Наконец отвлекшись от меня, полковник посмотрел на лейтенанта.

— Что здесь произошло?

Тот быстро, но подробно доложил. Услышав новое, я дерзко вмешался. Губы мои при этом дрогнули, но не от страха на этот раз, а от брезгливости.

— Он лжет.

Сейчас полковник изобразил на своем лице удивление, которого не было, когда он услышал из моих уст немецкую речь. И я посмотрел на лейтенанта. В его глазах читалось сожаление о том, что не прикончил меня сразу, в загоне.

— Как же, по-вашему, выглядит правда? — спросил полковник.

— Он обнаружил нас не в результате личного сыска, а по доносу вот этого мерзавца. — Я смело вытянул руку в сторону белого как саван Тараса. — Его сестра привела нас к нему в дом, чтобы сохранить жизнь двоим соплеменникам. А он выдал нас вам, за что женщину убили, и об этом ничуть не сожалеет. Таким образом он посчитал возможным сохранить жизнь себе и своей семье. И, кажется, оказался прав.

— Это так? — строго рявкнул оберфюрер, и я заподозрил неладное.

Оберштурмфюрер промямлил две ничего не значащие фразы.

— Рад был познакомиться с вами, доктор. К сожалению, не могу продолжить это знакомство. Война. — Развернувшись к лейтенанту, он сказал то, от чего в ушах моих раздался шум: — Хозяина этого дома, его жену и детей — расстрелять. Дом сжечь.

— Послушайте, вы же цивилизованный человек, — захрипел я.

Он резко развернулся в мою сторону.

— Доктор! Через два месяца Россия станет Германией. Буду ли я патриотом, если оставлю в тылу своей страны предателей?

— Но дети?!

— Чему их мог научить предатель?

— Но разве не ваша задача сплачивать вокруг германской армии единомышленников?

— Не пытайтесь меня провести великосветской добротой. Единомышленников, но не предателей. Сегодня он предал своих соплеменников, завтра предаст нас. Выполнять!..

Наблюдая за действиями подчиненного, он сказал:

— Железный крест нужно добывать храбростью, а не сыском, оберштурмфюрер! У вас на пальце кольцо СС «Мертвая голова», так не поступайте так, чтобы вам пришлось сдать его! Этих двоих в концентрационный центр, — и вышел со двора.

Вопящего, исходящего мольбами Тараса, жену его, простоволосую рябую бабенку, и четверых детей от шести до пятнадцати вывели на улицу. Две девочки — самые младшие, шли следом, ничего не боясь. Им и в голову не приходило, что взрослые способны на плохое. Чтобы наказать меня за дерзость, лейтенант схватил меня за шиворот и подвел к шеренге, выстроившейся перед стеной дома со стороны улицы.

— Пощадите!.. — кричал Тарас, падая на колени. Жена его уже давно сидела на земле, ее не держали ноги. — Я же помогал!.. я борец с советской властью!.. я ненавижу ее!.. мы всей семьей гадали, когда вы…

— Огонь! — скомандовал оберштурмфюрер — белокурый красавчик с рыбьими глазами…

Грохот автоматов, стук гильз, треск разрываемой плоти…

Не отпуская моего воротника, бравый фельдфебель волок меня вдоль по улице, а я все не мог оторвать взгляда от изувеченного тела шестилетней девочки… в платьице в горошек… и куклы в ее руке…

На полпути до церкви с потускневшими куполами и закопченными стенами я наконец-то обрел способность соображать. Сочетание слов «концентрация» и «центр» прямо указывало на то, что очень скоро я окажусь среди себе подобных. Не врачей, а советских. Так и вышло. Какой-то немец пинком вбил меня в проем двери здания, над дверями которого висела пробитая несколькими пулями табличка. «Клуб», — написано было на ней. Был бы я простодушной скотиной, я бы поверил в намерения эсэсовцев показать нам немецкую романтическую комедию. «Трое с бензоколонки» с Лилиан Харвей и Вилли Фричем в главных ролях, например. Бабские причитания под угрюмое молчание мужиков и выкрики имен в полутемном зале с парой десятков рядов сколоченных скамей — вот мои первые ощущения от помещения, в котором я оказался. И — полная беззащитность перед будущим.

— Мазурин! — крикнул я.

— Мазурин!..

— Гей, хлопец, ходи до мене! — Глядя на меня, дед в шляпе с обвисшими полями и такими же тянущимися к полу усами махнул мне рукой.

Я пошел «до мене», качаемый из стороны в сторону мечущимися людьми. Чьи-то локти и колени упирались в меня, чьи-то тела преграждали путь, но я упрямо шел к деду. Зал с дощатым полом, где крутили киноленты, был похож как раз на кинозал во время объявления пожарной тревоги. Протиснувшись наконец к импровизированной сцене, где иногда проводились и собрания сельчан, я увидел страшную картину.

— Вас тут двое чужаков, так не его ли ты кличешь? — раздался откуда-то снизу спокойный голос.

Присев, я увидел мужчину средних лет с окровавленной тряпкой в руках. Он сидел на корточках над лежащим на спине человеком. И одежда последнего мне была хорошо знакома. Эти суконные штаны, серая, тогда еще чистая, а теперь заляпанная кровью косоворотка…

— Мазурин!..

Отстранив в сторону мужчину, я опустился на колени перед лежащим.

— Черт тебя побери, Мазурин! — Я мял пальцами его лицо, поворачивая голову из стороны в сторону.

— Прицельно угодил, гад, — прошептал чекист. Он находился в шоке от случившегося.

— У него выбит глаз, — доверительно доложил мужчина, прижавшись ко мне плечом. — Динамическое повреждение. Глаз вытек, рана чистая, но я боюсь за гнойный иридоциклит, и эндофтальмит исключить тоже нельзя. Больной говорит, что его ударили рукояткой ножа, а это значит, что в рану могли попасть инородные тела, частицы металла например… Инфекция распространится, и можно ожидать сидероза. — Он спохватился. — Впрочем, простите… Я разговариваю с вами как на симпозиуме, а вы ведь…

— Ничего, я привык к симпозиумам. — Взявшись рукой за лицо чекиста, я осторожно поворачивал его голову так, чтобы лучи света освещали рану. — Я могу сказать вам, коллега, что сидероз можно исключить. Рана чиста. Я думаю, все ограничится температурой и болезненными ощущениями. Но без двадцатипроцентного сульфацил-натрия и полупроцентного раствора тетрациклина нам не обойтись.

Мазурин зашевелился.

— Ненавижу докторов… Вы можете по-человечески сказать — я жить буду?

— От этого еще никто не умирал, — машинально бросил я свою любимую в больнице НКВД фразу.

— А видеть?!

— Человеку на то и дается два глаза, чтобы, случись что с одним, он видел другим, — рассудительно объяснил ему мой коллега.

— Так я тем видеть не буду, что ли? Тем, который болит?

— Нет у тебя того глаза, о котором ты говоришь! — рассердился я. — Вытек твой глаз! Заткнись, Мазурин, и лежи спокойно!

— Ма-а-ать моя-я… — И капитан затих.

— Что вы полагаете необходимым в этой ситуации? — поинтересовался у меня мужчина. — Помимо давящей бинокулярной повязки, разумеется?

Я глубоко вдохнул и с шумом, который, впрочем, не был слышен в общем гвалте, выдохнул.

— Я бы порекомендовал, коллега, ввести противостолбнячную сыворотку по Безредке, внутримышечно — антибиотик и немедленно доставить пострадавшего в ближайшее глазное отделение больницы. Что из этого вы сможете сделать?

— Давящую бинокулярную повязку.

— Тогда какого черта сидите?

Некоторое время я сидел и смотрел по сторонам. Через час люди успокоились, и единственным источником шума были только детские крики и вопросы. Ответы на них звучали шепотом, словно произошла какая-то перемена. Вдоволь накричавшись, люди теперь замолчали, боясь разбудить чудовище, которое придет и сожрет их. Поэтому лучше молчать.

— Мама, я хочу писать.

— Иди вон туда, там пописай…

— Мама, я хочу пить…

Да, вода. Я знаю, сейчас она понадобится и Мазурину. Чекист не знает, что скоро будет страдать от жажды.

— Я местный фельдшер, товарищ, — бормотал мужчина, присаживаясь около меня. Он хлопотал рядом с Мазуриным, выполняя мои указания, заодно прислуживал и сельчанам. Время от времени он возвращался и продолжал разговор, не помня уже, на чем он прервался. — Семен Самуилович Торчак. Вот как приехал сюда два десятка лет назад тридцатилетним, полным сил, так и врачую здесь… Знаете, в те годы в Одессе было неспокойно… — И уходил, его звали унять кровь из носа.

Возвращаясь, начинал:

— Так вот, на кафедре у Сосновского, помню, подробно и тщательно изучали мы возможные проникающие ранения глаза… Знаете, время такое было, Первая мировая… — и уходил, кого-то тошнило после удара в живот прикладом.

— Здесь клуб. Значит, должна быть аптечка. — Потерев ладони, я посмотрел на фельдшера. — Не могли же немцы взять и уничтожить ее? Аптечка должна лежать в укрытом от посторонних глаз, но доступном по первому требованию месте.

Осекшись, он поморгал и показал рукой на дверь.

— Так вон там она, у киномеханика. Ящик в углу стоит, там и аптечка. А как без аптечки, раз в полгода комиссия из Наркомздрава приезжает, лекарства всегда проверяют, срок годности… А как же… В каждой деревне…

По тоскливому взгляду его я понял, что оказаться в будке киномеханика сейчас такая же сложная задача, как оказаться на свободе. Черноволосый, кудрявый, с большим носом, — на лице его читалось все, о чем он думал, — фельдшер Торчак — я видел — невероятно сожалеет, что аптечка как раз недоступна.

— Вы мне поможете, — сказал я, поднимаясь.

— Об чем речь, коллега, вы меня поражаете.

В хаотическом порядке ссыпанные горошины рано или поздно упорядочатся на тарелке в правильный шестигранник. То же происходит и с людьми, в беспорядке заведенными в тесное помещение. Они рассядутся так, чтобы был некий видимый порядок. Пробравшись сквозь упорядочившийся строй сельчан, мы с Торчаком добрались до стены с оконцами. Я постучал кулаком. Звук меня несказанно удивил.

— Здесь что, один ряд досок?

Торчак пожал плечами.

Выбрав взглядом доску подряхлее, я зацепил ее пальцами и потянул на себя. А потом напрягся и рванул. Она со скрежетом отдалась мне в руки. Я посмотрел на Торчака, он на дверь и лихорадочно закивал.

Через минуту от потолка до пола в стене помещения для киномеханика зияла щербина шириной сантиметров в сорок.

— Прикройте на всякий случай досками, Семен Самуилович.

Он послушно закивал и стал прикладывать доски к щели.

Я пробрался в лаз и осмотрелся. Пахло деревом и старостью. Клубу было лет пятнадцать, время от времени он подновлялся. Но здесь что-то исправлять необходимости не было, поэтому я двигался к лестнице, нащупывая рукой чуть осклизлые от сырости и времени столбы. Я находился бы под ногами киномеханика, если бы он сейчас крутил фильм. Пройдя метра четыре, я наткнулся на дверь. Слава богу. Она была без замка, но открывалась с таким звуком, что у Гитлера в рейхстаге заложило бы уши, если бы я распахнул ее без пробы. Ужаснувшись звуку, я приподнял створку вместе с петлями и бесшумно открыл.

И тут же увидел лестницу, ведущую наверх.

Быстро поднявшись, я оказался там, куда стремился. Две стойки для киноаппаратов, самих аппаратов — нет. Пустые боксы, размотанная кинопленка, и повсюду — грязные квадратные отпечатки подошв… Несколько окурков. На столике — забытая пачка сигарет. Еще никогда я так не радовался ни одной находке. «Sport» — прочел я на пачке и открыл. Почти полная. Не хватает трех штук. Я бросил взгляд на пол. Покурили на троих и забыли пачку.

Я разглядел акцизную марку на бежевой пачке, орла. Сунул одну сигарету в губы и только сейчас вспомнил, что спичек нет. Могли бы и спички тоже забыть…

Пачку — в карман. С ящика — крышку.

Вот она!

Я вынул металлический короб с красным крестом на лицевой стороне.

И тут же испытал что-то очень похожее на удовольствие. Странным показалось мне это, потому что один только вид коробки с лекарствами не мог подействовать на меня так. Что-то я упустил, что-то еще помимо находки должно было воздействовать на меня…

И тут я почувствовал, как спина моя, залитая потом от духоты в зале, отходит истомой. Как проливаются на нее прохладные потоки блаженства, и я, не веря ощущениям своим, посмотрел вправо. Там, в глубине затянутой полумраком комнатушки, я увидел затягивающееся вечерней синевой небо Умани…

Не доверяя глазам моим и вспоминая о миражах, преследующих путников в пустыне, я с коробкой в руках подошел к окну.

Я мог бы протиснуться в него без труда, но всего лишь выглянул…

Чистый, лишенный миазмов человеческих испражнений и потных тел воздух, чуть с горчинкой, отдающий дымом, но все-таки — свежий воздух… Я упивался им, как упивается подгоревшей кашей умирающий от голода путник…

Когда первое опьянение, как после первой стопки водки, минуло, я вдруг задрожал мыслями.

Двадцать секунд — чтобы выбраться наружу. Еще десять — бесшумно спуститься на землю… Передо мной расстилался колхозный огород. Бахча, да не беда — в такой темноте на меня просто никто не обратит внимания…

Я вылезаю, ставлю ногу на брус, ограничивающий накат с верхним этажом, приседаю, цепляюсь за него пальцами и… спрыгиваю.

Вокруг — тишина. Неужели…

Я крадусь по бахче, задеваю ногами крупные кавуны. Я сейчас упился бы их соком, если бы не другая жажда — жажда жизни…

Тряхнув головой, я пришел в себя. Я стоял в комнате киномеханика клуба с аптечкой в руках.

Мазурин.

А соблазн так велик…

Опустив коробку на пол, я сорвал пломбу (даже такое здесь требование!) и откинул крышку. Что касается меня, то мне нужен только йод и бинты. В клубе раненых, кажется, нет, так что можно смело их присвоить. Меня всегда удивляло содержимое штатных аптечек для учреждений. Впрочем, это ведь аптечки не для того, чтобы лечить. Любая аптечка предназначена для своевременной доставки больного в больницу.

С полным коробом я выбрался из будки. Торчак встретил меня там как героя Гражданской войны, на что мне было совершенно наплевать.

Управившись с перевязкой Мазурина, я пару раз сбегал в зал для оказания помощи Торчаку, оказывающему помощь больным. Побег от одесских погромов сказался на докторе не самым благоприятным образом — по пути он растерял все свои навыки эскулапа.

— Жить будем, капитан, понял? Не знаю, на хрена я это делаю, ведь ты озабочен выполнением боевой задачи, сводящейся к уничтожению меня как класса, но мне начхать на это, — шептал я на ухо то ли бодрствующему, то ли находящемуся в забытьи чекисту. Как бы то ни было, здоровый глаз у него был закрыт, а второй, навсегда теперь открытый, замотан. — Если ты меня когда-нибудь прикончишь током, утопишь или вырвешь ногти и я сдохну от болевого шока, уйду я на тот свет со спокойной совестью. Потому что всякий раз, когда тебе больно и плохо, я спасал твою никому не нужную жизнь.

Когда он просыпался, я давал ему разжевать две таблетки анальгина из того же кармана, из которого время от времени появлялись бинты и йод. Потрескавшимися губами он принимал их, хрустел, морщился от горечи и кашлял. Но ничем более я не мог ему помочь. Воды нам не давали уже сутки. Дети кричали, бабы подняли крик, но когда одна из них стала стучать кулаками в запертые двери зала, ее без лишних эмоций расстреляли в два автомата прямо на пороге, через дверь. Без криков и ругани. И все стихло.

Я знал — пройдет еще часов двенадцать и, если нас не выпустят или не впустят сюда воздух, мы задохнемся от трупного запаха. Температура в зале была не меньше тридцати днем, вечером опускалась, но тут же надвигалась другая беда — ночные страхи. То и дело раздавались стоны, вскрики и молитвы… А дети были уже слишком слабы, чтобы кричать. Если я не ошибаюсь, Торчак сходил уже к четырем трупам. Столько же посетил и я…

Уже ночью я видел, как один из сельчан — высокий светловолосый парень — поднялся и направился к стене, на которой зияли окошки для показа фильма. Доски мы с Торчаком придавили обратно к стене, но, видимо, наша вылазка не осталась незамеченной. И он решил посмотреть, что там. Заметил я его давно, через час после помещения в клуб. Он не говорил ни слова, ничего не делал, но нервничал… Не дай бог мне когда-нибудь так нервничать. Он не находил себе места, руки его постоянно двигались, даже когда в этом не было необходимости. Я подозревал у него вегетососудистую дистонию, и своим поведением он подтверждал каждый ее признак. И вот он перестал терпеть. Вряд ли — клаустрофобия, скорее нервный срыв. Забыв об осторожности, он отодрал доски и исчез в темноте. И через пять или более минут я услышал за дальней стеной автоматную очередь. Потом еще одну…

Я был последним, кто мог воспользоваться оконцем, открывающим дорогу на бахчу, то есть к свободе.

Часть III

«Уманская яма»

Трое суток. Они решали, что с нами делать, трое суток. На исходе третьего дня ворота распахнулись и немцы, зажимая нос и сыпля проклятья, принялись выгонять людей на улицу. Главная площадь деревни была оцеплена, и даже самому невнимательному было видно, что все пространство разделено на три кольца. Рядом с одним оцеплением стояли грузовики с опущенными бортами. Три или четыре — они выстроились безукоризненно в линию, и я не успел толком подсчитать бамперы.

В десяти метрах от клуба стоял невозмутимый штурмбаннфюрер СС и курил сигарету. Ноги его были широко расставлены, и он заканчивал коридор из автоматчиков, выстроившихся от дверей до площади. Бросая взгляд на появившегося перед ним, он коротко приказывал: «Налево!» или — «Направо!».

Направо уходили, как правило, женщины, дети и старики.

Налево — взрослые мужчины и подростки.

На сортировку ушло не больше десяти минут, после чего группу мужчин числом около семидесяти, в которой находился и я, взяли двойным кольцом оцепления.

— Если кто-то из вас решит совершить побег или просто закричать, я устрою децинацию! — сообщил нам штурмбаннфюрер и кивнул стоящему рядом с ним мужчине. Тот следовал по пятам за офицером, был одет в серый костюм, воротник его белой рубашки украшала серая бабочка. Гардероб завершала шляпа серого цвета последнего фасона — с опущенными полями и широкой шелковой лентой. Услышав родную речь и заметив взгляд хозяина, он проговорил весьма внятно, хотя и с чудовищным немецким акцентом:

— Господин штурмбаннфюрер просить соблюдать порядок. За неповиновение каждый десятый расстрелять.

Им обоим можно было верить. Я машинально посмотрел на столб у сельсовета. На нем, привязанный веревкой за ноги, вниз головой висел тот самый светловолосый парень.

Мазурин держался за мой рукав и выглядел молодцом. Не знаю, где находил он силы для жизни, но, глядя на его лицо, поперек которого легла повязка, я питался от него какой-то внутренней силой. В нем жило неистребимое желание существовать. Трое суток он ничего не говорил, лишь постанывал, и теперь, когда от обезвоживания любой другой с его ранением оставил бы этот мир, чекист стоял на ногах.

Жажда схватила за горло всех. Я чувствовал, что, если нам не позволят напиться, через час движения на жаре мы — трупы. Отравленные трупными миазмами, испарениями испражнений, едва не задохнувшиеся в жаре, люди еле волочили ноги. Матери выносили на руках трупы грудных детей, безумие читал я в глазах их…

Никто не знал, что будет дальше.

Всех, кто оказался по правую руку от штурмбаннфюрера, стали загонять в грузовики. Бабы, крича и путаясь в юбках, падали с бортов, их запихивали силой. Совсем маленьких детей передавали из рук в руки. Через десять минут немцы подняли борта и колонна двинулась прочь из деревни. Вслед за нею урчащей змейкой резво покатили пять или шесть мотоциклов с колясками. Последнее, что я запомнил, были две последние цифры номера замыкавшего колонну грузовика — 52.

— Построиться в две шеренги!

Шнырь перевел. Толпа задвигалась, засуетилась. Очень скоро наш строй развернулся на половину площади села. Наблюдая за тем, как на площадь въезжает черный «Мерседес», я шепнул капитану:

— Что бы ни происходило дальше, закрой рот и не дергайся. Это простой способ выжить. Не дерзи, иначе умрешь. Мертвый ты никому не нужен. — Решив, что для пущей убедительности мне нужно привести какой-то довод, я сказал: — У тебя же задание есть (он посмотрел на меня злым глазом), вот и выполняй его. Иначе партия и правительство оторвут тебе яйца.

Его заданием был я. И не было лучше способа завести этого человека и заставить повиноваться.

Когда дверца «Мерседеса» распахнулась, штурмбаннфюрер преданной собачкой побежал навстречу гостю. Впрочем, кто здесь гость… Навстречу — хозяину.

Я увидел человека, появившегося из машины. И сердце мое тревожно стукнуло. Это был тот самый оберфюрер, с которым я имел честь разговаривать во дворе покойного Тараса. С тех пор прошло трое суток, я изменился, а он — нет. Против моего заросшего щетиной лица — тот же выбритый до синевы подбородок, против усугубившегося от меня запаха — аромат берлинского парфюма. Выслушав доклад, который его не интересовал, оберфюрер двинулся к строю. Не дойдя до него двадцать шагов, остановился и махнул рукой в нашу сторону. Послушный штурмбаннфюрер ринулся доберманом к строю пленных.

— Командиры Красной армии, коммунисты, выйти из строя!

— Можешь сделать аж два шага вперед, — поддразнил я Мазурина, зная, что вбиваю клин в шестеренки его героического сумасшествия. У меня до сих пор не выходила из головы сцена с его обвинениями в мой адрес по поводу кражи нижнего белья. Изворотливый сукин сын…

«Какие тут, кроме нас, могут быть командиры и, кроме Мазурина, коммунисты…» Я не успел додумать эту мысль, как строй зашевелился и пять или шесть человек, тронув соседей, чтобы не толкнуть, вышли из строя. Все — в гражданской одежде. Вот это да… неужто им повезло больше и их жители не сдали?…

Когда штурмбаннфюрер лаял солдатам команду и строй ждал перевода, не понимая, что перевода не последует, я уже ощущал приход страшного. Я понимаю немецкий, я понимаю немецкий…

Вышедших из строя спокойно довели до сельсовета, и автоматчики, шедшие до сей поры кольцом, стали вдруг разворачиваться в цепь.

— Забьют хлопцив… — услышал я за спиной.

— Быстрее! — прокричал штурмбаннфюрер, и автоматы конвоиров захлебнулись очередями. Извиваясь в агонии и не желая отдавать жизнь, тела расстрелянных в упор шевелились в пыли, я слышал хрип и крики. Немцы добивали их короткими очередями в два-три патрона — в упор. Добивали долго. Им даже пришлось перезарядить оружие.

— Господин штурмбаннфюрер хотеть, чтобы из строя вышли оставшиеся командиры и коммунисты! — прокричал Серый. — Вы хотеть обмануть офицера СС! Выйти из строя!

Я бы удивился, если бы кто-то вышел…

И тут же удивился.

Из строя выбрался крепкий старик лет шестидесяти и, засучив рукава, пробасил:

— Что, говноеды, во вкус вошли? Мой сын, Стариков Сергей, погиб героем в Брестской крепости! Майор-пограничник, упокой Господи его душу!.. Он там вам в плен не сдался, а я здесь милости не приму! — Я видел, как по лицу старика пошли красные пятна. — Он там героем умер, а я здесь богу душу отдам! Стреляйте, суки, я — в бою!.. — И, ринувшись вперед, старик вцепился огромными руками, похожими на клешни, в горло стоящего перед ним немецкого солдата.

Еще бы несколько секунд, и тонкая шея гитлеровца хрустнула бы, как цыплячий скелет. Но, взметнув клуб пыли, подоспел штурмбаннфюрер…

Старика вешали на наших глазах…

Но ему было уже все равно.

К тому моменту, как петля ударила по его шее, кровь из отрубленных кистей рук залила всю землю перед крыльцом сельсовета…

Он умер от потери крови. Сквозь туман, заплывший в мои глаза, я пытался услышать слова, которые произнес бы старик перед смертью. Но не дождался. Сзади кто-то забился в истерике, называя старика Петровичем…

Штурмбаннфюрер направился ко мне, оттолкнул, отчего я едва не завалил стоящих рядом, и выстрелил рядом с моей головой.

Я оглох на левое ухо, а сзади кто-то упал.

Его тело толкнуло меня в ноги, и я рухнул в строю на колени. Мазурин, вцепившись в мою руку, стал поднимать меня, как кран…

На сколько я выпал из жизни? Секунд пять-шесть, не больше. Когда вернулся, ничего не изменилось. По-прежнему хотелось пить.

Слову «экзекуция» я не придавал раньше значения и воспринимал его как обиходное словечко из лексикона санитаров или учителей. «Устроить экзекуцию» — значит совершить обход с внутримышечными инъекциями или провести контрольную по алгебре. Не иначе. И теперь до меня наконец-то дошел истинный смысл этого слова. Серый пообещал закончить экзекуцию сразу, как только из строя выйдут все евреи.

Но перед этим, сняв и протерев от пыли очки, с достойной лучшего применения настойчивостью произнес:

— Из строя должны выйти все командиры Красной армии и коммунисты.

Я смотрел перед собой мертвым взглядом и слышал нервное дыхание Мазурина. Строй не шевелился.

И вдруг я почувствовал, как…

* * *

Вечером седьмого сентября сорокового года я закончил осмотр больных и вернулся к ординаторской. Просматривая на ходу карту очередного пациента, я вошел в свой кабинет, скинул халат и вымыл руки. Накинул куртку и вышел. Больница НКВД располагалась неподалеку от моего дома, можно было не торопиться и не думать о предстоящей сутолоке в трамвае. Я спустился по лестнице, миновал приемный покой и уже на улице вдруг остановился. Один машинальный взгляд в сторону приемного покоя оставил в голове какую-то информацию, которая показалась мне важной. Впрочем, показалась так мимолетно, что остановился я только на улице. Вернувшись, чем удивил дежурного сержанта, я прошел в покой.

Да, теперь понятно. Моя тяга к красивым женщинам, будь я чуть подурнее, уже давно привела бы к крупному скандалу или тюремному заключению. Человек, как правило, выбирает красивое там, где находится большую часть времени. А я почти все свое время находился в больнице. Медперсонал и пациенты, точнее — их жены и невесты, а также сестры и дочери, окажись я несдержан, получили бы беспредельную возможность мстить мне до скончания века. Но, поскольку я не участвую в любовных передрягах там, где работаю, то есть не клею красоту по первому импульсу, до сих пор все обходилось. Но в тот день я подустал, и защитное реле, отвечающее за принципы благоразумия одинокого мужчины, видимо, не сработало.

На лавочке перед кабинетом, где принимают и оказывают первую помощь поступившим, сидела ослепительная блондинка. Волосы, которые поначалу показались мне платиновыми, на самом деле оказались какими-то невероятно завораживающими блонди-беж. Стрижка под Джуди Гарленд из «Волшебника страны Оз»… господи, да не была ли это сама Джуди Гарленд?

Подойдя, я характерным для безумца взглядом уставился на нее в упор.

— Я не Джуди Гарленд, — посмотрев на меня красными от недавнего плача глазами, сказала она.

— И слава богу. А то я уже решил, что мне пора в отпуск. Но вы красивее Гарленд.

Она промолчала, и я поймал ее взгляд, направленный в дверь кабинета оказания срочной помощи.

— Кого вы привезли?

— Отца.

— Что с ним?

— Сердце.

— У всех сердце, — еще не выйдя из роли циничного спасителя, заметил я.

— У него оно больное, — терпеливо объяснила она.

— Когда доставили?

— Две минуты назад, — сказала она, ощущая необходимость разговаривать потому только, видать, что я служащий этой больницы.

Не раздумывая, я направился к кабинету и толкнул дверь рукой. Знаю — того рыцаря, что во мне, давно пора сжечь на костре, дабы он воду не мутил. Но вот пробивает час, трубит труба, и я, захлопывая забрало, сажусь на коня…

На моих глазах дежурный врач Евдокимов при помощи медсестры Литвинской укладывали в рот мертвенно-бледному больному таблетку нитроглицерина. Ее трудно спутать с другой. Мощность действующего вещества такая, что таблетка похожа на крошку от нее.

Когда человек в своей профессии достигает высокого уровня, его привычки становятся частью жизни. И часто он в компании себе подобных замечает то, на что другой человек не обратил бы внимания. Нигде — ни на кушетке рядом с больным, ни на столе, ни где-либо вообще в кабинете я не увидел только что использованного тонометра. Привычка продолжала работать. Сделав шаг вперед, я ударил по руке Евдокимова, и таблетка улетела под стеклянный шкаф, из которого появилась.

— Александр Евгеньевич!..

— Тонометр! — Скинув куртку, я рухнул на стул рядом с подающим едва видимые признаки жизни пациентом. — Кто такой?

— Из десятого отдела, с Лубянки, — по-сорочьи быстро прострекотала Литвинская. Они трахаются во время смены, я знаю. Но иногда нужно думать и о работе.

Через минуту, спустив воздух, я велел зарядить шприц с кофеином.

— У него давление — сорок на сорок. Одна таблетка нитроглицерина — и давление будет ноль на ноль. Что даст вам, несомненно, повод записать в справке, что больной скончался, несмотря на все предпринятые усилия.

— Александр Евгеньевич… — на Евдокимова страшно смотреть. — Он сейчас умрет.

— Из десятого отдела.

— Не губите, — попросила Литвинская. И как-то странно она попросила, так попросила, что я понял: если не скажешь — дам прямо здесь и сейчас, а этот идиот отвернется.

Поднимаясь и глядя, как в вену чекисту входит кофеин, как учащается пульс его (я продолжал держать его за запястье), я посоветовал:

— В истории болезни можете написать объективно: «Вопреки всем усилиям больной выжил».

— Александр Евгеньевич…

Хорошо, что иногда мне напоминают мое имя. Обычно меня зовут «доктором Касардиным».

Выйдя, я сказал в пространство над головой девушки: «Всего хорошего» — и, не глядя на нее, вышел из больницы. С кем бы мне не хотелось иметь дело такого характера, какой непременно бы имел место, задержись я и разговорись, так это с дочерью сотрудника НКВД из десятого отдела.

Об отпуске я вспомнил не случайно. Через два дня я улетал в Сочи. Первый отпуск на море с того злосчастного дня, когда старик со столбом едва не сломал мне хребет за внучку. И через два дня это случилось. Я встретил женщину…

…Она шла по одну сторону тротуара, я — по другую.

Город Сочи. Где ночи не такие уж темные, если откровенно. Просто — ночи. Я видел и потемнее.

Она шла неторопливо, не боясь. Чего бояться, если уже вторую неделю в санатории я робко смотрю на нее, а когда она пытается поймать мой взгляд, отворачиваюсь. Ей не страшно идти вот так в ночь, по пустынной улице. Потому что я иду сзади. Этот мужчина обидеть не может. Зато, наверное, в состоянии защитить.

Юля рассказывала мне потом, как представляла наше знакомство. До этого все происходило, как на экране кинотеатра при демонстрации немого фильма и при захандрившем тапере. Я молчал, она молчала. Хотя давно ей уже хотелось подойти и сказать: «Ты хочешь меня?»

Она приехала на курорт не парня искать. Юля привезла лечить больного отца. Она была замужем и поехала потому только, что рядом с ней был отец, хотя бы и больной, но сотрудник наркомата. Юлин муж работал в аппарате НКВД, человек был известный, но толку от него, как от мужчины, явно было немного. Находясь с ним за каменной стеной и не испытывая нужды ни в чем, кроме страстной любви, ей хотелось, как это часто бывает с женщинами молодыми и насытившимися благодатью, чего-то необычного, резко отличающегося от тех прелестей, что подавала ей жизнь щедро. Юле хотелось, чтобы на нее напали, а кто-то сильный, с развевающимися на ветру волосами, в пропитанной морской водой — пусть даже несвежей рубашке — это же так естественно, — спас ее. И потом не захотел принять подарка в виде любви. Есть, наверное, такие мужики, думала Юля, только вот черт знает, где та страна.

Я же не был бы похож ни на политического деятеля, ни на зажиточного советского человека, ни на ученого, в конце концов. Просто мужик с обветренной кожей. С чуть прищуренным от постоянных ветров взглядом, увлеченный морем и ужинающий пойманной им же, и им же приготовленной, рыбой. Без соли. Иногда я в состоянии производить такое впечатление. Главное — понять, что хочет женщина, поскольку у одной при виде обветренного лица вспыхивают чувства, а у другой начинаются рвотные позывы.

Юля рассказывала мне потом, что решила добиться меня. Уже тогда она понимала, что жить с такими, разумеется, проблема, но вкушать плоды страсти и безумия пару раз в месяц было бы можно. Когда она рассказала мне об этом, я расхохотался, и мы снова занялись любовью в моей московской квартире…

Отец шел на поправку — уже через три дня он смог ходить и зарозовел, и Юля почувствовала, как одинока. И вот появился я. Волосы мои были средней длины — тогда я носил эту прическу смело, не опасаясь, что появится вдруг унтер и признает во мне командира Красной армии, коим я никогда не был. Лицо мое еще не загорело настолько, насколько представлялось Юле в ее мечтах о мутном рыцаре, рубашки у меня были, черт возьми — уже и непонятно, хорошо ли, плохо — всегда чистые. И, самое главное, я ей нравился. Прожившие в замужестве с умным человеком умные женщины сторонний ум распознают лучше, чем гинекологи трехнедельную беременность.

И с той поры, вот уже вторую неделю, меж нами началась визуальная дуэль. Улыбаться первым, рискуя утратить накопленное, никто не хотел. Юля не могла улыбаться еще и потому — ей пришлось рассказать это чуть позже, — чтобы я не принял ее за шлюху. Одинокая женщина с обручальным кольцом на руке… приехала одна отдыхать на курорт… И улыбается. Блядь — не поспоришь.

А я не улыбался по другой причине. Меня ужасало представление обо мне как о донжуане или, что еще хуже — альфонсе. Одинокий мужчина возраста, когда все нормальные мужики женаты… приехал один на курорт… Явно — со здоровьем не все в порядке. Или — с психикой. Так пусть уж лучше она меня за больного считает, чем за ходока.

Хотя ничего плохого в ходьбе такого порядка ранее я не замечал.

Женщина, лет которой было не меньше двадцати пяти и не больше тридцати — всякий раз она выглядела по-новому, мне нравилась. Настолько, что я несколько дней кряду обдумывал процесс нашего будущего знакомства. А вечером того дня от нечего делать пошел побродить по Сочи. И надо же было такому случиться — на одной из улочек повстречал ее. Она шла навстречу и, когда минула меня, привычно посмотрев в мои глаза, я развернулся и поплелся следом.

Через четверть часа она остановилась, постояла мгновение, словно убеждаясь в том, что я стою, и развернулась.

Я пришел в себя только тогда, когда в полуметре от себя увидел ее зеленые, как побережье, глаза.

— Если ты хочешь меня убить, сделай это сейчас, — сказала она, правильно произнося слова. — Но если просто — хочешь, то сделай же с этим что-нибудь… тоже… поскорее…

Уже в душе моего номера, выпустив на волю стыдливые слезы, она покачнулась от предвкушения будущего. И вышла, распаренная горячей водой и желанием…

Я смотрел на нее неотрывно, становясь свидетелем того, как она замирает. Склонился к ее ногам, скользнул руками вдоль икр, стянул смешной узел на полотенце, потянув словно штору.

Юля боялась напугать меня, ей было страшно самой — страшно показаться мне прошедшей сквозь огонь и воду шлюхой. Она опасалась оттолкнуть меня накипевшей страстью…

Но, черт возьми, я и не думал об этом, когда брал ее на руки и нес на кровать…

«Я могу не бояться? Ты мой? Ты мой хотя бы сейчас, на эту ночь?… Я не буду думать о том, что ты уедешь завтра и больше ты можешь не вернуться. Я буду здесь и сейчас. Только с тобой», — читал я в глазах ее непрекращающийся монолог, привычно молчал, получая в ответ привычные взгляды…

О том, что время идет, мы догадались, когда рассвет налил в черную чернильницу окна синих чернил. Последний поцелуй…

Я помнил его — в каком-то смысле он был тогда первым — осмысленный, долгий.

И она уехала в Москву для того, чтобы через три дня мы встретились там, как показалось обоим, навсегда. А в январе 1941-го и муж ее, и отец были арестованы и через месяц, в середине февраля, приговорены к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение во внутренней тюрьме НКВД сотрудниками десятого отдела. Отправлять на тот свет врагов народа — это даже не работа, а почетная обязанность. Юле повезло невероятно. За три месяца до случившегося, в ноябре сорокового, она развелась с мужем. В некоторой степени ее спасло именно это — чистая случайность, знакомство со мной и желание меня. Приняв на себя роль ангела-хранителя, я тогда не думал о другом. Что все на этом свете имеет начало и конец. Никто не знал, что Германия вторгнется в СССР. Никто не знал, что за мной начнется охота.

Но тогда, жарким сочинским сентябрем, она лежала у меня на плече и шептала:

— Мы должны были встретиться снова…

— Снова? — уточнил я, относя это на счет женских загадочных фантазий. Им свойственно придумывать свой мир, проживать в нем параллельную жизнь, счастливую, и искать меж реальностью и небытием общие черты.

— Тогда, в больнице, я сидела на лавочке, и ты вернулся…

Поднявшись, я с изумлением рассмотрел ее.

— Я не Джуди Гарленд.

Я знаю, на Гарленд она была не похожа, потому что сейчас лежала подо мной жгучая брюнетка.

— Стоило всего лишь перекраситься, или ты просто забыл меня сразу, как сказал «Всего хорошего»?

Я не мог произнести и слова.

— Когда спустился вниз и проходил мимо, я увидела, как ты красив и мил… а в нескольких метрах от меня умирал мой папа… И я подумала — отчего все так? Почему те, кого я жду, проходят мимо, а кого я люблю — умирают? И я взмолилась: вернись… Я жгла взглядом спину твою и верила, что, если ты вернешься, все будет хорошо…

— Значит, причиной тому, что мы сейчас вместе… — Я не договорил.

— Мой взгляд, который ты не видел, но почувствовал… Налей нам шампанского?

И я налил.

* * *

И вот сейчас, когда Серый потребовал командирам и коммунистам выйти, я почувствовал чей-то взгляд.

Я упрямо смотрел под ноги, обещая себе не поднимать глаза. На смену рыцарю во мне пришел рассудительный обыватель. Он-то и шептал мне, что нельзя поднимать голову — как только я сделаю это, меня выведут из строя.

Но вся суть моя, все могущество мое встрепенулось, и рыцарь взмахнул мечом, и гнусный обыватель, качнув меня криком, заставил сделать то, что делать было нельзя.

Я поднял голову и стиснул зубы. Я не мог больше выносить этого неотрывного взгляда.

И мне не пришлось искать долго того, кому он принадлежал.

На меня исподлобья смотрели глаза штандартенфюрера СС, который вел со мной непринужденную беседу тремя сутками ранее.

— Терпение господина штурмбаннфюрера иметь конец, — громко проговорил Серый. — Командиры и коммунисты сделать пять шаг вперед!

Строй не шевельнулся.

А я продолжал смотреть в глаза замершему в ожидании полковнику.

Что-то было сказано еще. Я не помню. Я смотрел в глаза полковнику, он смотрел в мои.

Поправив на голове фуражку, штандартенфюрер оторвал от меня взгляд, коротко приказал:

— Заканчивайте! — развернулся и направился к «Мерседесу».

Машина уезжала с площади, когда штурмбаннфюрер, вынув из кобуры «парабеллум», начал обход поредевших шеренг. Я смотрел на висящего старика, с чьих изувеченных рук еще капала кровь, и слушал:

— Юде?

— Что?…

Выстрел. Шум падающего тела.

— Юде?

Молчание.

Выстрел. Сиплый стон, неясный шум.

Справа от меня, через Мазурина, стоял темный, похожий то ли на кубанского казака, то ли на дагестанца мужчина лет тридцати пяти. Он моргал вяло, духота и отсутствие воды размяли его, как пластилин.

— Юде? — Штурмбаннфюрер сделал мне одолжение, не опознав во мне сына Израилева, и сейчас пристрастно заинтересовался кавказцем.

— Нет, — едва слышно запротестовал тот, — я не еврей.

— Прикажи ему снять брюки! — потребовал штурмбаннфюрер, и Серый перевел.

Кавказец, недолго провозившись с ширинкой, спустил штаны.

— Еще! — потребовал Серый.

Одурев от страха и непонимания происходящего, мужчина спустил трусы.

— Он обрезан, — удовлетворенно заключил Серый.

— Я редко ошибаюсь, — засмеялся немец и поднял руку…

Горячие мозги ошпарили мое лицо.

— Да он же мусульманин! — дико закричал стоящий справа от меня молодой парень. — Это Давид Загаев, сапожник наш!..

Выстрел. Штурмбаннфюрер стрелял под углом к жертве, почти вдоль строя. Пуля прошла по крайней мере в пяти сантиметрах от моего лица и вонзилась в голову парня. Тот рухнул как подкошенный. Я остался стоять посреди этого праздника смерти.

— Что он сейчас сказал? — подумав, спросил вдруг эсэсовец у Серого.

— Он представился, герр штурмбаннфюрер. Сказал, что его зовут Давид. Прекрасный выстрел. Вас не проведешь.

И оба рассмеялись.

— Построиться колонна по четыре человека!

Мы выходили из села под конвоем нескольких эсэсовцев.

Через полчаса я с ужасом увидел, что отовсюду, со всех сторон, словно в страшном сне — из лесов, по дорогам, по полям бредут к дороге, подгоняемые конвоем, такие же колонны, как наша… Я насчитал по крайней мере двенадцать…

Окружение советских войск под Уманью было завершено.

К обеду мы слились в одну, страшную по своим размерам вереницу. Я не видел ни хвоста этой колонны, ни головы. Огромная, кишащая страхом и предчувствием смерти змея волокла десятки тысяч человеческих жизней…

Куда — я не знал.

Если бы при выходе из села нам не дали напиться из журавля, мы бы не дошли.

— Мы должны выжить, Касардин, — прохрипел, шатаясь, Мазурин.

Я не возражал.

* * *

Нас гнали, как скот, по пыльной дороге, впрочем, мы и были похожи на стадо. Бессмысленные, обреченные взгляды в поясницу впереди идущего. Шаг — след в след. Нас гнали куда-то, мы куда-то шли.

Справа и слева, объезжая воронки и рытвины, катились, треща, мотоциклы. Иногда, от нечего делать, для того, видимо, чтобы развлечь себя и нас, кто-то из немцев в люльке разворачивал пулемет и давал короткую очередь. Кто-то падал замертво, кто-то получал ранение, и его добивали позже. Упавших от усталости не щадили, никому не позволяли нести слабых — их ждала горькая участь: через несколько секунд после падения они оказывались мертвы. Выстрел в голову. Очередь, заставляющая тело судорожно сжаться и разжаться, и — все…

Нас гнали по дороге, и я уже догадывался, что — в сторону Умани. Зачем?… Что с нами там собираются делать?

Чтобы отвлечь себя, я думал о том, куда увезли женщин, детей и стариков…

И когда нас догнал и объехал грузовик с номером, последние цифры которого были 52, понял… Догадался по кровавому следу, оставленному на борту. Убивали их, судя по всему, прямо у грузовиков. Велели спрыгнуть и расстреляли у машин, чтобы далеко не ходить…

Через четыре часа колонна вошла в Умань. Еще полчаса ушло на обход города справа, и вскоре я увидел то, от чего сердце мое едва не оборвалось.

Это был карьер. Глубокий, больше стадиона, больше нескольких стадионов, карьер. Вырыт ли он за несколько дней немцами, или отсюда брали глину для кирпичей давно — этот вопрос был совершенно лишним, так как если котлован фашисты собирались использовать по назначению, по тому назначению, которое мне подсказывает моя усталость и уже случившиеся события, то разницы никакой нет. Сюда войдут все.

— Русский пленный, солдат и офицер!

Тысячи людей, стоящих в строю в ста метрах от карьера, повернули голову налево — из громкоговорителя предсказывали нашу судьбу.

— До выяснения обстоятельств вы будет помещен в карьер! Побег карается расстрелом! В карьер должна быть тишина!

Для многих эти слова оказались манной небесной. Вырывавшаяся из громкоговорителя чужая речь указывала на то, что расстреливать и сваливать в яму никого не собираются. Это просто общежитие, где пленные будут проводить все время.

И нас стали подгонять к карьеру тем порядком, которым мы двигались по дороге, — каждая группа немцев загоняла своих «подшефных». Я не понимал, почему люди, добравшись до края обрыва, вдруг останавливались как вкопанные. А некоторые даже хватались за головы. Что там, внизу? Драконы? Трупы?

Я рвал себя догадками, пока сам не оказался на краю.

— Невероятно… — прошептал Мазурин.

Я попытался сглотнуть ком, но он застрял в горле.

Размеры котлована под Уманью я представлял лишь издали, и они виделись мне гигантскими. Но когда я приблизился к нему настолько, что оставалось лишь сделать шаг и оказаться в нем, ноги мои окаменели.

Передо мной расстилалась огромных размеров яма прямоугольной формы, она больше нескольких стадионов, сдвинутых вместе…

И на дне этой преисподней…

Я не умею считать людей десятками тысяч. Но мне показалось, что в яме этой находится весь Советский Союз.

— Касардин, сколько здесь людей?… — прохрипел Мазурин и тут же неумело зашагал вниз — его двинула подгоняемая немцами толпа.

— В котором часу здесь обед? — спросил я, оказавшись в стойбище людей. На меня посмотрели всего несколько человек. Но и они через мгновение отвернулись.

Мы с Мазуриным оказались у самого края карьера. Опустившись, мы вытянули ноги, а чекист потрогал повязку на лице.

— Не жалеешь, что поехал в командировку за мной?

Капитан пожал плечами, и я увидел его растянувшиеся в улыбке губы.

— Это же моя работа.

Некоторое время я смотрел на него, недоумевая. А потом вдруг почувствовал толчок снизу, откуда-то от печени. Потом еще один. Не выдержав смеха, губы мои произвели звук проткнутой шины, и я, уже не контролируя себя, засмеялся. Странно, но попытки сдержать себя ни к чему не привели. Я хохотал как ненормальный. Мазурин держался недолго. Наверное, секунд десять. А потом, закрыв рот рукой, повалился на бок.

— Что, смешно? — зашипел кто-то неподалеку. — Я посмотрю, как вы гоготать будете через сутки!.. — Его голодный взгляд пронзал меня, и от этого мне стало еще смешнее. — Ржите, ржите!.. когда жрать захотите, я посмотрю, как вы ржать будете!..

Солдат ненавидел нас.

И вдруг пошел дождь. Странно, но шел он именно в том месте, где находились мы с Мазуриным. То есть во всей Черкасской области, а быть может, даже и во всей Украине осадков не было, а там, в карьере, где мы сидели, шел дождь.

— Что за ерунда? — изумился чекист.

— На вас ссут, товарищи, — совершенно серьезно заметил молоденький лейтенант в очках.

Откатившись, насколько это было возможно, от края, я посмотрел вверх. Держа в зубах сигареты и разговаривая о чем-то о своем, трое или четверо немецких солдат мочились прямо в яму.

— Этого еще не хватало, — прорычал капитан, брезгливо стряхивая с себя росу. — Сука, вылезу — порву.

— Не вылезешь, — снова послышалось откуда-то.

И с этого момента я перестал рассматривать тех, кто произносил хоть слово. В противном случае у меня открутилась бы голова.

Через час из разговора с пленным майором-артиллеристом я узнал, что в карьер согнано пятьдесят тысяч человек. Это были те из Шестой и Двенадцатой армий, кто был взят в плен.

Зеленая Брама — место «Уманской ямы». И теперь я новый обитатель ее.

Большинство из тех, с кем я разговаривал, были взяты в плен у села Подвысокого. Окруженные частью СС, красные командиры и солдаты выжили потому только, что их было слишком много.

— Расстрелять такое количество пленных невозможно, расстреливать часть нет смысла, — поправляя круглые очки на переносице, говорил мне другой майор, интендант. — Такое количество людей можно использовать для физического труда. Но пока они там, — он посмотрел вверх, — решают, для чего им столько рабочих рук, мы будет здесь подыхать с голоду.

Ночью пошел дождь. На этот раз настоящий. Струи воды сбегали по стенам карьера. Прихватывая с собой глину, эти потоки заползали под меня. Укрыться было негде и нечем. Я уже слышал кашель в яме, мог классифицировать его и даже с закрытыми глазами знал, где находится туберкулезный больной, на каком участке осел тифозный и где скопление простывших. Там, где находились мы с Мазуриным, признаков заболевания еще не наблюдалось. Но я понимал, что это ненадолго…

Ночью я смотрел на блестящее от дождя лицо капитана, на его промокшую повязку и думал, как повернулась бы судьба, не догони меня тогда еще начинающий чекист Шумов на крыльце Смольного.

Не исключено, что меня не вызвали бы из палатки и не увезли в Умань. То есть я мог сейчас находиться или в другом месте «Уманской ямы», или быть в другой яме. Менее глубокой, но более тесной. Должен ли я сказать спасибо Мазурину и Шумову? С некоторых пор фамилию капитана я стал упоминать в своих размышлениях первой.

Из окружения не вышел никто. Я бы точно не вышел. Стоял бы в палатке санбата и до последнего резал руки, ноги и выковыривал осколки из ран. И так продолжалось бы до тех пор, пока ко мне в палатку не зашел бы немецкий солдат и не похлопал по плечу.

Как бы то ни было, я жив. Но жизнь моя сегодня — весьма сомнительная субстанция. Выберусь я отсюда живым, и она тотчас станет объектом внимания НКВД. А все потому, доктор Касардин, что не нужно бежать на выстрелы, истекая желанием помочь потерпевшему. И не нужно засовывать голову в кабинеты политических деятелей. Когда они…

Я оборвал мысль на полуслове. Мне было даже запрещено думать о том, что я видел в том кабинете. Яшка — шнырь проворный, он и в войну выживет. Будет ходить и жаловаться на свою язву, после чего переживет всех и с этой язвой умрет от болезни Альцгеймера в возрасте ста десяти лет. Как-то раз мимоходом он сообщил мне, упоминая о своей язве, что в роду его по крайней мере трое мужчин дожили до ста. Ну, эта-то сволочь, Яшка, рекорд побьет!

Итак, забыли и о Яшке, и о Кирове…

Киров шел по коридору, за ним торопился Николаев… как было позже установлено… При входе Кирова в кабинет «зиновьевец» Николаев выстрелил ему в затылок, и вождь ленинградских коммунистов, краса и гордость партии, упал замертво. Мы с Угаровым и еще двумя известными органам лицами занесли вождя в кабинет, где я и констатировал смерть… Потом прибыли коллеги и подтвердили диагноз.

Я вздохнул. Да, так и должен я говорить до конца своей жизни. Мне хочется, чтобы Яша пожил чуть дольше. В конце концов, я перелюбил на своем веку немало женщин, а вот он едва ли попробовал одну.

Успокоенный, я заснул.

Точнее сказать, сначала я подумал о том, как отсюда убежать. И только потом, решив не бередить воображение ввиду отсутствия информации и дождаться утра, закрыл глаза.

Я всегда любил спать под открытым небом. Но только чтобы на меня не текла холодная глина.

* * *

В концу третьего дня я уже привык к распорядку. Нас пока никуда не выводили. В яму бросали банки с просяной кашей, из расчета 500-граммовая банка на десять человек, и буханки хлеба. По мере того как они оказывались в руках пленных, буханки разваливались на части. Эрзац-хлеб — рожь, перемешанная с опилками, — вызывал у многих расстройство желудка. Но все равно хлеб съедался сразу, поскольку это было единственное после каши, чем можно было продлить жизнь. В среднем выходило по пятьдесят граммов каши и сто граммов хлеба ежедневно на человека. Столько нужно, чтобы ни жить, ни умереть. Мало-помалу пятидесятитысячное пленное войско наше, благодаря усилиям командиров, упорядочило свою жизнь. Питанием, точнее сказать, распределением его, занимались пленные интенданты. Я проглатывал свою долю сразу и то же советовал делать Мазурину. Делить резона не было, а главное, делать это было небезопасно. Крошечные пайки пищи, попадая в кишечник, накрывались мощной волной желудочного сока. Организм работал, но калорий практически не получал. В часы, когда пищи нет, человеческий организм работает в дежурном режиме, почти в состоянии сна. Я съедал все сразу, чтобы желудок хотя бы некоторое время работал подольше. Впрочем, это все теория из моих медицинских познаний. Все равно никто не делил. Как можно было оставлять что-то из такого количества еды?…

— Товарищ интендант, — спросил я интенданта к окончанию третьих суток плена, — как получилось, что здесь и офицеры тоже? В деревне, где пленили нас, офицеров расстреливали.

Тот пожал плечами. Его очень угнетали обязанности дележа пищи на нашем участке. Ему постоянно казалось, что он кого-то обидел. Да и удержание на себе такого количества жадных и безумных взглядов не укрепляет нервную систему.

— Вас, видимо, пленили подразделения СС. Я слышал, что бригада СС «Адольф Гитлер» пленных вообще не брала. Все уничтожались на месте. Но потом пришла директива…

— Вы знаете, что в бригаду СС пришла директива?

— Я слышал разговор офицеров. — Он снова пожал плечами. Похоже, это была его основная дурная привычка. Так он реагировал на вопросы командира полка, куда подевались сто пар нижнего белья со склада или ящик мыла.

— Вы знаете немецкий?

— Да, у меня мама немка. А вы не похожи на колхозника.

— Потому, видимо, что он не колхозник, — вмешался лежащий на спине Мазурин. Чекисту не понравилось, что со мной разговаривает кто-то, опережая в этом НКВД. — А вы, батенька, не Вышинский, часом?

— Да, я — он, заместитель председателя Совета народных комиссаров, — поправив очки, невозмутимо ответил интендант. — С такой-то догадливостью, сударь, да в плену — как это вас угораздило?

— Допрос красиво ведете, я имел в виду.

Майор снова поправил очки. Я улыбнулся. У него были смешные очки. Правое стеклышко треснуло вертикально, отчего строгий продовольственно-вещевой интендантский взгляд выглядел просто неподражаемо. В хирургию больницы НКВД один из моих пациентов как-то принес отпечатанную на машинке и сшитую белыми нитками рукопись. Он читал и хохотал до тех пор, пока не умер на столе под ножом вновь принятого на работу хирурга. Хирург куда-то потом пропал, но не в этом дело. Дело в том, что в тумбочке неудачно прооперированный оставил ту самую рукопись. Толстая такая, я ее во время дежурств читал. Треть прочел, ничего не понял, бред какой-то: коты, Христос, Пилат… Названия у нее не было, лишь пометка на полях карандашом: «Читай, Жора, и уссыкайся! Это роман запрещенного Булг.». Кто такой «Булг.», я до сих пор понятия не имею, зато помню ту рукопись. Единственный, кто мне понравился в ней, это один тип, проныра и гад. Фамилию героя не помню, но носил он как раз пенсне, треснутое. И как только увидел я этого майора, так сразу вспомнил ту рукопись.

— Как ваша фамилия, товарищ майор? — спросил я интенданта.

— Коровкин, товарищ, — раздраженно ответил тот, раздосадованный замечаниями моего, как он полагал, друга. — А вы сами-то кто будете?

— Так, мелочь пузатая, — не поворачивая головы и глядя в небо, поторопился Мазурин.

— Касардин, Александр Евгеньевич. — Я протянул интенданту руку. — Приятно познакомиться. А на приятеля моего внимания не обращайте, он не может простить немцам левого глаза.

— Но я-то, кажется, не немец?

— У вас мама немка.

Мазурин заржал.

— Досмеетесь вы, е… вашу мать, — донеслось из толпы.

И мы досмеялись.

На следующий же день нас, обессиленных и едва переставляющих ноги, вывели из карьера. Не всех, около тысячи. Кто-то был брошен на восстановление дорог, других погнали на сбор овощей. Мы с Мазуриным оказались на строительстве водокачки под Подвысоким. Ее разрушили артобстрелом, а ни одна часть ни одной армии мира не может существовать без воды. Колодцев во дворах сел хватало лишь на личные нужды солдат, однако есть еще техника. И чтобы обеспечить бесперебойную поставку воды, немцы затеяли восстановление водонапорной башни.

То, что я увидел вокруг Подвысокого, не укладывалось в моей голове. Казалось, перепаханы даже леса вокруг деревни. Десятки, сотни трупов русских солдат и командиров — их стаскивали пленные в ямы, чтобы закопать. Вокруг непереносимо пахло гарью, ветер не смог выветрить прокопченные леса даже за неделю. Сладковатое трупное амбре витало над землей, дурманя нас и калеча. Если бы не сельчане, тайком передававшие нам хлеб, нам всем пришел бы конец. Немцы, для которых эти передачи тайной не были, особенно не карали. Можно сказать, что расстреливали они одного из десяти, получивших пищу. Так, для поддержания тонуса. Чтобы не подумали мы о переменах в нашей участи к лучшему. Приказ не мешать передаче продуктов пленным прозвучал для меня неожиданно. Вечером первого дня нашей работы я таскал кирпичи к водокачке и случайно услышал, как один немецкий офицер говорил другому: «Пусть кормят. Наши кухни рассчитаны на приготовление пищи для двух тысяч человек. Их там шестьдесят тысяч, и нельзя допустить, чтобы они передохли. Здесь некому будет работать… Пошел, скотина!..» — И я получил мощного пинка по ногам, отчего едва не свалился.

— Нам нужно бежать, — сказал вечером Мазурин, присматриваясь к небу.

— Не сегодня, — отрезал я.

— Ты боишься?

— Я опасаюсь. Это два разных понятия. Мы не в пионерском лагере. Поймают, не пожурят, а шкуру спустят.

— И что ты предлагаешь? Горбатиться на этих скотов?!

— Заткнись, идиот! — вскипел я. — Мне нужен еще хотя бы один день.

— Для чего, Касардин? — сжав челюсти, просипел капитан.

Я заглянул в его сияющий злобой глаз.

— Чтобы послушать, о чем они говорят, чекист. Куда бежать? Какова обстановка? Где мы напоремся на засаду? Ты глаза лишился или мозга?

Мазурин обмяк.

— Тогда слушай побыстрее.

Совет идиота.

— Хорошо, я буду слушать очень быстро.

— Я имел в виду…

— Понял, понял, что ты имеешь в виду! Бери кирпичи и клади…

Пока Мазурин с интендантом занимались кладкой, я бродил по поляне, из которой водокачка торчала, как гриб, и рассматривал окрестности. Немцы — народ педантичный. Если сегодня здесь стоит часовой, значит, он и завтра стоять будет здесь, а не в другом месте. Меж водокачкой и окраиной Подвысокого виднелась дорожка, заваленная дерном и обломками бревен с верхней части водонапорной башни. Скорее всего здесь и пролегала тропа, по которой ходили сюда рабочие. И тропа упиралась в лес и утопала в нем. Что это такое? Дорога в соседнюю деревню скорее всего.

Я присмотрелся к кромке леса. Там прогуливалось сразу несколько немцев. Скрываться в ту сторону при побеге — безумие. Уходить нужно мгновенно. Тихо, незаметно. Один рывок — и тебя уже нет. Еще один — и ты в укрытии. Третий — и он уже не должен закончиться, потому что третий рывок — это бег, бег, бег…

Получив очередной удар по спине, я выгнулся и машинально выматерился.

Следующий удар пришелся по почкам. Зачем меня так бить? Я не жалуюсь, мне просто удивительно. Зачем так бить? Я не сделал этому чернявому солдату ничего плохого.

— Кирпичи! — заорал сверху Мазурин, показывая мне руками, что пора нести. Как интересно это выглядит, если не догадываться, что так он прекращает избиение меня — русский кричит русскому слово «кирпич» и показывает ладонями прямоугольник.

— Быстрее! — Солдат пнул меня ногой, и я стал собирать в стопку на левой руке три кирпича. Больше нести я просто не мог. — Наверх! — Он вскинул руку. — Наверх! Мало! — закричал он, видя, что я держу всего три кирпича, и этот семинар строительства заинтересовал еще двоих.

Закинув автомат за спину, он с улыбкой сатира стал накладывать мне на руки новые кирпичи.

— Наложи по брови! — услышал я, и все трое засмеялись.

— Нести! — приказал немец, когда в руках у меня оказалось семь кирпичей. — Нести, русская свинья!

Я шатался. Пот бессилия выступил у меня на лбу. Я знал, что столько мне не поднять наверх.

— Три рейхсмарки, Курт, что этот плебей не донесет свою ношу!

Пари было заключено. Я покачал головой.

— Нести!

Я сделал шаг и покачнулся. Стопка пришла в движение.

— Я заставлю это животное выполнить приказ! — взревел тот, кого назвали Куртом.

— Интересно, как? — рассмеялся поставивший три марки.

Мимо меня с охапкой досок проходил красноармеец, шея которого торчала из воротника гимнастерки, как карандаш из стакана. Он только что прибыл на войну. Восемнадцать лет, не больше. Наверное, он мечтал приехать во время службы домой с нагрудным значком и пройтись по улице с той, что до поры боялась. А теперь вот он почти висит в жилистой руке немецкого солдата по имени Курт, и такой страх на лице его, что не позавидуешь.

Поставив бойца на колени, Курт сдернул с него пилотку, бросил на землю и занял позицию, при которой ему удобнее всего было бы раскроить череп солдатика тыльной стороной автомата.

— Неси… — глядя мне в глаза, приказал Курт и чуть дернул автоматом.

Сделав шаг, я почувствовал, как напряглись мои жилы в ногах. О мышцах речи уже не шло — им нужен был белок, движение. А последнее время я только и делал, что лежал.

Второй шаг показался мукой.

Я скосил взгляд на красноармейца. Он ничего не понимал, а оглянуться не смел.

Все то время, что шел, я бросал на него взгляды. Я не знал, где еще взять сил. Лишь взгляд его, по-оленьи беззащитный, с поднятыми домиком бровями — господи, ребенок еще совсем, — заставлял меня нести эти чертовы кирпичи.

Я добрался до Мазурина и из последних сил опустился на колени. Он снимал с рук моих кирпичи так быстро, как мог. Уже последний был снят, а я все держал руки, и казалось мне, что я по-прежнему что-то несу.

— Где мои рейхсмарки, Отто?

— Ты провел меня. Но все равно получи.

Я закрыл глаза, но тут же распахнул веки, потому что послышался выстрел.

Дотянувшись до края как зубы великана обломанного парапета, я выглянул и посмотрел вниз.

Красноармеец с простреленным черепом лежал на траве. Ноги его, сложенные одна на другую, изгибались, как для умиротворенного сна. Должен же был Отто получить хоть какую-то компенсацию за три проигранные марки.

Прижав голову к руке, я заплакал…

— Касардин… Касардин… Нам нужны силы. Не трать их на это…

Не убирая руки, я, как корова морду о столб, вытер лицо о засаленный рукав.

Мазурин прав. Нам нужно беречь силы.

* * *

Но с какой бы экономией я ни подходил к их расходу, любое движение казалось мне расточительством. Энергия — ее не было уже давно. Быть может, проблески ее и осветили бы мою надежду, когда бы виделся свет в конце этого адского тоннеля. Но чаще всего мне казалось, что, наоборот, мы закованы страшной силой в консервную банку размером с Украину, и нет ножа, чтобы ее вскрыть.

Камни, кирпичи, камни… Я закрывал глаза в минуты отдыха и продолжал их видеть. Они, казалось, навечно приросли к моей груди, и по краям этого уродливого нароста — мои белые от напряжения пальцы…

Люди умирали сотнями. Кого-то добивали прикладами, кто-то падал от истощения. И тогда его забрасывали в грузовик и куда-то увозили. А потом и увозить перестали. Каждый вечер двадцать человек снималось с работ для рытья огромной ямы. Закончив углубляться в землю, несчастные ждали, когда их поднимут наверх, но не тут-то было. Их расстреливали сверху, после чего яма заполнялась умершими за день людьми. Назначалась следующая двадцатка, и эти двадцать сталкивали в яму трупы. Танк из инженерного взвода немецкой части, держа перед собой ковш, яму засыпал, после чего рабочий день можно было считать законченным.

Каждый день, когда миновал меня перст начальника лагеря, выбирающего двадцать человек для похорон, а проще говоря — для закапывания тел, я думал о том, насколько нужно быть сволочью, чтобы с вечера назначать завтрашних покойников. Уже не было секретом, что те, кто сегодня засыпает яму, завтра будет ее рыть и в ней умирать первыми. И эти двадцать проводили ночь и весь последующий день в ужасных мучениях. Я запомнил одного мужчину лет сорока, который спустился в «Уманскую яму» черноволосым, а наутро того дня, когда ему предстояло рыть яму, выбрался полностью седым. Солдаты устраивали тотализатор, пытаясь угадать, кто из двадцати решится на побег. В любом случае для смельчака была одна дорога — в землю. Эти двадцать избранных всегда шагали впереди всей колонны и были словно символом ее, предзнаменованием будущей судьбы всех, кто шел за ними…

Странным образом я запоминал лица почти всех, кто каждое утро выходил на смерть, и втайне наблюдал за ними, пытаясь понять, какие чувства ими руководят. И сердце мое сжималось, когда я видел, что подавляющее большинство из них подавлены и ждут только чуда. В их потухших глазах даже не брезжит желание умереть, но свободным хотя бы на минуту. Война началась неожиданно. Немцы въехали в страну без хлопот. Все верили в Сталина и его победоносных маршалов, но те маршалы, кто к началу войны еще не был выявлен как враг народа, оказались не у дел, а Сталин только-только появился на людях, чтобы что-то сказать…

Я спускался с башни, разрушенной наполовину, брел к куче кирпичей. Эту кучу пополняли те, кто работал внизу. Один из них накладывал мне груз, и я брел наверх. Там сваливал кирпичи Мазурину и брел вниз. Два или три раза мной овладевала мысль, что все это можно закончить одним-единственным шагом мимо крутых мостков, ведущих вниз. Падение вниз головой с высоты третьего этажа гарантировало смерть, быть может, не очень скорую, но надежную. Хотя я — врач… я знаю, как упасть, чтобы испытать минимум мучений. Но всякий раз слышал — в спину: «Терпи, Касардин, терпи, мы этих сук еще…» — и стряхивал с себя прилипчивые идеи…

— Доктор!.. — рявкнул Мазурин, удержав меня в последний момент.

Я качнулся на него, сохраняя равновесие. Нет, это не было попыткой реализовать одну из этих идей о скором прекращении мук. Я просто оступился. А заставила меня это сделать автоматная очередь, раздавшаяся как раз с той тропинки, которую мы с чекистом исследовали.

Кто-то из пленных решился на побег. Стоя наверху, я услышал команду, раздавшуюся сначала по-немецки, а потом переведенную, хотя и с опозданием, на русский. Но в переводе никто не нуждался. Все поняли — нужно стоять недвижимо до тех пор, пока не уляжется инцидент.

Беглец решился дать деру в одиночку. Мне было видно сверху, как шевелились кукурузные стебли, — беглец уходил на запад, решив углубиться в поле, после чего свернуть и замести следы. Но кроме меня, Мазурина и еще двоих на башне стоял немец — рослый мужик с баварским акцентом. Он-то и показывал преследователям дорогу, крича «прямо» или «направо».

Погоня длилась около десяти минут. Столько времени ушло у решившегося на побег, чтобы растратить остатки сил. Колосья метрах в двухстах от башни резко покачнулись… и больше никто их не беспокоил.

Немцы настигли жертву быстро. Некоторое время ушло у них на доставку дважды плененного бойца Красной армии к месту работ, но нас это уже не касалось. Прозвучала команда начать работы.

Правда, через пять минут мы были вынуждены снова ее закончить. Всех, кто работал близ Подвысокого на ремонте водокачки, согнали в строй.

Беглец сам стоять не мог, его держали за плечи двое дюжих эсэсовцев. Рядом с ним расположились двое офицеров, и я догадался, что сейчас нам будет преподан урок…

Сначала я не понял, зачем к башне подогнали танк.

Но когда руки беглеца стали привязывать веревками к двум кольям, я помертвел душой.

Много никто не говорил. Все знали, что произошло. И кто был тому виной.

Колья вбивали в землю двое немецких солдат. Видимо, офицерам не хотелось устраивать казнь еще десятка тех, кто откажется это делать. Это сорвало бы показательность и наглядность урока. Когда заструганные деревца вошли в землю на метр, беглец оказался стоящим с распростертыми в стороны руками. Не в силах держаться на ногах, он упал на колени, но лечь не мог — мешали веревки.

А через минуту его переехал «Тигр»…

— Так будет с каждым, кто решится на побег, — предупредил лейтенант СС, и перевода, прозвучавшего вслед, я не слышал… Я слушал немецкую речь и видел то место, где еще недавно стоял русский солдат…

— Работать! — приказал лейтенант, закурил и направился прочь. Кажется, отправлять естественные надобности.

— Мы должны бежать, — не в силах разжать челюсти, процедил я чекисту.

Голос его был хрипл, словно простужен, когда он отвечал мне:

— Если бы я не увидел сейчас это, я бы беспокоился о тщательной разработке плана побега… — Помолчав, он добавил: — А теперь я хочу побыстрее сняться с этого места, чтобы давить этих сук… как крыс…

До вечера мы не проронили ни слова. Лишь ночью, дожевав то, что называлось здесь хлебом, я лег на спину и прошептал:

— Ты помнишь дорогу, которая выводит к пшеничному полю?

Минуту Мазурин лежал, не двигаясь.

— Ты хочешь спросить, знаю ли я, как нам выйти к тайнику с оружием?

— Да.

Он поднял голову, и она, качаясь, некоторое время словно жила отдельно от его тела.

— Если бы меня вывести к той дороге… — Он подпер голову рукой. — Сегодня они убили не менее сорока человек, Касардин. И это только на моих глазах…

Я не стал говорить ему, что слышал. Когда нас с темнотой сгоняли в карьер, двое унтеров курили, контролируя потоки, и один из них рассказывал другому, как был свидетелем другого разговора — двух офицеров. Какой-то штурмбаннфюрер Зильберварг говорил о том, что позавчера в яме скончалось восемьдесят человек. А за минувшую ночь — восемьдесят восемь.

— В яме дизентерия, Мазурин… Те, кого посылали убирать овощи, наелись…

В карьере стояла зловещая вонь. То и дело люди бежали к стенам, чтобы опорожниться. Ужасная картина терзала мой взгляд. Стены карьера уже давно были превращены в уборные, и нам пришлось сместиться ближе к центру. А сейчас у стен творилось что-то невообразимое. Страдающие голодом люди, оказавшись на полях, ели лук, брюкву, чеснок и тут же превращали себя в механизм для производства рвотной массы. С вечера немцы ссыпали с краев ямы хлорку, и к вони добавилась еще и резь в глазах.

— Если мы завтра не уйдем, доктор, нам крышка.

Рвота и диарея продолжались до тех пор, пока не наступил рассвет. Окраина Умани смердила, и я не знал, что собираются предпринимать немцы в этой связи. Очень скоро, а это случится уже сегодня, солдаты и офицеры заболеют сами. Рвота — ерунда, но вот тиф — это-то фашисты должны были предусмотреть?

Утром всех, кто имел признаки болезни, расстреляли на выходе из Умани. Солдаты просто хватали всех, кто морщился, сдерживал рвоту ладонями, хватался за зад — выхватывали из строя, сбрасывали в кювет и пристреливали.

Три километра пути. Оглянувшись, я увидел дорогу, вдоль которой беспрерывной грядой лежали трупы. Немецкая медицина открыла для меня новое в методике лечения тифа и дизентерии…

Когда нас довели до водокачки, я понял, что сегодня последний день, когда я могу двигаться. Об этом я и сказал Мазурину.

— Вы держитесь молодцом, Касардин, — похвалил он, — а вот я еле передвигаю ноги.

Мы опять были на «вы», и это значит, что перед капитаном снова забрезжил свет надежды.

— Последний поворот, — сказал он, — за этим поворотом заканчивается кукурузное поле, доктор… мы должны…

Сзади шел обершутце — старший солдат, что ли… в этом низшем звене я разбираюсь совсем уж плохо, и читал письмо. Из дома, надо полагать.

Колонна завернула и потянулась вправо, очерчивая своим неровным движением угол поля, заросшего кукурузой в человеческий рост. В США я видел и повыше заросли, и побольше початки, и покрупнее зерна в них…

Оставалось до поворота, который выводил нас на прямую перед водонапорной башней, не более десяти метров.

Я чувствовал, как напряжен Касардин.

Обершутце бросил взгляд перед собой, мысленно задавая курс на ближайшие десять шагов, и снова углубился в чтение.

Мы были последними, кто отстал на два шага. Конвой из пеших немцев уже ушел за поле и скрылся. То есть скрылись — мы…

Мазурин развернулся кругом и бросился на обершутце грудью.

Я, упав на капитана, заслонил ладонью немцу усатый рот.

— В Первую мировую тебя, сука, не научили русским не доверять?! — зловеще прошипел чекист, выхватывая из ножен солдата тесак.

Я изо всех сил одной рукой придавил распахнутый рот, локтем второй надавил немцу на шею.

Описав полукруг, тесак со смачным хрустом вошел в грудь эсэсовца по самую рукоятку.

— В поле, быстрее в поле! — крикнул мне Мазурин.

Я ухватил за ноги, в то время как капитан держал немца за шиворот, и мы потащили агонизирующее тело в кукурузу.

— Ганс!

Это было настолько неожиданно, что я и Мазурин рухнули на землю одновременно. Эсэсовец попался из крепких и в свои пятьдесят никак не хотел умирать. Он сучил ногами, ломал стебли и судорожно выворачивал руки. Он не хотел умирать.

Стиснув зубы, Мазурин выхватил из его груди нож и всадил туда, где, по его и моему мнению, у немца должно быть сердце. Вырвавшаяся из первой раны струя крови окатила нас почти по пояс. Гейзер крови в одно мгновение залил начавшие желтеть обвислые листья, а сзади снова послышалось: «Ганс?» — но уже ближе и отчетливее.

Медлить было нельзя. Я выдернул нож из обершутцевой груди и встал на ноги. Через секунду мы увидели друг друга — крупный унтер и я.

— За мальчика, сука!.. — прошептал я и одним движением рассек острым как бритва ножом горло с дрожащим кадыком.

Унтер качнулся, изумленно посмотрел на меня, приложил руку к шее… и только потом из огромной раны полилась кровь. Я хирург… Рассечь сонную артерию мне ничего не стоит. Так же, как сшить ее.

Я выдернул из кобуры унтера «парабеллум», Мазурин опустошил карман обершутце. Я увидел трофейный, а теперь возвратившийся «ТТ».

— Через поле, Касардин, быстрее!

Эта фраза была лишней.

Я знал, что нужно через поле.

* * *

Треск кукурузных стеблей заглушал все звуки. Мы бежали с Мазуриным, превозмогая боль. Чтобы жить, нужно было бежать. Чтобы бежать, нужны были силы. Силы покинули нас давно, но жажда жизни, казалось, компенсировала эту недостачу. Как врач, я знал, что марш-бросок не может продолжаться долго. Очень скоро нас накроет пустотой, и тогда мы просто сляжем.

— Капи…тан… Переходим… на шаг…

Я даже не узнал свой голос. Это кто-то свистел рядом с моим ухом — слабый и безвольный.

Трусца привела к тому, что мы стали передвигаться зигзагами. Мазурин выплеснул остатки сил на немца, и, оглянувшись, я увидел, как он, уже не попадая в символически расчищенное мной пространство — раздвинутые в стороны стебли, уходит то вправо, то влево, втрое усложняя свой путь.

Прихватив за руку, я уже шагом повел его за собой. Голова его была опущена, «ТТ» болтался в опущенной руке, и я удивлялся, где он находит силы его не бросить.

— Чертово колесо, капитан…

— Что? — буркнул он, не поднимая головы.

— Чертово колесо… В условиях плохой видимости и когда нет визуальных ориентиров, человек идет по кругу. Он уходит влево…

— Ерунду говоришь…

Опять на «ты». Оставляет, оставляет мужество моего подельника…

— Правой ногой человек делает шаг больший, чем левой. Мы прошли около километра… И я не удивлюсь, если скоро мы выйдем к водокачке.

Как писал в конце каждой своей теоремы Евклид — «что и требовалось доказать».

— Касардин, перестаньте меня нервировать. Скоро мы выйдем в лес!.. Я видел с башни рощу, метров через пятьсот мы в нее упремся…

Подняв руку с пистолетом к лицу, он вытер пот.

Другое дело.

А теперь нужно чуть-чуть пробежаться, товарищ чекист…

Появившиеся поверх кукурузы верхушки деревьев показались мне оазисом в пустыне. Но высота стеблей была такова, что уже через несколько секунд после того, как я увидел березы, мы вырвались из кукурузного плена.

Мазурин зацепился ногой за стебель и чуть не упал. Его несло по инерции вперед, и стрелял он, наклоняясь вперед и мчась вперед…

Вскинув руку, я расстрелял весь запас патронов в магазине.

— Откуда они взялись?!

Двое немцев лежали у первых же берез. Они даже не успели найти руками оружие. Получив три пули в упор, один из них, светловолосый мальчуган, упал спиной на березу, да так и сполз, пачкая бересту красным. Можно сказать, погиб он при исполнении воинского долга — сжимая в руках катушку с кабелем. Второй, грузный ефрейтор, никак не хотел умирать. Ему казалось это глупостью. Изрешеченный пулями, он полз в рощу, волоча за собой простреленную в колене ногу. Я не понимаю, отчего он не впал в болевой шок — с ранением колена меньше всего хочется куда-то ползти. Хотя не мы ли с Мазуриным только что пробежали кросс, голодая перед этим пять суток кряду?

— Я всего лишь телефонист… Взвод связи пехотного полка… — гитлеровец бормотал этот бред, предполагая, что это изменит дело, и полз в рощу…

Мазурин доковылял до светловолосого и, кувыркая его тело, снимал с него винтовку и ремень.

Я шел на немца. Вспомнив, что «парабеллум» пуст, отбросил его в сторону и, наклонившись, вытянул из обмоток нож.

— Я выполнял приказ… за всю войну — ни одного выстрела, клянусь Господом!..

— Нам нужно торопиться, доктор, — напомнил Мазурин. Он шуршал какой-то фольгой, рвал какую-то материю, звенел металлом. Если все звуки эти не упорядочивать, а смешать, то в этом шуме можно безошибочно угадать обыск.

— Где еще поблизости находятся немецкие солдаты? — спросил я.

— Вы меня убьете?

— Да.

— Боже правый!.. Я не сделал ничего плохого!.. Меня призвали на войну, но я против нее!.. Я выращивал картофель и жал лен!..

Невероятно, как мил становится солдат вермахта, когда у него прострелено колено.

Добравшись до него, я придавил ефрейтора коленом.

— Где поблизости немецкие солдаты?

— Вы убьете меня?

— Да.

— Я вам скажу, но только оставьте мне жизнь!.. Вон там, — он выбросил вправо руку, — в пятистах метрах, двое из взвода, и там, — он убрал окровавленную руку и махнул влево, — еще двое…

Пока я, как дура сова, смотрел без какой бы то ни было необходимости влево, правой рукой он с лязгом выхватил нож.

Мой вошел ему под кадык, как в масло. Чтобы не стать жертвой агонии, я прижал его руку с ножом другим коленом.

— Не хотел бы я оказаться на вашем операционном столе, Касардин.

Поднявшись, я забрал нож из зашедшейся в треморе ладони немца и спрятал в обмотки. Нож обершутце СС остался в ефрейторе-связисте. Потянуло чем-то вкусным, и я повернул голову. Рядом со мной с винтовкой на плече стоял Мазурин и ел шоколад. Он протягивал мне непочатую плитку.

Мои руки дрожали, когда я ее разворачивал. Чувство голода и полный рот слюны торопили меня, я видел перед собой только этот шоколад…

Я с хрустом откусывал от плитки, ловя крошки с ловкостью кошки, жадно жевал и смотрел, как Мазурин выворачивает ранец и карманы ефрейтора. Сочтя находку ценной, он забрасывал ее в солдатский ранец. Минута — столько мы были на поляне. Или — четверть часа. Среднего я не видел. Все пролетело как во сне, и в то же время мне чудилось, что вот-вот распахнется кукурузный занавес и на сцене этого театра появятся эсэсовцы…

— Что это такое?

— Тушеная говядина — быстрее, капитан.

Я поднял винтовку ефрейтора. Освободил труп от ремня с подсумками, и мы двинулись в лес.

— Три банки тушенки, две пачки сигарет, спички и плитка шоколада. Шесть обойм к винтовкам и два ножа — вот то, на что мы в ближайшее время можем рассчитывать, Касардин… — Чекист бежал рядом со мной, мы обегали разные деревья. Повязка с глаза его сбилась, он выглядел свирепым пиратом, бежавшим от командора флота ее величества. Или на буйнопомешанного. Разница если и была, то не очевидна.

— Полчаса назад мы имели только ветхие души… — задыхаясь, пробормотал я.

— Касардин, я давно хочу у вас спросить…

— Сейчас самое время.

Роща заканчивалась. Остановившись на опушке и присев, мы осмотрелись. Немцы могли тянуть кабель в каком угодно направлении. Судя по их последним намерениям, они обосновываются здесь надолго, то есть навсегда. Со свойственной им педантичностью они, не успели затихнуть пожары, тут же принялись прокладывать коммуникации — вода, связь… Куда они могут потянуть провод — одним им известно. Поэтому встреча нежданная и ненужная могла случиться в любой момент.

— Кажется, тихо…

Кукурузы больше не было. Меж двумя рощами, которые даже колками не назовешь — настолько велики были массивы, желтела рожь.

Где-то сзади, в тысяче метрах, не более, раздались автоматные очереди. Еще неделю назад я не расслышал бы их в грохоте пушек. Но сейчас Умань и Зеленая Брама жили жизнью тихой, плененной — смиренной, почти неживой. И клекот «шмайссеров» мог означать только одно: немцы нашли-таки фельдфебеля — любителя читать письма с родины рядом с русскими военнопленными — и унтера. И сейчас в бешенстве простреливают пространство. Кукурузное поле для нас — как броня — оно сожрет все пули. Да и километр — слишком большое расстояние для автомата…

— Нас вычислили.

— Не нас, а трупы своих, — поправил я Мазурина. — Вот так у вас в НКВД и случаются промахи. Пойдемте скорей через поле. Здесь метров триста. Если повезет, мы преодолеем их быстрее, чем немцы пробегут километр… Так о чем вы хотели меня спросить? — поинтересовался я, когда от леса до леса было равное расстояние, а стегающие удары колосьев стали раздражать до такой степени, что хотелось раздеться и расчесать все тело.

Мазурин считал более важным достигнуть леса. И уже там поболтать о пустяках…

На бегу я расстегнул трясущийся на спине капитана ранец, погрузил руку по локоть и вынул спички и какой-то журнал. До леса оставалось метров двадцать. Сунув коробок в зубы, я оглянулся и, не теряя времени, распахнул журнал на середине. Две голые бессовестные девки, давя меня своим нескрываемым желанием, улыбались и звали. Вырвав лист, потом еще, еще, я стал комкать их в комок.

— Если вы в туалет собрались, доктор, то сейчас не лучшее для этого время. А если просто отодрали этих телок…

Рожь закончилась, и я рухнул коленями на землю. Через секунду в руках моих горели девочки. Эти суки были настолько бессердечны и бесчувственны, что, даже сгорая, они улыбались. Я прихватил огнем рожь, она мгновенно занялась. Прошагал несколько шагов — и снова прислонил горящий комок к колосьям. Хлеб горел, потрескивая — огонь, словно почти сошедший с ума от голода вместе со мной, пожирал колосья, не жуя…

— Немцы… — прошептал над моей головой Мазурин и тут же присел.

Я поднял голову. На опушку леса, который мы покинули, как из небытия, выбегали из-за деревьев солдаты…

Сколько их? десять? двадцать?… Уже неважно.

— Уходим, уходим, доктор!.. — взмолился Мазурин.

Я швырнул комок в сторону. Уже не было смысла хорониться — наше присутствие стало достоянием эсэсовцев. Здесь не было кукурузных джунглей, и триста метров для автомата — любимое расстояние.

Нырнув в поднявшуюся волну дыма, я вклинился в лес и тут же, следуя примеру Мазурина, свернул налево. Мы бежали параллельно горящему ржаному полю…

Несколько пуль просвистели, но не их я боялся. Свою пулю не услышишь, а та, что свистит, — не твоя. Еще свист — и на голову мою упала березовая веточка. Скорее всего ее просто сбило рикошетом. Не очень хорошая примета. За спиной заработал пулемет. Суки… Охота же было кому-то тащить…

— Вы хотя бы приблизительно представляете, где мы сейчас находимся? — полюбопытствовал чекист.

— Вы об этом хотели меня спросить, до того как увидели погоню?

— О том я спрошу позже.

— Мы движемся на восток. Над вашей головой солнце. Я понимаю, что вы ориентируетесь только в Москве, только по номерам домов и только ночью, но включите мозг, Мазурин, — мне так хотелось есть, что я сунул руку в ранец за его спиной и вынул банку тушенки, — мы движемся навстречу восходящему солнцу! Это значит, что сейчас мы бежим мимо Умани к тому месту, где смыкается кольцо окружения.

Я вспорол банку ножом, отогнул крышку и дважды зачерпнул ножом. Передал Мазурину, и мы заторопились дальше. Не ел ничего вкуснее консервированной немецкой говядины. С ненавистным мне ранее, но теперь приятным звуком скрежета мы вычистили банку, и я засмеялся. Как же, оказывается, просто насытиться на войне. Два трупа — и ты сыт.

— Так о чем вы хотели меня спросить?

Мазурин жевал долго и тщательно. Он не хотел терять ни молекулы вкуса того, что ел.

— Касардин…

— Это начинается вопрос?

— Да… Кто был с вами в ту минуту, когда вы входили в кабинет Кирова?

Я свинтил из пальцев фигу и, не глядя, поднес ее под нос ковыляющему рядом Мазурину.

— Вы с ума сошли? Вас допрашивает сотрудник НКВД!

Вот только этого сейчас не хватало. Вот только этого!

— Меня пытается провести одноглазый беглец из плена, который получил возможность пожрать и покурить! Заткнитесь, сотрудник НКВД, и несите свое бренное тело дальше. Пока его не исковыряли другие сотрудники…

Разговаривать на бегу сложно. Еще сложнее на бегу придумывать рифмы и ответы на дерзкие вопросы. Поэтому справлялся я кое-как. В другое время я придумал бы, верно, более вразумительный ответ, но сейчас не нашел. Изумление давило меня. Мы вместе с этим человеком бежали из плена, мы хлебнули лиха. И когда вдруг судьбе нашей угодно было чуть ослабить узел на наших шеях, этот человек спрашивает меня…

— Теперь я верю, Мазурин… Верю… — бормотал я в ответ на раздражающее молчание капитана. — Охотно верю, что, если нам удастся вырваться отсюда, мне следует держаться от вас подальше!.. Сукин сын!..

Раздражение мое вдруг получило приоритет перед страхом.

— Вот, видел?! — и я снова поместил фигу в поле зрения чекиста.

Он поправил повязку, промолчал, и мы двинулись дальше…

Малейший шорох, подозрительный звук или просто качание ветки, с которой соскользнула ее соседка, заставлял меня приседать и прижимать к земле потерявшего зоркость приятеля. Когда приближалась дорога, я чуть задерживался, выясняя, нет ли ложбин, и только после этого выходил первым. Следом, прикрывая мою спину, перебегал опасный участок Мазурин. Один раз мы едва не нарвались на немцев, и разве только чудо я должен благодарить за невероятное спасение.

В очередной раз мы вышли из леса, чтобы пересечь дорогу. Одну из тех, что используются главным образом посезонно. Кто-то съездил в лес по дрова осенью, и потянулись за ним соседи. За зиму трава под снегом снова зародилась, и весной выбралась из-под земли. И взгляду любого, кто летом выходит из леса, открывается странная картина: что-то похожее на придавленную ленту — след огромной змеи. Трава на ней на порядок ниже и жиже, а сам путь извилист. Задумавшись таким образом, я вышел на эту дорогу, как если бы опасался чего угодно, но только не смерти. Шаг мой был спокоен, медлен, сам же я двигался в полный рост. И когда я уже занес ногу, чтобы ступить в этот змеиный след, укатанный деревянными колесами летом и полозьями зимой, чекист прыгнул на меня сзади, зажал рот и повалил назад, на себя. Его выпущенная из рук винтовка так и осталась лежать в траве.

— Они!.. — шептал он мне в ухо, продолжая держать на себе.

Мы вышли с солнечной стороны, это и лишило нас необходимости снова стать на край одной на двоих могилы.

Я лежал спиной на Мазурине и с ужасом смотрел на гитлеровского солдата, который, напевая что-то из Вивальди — я даже слышал фальшивые финалы в произведении, срубал веткой головки одуванчиков. Он шел мимо в метре от меня. Как ему удавалось не замечать моих вытянутых ног, остается загадкой. В какой-то момент мне даже показалось, что он споткнется о них. Еще больше тревожила винтовка Мазурина, которая вообще валялась на обочине. Когда нога немца зависла над ней, у меня зашлось сердце. Но солдат переступил через нее, не заметив хищный блеск затвора. Солнце…

Мы лежали еще пять минут, ни разу не шелохнувшись. Через нас, в буквальном смысле этого слова, прошлась цепь гитлеровских солдат. Я мог поворачивать голову во все стороны, и видел, как цепочка бредущих сквозь лес солдат протянулась в обе стороны так далеко, что едва хватало моего зрения. Так растянуться в одну шеренгу могла только рота…

— Они ищут оставшихся в окружении, но еще действующих командиров и бойцов, — проговорил я, понимая между тем, что Мазурину это ясно и без меня.

— И чуть было не нашли.

Я бросил взгляд на чекиста. Он сердито вытряхивал из штиблеты то ли камешек, то ли сучок. Наверное, все-таки сучок. Откуда здесь взяться камешку…

Как ни крути, но поблагодарить за спасение его следовало.

Но я не стал этого делать. Что-то подсказывало мне, что мы квиты. Даже более того…

* * *

Чувство скорой смерти не покидало меня. Мы продирались нехожеными лесами, которые всегда неожиданно заканчивались. И свет снова вставал стеной, и я не знал, что там, на свету. Полоса поля и — снова лес. Страх, чередуемый с короткой надеждой. Короткой и такой неясной. Я думаю, те, что за нами гнались, уже оставили эту затею. Наткнувшись на огонь и дым, они обстреляли лес, в котором мы находились, порыскали по окрестностям, ничего не нашли и вернулись. Обершутце, унтер, ефрейтор и рядовой отправятся в землю русскую, а домой им отправятся письма, в которых будет скупыми строками описано их мужество и героизм. Часть СС, привязанная к нам «Уманской ямой», оставила нас в покое — я понимал это. И тем тревожней было за ближайшее будущее — за следующие час, четверть часа. Пять минут… Когда они появятся снова? Они везде… Они везде…

Не успел я закончить последнюю мысль, как легкомысленная растроганная философия вылетела из моей головы, как пробка из бутылки шампанского!

Трое мотоциклистов, перепахивая край поля, вылетели из ниоткуда. Мое малозначимое «везде» они подкрепили внезапным появлением.

Боже мой… если мы сейчас же не рухнем в траву, нам конец!..

— Мазурин, падай!..

Надавив ему на затылок, я заставил его повалиться.

Шума моторов я не слышал, потому что они ехали в ложбине. Но как только поднялись на бугор, резкий треск вывел меня из оцепенения. Они объезжали огромную воронку посреди дороги, это и заставило их свернуть почти под прямым углом к дороге и въехать на поле. Не сделай они этого, быть может, две одинокие, торчащие по пояс из хлебов фигуры и остались бы ими незамеченными. Одна воронка от случайно залетевшего в лес снаряда, снаряда, рассчитанного на точное попадание, но пущенного неумелой рукой, могла погубить нас. В минуту, когда на этом месте случился взрыв, он не причинил никому вреда. Но этот выстрел оказался миной замедленного действия. Сейчас он мог погубить двух людей.

Немцы загалдели, что-то закричали — кажется, наше неловкое падение увидели все шестеро, что катились на трех мотоциклах.

И две тугие пулеметные очереди тотчас вспороли относительную тишину. И все бы ничего — черт с ними, с мотоциклами! но немцы, кажется, решили подчистить за собой. Это я понял, когда услышал треск приближающихся мотоциклов.

Вынырнув из колосьев, я, а потом и чекист по разу выстрелили. И тут же рухнули на землю, передергивая затворы.

«Огонь!» — шепотом скомандовал мне чекист, словно боялся выдать тайну, и мы снова появились над лохматыми колосьями.

Четырех наших выстрелов хватило, чтобы двое из шести мотоциклистов повисли в люльках. По неуверенному движению одного из мотоциклов я понял, что ранен и третий.

Между нами едва ли было пятьдесят метров. Мы поднялись и выстрелили в третий раз…

Когда я стрелял, слышал, как над головой моей, прошивая воздух, свистят пули. Оставшийся в живых пулеметчик патронов не жалел. Неожиданная смена планов вывела его из равновесия, и он уже добрых пять секунд стрелял, не снимая пальца со спускового крючка.

Мой это был выстрел или Мазурина — неважно. Но пуля пробила металлическую бляху на его груди — я слышал этот тугой, глухой удар, и мотоциклист дернулся так, что с головы его слетела каска.

Два мотоцикла, круто развернувшись, стали уходить обратно в лощину. Первый укатил туда давно — помирать или от страха, в бою он не участвовал…

— Куда они ехали? — загремел Мазурин над моим ухом.

— Теперь уже не узнать.

Следовало торопиться. Я вставил в винтовку новую обойму, то же самое сделал и чекист. Пробегая, я наклонился и поднял каску. Тяжелый шлем с ремешком, со спущенным вниз бортиком для защиты ушей. Немцы верны традиции. Я помню такие шлемы, привозимые в качестве трофеев с фронта. Время немного меняет формы и стили, но не в силах изменить традиции. При внимательном рассмотрении я понимал, что форма изменилась, но не изменилась суть.

— Выбрось эту гадость!

Иногда Мазурин бывает обескураживающе прав. Я размахнулся, чтобы зашвырнуть каску в канаву, как вдруг снова раздался этот звук…

Услышав его, я надел шлем на голову и завел ремешок за подбородок. Из рощи в пятистах метрах позади нас вылетали на дорогу мотоциклы. Были ли те три разведкой, пущенной вперед для проформы, ради соблюдения законов тактики, или же это были мотоциклы из другой гитлеровской части, да только я уже сообразил, что они, вернувшись, сообщили о случившемся. Маневры мотоциклов не оставляли сомнений — они торопились. И огонь открыли издали, не скрывая своих намерений. Нас они не видели. Немцы просто методично чесали пространство перед собой и палили без остановки. При такой плотности огня говорить о нашем перемещении было несусветной глупостью.

— Что теперь прикажете делать, доктор? — Мазурин решительно вбил патрон затвором в ствол и замер в ожидании.

— В рожь.

— С ума сошел? — запротестовал он. — В лесу мы хотя бы избавлены от мотоциклов!

— Нам будет легче, если двадцать человек спешатся? Кто быстрее сейчас бегает, немцы или мы?

— Но — рожь?!

— Делайте, что вам велят! — рыкнул я и, пригнувшись, бросился в хлеб…

Первые два мотоцикла промчались мимо нас, не заметив. Следующий, притормозив, круто взял вправо и стал приближаться. Кажется, сидящих на нем немцев заинтересовали темные пятна среди колосьев.

Подняв голову, я прокричал им:

— Они в лесу! Их двое!

Развернувшись на девяносто градусов, сидящий за рулем немец выкрутил рукоятку газа до отказа. Нас обсыпало сухой землей.

— Эта каска вам идет, Касардин.

Я поставил винтовку вертикально и поднял голову над колосьями так, чтобы проезжающим мимо были хорошо видны атрибуты немецкого солдата.

Девять или десять мотоциклов промчались мимо, и в этот момент Мазурин, горя желанием убедиться, что опасность миновала, поднял над хлебами свою голову…

Последний из мотоциклов, уже почти проскочив, стал разворачиваться…

— Идиот, — похвалил я чекиста.

С колена он прицелился и выстрелил.

Отброшенный ударной силой патрона назад, немец выпустил руль из рук и распластался на сиденье. Мотоцикл, начиная выписывать кренделя, стал заваливаться набок…

Сидящий в люльке уже не думал о пулемете. Держась обеими руками за борта коляски, он был полностью предан воле безумного мотоцикла. Сошки «МГ» соскользнули, и пулемет, грохнув о люльку, свалился на землю.

И наконец случилось то, чего я так ждал. Руль вывернулся, и мотоцикл, натолкнувшись на внезапно остановившееся колесо, перевернулся. В момент падения убитый чекистом фашист упал на бок, второй, живой, сделал попытку выскочить. Выбраться из люльки ему удалось, но не повезло в другом, — зацепившись ногой за крыло колеса, он упал на землю. Попытался встать, но перевернувшийся мотоцикл ударил его по спине и придавил.

Я знаю, случись такое при других обстоятельствах, все закончилось бы для него испугом и ушибами. Он без труда выбрался бы из-под придавившего его короба. Но не сейчас. Нож Мазурина вошел ему в спину под левую лопатку…

Услышав стрельбу, проскочившие вперед мотоциклисты стали разворачиваться…

— Поднимайте его, черт возьми! — кричал я, переворачивая люльку.

Кряхтя и обливаясь потом, чекист, держа «БМВ» за руль, как Тесей Минотавра за рога, рычал и морщился.

По нас стреляли. В какой-то момент я услышал толчок. И Мазурин подался вперед.

— Вас возбуждает вид моей спины? — закричал я ему, повернув голову.

— Мне плевать на вашу задницу, Касардин! — был ответ. — Я беспокоюсь за свою!.. Пуля вошла в сиденье сзади…

Удара впереди я не услышал. Значит, она застряла где-то между Мазуриным и бензобаком.

— Стрелять можете?

— Из винтовки? — раздалось за моей спиной. — Если вам будет от этого легче, извольте!

Я чувствовал, как чекист развернулся. Грохнул выстрел. Чекист повернулся. Звук выбрасывающего гильзу затвора.

Один выстрел в ответ на сто. Действительно, легче мне не стало.

Мы мчались на север. Ехать назад было глупо. Вперед — еще глупее. Где-то внутри меня жила надежда, что этот маршрут — на восток, навстречу солнцу — наша единственная надежда. Уводя же за собой немцев, мы лишали себя возможности спастись…

Вечно так продолжаться не могло. На мотоцикле я езжу отменно. У моего папы был точно такой же «БМВ», правда, годами двумя старее. Что-то из первых выпусков. Я ездил на нем и вызывал жуткий восторг девочек и ненависть мальчиков. Мой «R-32» возил на себе первых и дразнил последних. Этот «R-17» был легче в управлении. Я перед войной слышал, что один из конструкторов установил гидравлику на передней вилке. И сейчас я мог проверить ее действие на себе. Мотоцикл не так сильно клевал носом в ямах, и руль уже не вылетал из рук.

Ирония судьбы. Что с нами делает время. В свои девятнадцать я возил сзади девчонок. Сейчас я катаю сзади сотрудника НКВД.

Пока преследователь себя не обнаружил, он имеет превосходство над беглецом. Но как только преследователь попадает в поле зрения беглеца, они меняются местами. Я убегал от смерти сломя голову. Немцы меня преследовали, опасаясь вместе с тем получить одну из случайных дурных пуль, которые с охоткой пускал нам за спину Мазурин. Но при такой плотности огня нечего было и думать о том, что погоня может продолжаться вечно.

Но я не думал о вечности, я мчал на север здесь и сейчас. Вечность мне не нужна. Я хотел остаться в живых только пять-десять последующих минут. Все, что было за пределами этих шестисот секунд, меня волновало мало, ибо уйдем мы от погони или она нас накроет, решалось только в этот короткий промежуток.

— Сворачивай на лесную дорогу! — различил я сквозь свист ветра.

Я не ответил. Эта мысль уже посетила меня. Стоит нам соскользнуть с открытого места и въехать в лес, погоня упорядочится. Она свернется, и немцы выстроятся в колонну.

Но кто убедит меня в том, что через минуту мы не упремся своим поступательным движением во встречную колонну гитлеровцев или не догоним такую же, никуда не торопящуюся, следующую на восток или север?

Но выбора не было. Кое-кто умел управлять мотоциклом лучше меня. Никакого удивления этот факт не вызвал. Я просто поддал газу. Понятно, что в мотоциклетной части не служит кто попало. Я же любитель, и мое мастерство связано лишь с выкрутасами перед девками.

Гитлеровцы обходили нас, и весь их умысел был как на ладони. Окружить, сблизиться и зажать. А там как карта ляжет — пленить или уничтожить. Впрочем, мы уже так провинились перед вермахтом, что о милосердном отношении к себе, пленным, я не думал.

Мазурин неожиданно вскинул винтовку и врезал по мчащемуся уже параллельно нам мотоциклу.

Немец, словно его ударили ногой в голову, слетел с сиденья, и руль вывернулся. Я успел заметить, как машина встала на дыбы и из нее, как выбитый из седла всадник, вылетел пулеметчик.

«Чтоб ты, сука, башку себе свернул!» — пожелал я и выкрутил на себя ручку газа.

За моей спиной индейцем кричал чекист. Он сам вручил бы себе сейчас значок ворошиловского стрелка, если бы этот значок был ему нужнее сухаря.

Две пули потревожили наш «БМВ» одновременно. Первая с сухим стуком прошила крыло колеса люльки (я взмолился, отчаянно дыша — «лишь бы не колесо!»), вторая цокнула подо мной по металлу.

Сначала я подумал, что рикошет поразил меня в ногу. Боль ожогом резанула меня по икре, я невольно вскрикнул, чем встревожил Мазурина.

— Что с тобой, Касардин?!

— Нога! — сокращая нашу беседу, крикнул я и поморщился.

Левая нога, которой я переключал скорости, работала безотказно, но правая заходилась в тряске от болевого шока.

— Масло, доктор!..

Мой надзиратель сошел с ума.

— Масло!.. убери ногу, дурак!..

Запомнив пространство перед собой, чтобы случайно не угодить в яму, я быстро опустил голову.

Черт!..

Пуля пробила какой-то маслопровод, и тонкая, в карандаш струя бьет мне прямо в голую икру! Я поднял ногу, но боль, конечно, не отступила. Ошпаренная нога выла от режущей боли. Скажи кому, какое ранение я получил, засмеют!

— Ты жив-здоров, Сан Евгеньич! — хохоча, орал мне в ухо Мазурин.

Идиот! Лучше бы пулей зацепило! Он не знает, что такое ожог!

«Сан Евгеньич». Хм!.. Что-то новое в наших отношениях, «веде Мазурин»…

Он радуется. Не тому ли, что очень скоро масло выбьет из движка вообще и последний переклинит?

Чекист за спиной моей опять засуетился. Я повернул голову и увидел, как один из мотоциклистов уже почти поравнялся с нами и теперь нас разделяют метров сорок, не больше. Поднимать винтовку у чекиста не было времени. Она как лежала поперек сиденья, между нами, так он и выстрелил.

Немец чуть притормозил, и этого оказалось достаточным, чтобы мы ушли вперед метров на сто…

— Мазурин, скоро двигатель ухнет!..

— Я знаю, сам тракторы водил! А сейчас просто выдави из этого урода все, что можешь!..

Я рывком опустил рукоятку газа до упора…

Нас обстреливали, колесо люльки уже было пробито, и я мчал по ржаному полю так, как не ездят, наверное, на соревнованиях… Одна-единственная сурчиная нора с вырытым и окаменевшим от дождей холмиком — и мы взлетим с чекистом в небо так высоко, что неразумно будет уже возвращаться обратно.

В какой-то момент, когда послышались угрожающие нотки под моими ногами, я оглянулся.

Мы мчали по полю одни… А в пятистах метрах от нас, спешившись, полтора десятка гитлеровцев, заняв выгодные для стрельбы позиции, поливали нас огнем…

Я слушал пересвист пуль и надавил рукоятку вниз, словно это могло разогнать мотоцикл еще сильнее…

Колесо люльки давно превратилось в лохмотья, я с трудом удерживал руль, и, наверное, не будь этого груза справа, мы бы давно пересекли поле и добрались до леса.

Клекот в двигателе уже не подсказал, а приказал мне сбросить скорость и остановиться…

— Мазурин, до леса — метров четыреста. — Сойдя с мотоцикла, я почувствовал разницу. Меня вело в стороны. Земля, которая всего мгновение назад улетала мне под ноги, вдруг стала. Я тупо посмотрел на расстилавшуюся передо мной рожь. Она продолжала надвигаться на меня, несмотря на то, что стоял я недвижим. — Мазурин, нам нужно успеть до него добраться… Если они возобновят погоню — мы погибли.

— И если продолжим стоять, мы тоже не выживем, — подбодрил меня чекист. — Эх, жаль, «МГ» с люльки слетел…

Сожаления на лице между тем я не заметил. И я знаю почему. «МГ» он не унес бы. Мазурин и винтовку тащил из последних сил.

— Нужно идти, пока… — и я отпустил длинную и пошлую остроту, стараясь поддержать себя и попутчика. Пока — попутчика…

Когда мы уже почти добрались до рощи, раздался протяжный гул. Не сбавляя шага, я задрал голову. Над нами проплывала «рама». Немецкий самолет-разведчик уходил на восток.

— Щупают нас дальше, — прохрипел Мазурин, машинально поднимая винтовку.

Я положил на нее руку и переступил черту, разделяющую поле и лес. Стреляет он, конечно, хорошо, но навредить этому самолету он сможет лишь в том случае, если попадет пилоту в висок. Но прежде пуля вопьется немцу в задницу. А посадить эту дрянь тот сможет и с лишним отверстием в седалище.

Прохлада. Мне было мало ее. Я хотел прохлады жидкой, прозрачной, холодной и в необъятном количестве.

Километр или полтора, но никак не меньше, мы, будто участвующие в соревнованиях подраненные зайцы, скакали по словно специально продуманной организаторами «трассе» — ямы, поваленные деревья, притаившиеся в лесу сучья. И в тот момент, когда меж деревьев замаячил проседью голубой рассвет, я снова схватил Мазурина, который соображал быстро, но из-за потери глаза плохо ориентировался, и повалил на землю. Рухнув на грудь, он икнул от неожиданности и схватился рукой за лицо. Кровь ударила в голову. А это значит, что рана взвыла. Ему сейчас кажется, что из глазницы ручьем хлынула кровь. Положив руку уже ему на спину, я прошептал: «Все в порядке, повязка даже не намокла…»

— Только не издавай звуков, я прошу тебя…

Он поднял голову и, морщась, стал рассматривать взглядом циклопа местность. Кто-то наверху хранит нас. Я уверен, если бы немцы нас снова сейчас заметили первыми, выхода бы не было. Это был бы финал затянувшейся истории…

Мы лежали в десяти метрах от поляны внутри леса. А в тридцати от нее, но с другой стороны, на уже выкошенной, отданной под колхозный покос делянке, расположились восемь или десять немцев.

Через минуту я подсчитал — девять.

Стоял стог высотой с двухэтажный дом. Вскоре я сообразил, почему подложка на погонах немцев была розовая, а не белая. Я видел немцев, но не видел танка, а ведь именно розовый цвет у войск СС указывает на принадлежность к танковым частям. Вскоре я заметил торчащий из-за стога ствол с тупорылым наконечником. «Т-II» или «T-III» или что-то другое — в танках я вообще не разбираюсь — мирно покоилось за стогом…

Справа и слева от себя я видел просветы между деревьями — солнечные лучи проливались сквозь них, слепя и грея… Мы словно уперлись в немцев, зайдя в вершину конуса леса. Это был тупик. И просто чудо, что они нас не заметили. И это чудо могло быть разоблачено в любой момент. Треск ветки, шорох — и бежать было бы уже некуда.

— Нам придется лежать здесь… — прошептал Мазурин.

А другого и не оставалось.

И я посмотрел на мертвую корову, от которой один из эсэсовцев отрубал топором ногу.

А потом смотрел, как ловкими движениями он освежевывает ногу. А после — как срезает мясо и рубит на куски…

Запах жаренного на шомполах мяса проникал через наши ноздри в каждую клетку тела.

Опустив головы и не шевелясь, мы мучились от того, что не позволено было даже развернуть шоколад.

Часть IV

У последней черты

Сколько мы лежали? Час, полтора? Я прислушивался к каждому слову, и от того, что слышал, кожа моя покрывалась мурашками. Немцы громко переговаривались и жестикулировали. Настроение у них было прекрасное. Изредка один из них вставал — я различал нашивки унтера — и шел к танку. Сначала я думал, что за стогом они организовали туалет. Но почему ходит один и тот же? Потом я догадался, что он периодически выходит на связь по радиостанции. Его ли вызывают (я не слышал из-за стога работы наушников), или он делал это по собственной инициативе, но, как бы то ни было, возвратившись, он рассказывал о разговоре. Так я был в курсе всего, что происходит.

Его рассказы не интересовали меня до той поры, пока он не вернулся к костру в последний раз и не сообщил, что три часа назад двое пленных убили четырех солдат СС и теперь скрываются в лесах. Забавно было наблюдать, как сразу после этого сообщения трое из девяти пощупали свои автоматы, а двое сходили за ними к танку.

— О чем они говорят? — поинтересовался Мазурин, который тоже все слышал. Но страдал от незнания языка.

— О нас с тобой, капитан. Нас ищут. Сзади надвигается погоня. Похоже, нас не простили.

Двинуться вперед мы не могли. Встать было невозможно. Малейшее шевеление веток, и немцы тут же расстреляют в упор окраину леска. После предупреждения они настороже. Да еще незадача — они отодвинулись от костра, и отодвинулись, конечно, в нашу сторону.

— Касардин, я хотел с вами поговорить…

— Снова на «вы», — заметил я. — Значит, вы видите будущее. Рад встрече с единомышленником.

— Ваш юмор на этот раз неуместен. Может случиться так, что эти полчаса… час… В общем, мы никогда больше не увидимся. Или увидимся, но не здесь…

— Вы внезапно поверили в Царствие Его? Вот уж не думал… — Я почесал нос о сухой стебелек, торчащий прямо перед моим лицом. — Я оставил свой юмор, Мазурин. О чем вы хотели поговорить?

Чекист поморщился и лег щекой на траву.

— Доктор, я предлагаю вам сделку.

— Самое время.

— Думаю, она покажется вам интересной.

Я удивлялся этому человеку. Мы — в двадцати шагах от немцев. Сзади на нас надвигается погоня. Выхода нет. Он предлагает мне сделку.

— Продолжайте, капитан.

— Я не капитан.

Я уставился на него с изумлением. Если бы сейчас вдруг пошел снег, я удивился бы меньше.

— А кто вы?

— Я подполковник государственной безопасности Мазурин. Капитан — легенда. Старшие офицеры по таким командировкам не ездят. Шумов — полковник госбезопасности. Мы выполняем задание особой важности по доставке вас в тыл. На Лубянку, Касардин…

Я посмотрел на немцев. На Мазурина.

— Зачем?… Какую задачу?

— Хотите спросить, как вы связаны с особой важностью?

— Вот именно! — подтвердил я.

— Сделка, — напомнил Мазурин. Хотя я уже не был уверен, что эта фамилия настоящая.

— Вы хотите рассказать мне что-то, получив что-то взамен. Что должен при этом дать я, догадываюсь. Но что, по вашему разумению, могло бы так заинтересовать меня, чтобы я согласился?

Мазурин подтянул к себе винтовку. Положил подбородок на руки. Разговор, судя по его поведению, предстоял долгий и нелегкий.

— Вы не хотите назвать имя того, кто был с вами. Но вы же можете рассказать, что происходило в тот момент в кабинете?

Меня стало распирать от злости. В такой ситуации он потрошит меня! А что случится через минуту? Нас пристрелят? Зачем терять время на поиск истины, когда на кону — жизнь?

— Вы псих, Мазурин. И, чтобы отделаться от вас хотя бы отчасти, я расскажу вам, как было дело. Нарушу клятву, данную самому себе семь лет назад…

Аромат жареного мяса проникал в меня и дразнил. Я исходил слюной, но вместо того, чтобы открыть банку тушенки или отломить кусок от плитки шоколада, мы вынуждены были лежать недвижимо и шепотом переговариваться.

— В тот день Киров шел по коридору. Когда я увидел его, в моей голове созрел план решения своего вопроса. У меня умерла бабка, и нужно было присвоить ее квартиру. А человек, имя которого вы пытаетесь из меня вытянуть, сидел рядом с другой проблемой… Так вот, я решил зайти в кабинет Кирова, пока туда никто не зашел, и попросить вождя решить наши вопросы. Я увидел его хорошее настроение и надеялся на благополучный исход… Мы встали и пошли к двери. Но когда до нее оставалось шагов семь, не больше, как из-под земли вырос Николаев… Это я сейчас знаю, что Николаев. А тогда он показался мне каким-то шибздиком… И он опередил нас. — Я дотянулся и скусил стебелек травы. Может, хоть так заглушу этот дурманящий меня запах… — Решив, что тот на минуту, я открыл дверь, и мы вошли…

— И что вы там увидели? — спросил Мазурин. — Говорите, не стесняйтесь. Я лично проводил ее досмотр и оформлял документы на арест.

— Я увидел…

— Вы увидели, — поправил настырный чекист.

— Хорошо, — согласился я, ухмыльнувшись. — Мы увидели…

* * *

…Сколько мгновений минуло, когда за вошедшим в кабинет Кирова сморчком закрылась дверь и ее открыл я? Одно? Два?…

То, что предстало перед нашими с Яшкой глазами, едва не ввело меня в ступор.

Совершенно обнаженная женщина лежала на покрытом простыней диване, широко раздвинув ноги и запрокинув назад голову.

Сколько минуло мгновений, когда за вошедшим в свой кабинет Кировым туда вошел Николаев? Пять мгновений, семь?

Я спрашиваю, потому что плохо представляю, как за эти семь секунд можно дойти до дивана, вынуть член и вставить его в женщину.

Но между тем так и было. Член вождя ленинградских коммунистов был погружен во влагалище зашедшейся в истоме женщины, и я, кажется, даже слышал стон. Они были так возбуждены и находились в таком предвкушении, что не заметили появления ни сморчка, ни нас.

На голове Кирова красовалась фуражка, он имел женщину, не снимая ее. Голова вождя закрывала лицо партнерши, я видел лишь рыжеватые, отливающие золотом волосы, раскиданные по валику дивана.

— Сука… — прохрипел сморчок, вынимая руку из кармана.

Киров не видел его, а он не видел нас…

— Портовая блядь!.. — Сморчок вскинул руку, и только сейчас я обратил внимание, что он вооружен.

— Леня!.. — крик этот разрезал спертую тишину погруженного в соитие кабинета. — Идиот!..

И следом раздался оглушительный выстрел.

Давясь криком, но воя, а не крича, женщина выбралась из-под любовника, и на какое-то мгновение я увидел ее красивые, широко расставленные ноги. Треугольник волос и тронутое совокуплением влагалище — все выглядело ирреально, чудовищно…

Киров после удара пули клюнул носом и тотчас повалился вперед. Когда женщина закричала, увидев мужчину, которого назвала по имени, она оттолкнула от себя грузное тело любвеобильного вождя.

— Что ты наделал, скотина… — шептала женщина, опускаясь на колени перед Кировым. — Ты погубил нас…

Только сейчас я пришел в себя и вспомнил, что в руках у сморчка револьвер и что он продолжает держать его в руке, моргая и ища безумным взглядом новую жертву.

— Я отомстил… — пробормотал сморчок. Роста в нем было около полутора метров, он был ниже меня на голову, и этот вскрик с придыханием показался мне воплем, предвещающим викторию. — Я отомстил!! — заорал он и вскинул руку уже уверенно.

Если бы не Яшка, вторая пуля или убила бы женщину, или добавила в Сергее Мироныче еще одно отверстие. Стоя рядом, придурок Яша, вместо того чтобы отнимать оружие, поднял руку и толкнул сморчка локтем. Словно нечаянно толкнул, чтобы никто не заметил.

Выстрел грохнул, и пуля, раскалывая стоящую на столе лампу, впилась в стену…

Наконец-то я слышал что-то еще, помимо грохота и разговора в кабинете: снаружи послышались отрывистые крики, похожие на лай, и кабинет наполнился людьми…

Почему не брали нас, а брали сморчка?…

Он уже поднес наган к голове, когда кто-то, изловчившись, швырнул в него отвертку.

Отвертку… При чем здесь отвертка?…

Нас не брали, потому что с момента нашего захода в кабинет прошло не более двух секунд…

Отвертка попала в бровь сморчку, он нажал на спуск. Но пуля прошла мимо головы. Выбив из потолка пригоршню извести, она посыпалась на его голову пеплом…

Я находился в нокдауне.

Какие-то люди закричали мне: «Помоги поднять и перенести!..» — и я наконец-то вспомнил, что врач.

— Его нужно вытащить в коридор! — рявкнул кто-то над моим ухом.

— Зачем, на стол!.. — воспротивился кто-то, но снова послышался рык:

— Я сказал — коридор!..

Ничего более ненормального я еще не видел. Мертвого Кирова вытащили за ноги в коридор — уже в пустой коридор, я видел, что лавочки сиротливо жмутся к стенам.

Да так и оставили. И народ снова стал заполнять третий этаж…

— Спрячьте эту суку!.. — скомандовал уже знакомый голос. — Отойди от него!..

— Я врач.

— Врач?! Так делай свое дело!..

Нечего уже было делать.

Не нужно быть хирургом, достаточно быть педиатром, чтобы понять — это конец. Пуля поразила Кирова в основание черепа.

Я приложил пальцы к сонной артерии. Пульс стремительной нитью я чувствовал, но понимал — еще минута, и он прервется. Сидящий на полу, я словно оказался в стаде овец. Меня толкали, грудились вокруг, я слышал бессмысленные выкрики.

Кирова нельзя было транспортировать. Пульса у него не было, сердце еще живет, но уже не работает. Это первый закон медицины — такому больному нужно делать операцию здесь и прямо сейчас. На это есть несколько минут. Шансы — десять против девяноста. Конечно, переместить его следовало немедленно, но на операционный стол. Однако я не слышал, чтобы в Смольном такие были, а речи о больнице пока не шло. Нужно было что-то делать, и за меня решили партийные товарищи.

— Понесли его в кабинет, товарищи! — призвал кто-то, я попытался было открыть рот, но меня никто не слушал.

Кирова подняли и снова… понесли в кабинет.

Я с ума сойду.

Из раны в голове сильно хлынула кровь. «Теперь все кончено», — подумал я, словно недавно сомневался в этом. Четверо человек внесли Кострикова в кабинет, уложили на стол. Я протиснулся сквозь ворвавшуюся следом толпу и снова прижал пальцы к шее раненого. Пульса не было. Нужна была срочная операция, в исходе которой я не был уверен, даже если бы прямо сейчас появилась бригада опытнейших хирургов.

Но хирургов не было, были несколько человек из Смольного, которые пытались реанимировать раненного в основание черепа члена ЦК тем, что расстегивали ему подворотничок на гимнастерке и распахивали настежь окна.

— Яша, уходи, — шепнул я.

Не выпрямляясь, он попятился назад и выбрался из кабинета…

* * *

Насытившись, немцы развалились на траве. Старший снова заторопился к танку, но на этот раз его встретили аплодисментами. В высоко поднятой руке он нес бутылку.

— Чему они так радуются? — спросил Мазурин, морща бровь над своим правым глазом.

— Бутылке коньяка. Немец говорит, что эту бутылку дал ему отец из своего винного погребка и велел распить в час победы.

— Они уже кого-то победили?

— Этот вопрос и был задан, Мазурин… Ответ прозвучал так: «Москва будет взята через две недели, а сегодня выпить за взятие Москвы не есть неисполнение воли отца».

Некоторое время мы лежали молча. Я чувствовал, что чекист нервничает. Я понимал, о чем идет речь, он — нет. У меня было два глаза, у него — один.

— Что там за базар?… — осведомился он, когда до нас донесся отрывистый, громкий разговор чуть подвыпивших мужчин.

Я прислушался.

— Один из них рассказывает, как расстрелял в упор русскую пушку с артиллеристами. Те не хотели отходить, а врага, сами знаете…

Чекист облизал губы.

— Что это они делают? Я слышу какой-то вой.

— Они выпили коньяк и теперь играют на губной гармошке и поют. Песню перевести?

— Не нужно…

— О чем-то вспоминаете?

— Я думаю над тем, — ответил Мазурин, — как один половой акт смог свести нас вместе, выбив мне при этом глаз. А все из-за этой сучки Мильды Драуле, жены Николаева! В конце двадцать пятого гадкая парочка Николаев — Драуле переезжает в Ленинград. Оба они первое время вынуждены мыкаться по углам без работы. Отутюженный самомнением и честолюбием карлик Николаев был подозрителен, мелочен и нервозен. Некоторое время это выставляло преграды на его пути. Физическим трудом, помимо налегания на Мильду, он заниматься не мог, постоянно болел, а чтобы болтать языком и добиться синекуры, необходимо хотя бы какое-то образование. И тогда Николаев вступает в партию. Его гонят взашей с одного места на другое, а Мильда тем временем устраивается в областном комитете партии. Именно там, за печатной машинкой, ее и приметил впервые Киров… Вождю нужно было что-то переписать, он готовился к работе, и Мильду прикрепили к нему машинисткой.

— И вскоре член вождя впервые проник в лоно исполнительной секретарши, — угадал я.

— Совершенно верно, — подтвердил Мазурин. — Сергей Миронович Киров был блядун высшей категории, менял женщин как перчатки. Должность вождя давала возможность иметь практически любую, и он этой возможностью пользовался ничтоже сумняшеся. Но на Мильду он запал не на шутку.

— Значит, Сергей Миронович любил женщин…

— Да, Касардин, он их любил. Так любил, что треск раздавался из всех углов Смольного. А также в московских театрах и ленинградских. Там случались часто вечера, и Мильда была там за официантку… — Я обомлел — чекист схватился за горло.

Он собрался кашлять?!

Давясь усилиями и изводя себя, Мазурин сумел избавиться от желания закашляться. Я лишь прижимался подбородком к земле…

Немцы уже не веселились. Разбившись на две компании, одни разговаривали, привалившись к стогу, другие, опершись на локоть, лежали на траве. Насытившись и выпив, они разомлели, и я уже видел белое нижнее белье эсэсовцев — они расстегнули кители почти до пояса. Жары не было, иначе бы они — уверен — разделись.

— Мазурин…

Чекист задергался, ударил по ветке локтем и сжал обеими руками рот.

Я молниеносно перевел взгляд в сторону стога.

Один из немцев, медленно вставая с сена, стал нащупывать лежащий рядом автомат…

Его взгляд был прикован к ветке, которая — я видел — качалась…

— Там кто-то есть!

— Ральф, я предупреждал — ты ничего не ел, — ответил кто-то, и трое или четверо рассмеялись. — Коньяк на свежем воздухе раскрашивает фантазии и усугубляет желание совершить подвиг, — и снова залп смеха.

— Сядь и жуй сыр, — последовал благодушный совет. — Это белка, Ральф. Или лисица… Их здесь много…

И разговор перешел на лисиц.

Я убрал палец со спускового крючка…

Побурев лицом, чекист боялся убрать ладони ото рта. Ему казалось, что, как только он глотнет свежего воздуха, кашель снова растревожит горло. По сути, ему требовалось кашлянуть один раз. И першение улетело бы вместе со звуком. Но тогда нам пришел бы конец.

Немец сел на свое место, и теперь автомат лежал у него на коленях. И надо ли говорить, что три четверти его внимания сосредоточено было на проклятой липовой ветке, спустившейся, как назло, к самой земле.

Некоторое время мы лежали, почти не дыша. Вскоре успокоился и тот, кого назвали Ральфом. Отложил автомат в сторону, заложил руки за голову и лег на спину. Поскольку никто больше не воспринимал всерьез шевеление растительности, мы оказались в сомнительной, но безопасности.

— Касардин, меня душит кашель! — сдавленно сказал мне чекист. — Скажите как доктор, что делать!..

— Мазурин, врачебная практика не имеет опыта лечения кашля в засадном положении в двадцати шагах от фашистов. Просто закройте рот и давитесь. Если издадите хоть звук, нас прикончат.

Отлегло. Слава тебе — не знаю, кому именно, — Господу или мужеству чекиста, травмирующего свои легкие…

— Между тем сзади к нам подступает не кашель, Мазурин… Нам нельзя двигаться в то время, когда… — я не договорил и посмотрел в сторону немцев.

Они стали вести себя странно.

* * *

После того как унтер в очередной раз сбегал к танку, все вскочили и стали приводить себя в порядок. После сборов (костер так и не был затушен) на полянке стало появляться что-то похожее на военные отношения. Унтер подтянулся. Замахал руками, и пятеро гитлеровцев, закинув ранцы за спину и взяв оружие в руки, побежали…

Когда я понял, что они сейчас направятся в сторону от стога, молил только о том, чтобы устремились они не в нашем направлении. Черт возьми, думал я, ведь есть еще двести семьдесят градусов на компасе. Если исключить те сорок пять, в которых они опасны для нас!

И дьявол услышал мой стиснутый в горле крик. Немцы плотной группой рысью помчались в сторону от нас.

— Мазурин, их осталось четверо…

— Экипаж танка, — объяснил он мне.

— Пусть пройдет три минуты.

Мы не советовались, мы понимали.

Через три минуты он шептал мне, прижав щеку к прикладу винтовки:

— Досчитай мысленно до трех и — без команды…

Он опоздал с выстрелом на мгновение. Но зато его пуля ударила одного из танкистов в лоб, и тот упал, даже не шевельнув рукой. А мой выстрел сразил того самого… впечатлительного… Ральф, кажется.

Схватившись за живот, он тонко вскричал и согнулся пополам. Так и пошел назад, не видя дороги ни вперед, ни назад…

У нас был выбор. Выстрелить и, бросив винтовки, ринуться на остолбеневших немцев. Это обещало рукопашную. Второй вариант был более рисковым, но в случае успеха нам не нужно было умирать под ножами танкистов.

Мы выбрали второй.

Не поднимаясь, мы вогнали в ствол еще по одному патрону, и на этот раз выстрелили одновременно. Упали двое, а тот, кому я угодил в живот, продолжал стоять. Но назад уже не шел… Он стонал и не желал падать. Немецкий танкист очень не хотел умирать… И тяга к земле была чем-то вроде сдачи в плен — никаких гарантий, долгая и мучительная смерть…

Не сговариваясь, мы вскочили на ноги и, досылая по третьему патрону, побежали к стогу так быстро, как могли. После второго дуплета гитлеровец Мазурина снова упал замертво, а тот, в кого целился я, опять остался на ногах.

— Бракодел хренов!.. — взревел Мазурин, с размаху опуская приклад на голову рухнувшего на колени унтера. Когда тот упал, чекист наступил ему на горло и, уже без помех, поднял над ним винтовку…

Приблизившись к белокурому Ральфу, я от бедра выстрелил в его склоненный затылок, где сквозь жидкие волосы виднелась розовая от напряжения кожа. Я обратил внимание на цвет кожи затылка, потому что он очень удачно гармонировал с розовой подкладкой погон танкиста СС…

Брызги красного цвета разлетелись в стороны, и я, к изумлению своему, почувствовал, что стал испытывать наслаждение от смерти. От причинения ее тем, от кого бежал…

— За «Уманскую яму» тебе, сучонок из Пруссии. — Я выбросил гильзу и загнал новый патрон. Почему я решил, что он непременно из Пруссии, я не знал. Как не знал, зачем загнал патрон в патронник. — Мазурин, куда ты?!

— Надо попробовать!

Я бросил винтовку, схватил два автомата и стал снимать с немцев ремни с подсумками. Свой, с обоймами от винтовки, я расстегнул и сбросил.

— Ты спятил, подполковник! — орал я, глядя, как тот спускается в люк танка.

— Я до ЧК три года «фордзон» по полю водил!.. — донеслось из люка.

— Ты пахать собрался?!

— Нет, бежать отсюда подальше!

— Идиот, — прохрипел я и, услышав рев двигателя, схватил с углей четыре палочки с кусками мяса. Я не мог уйти, не попробовав его…

Танк дернулся, и я едва успел отскочить в сторону, выронив один из автоматов и мясо.

Мазурин пропахал на своем «фордзоне» и то и другое, превратив одно в нерабочее состояние, а другое в несъедобное.

— Сукин сын! — в бешенстве заорал я.

— Совсем как в тракторе! — радостно сверкая глазом, проорал чекист, высовываясь из люка механика.

— Ты уничтожил мое мясо!..

— Прыгай скорее, поедем с удобствами! — рвал глотку он, не слыша меня.

Схватив другой автомат, я, как мог быстро, забрался на броню танка и вскоре оказался в люке командира.

* * *

— А мы не можем ехать побыстрее? — наклонившись к уху подполковника НКВД, поинтересовался я. — Быстрее, чем мы шли пешком?

— Нет, не можем! — рвал легкие он. Рвал и кашлял. Наконец-то он заслужил право кашлять по желанию. — Я не знаю, как у этой сволочи переключается скорость!

Признаться, это немного раздражало. В том состоянии, в каком мы находились, передвигаться со скоростью пять километров в час пешим ходом — рекорд. Но с той же скоростью ехать по лесу — это издевательство. Танк ревел, мотор его требовал переключения, в воздух за моей спиной улетали клубы несгоревшего топлива, а Мазурин жал до пола на педаль подачи топлива, двигал ручками, как на колхозном поле, и мы ползли по Уманскому лесу уже в тылу немцев…

— Доктор!..

Я прижался лицом к прибору, в который смотрят танкисты во время движения в боевом порядке. Что-то вроде сухопутного перископа. Смотришь внутри танка, а видишь пространство перед собой, как если бы по пояс торчал из люка.

Наперерез нам, отчаянно махая руками и что-то крича, выбежали пятеро…

Узнать их не составило труда.

Когда двое из них, рассчитывая на благоразумие товарищей, подбежали под самый ствол, Мазурин выжал из танка все, что было можно…

Выбравшись из люка, я развернулся на сто восемьдесят градусов и стал стрелять из трофейного «МП-38», пока не закончились в обойме патроны. Когда же закончились, один из немцев остался лежать на земле, а второй, согнувшись в три погибели, бежал в кусты. Я поменял обойму. Напрасно, знаю, но дал по кустам длинную очередь. Наградой мне были осыпавшиеся ветки.

Хреновый автомат. Говорили мне, я не верил. К началу Второй мировой, говорили, было всего восемь с половиной тысяч таких штук на вооружении у немцев. Вооружались ими только командиры отделений, взводов и рот, а также парашютисты и танкисты. Вот и достался трофей. Хотя мне куда удобней была винтовка Маузера, которую я бросил на поляне…

Через десять минут езды танк заглох. Стало тихо, как в раю.

Мазурин вылез и спрыгнул на землю. Я последовал за ним.

— Плохой танк. Всего полчаса на первой скорости — и уже сгорел.

— Так что угодно сгореть может. Надеюсь, ты не собираешься его ремонтировать.

Вместо ответа он снова запрыгнул на броню, забрался по пояс в люк и появился оттуда, кряхтя от напряжения. В руках чекист держал ящик с двумя ручками.

— Помоги…

Я принял, поставил на землю и откинул крышку. Похожие на консервные банки с деревянными рукоятками гранаты покоились в ящике, сверкая девственной новизной. По две мы сунули за ремень. Остаток в ящике Мазурин свалил в люк. Потом взял одну, отложенную в сторону, вытянул из нее шнур и бросил туда же.

Прошло по крайней мере шесть секунд. И похожий на треск взрыв разорвал покой Зеленой Брамы. Я поднял голову. Танк дымился, полыхая внутри огнем, сорванная крышка люка лежала в трех метрах от нас.

— Как раз четырех этих гранат, — Мазурин кивнул на мой ремень, — до нас и не хватило. Так бы долетела.

Осмотревшись, мы набили рот остатками шоколада и быстрым шагом направились на восток.

Через полчаса, когда стало ясно, что вокруг никого нет, я сказал:

— Вы не против продолжить недавно начатый разговор, подполковник НКВД?

— Почему бы и нет, военврач второго ранга, — ответил он. — И чего это вы на «вы»?

— Я просто знаю, что сейчас вы именно так будете ко мне обращаться.

* * *

Я не представлял, где мы находились и куда шли. Знаю только — двигались мы в восточном направлении. Где «Уманская яма», где поселок, в котором нас взяли, где село, в котором мы прятались на чердаке, — все это крутилось у меня в голове каруселью, и я думал только об одном — бежать, бежать, бежать…

Наш путь удлинялся за счет того, что идти по полям было невозможно — мы были как на ладони. Поэтому, лавируя по лесочкам и посадкам, наш след петлял, как заячий. В какой-то момент на меня навалилось отупение. Куда идем… зачем?… Кругом — немцы, вероятность отсутствия звена в цепи окружения — ничтожна. Ведь нужно еще угадать, где эта брешь…

— Хочу сказать тебе, Касардин, что Берия по части бабничества по сравнению с Кировым — мальчик-одуванчик, — говорил Мазурин, шагая рядом. Найденным в танке индивидуальным пакетом я перевязал ему лицо, и теперь меж впалых, заросших рыжей щетиной грязных щек как бельмо красовалась белоснежная повязка. Ненадолго она белоснежна, надо думать… — Кирову то и дело хотелось… Причем так, что он тут же, бросая дела, мчался к очередной подруге… Он жил с Марией Маркус, но она постоянно болела, детей иметь не могла… Еще и с сердцем у нее проблемы были… Так что не покувыркаешься. А Мироныч, фаворит Сталина, баловень партии и народа, хозяин Ленинграда, тискал кого только можно… Да, это факт: в 1930 году жена Николаева и Киров отдыхали в санатории, и ровно через девять месяцев у Николаева рождается сын, которого называют, конечно, в честь отца — Леней… Гы… — Услышав это, я посмотрел на Мазурина. Он был совершенно спокоен. — А потом родился Маркс. И первого декабря Киров остался бы жив, не захоти бабы и направься во дворец Урицкого, а не в Смольный…

Я тупо перешагивал через деревья и слушал. Мазурин хотел выкупить и у меня мою тайну, вывалив все или почти все. Ему нужен был Яшка, и имя его он хотел купить ценой куда большей, чем жизнь бездельника из еврейской семьи.

— Ты один из немногих, кто знает, что Киров был убит не в коридоре, а в кабинете. Придет время, и все раскроется. Конечно… А пока вещи Кирова спрятаны в надежное место. И фуражка его простреленная, которая якобы была на его голове в момент выстрела… У нее толстый околыш, и любой эксперт определит, что ее не было на голове Мироныча в момент выстрела… И штаны его со следами спермы — все упаковано и спрятано до лучших времен.

Ночь накрыла нас, и идти дальше было бессмысленно. В любой момент мы могли нарваться на пеший патруль или группу поиска немцев, ведущих охоту за отбившимися от частей красноармейцами. Голод сводил судорогой желудок, и оставалось радоваться, что поднялся ветер, — кажется, под утро намечался дождь. Воздушные потоки, гуляющие меж деревьев, уносили комаров и освежали тело. Мазурин давно закончил свой рассказ и теперь ждал ответного хода от меня. Вот ведь как получается. Когда я в их власти, они тычут в меня проводом под напряжением. Когда же я с чекистами на равных, они превращаются в интересных рассказчиков и предлагают сделки.

Я лег на спину и задрал ноги вверх, прислонив к березе. Мои ноги заслужили почтения и небольшого отдыха. Помимо еще соображающей головы, это все, что у меня есть.

— Я одного понять не могу, Мазурин, — пробормотал я, когда стало понятно, что молчать дальше глупо. — Может ли быть такое, чтобы ты был так предан своему начальству. Почему бы тебе просто не доложить, если мы выйдем из окружения, что я на твоих глазах погиб? Шумов опровергнуть это не сможет, он черт знает где. Если верить твоему рассказу, его и в живых-то быть не может… Так зачем тебе все это надо, Мазурин?…

Я опустил ноги и сел под дерево.

— Зачем? Ты — фанатик? То есть — идиот?

Подполковник НКВД, прислонив затылок к березе, сидел и не шевелился. Сначала я подумал, что он уснул, но вдруг раздался его голос:

— На следующий день после убийства Сталин приехал в Ленинград с толпой из Политбюро и ближайшим окружением… Мой начальник, Медведь, встречал его на перроне. Встретив Сталина, стал докладывать, а тот врезал ему рукой по лицу. Я был в отпуске, меня это спасло. Шумова не тронули, потому что он перед этим оттрубил две смены и лежал дома без чувств… Все остальные поплатились… ни за что… — Мазурин открыл глаз, и тот засветился лунным светом. Не очень приятное зрелище… — Три десятка сотрудников госбезопасности были низложены и растоптаны… Но это — потом… А тогда, зайдя в Смольный, трясущийся от страха вождь приказал Ягоде идти перед ним. И наш доблестный нарком шагал по коридору, где уже давно не было ни убийцы, ни даже пятен крови, тряс наганом и орал, как истеричка: «Всем стоять! Лицом к стене! Руки опустить!» Отвратительная комедия…

— Это не ответ на мой вопрос, правда? — сказал я.

— Ответом является то, что началась война. Немец рвется к Москве. — Чекист наклонился вперед и размял шею. Он сел поудобнее. Но как он ни старался, выглядеть браво у него не получалось. — Никто не знает, выстоит ли она…

— Москва? — опешил я. — В планах руководства сдать Москву?…

Мазурин помолчал и заговорил лишь после того, как я бросил ему: «Эй?»

— Кутузов тоже оставил столицу, но спас Россию… Я не знаю, что будет дальше. Но вся документация, все архивы, все увезено в глубокий тыл.

Я пока ничего не понимал.

— Но остались люди, доктор, понимаете? Люди… это такие существа, которые умеют вспоминать и писать, говорить, узнавать… И что будет, если вдруг на занятой врагом территории найдется человек, который заявит о знании государственной тайны? Страна будет готовиться к ответному удару, люди будут вдохновлены, а в этот момент выяснится, что вожди все… врут? — И он снова открыл свой страшный глаз…

Я не чувствительный человек, но почувствовал легкий озноб. И не ветер тому виной был.

— Что, если найдется тот, второй, и скажет: герры дорогие, вы меня покормите и квартиру в столице выделите, чтоб со жратвой и одеждой… А я вам расскажу, как погиб вождь ленинградских коммунистов, к примеру?… А? Какое состояние будет у советских людей, Касардин? Ведь враг тотчас раструбит на весь свет, что один из первых людей советского руководства — блядун, дерущий баб, не снимая фуражки. Что тогда?

— Ты и Шумов ищете носителей тайн? — проговорил я.

— Не преувеличивай свою роль в истории. Вы — всего лишь одно из заданий. Есть сотни других… Сейчас очень много кого ищут… Пока не было войны, все находились под колпаком, а кто не находился, к тому подбирались по мере надобности. И вдруг — война. И вдруг — такое продвижение… Белоруссия смята, сейчас немец идет по Украине… если не будут сброшены обороты, ноябрь Москва встретит под флагами со свастикой. И тотчас, как грибы, начнут появляться те, кто много знает…

— Невероятно…

Я мотал головой, как сонная лошадь. Для меня все это было действительно невероятно. Всех, кто знает о неприглядных делишках сильных мира сего, отлавливают, как блох. И все для того, чтобы в один прекрасный момент эти сильные мира сего подняли своим беспримерным поведением народ… За нашу страну, за нравственность, за свободу… И страна скинет врага, и выстоит, и победит… Но для начала нужно переловить и передавить всех, кто знает о пороках вождей. Об их подлости и блядстве… Немыслимо…

— Но и это не ответ на вопрос, подполковник…

— Ты хочешь ответ? — Мазурин, кряхтя, попробовал сесть, но у него не получилось. Голод и боль во всем теле доконали его. Он лег на бок. — Ответ на вопрос, зачем лично мне это надо? Я скажу тебе, Касардин, зачем… Чтоб ты знал… И не думал, что я фанатик…

Он снова захотел встать, я тоже попытался усесться. У нас обоих ничего не получилось. Мы лежали друг напротив друга. Он смотрел мне в глаза своим страшным глазом. Я смотрел в этот глаз.

— Моя жена и двое моих сыновей, Коля восьми лет и Володя — десяти, вместе с семьей Шумова помещены на государственную дачу под охрану сотрудников НКВД. Если к концу августа я не приведу тебя на Лубянку… Или вместе с доказательствами твоей смерти не принесу с собой имя того, второго…

Чекист замолчал. Его глаз потух.

Я знаю, почему он закрыл глаз. От потрясения. Он вдруг представил, быть может, впервые за все время, что случится, если я не назову имя второго. Я хорошо его понимаю, потому что от потрясения глаза мои тоже закрылись. Я лежал на земле с человеком, считающим, что он совершает самый человечный из всех поступков. Возможно, он даже ждет от меня раскаяния за мое молчание. Теперь-то, когда я знаю, чем он рискует, я, конечно, должен назвать Яшку и сдохнуть вместе с Яшкой. Иначе ведь его семья погибнет…

Мне все сорок лет жизни удавалось как-то обходить это. Все эти сплетения нравственных и аморальных потуг, дающих на выходе цинизм высшей категории. Идея высшей цели меня никогда не волновала. Точнее сказать, я не воспринимал такую идею. Я видел, на что способны фашисты, получающие приказ. И вот уже несколько дней я убиваю их вместе с человеком, который захвачен другой идеей — идеей спасения собственной семьи. Спасением человеческих жизней, как он считает. И для этого он пытает меня током, и главная задача его — довести меня до штаба НКВД в Москве. Там меня начнут резать на ремни, чтобы я сдал имя Яшки. А после нас с ним убьют и закопают, как собак. И все потому, что я и Яша стали свидетелями скотского поведения одного из лучших людей нашей страны. Я открыл глаза…

На меня смотрел внимательный глаз Мазурина.

— Теперь ты понимаешь?

— Да.

— Разве я мог вести себя иначе?

— Конечно нет. Ты поступаешь правильно, подполковник. Только позволь спросить тебя: за что поплатились свободой и жизнью тридцать тысяч человек? Партия и народ нашли виновных в гибели Кирова и жестоко наказали. Арестованы Зиновьев, его единомышленники, разгромлен весь партполитаппарат Ленинграда, подвергся чистке НКВД… твою семью взяли в заложники… За что? — Я дернул щекой. — За то, что Киров сунул Мильде Драуле?

— Это другая история, Касардин, и нас это не касается.

— Разумеется. Спи спокойно, дорогой товарищ. Я посторожу.

— Ты понимаешь — до конца августа?…

— Да, понимаю. Это произойдет через две недели. За этот срок ты должен доставить меня на Лубянку.

Он закрыл глаза и тут же уснул.

Уйти сейчас или потом?

Мне приснился сон. Я и Юля идем по Аничкову мосту, и она говорит мне, что хорошо бы мне переехать в Ленинград навсегда. Что стоит? Я перееду, и ничто нас уже не разлучит.

— Глупая, — говорю я, наклоняясь, целуя ее в висок, — нас и так ничто уже не разлучит.

— А если война?

— Вряд ли Гитлер нападет на нас, — отвечаю я ей и беспардонно вру. Я наслушался в московской больнице НКВД уже столько о возможности нарушения пакта о ненападении, что сомнений в том, быть или не быть войне, у меня уже не было. Я только не понимал: как это так — война? Что, кто-то нападет на нас и примется убивать наших солдат, захватывать наши города? Слишком сложная для моего понимания картина.

— Я вся продрогла, мы не захватили зонт. А пойдем в ресторан? — вдруг предлагает она.

Я смеюсь и киваю головой. Я богатый человек, я врач из больницы НКВД. Мне очень хорошо платят.

— Мы будем сегодня пить?

— Да! — кричит она и кружится. В такие минуты я отказываюсь верить, что она была когда-то замужем. — Мы будем пить, есть и говорить о любви!

— Шампанское?

— Конечно! И есть телячью отбивную! Ты хочешь телячью отбивную, Касардин? — спрашивает она меня.

— Да! — кричу. — Хочу! Две! А лучше — три! Хочу, хочу!..

Юля смеется, но где-то очень далеко, так далеко, что где-то тоже далеко, но куда ближе нее, раздается мужская речь.

Сон теряет свое очарование, я куда-то поднимаюсь и материализуюсь. Теперь я слышу куда лучше.

— Вы давно были с женщиной, Касардин?

Мне не хочется открывать глаза. Этот идиот меня доконает.

— Давно…

— Юля?

— Не твое дело.

— Вам дать сигарету?

— Дать…

Проклятье.

— Я просто почувствовал, что вы засыпаете. И проснулся, чтобы позволить вам хоть немного расслабиться, — объяснил Мазурин. — Но вдруг стали орать так, что едва не сбежалось все женское население Черкасчины. Спите, я покараулю. Только не кричите, ради бога…

И я снова уснул.

Это был уже не тот сон. Это было дремотное состояние загнанного в угол человека. Я просто лежал с закрытыми глазами и думал, когда уйти от Мазурина. Сейчас или потом?

* * *

Я остался. Не знаю, что было причиной тому. Или — виной. Наверное, мой интеллект врача. Я просто не мог бросить в лесу этого человека. Беспомощного, больного, жалкого. Скоро его героические потуги превратятся в ничто, и он просто сляжет. Уйти я не смогу. Потому что, уйдя, я обреку его на смерть. Быть может, так бы и сделал, но я уже выслушал его историю. Не исключено, что он специально рассказал мне ее, сознательно, чтобы я увидел всю низость его поведения. Если я уйду, я поступлю так же, как поступает он. Могу ли?

Нет.

Сука.

Я остался.

Утром, едва небо проявило оттенки синего, я толкнул его. Мазурин выспался и чувствовал себя значительно лучше. Я уходил в забытье короткими отрезками, вздрагивая от каждого шума, будь то крик совы или падение ветки под ветром.

— Если мы не поедим через пару часов, мы сляжем, — сообщил я подполковнику.

— Нам нужна или деревня, или немцы.

— Лучше немцы. Потому что деревня — это много немцев.

Около получаса у нас ушло на то, чтобы разыскать дорогу. Мы забурились в уманскую глухомань, и не исключено, что вышли из Зеленой Брамы. Кругом были леса, поля, по поднимающимся из-за верхушек деревьев столбам дыма можно было определять месторасположение деревень, но дорога — мы никак не могли ее найти. Держась все-таки востока, мы взяли немного вправо, и вот, наконец, лес поредел. Перед нами был вспоротый гусеницами танков тракт.

Около часа ничего не происходило. Быть может, прошло больше времени. Но я уже разучился ориентироваться. Каждая прожитая мной минута засчитывалась в срок жизни за три. А тянулась она как час. Я ждал появления немцев, как всего пять часов назад молил о том, чтобы они не появились.

«Давайте приезжайте, — мысленно просил я, — пара мотоциклов, больше не надо. В люльке всегда найдется пара банок консервов или галеты. Приезжайте… Должно же у вас быть дело по этому маршруту!»

— Знаешь, — признался Мазурин, лежа рядом и держа перед собой автомат, — я так хочу жрать, что на немца уже смотрю не как на владельца еды, а как на еду. Может, оторвем какому гаду ногу и зажарим?

— Хорошая шутка.

— А чем еще заниматься? Я — сотрудник НКВД, подполковник, не военный вовсе. Ты — военврач, майор, и тоже не военный. И вот два не военных старших офицера Красной армии лежат с автоматами в руках и ждут немцев, чтобы раздобыть еды. Это нормально? Повода для шутки нет?

Я услышал звук. Я так долго ждал его, что ошибиться не мог. Другое дело, что ехал не мотоцикл.

Мазурин напрягся и прижал подбородок к земле, словно так мог опустить голову еще ниже.

Невероятно, но по дороге, аккуратно объезжая рытвины, катилась легковушка. Черная машина, за рулем которой я без труда опознал водителя в пилотке. Сзади сидел кто-то, и чувство странного возмущения накатилось на меня и взволновало. Сначала я не мог понять, что стало тому причиной, но вскоре все встало на свои места. Я возмутился тому, что по украинской земле, земле противника — по отношению к тем, кто ехал, катилась легковая машина без какого-либо сопровождения. Они едут, как по Вильгельмштрассе в Берлине, даже не опасаясь того, что их прибьют и имени не спросят.

Первая очередь моего «МП-38» раскрошила правую фару машины и пробила правое переднее колесо. Мгновенно упав на бок, «Мерседес» стал сваливаться в кювет. А в это время поднявшийся во весь рост Мазурин с десяти метров расстреливал салон машины бесконечной очередью. Его автомат водило, пули уходили над крышей машины. Но он упрямо жал на спуск, возвращая автомат в прежнее положение. У него закончилась обойма, а я еще стрелял. Я бил в упор, очереди мои были короткими, я словно рвал ткань, перехватывая ее руками…

Когда шофер упал окровавленной головой на руль и машина завыла, мы бросились вперед.

Мазурин, схватив за шиворот шофера, убедился, что имеет дело с трупом, и вышвырнул тело на землю. Я, схватив за ручку дверцы, рванул ее на себя.

На меня смотрели обреченно и затравленно серые глаза немецкого офицера.

Я скорее почувствовал угрозу, чем увидел ее…

Отскочив в сторону так, что оказался за машиной, я услышал выстрел. Пуля прошила захлопнувшуюся дверцу в том месте, где стоял я.

Подняв автомат, я сделал еще одну очередь. Теперь уже с метра.

С офицера слетела фуражка и, как белка, стала скакать по спинке сиденья шофера. А потом завалилась куда-то… Мазурину под ноги.

— Сдурел?! — заорал он, вращая своим бешеным глазом. — Взял бы чуть влево, и мои яйца разлетелись бы, как брызги шампанского!..

Снова открыв дверцу, я взял офицера за шиворот и толкнул вперед.

Какая встреча…

На меня снова смотрели серые глаза.

Как тогда, исподлобья…

— Новые времена диктуют новый порядок жизни, оберфюрер, — сообщил я ему, свистящему легкими. Сквозь пулевые отверстия из него выходила жизнь. — И смерти.

Он был еще жив. Он слышал меня, я знаю. Губы оберфюрера шевелились. Наверное, он говорил о том, что совершил ошибку, не выдав меня во время расстрела командиров в Гереженивке.

— А вы думали, что будет иначе?

Он дрогнул щекой, и взгляд его стал покрываться пеленой…

— Хватит обсуждать с трупами ситуацию на фронтах, врач! — разозлился чекист. — Вы видите под ногами вашего чемоданчик? Хватайте его, и уносим отсюда ноги. Это не два связиста, за эту птицу нас будут искать даже в жопе у белого медведя в Арктике!

Прихватив чемодан и обновив комплект обойм, я отошел от машины. Следом за мной ринулся в лес Мазурин. Он нес в руках обоймы и ранец шофера…

* * *

Лес Умани был против нас. Он хлестал меня по щекам ветками, ставил подножки скрытыми в траве корягами, швырялся липкой паутиной… август — время паутины. Ею был покрыт весь лес. Пока бежали, я обратил внимание на то, что находимся не в березняке, а в липовом лесу. Лишь изредка, белея стволами, стыдливо жались, как проститутки в солдатской казарме, березы.

Уставая, мы переходили на шаг. Когда сердце успокаивалось и дыхание выравнивалось, мы снова частили ногами… Но вот появлялись круги перед глазами, и один из нас сбавлял ход, чтобы передохнуть…

Удача захлестнула меня адреналином. Думаю, то же самое происходило и с чекистом. Силы прибывали от одного только представления о том, что я оказался сильнее, мудрее, ловчее.

Бежать, бежать… бежать… Сколько я еще буду озабочен этой мыслью?

Я посмотрел на Мазурина. Он был одним из тех, кто знал правильный ответ.

И вот настал момент, когда двигаться дальше было невозможно. Силы вышли сразу и все.

— Все, Касардин… — услышал я и понял, что вот уже несколько дней кряду мы с этим человеком живем одним организмом.

Минуту или две мы лежали на траве, переводя дух. Я завалился на спину и посмотрел на небо. Надо мной огромная серая река стремительно несла свои воды. Очень похожее на весеннюю мешанину после начала хода реки небо ползло на юг. Тяжелые тучи готовы были вот-вот прохудиться и высыпать свое содержимое прямо на меня…

— Мазурин, где Юля?

Помедлив, он открыл ранец шофера и ответил:

— Дома твоя Юля. Ничего с ней не случится…

— То есть она не на государственной даче до конца августа?

— На всех Юль дач не напасешься… Ой, смотри, доктор, курица!..

— Ну да, ну да, — согласился я. — Столько родственников бегающих по стране носителей государственных тайн… На членов семей сотрудников НКВД бы хватило…

Он помрачнел. Не глядя на меня, повторил с упрямством, достойным лучшего применения, повторил так, что у нормального человека мог пропасть аппетит:

— Говорю: смотри, доктор, курица. Жареная, сука.

Я сломал стволом автомата замки на чемодане.

— Ой, смотри, чекист: вино. Красное. Сыр. Хлеб и ветчина.

Белье в чемодане полковника было абсолютно новым, и я с удовольствием переоделся. Разложил по карманам сигареты, зажигалку, остальное вывалил на траву. Одеколон, лезвия для бритья, таблетки… Таблетки!

Аспирин и обезболивающее. Спасибо, оберфюрер СС. Вот за это — большое человеческое спасибо.

— Башка болит?

— Немного, — картавя и жуя, ответил Мазурин. Я пальцем выковырял из пузырька таблетку и бросил ему, как собаке.

Закончив эти организационные мероприятия, я взял свою часть курицы и, обливаясь слюной, впился в нее зубами…

Мы были пьяны не от вина. Я шел и чувствовал, как внутри меня растекается блаженство. Боль приглушилась, я чувствовал ее словно издалека. А иногда и вовсе забывал об этом. Держу в руке бутылку бордо розлива 1935 года, прикладываюсь к горлышку и почти хрюкаю от удовольствия. Рядом бредет Мазурин и лакомится портвейном 37-го. «Мой» обер был гурманом в том смысле, что был не дурак выпить хорошего вина. Такого букета я не чувствовал давно. И я уже давно ничего не пил, кроме спирта, нет… я не пил давно такого хорошего вина с того момента, как побывал в берлинском кабачке перед войной. Хозяин, раздобревший пруссак, угощал меня и немецких докторов вином из личных запасов. Так я впервые отведал вина 1900 года. И еще он нам показывал бутылку, которую заполнил вином его отец в тот день, когда стреляли в Сараево в эрцгерцога. Пруссак клялся, что выпьет ее на свадьбе своего сына. Но через полчаса, разогретый собственным же хересом, раскупорил бутылку, и мы попробовали напиток того дня, когда началась Первая мировая. До начала Второй оставалось три года…

Если бы не война, я сказал бы, что мы неплохо проводим время.

И тут я услышал:

— Разумеется, не лично Сталин поручал дело Николаеву…

— Что ты сказал?

Думать, что Мазурин выпил и разговорился, было бы наивно. Такие люди не пьянеют — раз, и у него семья в заложниках — два.

— Кто такой Николаев — сявка, его на атасы бы даже не брали, случись что… Но я думаю, что по поручению Сталина кто-то его зарядил на выстрел. Это мог быть Ягода, больше просто некому. Последний перед убийством съезд партии был обескураживающим для Хозяина. Результаты голосования показали, что против Хозяина из делегатов съезда проголосовали почти две сотни. А против Кирова — семь человек… Это значит, доктор, что у коммунистов страны к концу тридцать четвертого сменилась ориентация на вождя…

Я шел, не прикладываясь более к бутылке. Но погиб бы страшной смертью тот, кто, воспользовавшись этим, попробовал бы у меня ее отнять.

— Сталин потом велел уничтожить все бюллетени против себя, оставив всего три. Мне кажется, Касардин, что этот съезд и решил участь Мироныча…

— Мироныча… — повторил я.

— Так мы его называли. Ведь я входил в состав секретной части, опекавшей Кирова. — Глотнув, он облизал губы и продолжил: — Сталину нужен был человек, который бы убрал Кирова. И задача была поставлена Ягоде. Что он педераст — я не знал. Я о Ягоде, если что, — предупредил подполковник. — А тот нашел исполнителя. Ориентируясь на дела проблемно-половые. На виду у всех болтался, как баран отвязанный, Николаев, жену которого пахал Киров. И была договоренность… я так думаю… Николаев убирает своего обидчика и заодно вносит имя свое в списки честнейших из мужей, рядом с которым Пушкин не стоял, да и соперника убирает… Мильда после такого демарша, конечно, воспылает… «А тебе что? — сказали Николаеву. — Получишь свои три года и выйдешь. Настоящим мужчиной…»

Я приложил ладонь к голове Мазурина.

— Думаешь, брежу? — В мою сторону сверкнул одинокий глаз. Можно было сказать, что чекист ухмыляется. — Нет, Александр Евгеньевич, я трезв на голову. А Николаев на суде рассчитывал на снисхождение. Именно поэтому-то на суде он и закричал: «Обманули!»

— Обманули?…

— «Как я мог поверить! Обманули!» У вас есть другой ответ?

— Я не ищу ответы. — И, приложившись к бутылке, я допил ее до дна, не ощутил никакого вкуса и забросил ее в кусты…

Грохот заставил нас присесть, а взрывной волной мы были сбиты с ног.

Когда осела пыль и последние клочки дерна упали на наши головы, я посмотрел на Мазурина.

Он лежал, выпучив глаз, и из бутылки ему на грудь лился портвейн.

— Николаев выполнил задание, но поскольку человеком он был недалеким, глупым и самонадеянным, то свято верил в скорое появление моральных и материальных благ… И уж тем более не опасался за свою жизнь. Но таких людей убирают… сразу… Что это было, Касардин?

— Лучше ответьте, как вы на меня вышли. — Я продолжал лежать. В ушах неприятно звенело, уши раздирало болью.

— Медведя, начальника НКВД Ленинградской области, больше нет. Врачей, подписавших диагноз, нет. Мильды Драуле — нет. Николаева нет. Борисова, сопровождавшего Кирова на этаж, нет. Нет его водителя. Но остались показания тех, кто укладывал вождя на стол в кабинете. Тех, кто показания дал, тоже нет. Остались вы, но вашу значимость заметили не сразу. В документе написано, что смерть наступила тогда-то, и подпись — Касардин А.Е. Всех врачей к тому времени уже прибрали, и они о вас даже не вспоминали. — Мазурин перевел дух, поморщился и рукой, в которой держал уже пустую бутылку, потрогал ухо. — О вас просто забыли. А когда вспомнили, оставались в живых только двое из тех, кто держал Кирова на руках. Они-то и вспомнили, что в кабинете был какой-то доктор, а с ним чернявый малый… Таким образом, из людей, могущих что-то сказать о том дне, остались только вы, доктор, и ваш друг. Теперь понимаете, почему два старших офицера НКВД приехали, чтобы оказаться в окружении?

То ли голова у меня после бордо и взрыва не соображала, то ли я уже перебрал с информацией, валящейся в меня, как в урну, да только я спросил:

— Я думал, таких людей, как я, убирают… сразу.

— За вами никто бы не поехал, не будь второго. Разве об этом мы с вами не говорили все эти дни?

— Да, конечно, я тупица, простите.

— Так что это было, доктор?

— Вы о чем?

— О том, что повалило нас наземь. Вы сдуру бросили гранату вместо бутылки?

Я осмотрелся. Слева от меня, в полуметре, земля была чуть взбугрена. Грибник обычно такой холмик разворошит палкой, чтобы срезать груздь. Но когда бы грибник разворошил этот холмик, то была бы последняя «тихая охота» в его жизни.

— Ничего страшного, Мазурин. Мы на минном поле.

— То есть… вокруг нас — мины?

— Можно я не буду отвечать?

Мазурин помолчал и произнес еще более странную фразу:

— Но я не вижу поля.

— Успокоит ли вас, если я сообщу вам, что мы в минных кустах?!

— А мины-то, мины-то кто заложил?!

— Вы меня с ума сведете, товарищ из НКВД! Откуда я, на хер, знаю, кто их заложил? Или для вас это принципиально?

Решив, что лежать до старости глупо, я поднялся. Примеру моему последовал и чекист. Он лез с ножом на десяток гитлеровцев, но растерялся, когда оказался в идиотском положении. Он моргал, и повязка его шевелилась.

— Плохо быть на войне не военным, правда, Мазурин?

— Плохо оказаться на минном поле с одним глазом.

Я расхохотался.

Это было хорошее бордо 1935 года розлива.

* * *

За следующий час мы прошли с ним триста метров. Каждый раз, когда нога моя ступала на выпуклость рельефа, сердце мое обрывалось, как тогда, когда я прыгнул, дело прошлое, с парашютной вышки. Я ждал взрыва, но не издавал ни звука. Это могла быть не мина, а Мазурин мог дернуться и на самом деле наступить на мину. Он шел сзади, наступая в оставленный мной на траве след.

— Я надеюсь, они не уложили мины до Смоленска?

— Терпите, мой друг, терпите, ищите и обрящете… — говорил я глупые слова, надеясь вскоре выбрести на такое место, где можно было бы идти спокойно. Но вот только как узнать, что это место началось?

В течение этого часа я боялся того, что все-таки произошло. Метрах в четырехстах позади нас раздались крики на немецком и грянули первые выстрелы. Они простили нам фельдфебеля и унтера, но не простили полковника. Мне кажется, они шли за нами, угадывая маршрут по оставленным нами трупам. Кукурузное поле — начало этой дороги. Потом — связисты… Танк сгоревший… парочка раздавленных пехотинцев… и, наконец, расстрелянная и брошенная в кювете машина. Я разорвал какую-то карту из чемоданчика. Черт знает, быть может, она важна для них…

Упав на землю, мы расположились для обороны. Но стрелять не торопились.

— «Чапаева» смотрел?

— И что? — бросил я.

— Так вот, подпусти поближе… Кстати, у каппелевцев тех, помнишь, черепа на форме? И у этих тварей тоже. Череп… Как можно на форме носить череп?

— Для старшего офицера НКВД вы чудовищно необразованны, Мазурин. Череп, как наиболее стойкая к разложению органическая ткань, обозначает возможность телесного возрождения, жизненную энергию и силу духа. «Мертвая голова», или «Адамова голова», ничего общего со смертью не имеет, подполковник… Это символ преодоления смерти…

Когда до нас оставалось метров двести, я вдруг заволновался. Оставленные кем-то в тех кустах две мины… они могли быть последними! Немцы, видя, что мы не встречаем их огнем и что мы просто оборванцы, а не действующий у них в тылу диверсионный отряд, бежали на нас почти во весь рост.

— Человек двадцать? — уточнил Мазурин. Я прислушался к его голосу. Обычно так он говорит, когда готов к смерти на все сто. Тем же голосом он втирал унтеру в Умани, что я рядовой Власенко, укравший его белье.

— Ты же одноглаз, — заметил я, — так что умножай все на два. Шучу.

Мое изумление от взрыва было очень похоже на то, какое испытали преследующие нас фашисты. Только взрыв был не один, их раздалось три сразу. И три гитлеровца, опрокидываясь и разделяясь на части, в одно мгновение прекратили свой бег.

Я облегченно вздохнул и услышал еще два взрыва.

— Мины!.. — донеслось до меня.

— Лечь!.. — кричал кто-то визгливым от одышки голосом.

— Невероятно! — вскричал Мазурин с дикой усмешкой. — Как они догадались?! — Слово «мины», звучащее по-немецки как «минен», перевел бы даже председатель сельсовета Гереженивки.

— Ползи за мной, — приказал я Мазурину и стал разворачиваться.

Я извивался по прямой, земля была в нескольких сантиметрах от моего лица, и это был самый надежный способ уберечься от случайной встречи с миной. Плох он был только тем, что мы практически утратили способность двигаться на восток. Мы просто шевелились на месте, если нас расположить на карте, исполненной топографом в масштабе местной необходимости.

Оглянувшись, я заметил, что немцы сменили тактику. Около десятка человек продолжили свой путь — впереди них шел солдат с шомполом в руке, а другие вернулись назад и сейчас удалялись на юго-восток.

— Они собираются нас обходить.

— Ага, — рыкнул сзади Мазурин, — а еще сообщили своим, чтобы нас встретили.

Сколько можно ползти?!

Я встал на ноги, закинул автомат за спину и побежал.

Находящиеся сзади немцы были вооружены «шмайссерами», грохота винтовочных выстрелов я не слышал. Судя по тому, что все они имели автоматическое оружие, я сделал вывод, что на охоту за дерзкими русскими отправлено какое-то специальное подразделение. Это хорошо. Потому что пули их автоматов расстояние в полкилометра не пробьют.

Через минуту меня догнал Мазурин.

— Что будем делать дальше? — спросил он меня.

— Ты же меня ведешь на Лубянку, не я тебя.

Кусты закончились, мы вырвались из них, как из распахнутых дверей. Я уже ненавидел эти заросли во всех видах — деревья, шиповник, рожь, паутина!.. Мне нужен был воздух! Я хотел умереть, но на открытой местности, где есть признаки жизни других людей, не в городе, так хоть на улице села…

— Жить будем, Касардин! — возвестил Мазурин, показывая на тянущуюся вдоль линии горизонта железнодорожную линию.

Железная дорога! Она уже чужая, но эта крупица цивилизации вдохнула в меня надежду.

— Так, значит, Николаева подставили, чтобы убить Кирова? — задыхаясь и кашляя, неожиданно для самого себя спросил я. Мне как-то хотелось закончить эту тему и закрыть. Я не люблю оставлять незавершенные дела.

— Это мое мнение… — хрипел Мазурин, давно перейдя на какой-то странный аллюр — подметка одной из штиблет оторвалась, и теперь он передвигался, словно у него не до конца сгибалась нога. — И не только мое… Нужно было убрать конкурента и расправиться с Зиновьевым… Первый конкурент только визуальный… так… Киров никогда особым умом не отличался… Но его смерть можно было использовать как начало кампании против врага главного…

— Зиновьев так опасен?

— Он очень опасен, если три десятка тысяч человек поплатились свободой и жизнью… Скажи мне, Касардин, что мне не чудится звук поезда… Иначе я креститься начну…

Я поднял голову, как собака, но не принюхался, а прислушался. Где-то раздавался ритмичный шум. Дыма паровоза я не видел — наверное, он был слишком далеко. Но на равнине звук летел впереди него, не цепляясь за препятствия… Я слышал звук приближающегося поезда… я слышал его…

Я знал, я был уверен, что в поезде немцы, что вагоны могут быть битком наполнены пленными или снарядами, но сам поезд, сам вид его и звук должны были убедить меня, что я еще живу. Кажется, этим чувством был пропитан и подполковник.

Поезд шел на восток. Очевидно, немцы специально не обстреливали эту ветку при окружении. По ней должны были доставляться потом к передовой оружие и провиант. Поезд шел с запада, и мы с Мазуриным, падая и ускоряясь, старались добежать до стоящих у самого железнодорожного полотна кустов. Я хочу верить, что это последние кусты в моей жизни. Я больше никогда не выйду в лес. Я не понимаю теперь, как люди углубляются в него, чтобы пропитаться энергией… Лес — территория смерти. В нем можно только выживать. Я ненавижу лес.

Мы оказались в кустах за три минуты до того, как из-за покрытого густой растительностью холма выкатился, поплевывая дымом в небо, паровоз. А за ним тянулись пять или шесть вагонов. Я присмотрелся к торцу паровоза — передней части огромного цилиндра, где кипели все паровозные страсти. На нем не было свастики, не было двуглавого орла. На нем теперь ничего не было. Но раньше там светилась — и сейчас я вижу это отчетливо — красная звезда. Теперь на ее месте остался светлый след. Паровоз недавно красили, и пятиконечный след выглядел бы отчетливо, если бы не был на скорую руку замазан дегтем или чем-то другим, черным и густым. Но звезду было видно, только теперь это ничего не стоило. Паровозом управляли гитлеровцы — они доставляли к восточной зоне окружения груз…

* * *

Железная дорога плавно выгибалась за лес, словно обнимала его, прижимаясь, и паровоз уже давно миновал заросли близ рельсов, в которых мы находились. Сбрасывая скорость, паровоз выдыхал клубы дыма. Рядом со мной подножки вагонов сначала мелькали, а теперь появлялись одна за другой так, что я успевал их рассмотреть. К последнему вагону — я видел это издалека — была прицеплена платформа, груженная мешками. Два станковых пулемета, направленные в обе стороны от движения, несколько немцев. Можно было дождаться, когда она поравняется с нами, забросить имеющиеся четыре гранаты и, пользуясь малой скоростью, запрыгнуть на платформу и добить тех, кто после этого карманного артналета останется жив. Греми вокруг стрельба, мы так бы и сделали. Но поезд двигался по совершенно тихому полю меж покатых холмов, и грохот в хвосте заставил бы машинистов остановить движение.

— Нам нужно успеть до платформы, — сказал мне Мазурин, зачем-то — в ухо. Был такой лязг, что можно было провозглашать тосты.

Разумеется. До платформы…

Убедившись в том, что вдоль правой стороны поезда никто не стоит на подножках и не выглядывает из вагонов, мы выскочили из укрытия и побежали рядом. Сделав три больших шага, чекист прыгнул, прижал ступеньку ногой и зацепился обеими руками за выступающую скобу.

— Давай сюда!..

Я ускорил шаг, прыгнул, и нога моя, скользнув, соскочила со ступени. В последний момент я успел уцепиться рукой за ту же скобу…

Сползая все ниже и ниже, я волочился по гравию, и все бы ничего, будь я в сапогах. Но деревенская нехитрая обувка слетела с моих ног, и теперь мои ноги бились о гравий, которым был присыпан путь.

Схватив меня за руку и балансируя одной ногой на сцепке, подполковник подтянул меня выше. Еще полминуты, и я взобрался на ступеньку, чтобы с нее перейти на сцепку.

— Доктор, вы меня пугаете!

Я посмотрел на ноги.

— Ничего страшного, сейчас кого-нибудь разуем, — успокоил меня чекист.

Мы взобрались на крышу. Перепрыгивая с одного вагона на другой, упрямо двигались к паровозу. Чем ближе к нам был удушливый дым трубы, тем больше я сомневался в рентабельности нашего предприятия. Мы достигнем угольного отсека, через него проникнем в машинное отделение… И что дальше? Развернем паровоз и помчим в обратную сторону? Или приедем к своим.

— Черт его знает, когда появится станция, — сказал Мазурин, когда мы уже лежали на краю первого после паровоза вагона. — Нам нужно спускаться к машинистам, и делать это сейчас.

— Хотел спросить — куда мы потом помчим…

— А у вас были резонные планы, когда мы шли пешком?

— Пожалуй, вы правы, — согласился я.

Оттолкнувшись от выступа на крыше, я свалился на уголь. Место для приземления я выбирал тщательно — не очень приятно падать голыми ступнями на большие куски антрацита. Как ни старался, едва не разбил голень.

— Черт…

В глазах поплыли круги, ноющая боль подтянулась к горлу, и легкая тошнота замутила в грудине… Тот случай, когда все другое вокруг теряет смысл — все уходит, и на первый план выбирается забота о месте, которое повреждено.

Я ощупал ногу и убедился, что перелома нет. Пальцы шевелились, стопа была послушна.

— Доктор, вы не на осмотре!..

Перешагнув через меня, Мазурин, не глядя вперед, двинулся к машинному отделению.

Я заметил опасность первым, в отличие от чекиста, я смотрел как раз на дверь. А в двери стоял безоружный немецкий солдат и с недоумением разглядывал происходящее в угольном отсеке.

Вскинув автомат, я нажал на спуск. Очередь потонула в грохоте колес, но одна из пуль, пронесшись мимо солдата, ударила в ветровое стекло паровоза…

Неумело вскочив, я бросил последний взгляд на немца. Пораженный двумя пулями и отрыгивая кровь, он чуть отшатнулся назад. Двойной удар девятимиллиметровыми пулями в упор — достаточно, чтобы опрокинуть взрослого человека. Он стал заваливаться назад, и это оказалось на руку Мазурину. Ударив его ногой в грудь, он запрыгнул в машинное отделение.

Двое по пояс раздетых молодых солдатиков — обоим было не более двадцати — стояли с лопатами наперевес, и в глазах их читалось такое же удивление. Черные от угольной пыли, но в пилотках, они были похожи на шахтеров. Подтяжки на голом теле лоснились от грязи, широкие рабочие штаны пузырились на коленях. Две очереди грянули одновременно. Я стрелял навскидку, не боясь промазать. Два метра — не расстояние… Топка была открыта, и вся обстановка очень напоминала библейский сюжет: гудящая печь, красный уголь в ней… грязь, как в подземелье, и — двое, отдающие богу душу… Передвижная преисподняя, мать ее… Что только не придет в голову в такие мгновения…

А Мазурин уже рвался в кабину.

Перегнувшись через него, я завел автомат за проем двери, влево, и нажал на спуск… Наугад…

Рукопашной не получилось. Мазурин в упор расстрелял машиниста в форме солдата железнодорожных войск, а моя слепая очередь разнесла голову офицеру. Одна из пуль попала ему в шею, и он, как и тот немец в лесу, сжимал руками горло так, словно пытался себя задушить. Было странно видеть эту картину, которую может подарить только война, — труп с размозженным черепом сжимает рану на горле. Рефлекторная хватка была так сильна, что нечего было даже думать о том, чтобы ее разжать. Схватив то, что осталось от офицера, за плечо, я зашвырнул его в угол.

Стекло было забрызгано кровью. Любоваться видами украинской природы мы не собирались, но видеть путь было необходимо. Схватив стоящее в углу ведро с водой — там плескалось не больше трех литров, Мазурин выплеснул его на стекло. Поднял автомат и, задыхаясь от волнения, бросил в мою сторону:

— Я ваш должник, доктор…

— Сомневаюсь, что вспомните об этом, когда мы выберемся из этого дерьма, — ответил я, разглядывая ручки и рычаги. — Поэтому отплатите здесь и сейчас. Берите лопату и займитесь топкой.

Осторожно подвигав рычаг на панели, я понял, какое мое движение ускоряет ход паровоза. Ничего другого не было нужно. Двинув рычаг вперед, я положил автомат на пол и заторопился к чекисту. Уже разгоряченный от работы, он черпал уголь из кучи и одним движением швырял в топку. Ему немного мешала нога одного из солдат, и я, взяв труп за руки, отволок в сторону. А вот и вторая лопата…

— Котлы не разорвет? — спросил меня подполковник НКВД, когда стало ясно, что паровоз мчится по рельсам и что он неуправляем.

— Боитесь выговора от начальника состава? Тогда возьмите автомат, потому что через пару минут сюда начнут заходить по очереди проверяющие.

С этой минуты он стоял с автоматом в дверях машинного отделения, ведущего к угольному отсеку, а я бросал уголь в топку.

Первая очередь за моей спиной прозвучала через три минуты. Забросив уголь, я оперся на лопату и вытер слепящий меня пот.

«МП-38» Мазурина дымился. Он невозмутимо ковырялся пальцем в ухе. Выглянув в проем, я увидел тучного гитлеровца. Он лежал на спине и тупо, не моргая, смотрел в небо.

— Он пришел спросить, к чему такая спешка! — прокричал Мазурин.

Я кивнул и снова взялся за лопату…

Изредка я выбирался в кабину, чтобы перевести дух и охладить разгоряченное тело. Мазурин сделать этого не мог — ему нельзя было выйти в угольный отсек. А мимо меня мелькали березы, сосны, проплешины в посадках… Быть может, преисподняя не за моей спиной, а впереди? Не хотелось отвечать на этот вопрос, и я возвращался к лопате…

Мазурин уже успел совершить подвиг Гавроша. Сделав вылазку, он вернулся с двумя подсумками автоматных обойм и одним «шмайссером».

— Я не стал брать винтовку, она нам здесь не подмога! — орал он.

Ему виднее. Посмотрев за его спину, я увидел еще двух гитлеровцев. Один помогал толстяку смотреть в небо, а третий еще шевелился, но все указывало на то, что через пару минут он присоединится к своим товарищам.

Самое забавное заключалось в том, что в паровозе мы находились в полной безопасности, Мазурин контролировал все подходы к нашему укрытию, и если бы можно было так доехать до конца войны, то так бы мы, наверное, и сделали. Нас можно было закидать гранатами, но разумно ли это было со стороны немцев? Поезд бесконтрольно мчится по рельсам с крейсерской скоростью, деревья мимо меня уже не мелькают, а стоят серой стеной. Случись что с котлом — поезд сойдет на этой скорости с рельсов.

Дураку уже было ясно — немцы в панике. Гнать к линии фронта пленных в вагонах они не станут. Значит, на восток отправлена живая сила и вооружение. Возможно, провиант. Убить своих мы не боялись. Пленных возят в тыл, а не на передовую.

Я едва успел отскочить в сторону. Несколько гитлеровцев засели на крыше вагона и открыли беспорядочную стрельбу. Догадавшись, что кабина захвачена, они тоже не боялись убить своих. Рикошет — вот на что была их надежда. Отскакивая от железных стен и кусков угля, пули могли превратить нас в фарш. На том, видимо, и был построен расчет. Понимая это, Мазурин не высовывался наружу, а просто выставлял в проход автомат и палил очередями наугад. Вагон напротив него был искрошен пулями. Белые щепки торчали во все стороны, крыша была повреждена, «МП-38» дергался в руках чекиста, как отбойный молоток…

Перегрев оружие, Мазурин перезаряжал его, бросал под ноги и брал другой автомат.

— Держись, Касардин! — кричал он мне, жутко гримасничая. Повязка сползла, и я видел край незажившей раны. — Сколько-то мы должны проехать, а там как вы…

Недоговорив, он отшатнулся в сторону. В дверной проем влетела сначала одна, а потом и вторая граната.

Вот тебе и логика моя, врачебная!..

Вторую я, схватив за ручку, швырнул обратно, а первая завалилась за кучу угля. Туда ей и дорога…

— Ложись! — крикнул я, но это была скорее команда самому себе, потому что чекист, обхватив голову, уже распластался на полу.

Грохот оглушил меня, сверху посыпались осколки антрацита, и я, закрываясь, перевернулся на бок. Не хотелось получить куском угля по позвоночнику.

— Ну, ладно! — услышал я в черном тумане голос подполковника, и мне показалось, что он махнул рукой.

Поднявшись, я выгреб из-под угля автомат и подошел к проходу.

— Отойди, доктор!

И мимо моего лица пролетела вторая граната чекиста.

Что происходило на крыше прицепленного к паровозу вагона — можно только догадываться. Этот вагон был обитаем, и там, конечно, находились немцы. Разрывы трех гранат на крыше вряд ли прошли бесследно. Слишком хлипкая преграда для взрывной волны и осколков — крыша железнодорожного вагона…

Как бы то ни было, один факт был бесспорен — в нас никто больше не стрелял.

— Я видел, как двое сорвались с крыши… — сипло выдохнул Мазурин. — Поддай парку, Касардин…

Оставив автомат, я взялся за лопату… Время от времени поглядывая на Мазурина, я становился свидетелем тому, как он невозмутимо перетягивает повязку на глазу, потом проверяет патроны… Он показал мне три обоймы. Я кивнул и показал четыре пальца. Он удовлетворенно покачал головой. Перестрелка отняла у нас половину боезапаса…

Печь гудела, котел был готов разорваться. Я выбрался из машинного отделения и проник в кабину. Холод ветра через расколотое пальбой стекло обнял меня, словно прижал грудью к стене. Волосы мои трепало сквозняком, последний раз это приятное ощущение я испытывал там, на юге, когда мы с Юлей решили прокатиться на катере…

Странно, что мне сейчас не хочется вспоминать об этом. Потому, наверное, что чувствую: расслаблюсь сейчас — и все прервется. Остановится этот неприятный бег по жизни. Как ни был он неприятен и труден, но все-таки — по жизни…

— Что там, впереди? — донеслось до меня сквозь шаткую стену воспоминаний.

Обернувшись, я увидел несколько торчащих из-за леса труб.

— Мазурин, приближается какой-то населенный пункт! Что это может быть?!

— Не имею понятия, — прогремело из машинного отделения. — Но знаю, что нам пора сходить… Как думаешь, километров тридцать проехали?

По моим подсчетам выходило, что не меньше сорока.

Где-то рядом плотная стена немецких передовых позиций. Самое слабое место окружения, самое зыбкое место. Именно здесь мог случиться прорыв, если бы было кому прорывать. Немцам нужно контролировать две зоны — внутреннюю и внешнюю. Но внутри уже все ясно, информация об окружении двух советских армий уже не секрет. И то, что везет этот поезд, предназначено, конечно, не для усиления кольца окружения, а для фронта…

Мазурин и я, трудясь в четыре руки, швыряли уголь в печь. Лопату чекиста повредило разрывом гранаты, и ему, чтобы зачерпнуть, приходилось приседать с полуметровым расщепленным черенком в руках.

Когда из-за леса показались очертания домов, я положил руку на плечо чекиста.

Другого выхода не было. Наше преимущество заключалось только в сумасшедшей скорости поезда. Но эта же скорость нас убивала.

— Прыгай лицом вперед по ходу движения, но изо всех сил отталкивайся назад! — приказал я бледному, как застигнутый врасплох любовник, чекисту. — Этим ты погасишь пятую часть скорости.

Я люблю давать советы. Изменить скорость удара о землю с шестидесяти до сорока восьми — это все равно что спрыгнуть не с шестого этажа дома, а с пятого. Но все-таки…

— Сними автомат! — прокричал я. — Иначе тебя провернет как в жатке!..

С «МП-38» в одной руке и ремнем с подсумком в другой чекист, оттолкнувшись, исчез из моего поля зрения.

«Юля, если что, знай, что я ехал к тебе…» — это было последнее, что в моей голове было осознанно и ясно.

Потом была карусель. Меня било о землю, я видел небо, меня било небо, я видел землю и уже не держал я в руках ни подсумка, ни автомата…

И последний удар обо что-то мягкое, но большое, выбил из меня сознание, как пыль из ковра…

Часть V

В никуда

Дышать было трудно. Но коль скоро я делаю вывод об этом, значит, еще жив. Раскрыв глаза, я увидел траву. Перед глазами моими какими-то рывками появлялись и исчезали кукушкины слезки, медянки, костяника, еще что-то, что уже выходит за рамки моих познаний растительности…

Дышать трудно, потому что вишу я вниз головой. Сразу вспомнился качающийся на столбе русоволосый парень из Гереженивки.

Приглядевшись, я обнаружил и то, что постоянно мельтешило перед глазами и мешало любоваться цветами. Это были пятки. Пятки стоптанных штиблет, хорошо мне знакомых, перепачканных углем.

— Мазурин… — слабо позвал я.

Картинка перед глазами мгновенно остановилась, я увидел лес, а потом небо. А после, как награду — черную, запыленную одноглазую рожу. Русый подполковник был теперь похож на Стаханова — глаз его, белый и вечно подвижный, ощупывал меня, и вскоре прищурился. Вероятно, то, что я сейчас вижу перед собой, — это улыбка.

— Очнулся, скотина… — сказал Мазурин. Он был так рад, что уже не подбирал выражений. Я думаю, что же он сейчас произносил мысленно, если мое возвращение к жизни вырвало из его уст такое ласковое, нежное — «скотина». — Я знал, я знал, что очухаешься!.. Эй, Касардин, а мы ведь ушли, кажется…

Огромная капля его пота, смыв со лба грязь, упала мне прямо в глаз.

Я отстранил его голову рукой и перевалился на живот. Прислушался к себе.

Во-первых, болит голова. Но еще бы ей не болеть… Во-вторых, на свет я смотрю без паники. Значит, нет сотрясения. Руки, ноги, все двигается… Где пробел?

Я сел на землю и покрутил головой.

— Тебе повезло. Рядом с насыпью была воронка. Попали бы они чуть левее, и немцам пришлось бы ремонтировать путь. — Чекист правильно понял мои действия. — Выворотило целый бруствер вокруг ямы, с ним ты и встретился.

Словно понимая что-то, он прижал палец к моему веку и поднял его, озабоченно заглянув под него.

— А не пошли бы вы в баню, Мазурин.

— Пошел бы, — сокрушенно заговорил он, усаживаясь рядом. — С удовольствием бы пошел. Но от бани лучше всего сейчас валить подальше.

— Сколько я без сознания?

— Час, может, меньше… Во всяком случае, я устал тащить ваше тело.

— Мог бы не тащить.

— Черта с два. Вам интересно, что случилось с поездом, или это уже так, проходной эпизод в вашей жизни?

Я ухмыльнулся. Да, я забыл про поезд.

— Мы спрыгнули, и по нас резанули несколькими очередями… Но мимо, слава богу. Потом с платформы лупили из пулеметов, пока это не перестало иметь смысл. Я схватил вас и поволок в лес…

Опять — лес…

— А через час вы очнулись. Один раз я упал. Простите, но, падая, я сел на вашу голову.

— Теперь понимаю, отчего она у меня болит, Мазурин. В мой мозг попала часть вашего. Какая захватывающая история о поезде. Вы ее закончили?

Он вытер нос. Потом лоб.

— Я так думаю: немцы успели перевести стрелку — и поезд пролетел мимо сортировочной. А жаль. Было бы хорошо, если бы он приехал на вокзал, где стоял состав с боеприпасами.

Я представил безумный поезд, несущийся сквозь линию фронта в тыл советским войскам. Подарок…

— Скорее всего гансы забрались-таки в кабину и остановили его. Хотя… — Подполковник почесал висок. — Останови поезд, котлы так бы рванули, что… Может, хватит об этом?

— Где мы находимся? — Я встал и сделал несколько пробных шагов. Если не считать легкого головокружения, что неудивительно после часа нахождения на чужой спине вверх тормашками, после прыжка с подножки я неплохо сохранился.

— Я ушел, опасаясь приближаться к городу, на юго-восток. Сейчас слева от нас тот город, что справа — понятия не имею. Но вы на ногах, и это радует.

— Вам не терпится сдать меня на Лубянку, чтобы спасти семью? — полюбопытствовал я.

— Ваш вопрос не требует ответа, Александр Евгеньевич. Вы знаете ответ.

Я выбрал из двух лежащих на траве совершенно одинаковых автоматов похожий на мой. Закинул его за спину.

— И все-таки, — не глядя на Мазурина, продолжил я экскурс в теорию нравственности, — ответьте. Вы собираетесь выйти вместе со мной из окружения и передать в руки коллегам, зная, что меня ждет?

— А как бы вы поступили на моем месте?

Я развернулся и направился в глубь проклятого леса.

— Вы не отвечаете?

Я улыбнулся. Жаль, что Мазурин этого не видит. А фыркать, рождая у него догадку, у меня не было сил.

— Возможно, я явился бы в НКВД и сказал: «Товарищ генерал, мною установлено имя человека, находившегося в кабинете Кирова первого декабря тридцать четвертого года вместе с Касардиным. Это Петров Петр Петрович, уроженец города Ленинграда»

Мазурин шел сзади, и я чувствовал, как он ухмыляется. Так, быть может, и он «видел» мою улыбку?

— А потом мои коллеги находят Петра Петровича, и он с удивлением констатирует, что впервые слышит и о Касардине, и о Кирове. И что ни разу в Смольном он не бывал. Зачем ему Смольный? Он простой человек, его дело — болты на Путиловском вытачивать…

— Ваши коллеги настолько глупы, чтобы допрашивать человека, который умер на ваших глазах?

Мазурин некоторое время шел молча. А потом догнал меня и крепко вцепился в плечо. Он хочет возразить?… Я развернулся, чтобы лица наши встретились. Скажу первым…

— Или вас душит долг? — выдохнул.

— Касардин, — чекист говорил свистящим шепотом, — есть человек, который развенчает эту версию.

— Кто же это?!

— Шумов!

Я едва не задохнулся от такого предположения.

— Но он же!..

— Покажите мне его труп, — приказал криком Мазурин. — Покажите, и, как только мы выберемся из окружения, мы расстанемся! Вы уйдете, а я, дав себе сутки для поиска имени погибшего в этих числах ленинградца и подготовив дезинформационный доклад, переступлю порог на Лубянке!.. — Прокашлявшись так, что на глазу выступила слеза, он прокричал: — Вы можете убедить меня в том, что Шумов мертв?!

Я молчал, оглушенный.

— Поэтому не начинайте больше этот разговор. — Подполковник повесил автомат на шею и, еще раз прокашлявшись, сплюнул. — У меня нет выбора.

— Что это? — Прислушавшись, я закрыл глаза. Услышанное мною было так неожиданно, что я забыл, о чем мы только что говорили.

— Не может быть… — прошептал Мазурин, глядя туда, куда я показывал пальцем.

Где-то недалеко, не более чем в ста метрах от нас, слышалась русская речь…

Пригнувшись, я побежал к зарослям шиповника. Через мгновение рядом со мной рухнул на землю чекист.

— Вы слышали? — спросил он меня, словно это не я обратил его внимание на звуки.

Поляна была передо мной как на ладони.

И на нее, оглядываясь и держась наготове, один за другим выходили из чащи бойцы…

Двенадцать красноармейцев, и среди них — трое командиров.

— Товарищи!.. — крикнул Мазурин.

У «товарищей» на всех было три винтовки Мосина и один «шмайссер». Если не считать «ТТ» в руке одного из командиров.

— Кто вы? — последовал крик.

— Подполковник Красной армии Мазурин и арестованный Касардин!

Один из командиров встал, тот самый, с «ТТ».

— Покажитесь! — приказал он.

Я поднялся, держа руки так, чтобы их было видно. На плече моем висел автомат. Поднялся и Мазурин.

— Подойти ближе! — Видимо, напряжение капитана (я сейчас вижу по петлицам, что это — капитан) было так велико, что я видел побелевшие пальцы, державшие пистолет.

Не опуская рук, я пошел ему навстречу. Выйдя из-за моей спины, рядом шагал чекист.

— Русские… — шептали его губы…

* * *

Из окружения нас вышло пятеро. Капитан, мы с Мазуриным и двое бойцов — один совсем молодой шкет и пожилой мужик из-под Астрахани. У нас на всех был капитанский «ТТ», и мы умирали от голода…

Нас чудом не расстреляли с передовой позиции. Поверили тогда лишь, когда капитан, оставив нам «ТТ», поднялся и, плача, пошел навстречу советским окопам…

Его приняли, и через минуту шестеро крепких бойцов из разведки заволокли нас, обессиленных, в траншею.

— Откуда вы? — спрашивал командир батальона, седой как лунь майор.

— Я — подполковник государственной безопасности Мазурин, — представился, тяжело дыша, чекист. — Это — арестованный Касардин… Немедленно доложите в особый отдел… Этого человека… — от нехватки сил он хотел кивнуть, но хватило его лишь на взгляд, — под арест… Если не выполните… под трибунал… вас!

— Немыслимо, — пробормотал майор.

— Голову сниму…

И потерял сознание. Повязка спала с его лица, и я видел черную дыру. Мертвый глаз, пронзающий меня насквозь проклятием…

Через час полуторка везла меня в своем кузове. В кабине рядом с шофером сидел Мазурин. В форме без петлиц, в фуражке, он трясся на ухабах, и я чувствовал, что мой взгляд жжет ему затылок. Но за два часа езды он ни разу не оглянулся.

Предпоследнее, что я слышал от него, был разговор по полевому телефону, а последнее — команда конвою:

«Этот человек должен доехать целым и невредимым до Золотоноши, до штаба двадцать третьей дивизии. Там вас сменят другие. Доберемся до Черкасс — полдела сделано. Самое трудное — это переправа через водохранилище, а там рукой подать», — на меня при этом он не смотрел.

Наверное, трудно быть сукой.

Мы обгоняли отходящие части Красной армии. Я смотрел на серые от безнадежности и отчаяния лица своих соотечественников и думал о том, что уготовано всем впереди.

С июля сорок первого года Черкасчина стала могилой для советских людей. Здесь сложили свои головы бойцы четырех армий и отряд Пинской флотилии. В августе фашисты захватили всю территорию края. Под Уманью гитлеровцы создали лагерь смерти для советских военнопленных, в котором томились десятки тысяч человек. В день, когда меня подсаживали в кузов и размещали меж двух красноармейцев, глядящих на меня с ненавистью, я узнал еще об одной трагедии. Вряд ли кто рассказывал им, какая причина заставила доблестных сотрудников НКВД арестовать меня. Шла война, и каждый пленный был для советских людей как захваченный изувер. Мы размещались в кузове, когда отправлявший нас в тыл майор рассказал историю, заставившую меня онеметь на несколько часов. Несколько суток назад от перешедшего линию фронта крестьянина стало известно, что еще пятого августа гитлеровцы окружили хутор под Уманью, подожгли его, а грудных детей бросали в огонь живыми… Стариков и женщин согнали в долину и расстреляли. Всего было уничтожено более ста человек…

— Сволочь… — сказал один солдат, заглядывая прямо мне в глаза.

— Кто? — глухо спросил я.

— Ты… вы все, фашисты…

Закрыв глаза, я привалился к борту. Как странно складывается моя судьба. Я думал о Юле, о том, что она меня ждет. Я вспоминал дни, когда мы были вместе, нашу стремительную и сумасшедшую любовь. И хотелось задержаться мне в этом прошлом, чтобы не стать частью будущего. Частью, которая будет еще более короткой, чем любовь с Юлей.

К концу дня, преодолевая заторы и заливая воду в кипящий двигатель, мы добрались до Черкасс. Мое прошлое и будущее теперь связывала узкая паромная переправа через Кременчугское водохранилище. Немецкая артиллерия добралась уже и сюда. Столбы воды то и дело уходили в небо, и рядом переворачивалось очередное ветхое суденышко — самодельный плот или лодка. Наша полуторка стояла на едва ли не единственном понтоне. Я видел восточный берег, и странно было это — он не приближался, в то время как берег, где остались Черкассы, уходил вдаль. Оставалось не более двухсот метров до берега, когда я вскочил, ударом кулака повалил на пол одного красноармейца, с размаху врезал в грудь ногой другому и, шагнув на борт, сильно оттолкнулся…

* * *

С того момента, как меня вызвали из операционной к бригадному врачу Канину, это был первый за две недели раз, когда тело мое коснулось воды.

Вырвавшись наверх, чтобы не быть оглушенным очередным разрывом, я схватил ртом воздух и развернулся лицом к переправе. Еще не отойдя от полученных ударов, бойцы поднимались с пола, и хуже всего пришлось тому, кому я угодил ногой в грудь. Прости, приятель, от этого не умирают, а вот меня ты вез на казнь…

Удар тупым носком тяжелого солдатского ботинка, который я получил в паре с левым по приказу комбата, сбил красноармейцу дыхание, и теперь он не мог даже закричать. А второй зажимал рукой нос, из которого хлестала кровь, и приходил в себя.

Отчаянно махая руками, я поплыл в сторону от переправы. Мой прыжок остался незамеченным — много кто в этот час валился в воду и при более захватывающих обстоятельствах. Через минуту я снова развернулся…

Мазурин стоял на кабине, пытаясь разглядеть меня среди десятков находящихся в воде людей. Чтобы еще больше затруднить ему работу, я поднырнул и в воде стянул через голову обноски деревенского предателя.

Я видел, как чекист, ухватив кулак зубами, морщился и качал головой. Наверное, он громко выл при этом, но слышать этого мне было не дано…

Люди выбирались на берег сплошной массой. Кто в форме и даже при головном уборе, кто без оружия и расхристанный, кого-то затаскивали. Когда мои ноги коснулись дна, я подхватил на плечи труп одного из младших командиров — сержант, кажется… у меня резало в глазах… и понес на берег.

Мог ли меня найти сейчас Мазурин? Вряд ли. Неглупый парень он был и понимал, конечно, что не для того я сиганул за борт, чтобы сейчас стоять столбом и ждать его появления…

Пронеся сержанта еще метров триста, я аккуратно положил его на спину и рассмотрел. Пуля вошла ему в лоб над левой бровью, и, прежде чем умереть, он изрядно наглотался воды. Сняв с него гимнастерку, галифе и сапоги, я быстро переоделся. Размокшая красноармейская книжка лежала в левом кармане гимнастерки. Фото веснушчатой девчушки мне пришлось выкинуть. Равно как и письмо из дома. Но прежде я прочитал его, чтобы знать: я — Макар Голубев, деревня моя — Чаны Новосибирской области, отец мой похоронен без меня и дома голод. Папиросы лежали в кармане галифе, но использовать их по назначению было невозможно.

— Братишка, есть закурить?

Солдат остановился, вынул из кармана кисет и протянул мне. Я скрутил что-то очень похожее на сигарету и сунул в рот.

— Как-то странно ты крутишь? — еще без подозрения, а скорее удивленно заметил солдат.

Вот так и прокалываются, подумал я. Именно так, и никак иначе. Я никогда в жизни не крутил козьих ножек.

— У меня руки дрожат, братишка…

— А-а, — ответил солдат. — Только призвали, паря, да?

— Так и есть.

— Ну, тогда ищи свою винтовку, сержант, иначе ротный тебе задницу намылит! — И он поплелся дальше, став частью огромной широкой ленты, уходящей от переправы на восток… Мне кажется, этих людей даже никто не окликал и не разбирал по подразделениям. Полный, всепоглощающий, животрепещущий хаос. Все просто уходили на восток.

Закупоренный в себе и отупевший, я шел вместе с какой-то частью, и все меня узнавали. Делились хлебом, табаком, спичкой. За спиной моей болталась винтовка, на голове — пилотка, найденная по дороге. Мы шли пешком и о чем-то разговаривали. А я думал о Юле и о том, что делать, когда это бессмысленное движение, наконец, упорядочится и командиры начнут разбирать толпу по подразделениям.

Пройдет еще немало дней, прежде чем пойму, как я смог это сделать. Уже догадываясь, что никогда уже мне не быть доктором Касардиным, а быть сержантом Голубевым, уже рассчитывая свою жизнь вперед на несколько лет, я вместе с отступающими частями добрался до Золотоноши. Я думал о том, как мне исчезнуть, как уехать, размышлял о будущем как о совершенно реальной перспективе, но ничуть не удивился, когда ноги мои сами дошли до места, от которого в свете рассуждений моих следовало держаться подальше.

Выходит, я знал, что сюда приду.

На лавочке городской аллеи, напротив Дома культуры, перелицованного в штаб дивизии, сидел человек в форме подполковника НКВД. Я подошел и сел рядом. Подполковник посмотрел на меня да так и остался сидеть — вполоборота, не сводя с меня глаз. Он словно хотел убедиться, что все продумано, что не ошибка меня привела сюда. Вынув коробку «Герцеговины Флор», он закурил и положил коробку на лавочку. Я дотянулся, взял из нее сигарету и прикурил от зажженной подполковником спички. Он уже не смотрел на меня. Он курил и сплевывал под ноги.

— Правильно ли я понял — твоя семья будет в безопасности, если ты меня доставишь?

— Мы об этом уже говорили, — едва слышно ответил Мазурин.

— То есть сказать, что мое появление в НКВД мгновенно снимает с твоих родных печать «врагов народа», не значит сильно погрешить против истины?

— Я тебя доставляю, мою семью снимают с госдачи, и они возвращаются домой.

— Кто со мной будет работать там?

Он пожал плечами.

— Мое дело — доставить.

— Понятно…

Вытянув ноги, я затянулся и лег на скамейку.

— Мазурин, среди моих документов было фото. На нем изображена девушка. Где она?

— Дома.

— Если бы ты не привез меня, поиски продолжались бы?

— Непременно.

— И тогда Юля стала бы разменной картой?

Мне хотелось услышать об этом, хотя я знал правду и без Мазурина.

— Думаю, да. Ведь у тебя больше никого нет.

Вот она, чекистская выучка… «Ведь у тебя больше никого нет». Как жалко, что у человека никого больше нет и некого будет помучить. Ни больше, ни меньше.

— Мазурин, если я поеду с тобой, ты гарантируешь мне ее безопасность?

— Гарантирую.

Я рассвирепел, как бык перед красной тряпкой.

— Как ты можешь гарантировать, если она еще не стоит в планах?!

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты забыл, о чем говорил тебе Шумов в подвале? Кажется, он напоминал тебе ее имя. — Докуривая до самого мундштука, он сказал: — Это значит, что она уже в плане. Но кому она будет нужна, когда ты окажешься на Лубянке? Вы не женаты, не родственники… Почему ты вернулся?

Его семья, Юля, пережитое пополам с ним? Не знаю…

— Вези меня туда, куда должен. А там я подумаю, как тебе ответить…

Через час за ним прибыла «эмка», очень похожая на ту, остов которой сейчас ржавел в Умани. Правда, водитель был постарше. Доклад о проделанной работе Мазурину пришлось переделать. Он что-то плел в трубку, нес какую-то ахинею, вдаваться в подробности которой я не хотел.

Я уезжал в неизвестность, в конец августа сорок первого года, туда, где нет будущего. И быть не может. За что был убит Киров, знали только Мильда Драуле, Николаев, Яшка и я. Киров не в счет. Он не знает, что убит. Из четверых: Драуле — мертва, Николаев — мертв. Остались двое — я и Яшка. Имени последнего в НКВД не знают. Поэтому Мазурин и везет меня в Москву, чтобы выяснить. Пока война не закончена, секреты государственного масштаба должны храниться в тайне. И не попадать тем более в руки врага. И что Ежов был педерастом, и что Киров имел чужих жен — никто не должен это знать. Вожди не имеют недостатков.

Мятыми, пожелтевшими от старости повестками забрасывает меня осень. Она приглашает меня в будущее, а я все туда не тороплюсь. Когда они были выписаны и в связи с чем — трудно мне уже вспомнить. Так же трудно, как невозможно среди вновь стряхиваемых на меня приглашений распознать, какое из них состарилось этим летом, а какие — в прошлые года. Эти желтые листки — свидетельство моих постоянных опозданий.

Но в конце августа сорок первого года я никуда не торопился. Спешить в преисподнюю — глупо…

Content

Вячеслав Юрьевич Денисов
Огненный плен

Пролог

Часть I

Часть II

Часть III

Часть IV

Часть V