Мартин Стивен

«Совесть короля»

Благодарности

Посвящается Дженни

Этой пьесой хочу поймать я совесть короля.

Уильям Шекспир. «Гамлет», версия 1601 года, акт 3, сцена 1

Я крайне признателен Соне Ленд, Урсуле Маккензи и Таре Лоуренс за их веру в Генри Грэшема и в меня. Спасибо Лоуренсу Джеймсу, Филиппу Фрэнксу, Вэлу Макдермиду, Дженни Мюррей, Саймону Расселу Бийлу, Грэму Стилу и Лену Риксу за помощь и советы. Благодарю Дженни, Нейла, Саймона и Генри за то, что терпели меня и Генри Грэшема. Я крайне признателен доктору Эндрю Стивену за советы медицинского характера. Не могу не отметить любезность сотрудников библиотеки Кембриджского университета, Бодлеанской библиотеки Оксфорда, библиотеки Джона Райлендса Манчестерского университета и кембриджского Фицуильям-колледжа. За предоставленный мне доступ к редким книгам я в неоценимом долгу перед людьми из Кингс-колледжа, а также перед мистером Джоном Боултером.

Замечания автора

В конце этой книги вы найдете исторические заметки по поводу ее героев.

По поручению королевы Елизаветы сэр Фрэнсис Уолсингем в свое время создал самую разветвленную шпионскую сеть во всей Европе, которую финансировал главным образом из собственного кармана. Он нанял несколько поэтов и драматургов, в частности Кристофера Марло и Энтони Мундея, чтобы те выступали в роли его шпионов. Шпионы Уолсингема нередко действовали под вымышленными именами. Так, например, Энтони Мундей прикрывался именем Джордж Граймс. В качестве агента Уолсингема несколько раз упоминается и некий Уильям Холл, о котором практически ничего не известно, за исключением имени и того, что многие из тех, с кем он имел дело, были так или иначе знакомы с Уильямом Шекспиром. Томас Торп опубликовал томик сонетов Шекспира в 1609 году; там сказано, что «единственным сочинителем сих стихов» является «Мистер У.Х.». За этими буквами после приличного пропуска следует слово «всех».

«Отличительная черта истории жизни Шекспира… — практически все записи, относящиеся к нему, загадочным образом исчезли… Такое впечатление, будто некто или некая организация не без согласия правительства когда-то „проредили“ архивы и конфисковали все документы, так или иначе относящиеся к Уильяму Шекспиру…»

Джон Митчелл. «Кто написал Шекспира?»

«Тайна Уильяма Шекспира, таким образом, становится очевидной. Если Шекспир был великим драматургом, то почему никто в его родном Стратфорде не знал об этом? Никто не пишет или не говорит о нем как о драматурге. На могильной плите Шекспир упомянут как торговец зерном, а в эпитафии сказано просто „джентльмен“. Почему нигде не говорится о его образованности? Неизвестно, где он учился. Насколько можно судить, Шекспир не приобретал книг, ведь ни единая книга не упомянута в его завещании… Почему после него не осталось никаких письменных документов? Ни писем, ни дневников, ни мелких записок, которые могли сохраниться… А его стихотворения, пьесы и рукописи? Ни одной не обнаружено и ни одна не была известна в Стратфорде тех дней. Он лишь подписывает документы, составленные другими…»

Грэм Филлипс и Мартин Китмэн. «Шекспировский заговор»

«Шекспир, похоже, ни у кого не оставил о себе впечатления как о драматурге… В своем завещании Шекспир отдает подробнейшие распоряжения относительно имущества… однако и словом не обмолвился ни о каких рукописях, ни о книгах, принадлежавших ему или одолженных, ни о каких правах на опубликованные пьесы или поэмы… Гении, подобные Моцарту или Микеланджело, пробуждали в людях глубочайшие чувства как при жизни, так и посмертно. Человек из Стратфорда таковых не вызывал. Посредственный драматург Фрэнсис Бомонт, который также скончался в 1616 году, был похоронен в Вестминстерском аббатстве, Шекспир же удостоился подобной чести лишь в 1740 году».

Кевин Гилвари. «„Двенадцатая ночь“, „Сон в летнюю ночь“ и граф Оксфордский»

Пролог

Большой счет на маленькую компанию.

Уильям Шекспир. «Как вам это понравится»

30 мая 1593 года

Дептфорд, Южный Лондон

— Для тебя пришло время уйти из жизни! — негромко прозвучал зловещий голос Роберта Пули.

Река у Дептфорда окрашена в красно-коричневый цвет. Не стоит удивляться: ведь рядом расположены скотобойни, а там в каменном полу высечены желоба, по которым кровь забитых животных стекает в Темзу. Река никогда не была чистой — она уносила с собой всю лондонскую грязь. В дни забоя скота кровь вместе с мочой и калом животных превращала ее воды в темно-коричневую жижу. Мычание коров, чувствующих близкую смерть, было невыносимо слышать. Казалось, будто визг и рев исходят из пасти самой преисподней. Какими бы глубокими ни делали желоба, кровь волнами окатывала бревенчатые стены, подтачивая их быстрее, чем самая промозглая и влажная зима.

— Я сам решу, когда придет мое время! — произнес Марло и резко опустился на стул у окна.

Кристофер Марло. Кит Марло. Величайший, первейший, лучший драматург Англии. Его черный, подбитый шелком бархатный камзол был испачкан, локти вытерты до матового блеска: сколько столов в лондонских пивных отполировано ими!

— Ты больше ничего не решаешь. Решаем мы. Ты утратил право решать, когда стал ненадежен. — Пули говорил нарочито спокойным тоном, но за этим спокойствием чувствовалось нешуточное раздражение. — С тобой заключили договор. Ты поступал так, как тебе было велено, и хранил молчание. Как и все мы. Но затем ты вздумал погромче заявить о себе, не так ли? Захотелось поднять шум, привлечь к себе внимание…

В глазах Пули, в его голосе горела ненависть — ненависть к собственной слабости, ненависть человека, который позволил чувствам взять над собой верх.

— Господи Иисусе! — воскликнул Марло, криво усмехаясь. — Неужто великий мастер Пули уже не владеет собой?

«Но умереть в Дептфорде…» — подумал он про себя. Перед героями и злодеями в его пьесах распахивались врата рая или ада. Поэту же, давшему им жизнь, предстояло сдохнуть на самых гнусных задворках Лондона.

— Время пришло. — Голос Пули прозвучал властно, и эта властность показалась куда более пугающей, чем любая злость. — Сейчас. Сию минуту.

Пули прав. Таков уговор: он должен умереть во время ссоры по поводу того, кому платить за трапезу, поданную им в харчевне. Трапеза завершилась. Настало время свести счеты.

Марло вскочил с места. Пули остался сидеть, наблюдая за ним, спокойный внешне, но внутренне напряженный, словно готовый к бою клинок. Фризер и Скирс, сообщники Роберта Пули, нервно оглядывались и в ожидании дальнейших указаний бегали глазами от Марло к своему предводителю. Кристофер посмотрел на них, и губы его скривились в презрительной усмешке. Он начал раздеваться: сначала камзол, затем крахмальный кружевной воротник. Бедняцкая одежда была сложена на столе, ожидая его. Какие-то лохмотья, грязноватая куртка, источавшая сильный запах пота…

Предполагалось, что в мир иной отправится молодой моряк, но тело, которое предстояло передать местному правосудию, считалось бы принадлежащим Кристоферу Марло. В Дептфорде человеческое тело ценится дешево, а души — тем паче.

Но тут вмешалось само провидение. Накануне вечером в четырех милях отсюда, у колодца Святого Фомы, повесили сумасшедшего пуританина, автора злокозненных прокламаций. Джон Пенри был лишь на год старше Марло, а по иронии судьбы также оказался родом из Кембриджа. Небольшая сумма для могильщика, которого мало заботило, где похоронен повешенный, способствовала опустошению дешевенького гроба, а высокий воротник, надетый вместо кружевного воротничка Марло, надежно скрыл следы от веревки. В общем, с пуританином было куда меньше возни, чем с матросом. Прежде всего, того пришлось бы напоить, что не представляло труда, но вот отделаться от его друзей виделось более сложным делом. Впрочем, кто переполошится из-за очередного мертвого матроса? Еще меньшее число людей обеспокоится по поводу того, кто все равно уже мертв. А покойник, чьи пальцы перепачканы чернилами и чьи ладони не несут на себе следов мозолей от корабельных канатов, — такой покойник представлялся сущей находкой.

Переодевание в чужое грязное платье отрезвило Марло. Набитый кошель глухо позвякивал, и поэт был почти уверен, что Пули и те двое не замедлят наброситься на него. Но нет, пока все спокойно. Они, конечно, наверняка попытаются избавиться от Кристофера — вопреки уговору с ним самим и второму соглашению, заключенному с Генри Грэшемом. Будь Пули глуп, он не прожил бы так долго и не преуспевал бы, как ему до сих пор удавалось, в преступном мире Англии. Он не рискнет совершить это черное дело в доме. Один или два человека будут поджидать его на дептфордской набережной, подумал Марло. Или, что еще более вероятно, дело сделает какой-нибудь матрос с брига, который должен отчалить с отливом. Еще бы. Роберт Пули — умелец творить черные дела.

Кристофер кивнул мужчинам. Пули шагнул за дверь, но через минуту вернулся.

— Никого, — коротко бросил он. Чем меньше говорил Пули, тем большая опасность от него исходила.

Марло было не по себе в грязном платье простолюдина. А как хотелось ему осуществить великий эффектный уход, подобно герою пьесы, или же самому принародно прочесть эпилог собственной жизни! Какие строки он написал для Фауста?..

Обломана жестоко эта ветвь,

Которая расти могла б так пышно.

Вместо этого драматургу в голову пришла строчка из той же пьесы:

Мой ад везде, и я навеки в нем.

Трое наблюдавших за поэтом не могли видеть его внутреннего смятения. Мгновение он стоял у низкой деревянной двери — молча, неподвижно, — а в следующую секунду уже ушел в сгущающиеся вечерние сумерки. Его видели живым в последний раз. Несколькими минутами позже они учинят драку, которая якобы будет стоить поэту жизни, а тело несчастного Джона Пенри, так удачно подвернувшееся, подготовят к погребению и предадут земле под именем Кристофера Марло.

Глава 1

Подлое, как все убийства.

Уильям Шекспир. «Гамлет»

Май 1612 года

Театр «Глобус»

Бэнксайд, Лондон

Синева неба ослепляла. Тонкая завеса висевшего над Бэнксайдом дыма разъедала глаза. Повсюду стоял запах сырой древесины, сок которой, пузырясь и вскипая, щекотал нос, смешиваясь с еще более тяжким зловонием морского угля. Дым, похоже, оставил попытки победить солнечные лучи — те словно задались целью поджарить мужчин и женщин, все еще одетых по большей части в тяжелую шерстяную одежду, источавшую густой затхлый запах долгой зимы.

Пятьсот лет назад норманнские завоеватели возвели лондонский Тауэр, чтобы властвовать над физической оболочкой людей, и собор Святого Павла, дабы властвовать над их умами. Громады обоих зданий по-прежнему высились над лондонцами, олицетворяя собой могущество и власть. Но минули столетия, и на свет появился новый властелин — шумный, не ведающий никаких законов и потому крайне опасный. Лондоном завладел его величество Театр.

Народ тысячами валил на театральные постановки: корабельные плотники и моряки, ткачи и суконщики, сапожники и портные — иными словами, весь лондонский мастеровой люд. Из высоких купеческих особняков и едкого зловония мастерской шляпочников по узким улочкам, на которых пронзительные крики торговцев перекрывали цокот копыт и грохот колес, они толпами стекались на Лондонский мост или кричали с пристаней, желая переправиться на другой берег: «Эй, кто на восток? Эй, кто на запад?» Лодки сновали вдоль причалов, мельтеша и суетясь, словно мухи над конским навозом.

Над «Глобусом» гордо реял флаг; сам театр с его высокими стенами был надежно защищен от ветра и прочих превратностей погоды. Правда, сырой климат брал свое. Деревянные балки трескались и кряхтели, словно разбуженный домочадцами старик.

— Ну прямо-таки молодящаяся старуха! — воскликнул Джон Хэмминг, один из основателей труппы. — Никакая краска, никакая позолота на свете не способны скрыть эти трещины!

Несмотря на недомогание, Актер улыбнулся его шутке: он любил «Глобус». Он был здесь одиннадцать лет назад в ту знаменитую ночь, когда актеры разобрали театр на бревна и доски, своими глазами видел длинную череду повозок, а затем и лодок. Труппа переправилась на другой берег, чтобы там, на просторном лугу, заново возвести здание. Земля, на которой стоял театр, не принадлежала актерам лорд-канцлера, лучшей труппе всех времен, но бревна и доски, из которых он был построен, являлись их собственностью. Скотина Аллейн, хозяин земельного участка, грозил согнать лицедеев с насиженного места. Что еще оставалось? Они взяли то, что принадлежало им по праву, и по бревнышку, по досточке перевезли через реку, чтобы основать там свой новый дом — «Глобус».

— Я бы не советовал тебе смотреть так долго, старый друг, — мягко обратился к Актеру Хэмминг. — Чем дольше смотришь, тем скорее начнешь думать, будто мы и впрямь что-то собой представляем.

Тысячи людей стекались посмотреть их игру. Короли и адмиралы им покровительствовали. Ими восхищались, их превозносили до небес. Хотя, подумал Актер, в глазах сильных мира сего актеры не более чем отбросы общества, в которых в лучшем случае видели людей без роду и племени, а в худшем — дебоширов и пьяниц. Но больше всего раздражало умение комедиантов вызывать глубокие чувства у зрителей. Как недавно высказался на их счет один благородный лорд?.. «Не больше достоинства, чем у уличного попрошайки».

Молодые члены труппы деланно стонали и ворчали, притворяясь, будто их приводит в ужас вид людской толпы, до отказа заполнившей зрительный зал.

— Бог мой! — прошептал кто-то, проносясь мимо, и надушенный платок коснулся густо напомаженных губ. — Сколько здесь простолюдинов! Как это вульгарно!

Возмущенный его словами, Хэмминг буквально взорвался.

— Что вульгарного в том, — набросился он на новичка, — что люди желают посмотреть наше представление? Засунь свою вульгарность себе в задницу! Эта вульгарность — наш хлеб. За счет нее мы существуем! Две с половиной тысячи человек — нет, ты только подумай! — две с половиной тысячи человек заплатили за то, чтобы увидеть наше представление! Слышишь ты, парень? На похоронах короля и то бывает меньше народу!

«Носовой платок» с минуту раздумывал, не ответить ли дерзостью, но, вспомнив, с кем разговаривает, уступил. Им тоже овладело волнение. Актер видел это по лицу парня, по его походке, когда тот уходил. Это заметили все.

— Мы сами разбаловали этих хлыщей. Вот они и возомнили о себе бог знает что! — Схватив грубо сколоченный табурет, реквизит из какой-то пьесы, Джон Хэмминг сел напротив Актера. — Совсем забыли о том, чем зарабатывают на хлеб насущный, забыли, откуда явились сами. Привыкли, что им все подносят на блюдечке, вот и не знают, что это такое — бороться за выживание, как, бывало, случалось нам с тобой.

Слишком много представлений в закрытых помещениях, говорили актеры постарше, — при дворе или же в недавно отстроенном театре «Блэкфрайерз».

— Кстати, что с новой пьесой? — поинтересовался Хэмминг после минутной паузы и похлопал по специальному кармашку в камзоле, где хранил трубку. — Я имею в виду потерянную рукопись Марло.

Боль железным обручем сдавила Актеру лоб.

— Мой тебе совет: держись от нее подальше, Джон, — ответил он. — Говорю тебе это как старый друг. Марло был занозой в заднице для всех, пока был жив. Впрочем, подобные ему — заноза, даже когда мертвы. Один Бог ведает, что было известно Кристоферу. Но даже если лишь половина того, что он знал, оказалась в проклятой пьесе, которую никто и в глаза не видел, страшно подумать, каковы могут быть последствия. Вряд ли этой стране нужен новый мятеж и новые кровавые расправы. Можешь ты себе представить? Говорят, в этой загадочной рукописи король — мужеложец, а его фаворит — сам дьявол.

— Странно, не правда ли? — задумчиво протянул Хэмминг, с удовольствием вдыхая мерзкий дым, чтобы затем неторопливо выдохнуть его через округленные буквой «о» губы.

— Неужели Марло и впрямь обладал пророческим даром, коль написал пьесу о короле-содомите и любовнике-Антихристе? Ведь он умер еще при королеве Елизавете и за шесть лет — шесть, я правильно говорю? — до того, как трон унаследовал наш славный король Яков. Просто удивительно!

Дым медленно поднимался вверх, под крышу театра, где постепенно рассеивался над головами зрителей. Собеседники на мгновение закрыли глаза.

— Говорят, сильная вещь. Шедевр, по словам тех немногих, кто вроде бы ее видел. Якобы лучшее из всего написанного…

Лицо Хэмминга озарила слабая улыбка. Он задумался, пребывая в гармонии с миром и со своей трубкой.

Но тут Актера настиг очередной приступ тошноты, словно кто-то одним махом запечатал ему нос и рот. Вязкая горькая желчь, обжигая внутренности, подступала к горлу. Хвала Всевышнему, что его не вырвало на глазах у всех.

— Тебе… нехорошо? — спросил Джон, как всегда участливый и внимательный, несмотря на свой вспыльчивый нрав.

— Да, — не стал притворяться Актер. — Мне нехорошо. Вернее, совсем худо.

Худо и телу, и разуму, добавил он про себя. И уже несколько месяцев. Дождавшись, пока приступ пройдет, Актер сглотнул, чувствуя, как по лбу стекают капли холодного пота.

— Та самая хворь… я тебе уже рассказывал раньше. Она никак не проходит.

— А как же роль? Ты сможешь играть?

— Выбора нет. Придется.

— Может, не стоит? Если не ошибаюсь, около часа назад с просьбой о работе явился один из актеров второго состава. Старый Бен Томас. Мы выгнали его за пьянство два года назад, припоминаешь? Актеришка так себе, но если поработает над ролью, то сыграет вполне сносно. Так вот, он за дверью, на удивление трезвый, да и пьесу знает. — Джон Хэмминг посмотрел на Актера. В душе он был не на шутку обеспокоен, хотя и не показывал виду. — Отдохни. Это то, что тебе нужно. А Бену лишний пенс не помешает.

— Ты попросишь его? Спасибо тебе заранее, — сказал Актер.

— Еще спрашиваешь! — бросил Джон через плечо и решительно зашагал прочь. — Но при условии, что платишь ему ты!..

Хэмминг ушел за кулисы — в дальнюю комнату, где собирались актеры. Старый Бен уже клянчил у товарищей хоть какой-то еды, денег и выпивки. Тяжело. И это при том, что роли были легкие, не требовавшие особого напряжения сил. Даже в чем-то унизительные. И если Актер соглашался на них, значит, он не такой уж и хороший лицедей на самом-то деле. Как бы то ни было, Бену нашлось занятие на целый день.

Прошел мальчик, расклеивая за кулисами план спектакля в соответствии со списком сцен и именами тех, кто в них задействован.

С места, где сидел Актер, просматривался весь зрительный зал. Купцы, лекари, адвокаты и иностранцы заполняли галереи. Их дамы хихикали, пытаясь сохранить внешнее приличие, пока карабкались по узким шатким лестницам на свои места. Среди толпы, нахально нарушая закон, бродили торговцы: предлагали орехи, яблоки, имбирные пряники, груши и пиво в бутылках. Этот шум и этот запах он будет помнить всегда. Две с лишним тысячи тел набились сюда. Потное, наполненное дрожью возбуждение; шуршание шелков и тафты дам на галереях; крики торговцев; треск ореховой скорлупы и звон стекла; разговоры на повышенных тонах и приглушенным шепотом; сырая вонь табака, смешанная с кисловатым запахом пива и ядреным чесночным духом. Полчаса перед представлением при полном зале лучше, чем опьянение, лучше даже, чем женские ласки: квинтэссенция самой жизни, сжатой в круглый шарик и выпущенной в лицо времени. Актер так задумался, что даже позабыл о боли в желудке.

Повисшее в воздухе напряжение сделалось почти осязаемым. Один из молодых артистов стал бледен, казалось, его вот-вот стошнит. Волнение перед первым выходом на сцену, решил Актер. Это понятно. Где еще с древнеримских времен человек имел возможность говорить голосом поэта с тысячами душ, собравшихся перед ним? Такое подвластно лишь королям и богам.

Неожиданно Актер понял, что рядом с ним стоит Генри Кондел. Он не слышал, как тот подошел к нему. Не иначе Хэмминг рассказал старому приятелю о его недомогании. С минуту они с Конделом молча вглядывались в бурлящую толпу, ожидавшую начала представления. Старые друзья понимают друг друга с полуслова, а то и вообще обходятся без слов.

Первым нарушил молчание Генри:

— Плохи дела. Я говорю о том, что случилось на днях…

— Для нас плохи, — отозвался Актер, — а для Тома и того хуже.

Том служил в «Глобусе» привратником. Здесь ему предоставляли кров и ночлег. Он нес охрану в ночное время и в те немногие дневные часы, когда «Глобус» бывал пуст. Два дня назад Том был найден с распоротой глоткой.

— И зачем только понадобилось красть лишь две рукописи? Почему бы не забрать сразу все? — задумчиво спросил Генри.

Из помещения, где хранились ценные бумаги, кто-то похитил две рукописи. В театре после принадлежащих труппе костюмов самой ценной вещью считался подлинный текст пьесы. Привратнику платили, чтобы он зорко охранял и то и другое.

— Твоя правда. Но почему?.. — произнес Актер, и сердце его дрогнуло. Он знал почему, однако этот секрет не мог доверить даже старому другу. Сам Актер повинен в смерти старины Тома. Имеет ли он право ставить под удар жизнь своих верных друзей? Должен ли говорить правду, которую им не положено знать?

— И вся эта возня вокруг последней пьесы Марло… С каких это пор из-за рукописей поднимают такой шум? — спросил Генри, взглянул Актеру в глаза — и не нашел в них ответа.

В последний раз пропела труба. В зале воцарилась звенящая тишина, какая бывает только в театре. Представление началось.

— Кто тут?

— Нет, ты ответь. Стой, назови себя!

Хотя «Гамлет» шел уже далеко не первый год, он по-прежнему собирал полный зал. Тем более сегодня, когда главную роль играл сам великий Бербедж. В мгновение ока зрители из английского лета переносились в холодные стены Эльсинора, переносились благодаря лишь нескольким произнесенным словам. Двое дрожащих стражников, напуганных привидением. Одного этого было достаточно, чтобы зал притих, как по мановению волшебной палочки. Люди были там, в воображаемом мире Датского королевства, вместе с героями пьесы.

Актер ненадолго провалился в сон — как он заметил, подобное всегда случалось с ним после приступов тошноты, — но вскоре проснулся и вздрогнул. В части «Гамлета», известной как «пьеса в пьесе», отец принца, на сей раз в исполнении старины Бена, должен был быть отравлен, причем яд вливали ему в ухо. С дьявольскими ужимками и гримасами Луциан, отравитель, потрясал флаконом в знак триумфа. «Странно, — подумал Актер, — первый раз вижу этот пузырек». Обычно тот был мерзко-зеленым, уже своим цветом возвещая о чем-то отвратительном и гибельном. На этот раз флакон в руках у Луциана оказался синего цвета и довольно изысканной формы. Луциан влил яд в ухо старому Гамлету.

Актер всегда относился к этой части пьесы с неприязнью. Жидкость в пузырьке бывала холодной. Ему так и не удалось убедить остальных оставить емкость пустой и просто изобразить вливание жидкости. В труппе давно уже ходили шутки по этому поводу. Стоило холодной воде достичь внутреннего уха, как Актер начинал конвульсивно дергаться. Ничего плохого в этом, разумеется, не было. Коль вещество призвано убить, то без судорог, пусть даже притворных, никак не обойтись.

— Тебе не кажется, что Бен переигрывает, а? — сказал Кондел, придвинувшись ближе к Актеру. Старый Гамлет буквально бился в конвульсиях, метался в кровати, задыхаясь и издавая сдавленные стоны.

«Какая жалость! — подумал Актер. — Как ни старайся, старина Бен, твои потуги вряд ли кто-либо оценит». С момента отравления пьеса превратилась в хаос — терзаемый угрызениями совести, король в ярости встал и, громко топая, вышел вон. Гамлет продолжал что-то вещать со сцены, король уже почти разоблачил себя, и никто даже не удосужился взглянуть на старого актера, который явно переусердствовал, изображая предсмертные муки, — до него уже никому не было дела. Бен напрасно растрачивал себя… на его губах даже появилась белая пена.

Нет, что-то здесь неправильно!..

Актер чувствовал это даже из-за кулис. Его коллеги на сцене уловили сигнал. Дрожь. Она всегда охватывала исполнителей, стоило чему-то пойти не так, как задумано. Глаза Горацио бегали туда-сюда, Гамлет невыразительно мямлил свои реплики и даже пропустил несколько строф. Король Клавдий стоял, кипя яростью. Всем — и придворным, и актерам — следовало бы покинуть сцену.

Тело старого Бена оставалось на прежнем месте.

— Господи помилуй! — воскликнул Кондел. — Черт побери!.. Почему он не встает и не уходит?!

Тело никогда не оставляли лежать на сцене. Таково было золотое правило. Его нарушали лишь в случае, если зритель мог видеть, как герой, который только что был мертв, встает и куда-то уходит. В принципе сейчас можно было бы задернуть занавес. Но что это даст? Публика знала, что тело в «пьесе в пьесе» принадлежит актеру, который на самом деле жив. Предполагалось, что он вот-вот встанет и убежит, потому что своим представлением они оскорбили короля. Но Бен продолжал лежать, безмолвный и недвижимый.

Еще несколько секунд — и зрители поймут, что произошла некая трагическая ошибка. Бен лежал, распластавшись на кровати, раскрыв рот и закатив глаза. Тоненькая струйка слюны стекала по подбородку.

— По-моему, — произнес Кондел тоном, пронизанным тихим недоверием, — старый ублюдок подох, помер прямо на сцене.

Актер повернулся к Конделу. Он и так все понял.

— Все кончено! — печально вздохнул он.

Великий Бербедж растерянно смотрел по сторонам — он совершенно потерял нить сюжета. Сейчас должна была звучать строчка: «О, любезный Горацио, я за слова призрака поручился б тысячей золотых…» — но вместо нее он начал бормотать совершеннейшую чепуху:

— …Ты знаешь, милый мой Дамон…

— Дамон? Что он там несет? Какой еще к чертовой матери Дамон?! — Злости Кондела не было предела.

Юпитер украшал престол —

И кто ж теперь воссел на трон?

Всесовершеннейший…

Последовала ужасная пауза…

— Павлин!

— Бог ты мой! Да что же он несет? — простонал Кондел, готовый рвать на себе волосы.

— Он просто перепутал строки, — сказал Актер. — Разве не помнишь? Это из той чудовищной дребедени, которую мы ставили много лет назад — «Горбадэк», если память мне не изменяет. Уже тогда это была порядочная дрянь.

На сцене Горацио повернулся к Гамлету с выражением абсолютного презрения на лице.

— Мог бы и срифмовать… — бросил он.

Горацио пытался спасти положение — в отличие от Гамлета. Он жестом подозвал из-за кулис какого-то актера, и вдвоем они взвалили старину Бена на плечи. Никаких объяснений. Никаких извинений. Если все сделать, будто именно так и задумано, публика поверит вам. Безотказное правило.

Они сбросили тело прямо к ногам Актера. Тот уставился в широко раскрытые глаза бездыханного Бена, и боль, подобно ледяному осколку, пронзила его сердце. Со стороны сцены донесся голос Гамлета: «О, любезный Горацио, я за слова призрака поручился б тысячей золотых…»

Похоже, Бербедж наконец-то вновь попал в струю. Все утряслось. Но это мало волновало Актера. Старый Бен мертв, в чем не приходится сомневаться. Кондел склонился, чтобы прощупать пульс — просто так, для проформы. Пульса не было.

И тут Актер уловил странный запах. Он сделал резкое движение рукой, пытаясь остановить Кондела, — как раз в ту секунду, когда тот своими костлявыми пальцами почти коснулся неподвижного тела.

— Стой! Не трогай его!..

Запах — кисловатый, металлический, отдающий уксусом. Актер изучал яды и кое-что в них смыслил. Нет, отнюдь не воду влили в ухо старине Бену. Кто-то заменил зеленый флакон с его безвредным содержимым на сложный и дорогой яд, состав которого в Лондоне знали самое большее два-три человека. Кто-то пытался очень аккуратно убить актера, игравшего роль короля, которая в самый последний момент досталась другому человеку. Смерть Бена вовсе не случайна.

А это значит, что кто-то пытался убить Актера. Точнее, актера, поэта и драматурга. Шекспира. Уильяма Шекспира, автора этой самой пьесы, «Гамлета». Уильяма Шекспира, всегда исполнявшего роль короля в части, известной как «пьеса в пьесе». Он должен был сыграть и сегодня, если бы не поменялся перед самым выходом на сцену со стариной Беном из-за своего недомогания.

На Актера вновь накатила слабость. Она отказывалась проходить. «Сесил, — мысленно произнес он, — я должен поставить в известность Сесила. Все зашло слишком далеко, невообразимо далеко…»

Мгновение Шекспир стоял, глубоко погрузившись в раздумья. В следующее — уже шагал прочь. Поглощенный своими думами, он не заметил невысокой фигуры — некто, закутанный в плащ с капюшоном, следил за ним горящими глазами, идя следом странной подпрыгивающей походкой.

Глава 2

И появилось бельмо на моем глазу, удар, сатаной нанесенный.

Библия

Май 1612 года

Купеческий дом

Трампингтон, неподалеку от Кембриджа

Сидя в удобном кресле с высокой спинкой, Генри Грэшем задумчиво смотрел в высокое окно на луга Восточной Англии. Несколько минут он пребывал в умиротворении. Сардоническая улыбка покинула его лицо, раскрытая книга осталась лежать на коленях. В большом зале царили ароматы раннего лета: запах травы и свежевспаханной земли смешивался со слабой ноткой дыма от садовых костров.

Сэр Генри казался на удивление спокойным. Этим утром он встал рано. Вторая половина кровати была пуста, но еще хранила тепло его жены. Каким-то магическим образом Джейн всегда удавалось просыпаться раньше его. Тем самым она словно дарила мужу возможность приветствовать новый день одному, без посторонних свидетелей.

Без свидетелей — если, разумеется, не считать Маниона. Если одной неотъемлемой частью жизни сэра Генри было стройное теплое тело Джейн, исчезающее из постели перед его пробуждением, то другой частью, безусловно, являлся Манион. Стоило ногам Грэшема коснуться пола, как, не проронив ни слова, этот огромный увалень вплывал в комнату с полотенцем в руке, готовый проводить своего хозяина в соседнее помещение, в котором уже поджидала наполненная ванна. Сегодня утром Грэшем отказался от привычного ритуала. Надев поверх чистого белья грубый деревенский жилет, узкие брюки и нахлобучив на голову шляпу, он вышел из дома, пройдя мимо слегка напуганных слуг, которые протирали сонные глаза, дабы вновь взяться за работу по дому.

Грэшем вышел на улицу, полной грудью вдохнув безмолвный прохладный утренний воздух. Манион неотступно следовал за ним, косясь в сторону дома. Его мысли явно были заняты предстоящим завтраком. Он знал, куда направляется Грэшем. К пруду Эскалибура.

Грэшем назвал его так, когда покупал этот дом. Если и существовал когда-либо пруд, из глубин которого магической длани удалось вытащить меч Эскалибур, то это, несомненно, был именно сей водоем; изгиб реки, с течением времени превратившийся в маленькое озерцо, с прохладной и чистой водой, чьи глубины таили в себе загадки и тайны.

Заметив, что Грэшем разделся и приготовился нырнуть в озерцо, Манион презрительно фыркнул. Как и предполагалось, Грэшем это услышал. Стоя обнаженным на холодном утреннем ветерке, он с усмешкой повернулся к своему «телохранителю»:

— Волшебное место! Заколдованное! Чувствуешь, старина?

— Диву даюсь, что вы говорите такое, — ответил Манион тоном, не предполагавшим ни малейшего уважения к магии или колдовству. — А я-то думал, здесь просто холодно и сыро.

— У тебя что, отшибло воображение? — почти крикнул Грэшем, приготовившись нырять в воду, укутанную тонкими нитями утреннего тумана, которые все еще покрывали сверкающую гладь пруда.

— Нет, — ответил Манион. Слава Богу, он не стал дальше развивать эту тему. — А если бы оно было, то уж, будьте уверены, мы бы сейчас не стояли здесь, навлекая на себя смерть!

Грэшем тотчас отпрянул от берега, передумав прыгать в воду.

— Это почему же?

— Потому что это ваше так называемое воображение то и дело ввергает вас в самые разные неприятности, в то время как мой недостаток того самого воображения постоянно помогает из них выбираться. Так вы будете нырять, или мы оба собираемся тут помереть по милости вашего замечательного воображения?

Не в первый раз Грэшем убедился в том, что затевать спор с прислугой до завтрака — вещь поистине бесполезная. Холодная вода резко обожгла: на мгновение у него перехватило дыхание. Манион с полотенцем ждал, пока он выберется на поросший травой берег. Глядя на рельефные мышцы Грэшема, Манион довольно отметил про себя, что хозяин в прекрасной физической форме. На холоде кожа на правом боку Грэшема в некоторых местах сделалась бледнее. Даже если Манион и помнил, как неделями держал его на руках, если сам Грэшем не забыл, как кричал в агонии, когда порохом ему опалило бок, ни один из них не обмолвился об этом. Они давно научились понимать друг друга без слов.

В компанейском молчании слуга и господин направились назад к Купеческому дому. Построенный еще пару столетий назад, дом этот являл собой нечто большее, нежели обычный парадный зал с пристроенной к нему кухней. Нет, на протяжении двухсот лет дом перестраивался, причем не раз.

Грэшем едва ли не кожей ощущал исходившее от старых стен тепло. Дом словно приглашал его в свои распростертые объятия. Хотя описать это волшебство словами было довольно сложно, Грэшем знал: оно сосредоточено в Большом зале. Когда-то давным-давно слуги целыми семьями жили, ссорились и любили в этом просторном помещении, рядом с кухнями, кладовками и отдельными комнатами для хозяев. Ныне, увешанный гобеленами и увенчанный причудливым потолком с золочеными балками, зал был самой просторной комнатой посреди запутанного лабиринта коридоров, лестниц, комнат, комнаток и каморок. Истинная мастерская семейной жизни, шум которой Грэшем всегда слышал как едва различимый музыкальный фон. Лето по-настоящему чувствовалось в воздухе, и вокруг в любом приглушенном звуке ощущалось очередное пробуждение, волнение древесных крон, уставших от зимы. И все же стены Большого зала оставались совершенно непроницаемыми для этих звуков. На своем веку зал повидал все, что несет с собой человеческая жизнь. Дом назывался Купеческим, но Грэшем подозревал, что какой-то богатый торговец просто приобрел его у дворян, некогда построивших его, но плохо закончивших жизнь — возможно, даже на плахе. Ни одному купцу на свете не построить такой зал. Его величие было величием голубой крови, а не чванливостью денежного мешка.

В дверях на другом конце зала, негромко разговаривая друг с другом, появились дети Грэшема. Комната сверкала, наполненная сиянием и запахом полироли. Сэр Генри испытал легкое раздражение: это была взрослая комната, а не детская. Он откинулся на спинку кресла. Дети его не заметили, но ему был слышен их разговор.

— Тсс! — произнес шестилетний Уолтер, старший из двоих. Как правило, он производил наибольший шум. — Стоит им услышать наши голоса, как нас отсюда прогонят!

— Почему вдруг нас прогонят? — раздался тоненький, пронзительный голосок пятилетней Анны. Очень рано научившись говорить, она всегда делала это с поразительной четкостью.

— Потому что взрослые всегда так поступают.

— Значит, взрослые не очень умные?

— Я… я… я не знаю! — сердито буркнул Уолтер. — Давай играть дальше!

Грэшем откинулся на спинку кресла и усмехнулся. Дети по-прежнему не замечали его. А вот и тема его следующего философского трактата. Мужчина, господствующий вид, загнанный в тупик здравым вопросом, которое ему задает седьмое ребро. И каков же ответ мужчины? «Не знаю! Давай играть дальше!» Скольких он знал людей, для которых любая серьезная жизненная ситуация была не больше чем игрой? Единственное различие между ним и прочими представителями рода человеческого заключалось в том, что Грэшем давно уже осознал: ответа нет, а жизнь действительно игра. А победить в ней — означает остаться живым.

Детская игра на данном этапе — по крайней мере, так могло показаться со стороны — заключалась в следующем: нужно совершить прыжок во всю длину стола в центре зала и поставить что-то всего в нескольких шагах от его конца — находящегося, между прочим, лишь в паре ярдов от спинки кресла, в котором сидел сэр Генри. Все больше ощущая себя шаловливым ребенком, Грэшем огляделся: было интересно, что именно дочь положила на пол.

Боже правый! Ягодичный валик. Точнее, два валика. Если еще точнее — обитые тканью половинки обручей: женщины носили их, прикрепляя сзади для увеличения объема бедер и придания стройности талии, а также в качестве барьера между собственным телом и железной проволокой, пронизывающей юбку и обеспечивающей ей нелепую ширину, требуемую модой. Если пропажа подобного рода откроется, быть скандалу.

Суть игры мгновенно прояснилась. У Уолтера и Анны было по набитому кожаному мячику. Под столом располагался узкий туннель, образованный ножками задвинутых под него дубовых стульев. Если прокатить мячик под столом по всей его длине так, чтобы он остановился как раз в середине одного из обручей, то это добавит играющему очков. Попасть мячиком в конец обруча означает получить ноль очков. Если же мячик преодолевал лишь часть расстояния, не докатываясь до обручей, то играющему засчитывалось несколько очков. Соблазн был велик.

— А мне можно поиграть с вами? — спросил Грэшем, вставая.

Детям полагалось снимать головные уборы перед отцом, как только тот изволит позавтракать, потом попросить его помолиться за них и благословить. Таковы правила. Так было заведено. Отцы никогда не возились с детьми на полу.

Но это была хорошая игра, и Грэшем всерьез намеревался поучаствовать в ней.

Дети — такие маленькие теперь, когда он встал перед ними в полный рост, — отскочили, стоило ему заговорить, однако, узнав отца, тотчас успокоились.

— Это ты!.. Ты… не прогонишь нас отсюда, пап? — спросил Уолтер, маленький храбрый солдат, стоящий навытяжку перед своим офицером, никогда не уверенный в том, что правильно понял очередной приказ, однако горящий страстным желанием его выполнить.

— Разумеется, прогоню! — жестко произнес Грэшем. — Вы нарушили мой покой, и у вас нет права тут находиться.

А ведь большинство детских голов поникло бы от таких слов, подумал он. Его дети были слишком малы и потому не научились притворяться. Сначала оба растерянно заморгали, однако Грэшем не услышал от них ни мольбы, ни плача. То, как стойко они держались в ситуации, которая в их беззаботной жизни была едва ли не катастрофой, не могло не вызывать восхищения. Не в состоянии требовать большей выдержки и мужества от своих отпрысков, Грэшем заговорил снова:

— Тем не менее, судя по всему, игра хорошая, и вам ничего другого не остается, как поиграть со мной.

И дети заулыбались — очень робко и застенчиво. «Доверие и страх, — подумал Грэшем, — и еще немного привязанности. Три составляющие хорошего командира. Уж не обращаюсь ли я с детьми как с солдатами, оказавшимися под моим началом?..»

Если и обращался, то один из его солдат наверняка имел в казармах собственного адвоката.

— Твои руки больше наших, — заявила дочь. — Тебе полагаются штрафные очки!

И где она только научилась так говорить в столь юном возрасте? Эти огромные темные глаза; тоненькое, гибкое тельце; сила и уверенность в голосе… Грэшем тотчас погрузился в воспоминания о своей первой встрече с ее матерью, Джейн. Незаконнорожденная дочь в забытой Богом деревеньке, избиваемая до полусмерти жестоким отчимом, требующая уплаты штрафа джентльменом — тот, видите ли, моргнул раньше ее…

Сэр Генри зажмурился, открыл глаза и вновь увидел перед собой дочь. И снова, как тогда, с ее матерью, ощутил странное чувство: правда на ее стороне. Анна — вылитая Джейн.

Грэшем изобразил деловитость. Отцам со своими детьми полагается быть строгими и педантичными. Было решено, что в партии на шесть бросков ему придется признать их преимущество в пять очков, то есть дать фору. Он предлагал три очка, дети — десять, компромисс достигли на пяти. Стоило Грэшему бросить первый мяч, который попал, увы, в ножку третьего стула, как дети совершенно забыли о том, кто он такой.

— Черт!.. — вырвалось у него. Похоже, он слишком увлекся игрой. Грэшем бросил на детей виноватый взгляд. Уолтер и Анна сделали вид, что ничего не услышали. Уолтер аккуратно направил мячик внутрь окружности валика, мячик Анны застыл рядом с внешней его стороной.

* * *

Когда леди Джейн Грэшем вместе с Манионом вошла в зал, то обнаружила своего мужа, сэра Генри Грэшема, одетым в деревенскую куртку и панталоны, да еще и стоящим на коленях. При этом он стучал по полу кулаками и с притворным ужасом кричал, что в его проигрыше повинны черная магия и колдовство. Уолтер и Анна танцевали вокруг него с пронзительными выкриками «Победили! Мы победили!» и пытались обнять отца в знак благодарности за то, что он, такой большой и сильный, оказался таким беспомощным и глупым.

И это тот самый сэр Генри Грэшем, который когда-то на глазах у Джейн с торжествующей улыбкой на лице лодочным топориком раскроил человеку череп? Сэр Генри, который отправлял на пытки людей и который сам однажды побывал на дыбе? Джейн знала: ее муж не ведает жалости или угрызений совести по отношению к любому, кто посмел бы угрожать ему или его семье. И вот сейчас перед ней был тоже Генри Грэшем — человек, который боялся обидеть собственных детей, словно они состояли из самого хрупкого вещества в мире.

Дети заметили мать. Забыв все внешние приличия, они тотчас с громкими криками бросились к ней:

— Мам, мам, пришел папа, и мы думали, он злится, а он стал с нами играть, и мы выиграли…

В одежде Джейн предпочитала скромность. Для нее куда важнее было удобство, столь необходимое в заботах о доме, нежели желание впечатлить королевский двор. Однако любая из придворных дам — тех, кто раскрашивал себя и до предела затягивал талию в корсет, — душу бы продала, чтобы выглядеть так, как леди Джейн. Стройное, как стрела, тело, безупречная кожа, красивые ноги, высокая грудь — предел мечтаний любого мужчины. Точеные черты лица, классическая красота которого была воплощением простоты, но простоты сияющей и ежесекундно изменяющейся. Глаза — почти черные, но со странным блеском и такой же первозданной глубины, как тот пруд, в который Генри Грэшем нырял этим утром.

— Доброе утро, милорд, — произнесла Джейн, и в голосе ее одновременно послышались нотки строгости, легкого раздражения и любви. — Я думала, у меня двое детей. Теперь мне кажется, что их трое.

Грэшем поднялся с пола.

— Мадам, — произнес он, выпрямляясь в полный рост, — я вынужден официально опротестовать ваше материнство.

Дети оставили в покое материнскую юбку и несколько испуганно посмотрели на отца.

— Сэр Генри! — отвечала Джейн с чувством собственного достоинства. — Я потрясена. Каким образом могла я не справиться со священным долгом в отношении ваших наследников?

— Да, дорогая моя, — сказал Грэшем самым звучным голосом, на какой только был способен, — тем самым образом, что вам хватило дерзости произвести на свет двух отпрысков, — он бросил столь сердитый взгляд в сторону детей, что те отпрянули, — которые сумели разбить меня в пух и прах, катая мяч!

С этими словами он резко раскинул руки, и дети с ликованием бросились в его объятия.

— Отведи этих маленьких разбойников на улицу! — велел Грэшем Маниону и быстро взглянул на Джейн. Та незаметно кивнула в ответ. — И растолкуй им, что они не имеют права докучать отцу — и тем более у него выигрывать!

Манион, словно огромная наседка, приютил под своим крылом двух цыплят и увел их, засыпая прибаутками, из дома. Он погуляет с ними час-другой по лесам, как гулял с Грэшемом, когда тот был ребенком, а заодно поведает им интересные истории о птицах или расскажет, как называются разные цветы. Они узнают, что птицы замолкают, когда в лесу появляется ястреб, отметят на реке места, где хорошо клюет рыба, научатся выбирать листики, смягчающие крапивный ожог.

— Хорошие у нас дети, — сказал Грэшем, оставшись наедине с женой.

— Что ж, я рада это слышать, — ответила Джейн. — Но даже если бы они тебе не понравились, нелегко было бы вернуть их туда, откуда они взялись…

Они еще немного поговорили. Обычная домашняя болтовня — о челяди, о доме. И ни слова о несчастье, объединившем их. Ни слова о родившемся мертвым ребенке, после которого Джейн утратила способность к деторождению. Больше детей у сэра Генри и леди Грэшем не будет.

Успокоился ли наконец-то муж, думала Джейн. Сейчас, когда католики повержены, а король прочно сидит на троне, когда при дворе подрос блестящий наследник короны, перестанет ли ее супруг быть тем солдатом и шпионом Генри Грэшемом, которого она всегда знала? Будет ли муж повышен в должности в колледже, который он заново основал, станет ли академиком сэром Генри Грэшемом? Частичка ее души страстно жаждала этого. Другая же часть говорила правду. Джейн украдкой бросила взгляд на супруга — взъерошенный, раскрасневшийся, он, казалось, пребывал в полной гармонии с самим собой.

* * *

Увы, идиллия не могла продолжаться долго. Было далеко за полдень, работники начинали возвращаться с полей, когда раздались фырканье уставшей лошади и стук в дверь.

Посыльный Сесила. Роберт Сесил, первый граф Солсбери. Государственный казначей и главный секретарь его королевского величества Якова I, короля Английского и Шотландского. Сесил ненавидел Грэшема лютой ненавистью, как, наверное, ненавидит сталь разъедающая ее кислота. Тот платил ему взаимностью. Однако при этом оба нуждались друг в друге. В принципе это было отравленное взаимной ненавистью сосуществование. Странные отношения, подобно железному обручу, прочно скрепили их союз. Посыльные Сесила являлись к Грэшему несчетное количество раз, и всякий раз их приход предвещал чью-то смерть, финансовый крах или, по крайней мере, личные неприятности. Причем всякий раз гонцы почему-то являлись с наступлением ночи.

— Возможно, — язвительно заметила Джейн, не найдя лучшей маски для дурных предчувствий, нежели цинизм, — он лежит снаружи, выжидая последние несколько часов до наступления сумерек, чтобы войти?

Оба знали, что Сесил давно уже одной ногой стоит в могиле. Те, кто видел его, говорили, что граф Солсбери разлагается изнутри, а слабые конечности не способны больше поддерживать вес тела, что приносит ему адские мучения. Для Джейн появление посыльных от Сесила в последнее время стало полной неожиданностью. Уже то, что ее мужа вызывает к себе человек, который сам вот-вот покинет бренный мир, завораживало и пугало. А сегодня ей было просто страшно.

Посыльного звали Николас Хитон. Грэшем позаботился о том, чтобы узнать его имя. Хитон, изрядно пьяный верзила ростом почти с Маниона, был весь в испарине и распространял вокруг себя целый букет разнообразных дорожных запахов. Волосы у него на макушке были редкими, хотя он и пытался прикрыть плешь длинными и тонкими прядями. Словно для компенсации недостатка волос на голове, Николас носил пышные усы, оканчивающиеся двумя роскошными, в пол-лица, завитками. Вряд ли от столь нелепой фигуры может исходить прямая угроза.

Хитон удостоил Грэшема легким кивком.

— Мой хозяин при смерти. Он спрашивает, не выкроете ли вы свободный день в своих академических исканиях, дабы встретиться с ним во время его пребывания в Бате. Ему срочно требуется переговорить с вами.

Человек, который в скором времени, похоже, лишится хозяина — и, соответственно, своего места, — мог бы выказать побольше вежливости. Грэшем же слишком уважал себя, чтобы позволить грубости Хитона задеть его, хотя и был заинтригован приглашением.

— А какая вам уготована судьба после его смерти, мастер Хитон?

— Мой хозяин уже подыскал мне место. При короле. — В голосе посыльного послышались одновременно гордость и высокомерие.

— Рад за вас обоих, — промолвил Грэшем с наигранной искренностью, какую мог подпустить только хороший лжец. Внезапно его голос прорезал воздух, как бритва мягкую плоть. — Будьте осторожны. Тем, кто достигает серьезных высот, больнее падать. — Лишь позднее Грэшем осознал ужасающую иронию своих слов. — А что до вашего настоящего и пока еще здравствующего хозяина, то я приеду. Я всегда приезжал, разве нет? Передайте ему это. Где назначена встреча?

— Граф Солсбери решил временно перебраться в Бат. Некоторые из медиков полагают, что благоприятное воздействие вод принесет ему облегчение. А пока боль почти не отпускает его. Хочу предупредить вас вот о чем, сэр Генри. Мой хозяин уже не тот, что прежде…

— О, в таком случае это хорошие новости! — оживленно заметил Грэшем. — Хуже быть просто невозможно, значит, судя по всему, ему стало значительно лучше…

Никто не предложил Николасу Хитону комнату, но посыльный и не просил об этом.

* * *

— Поедешь прямо сегодня? — спросила Джейн, заметив, как мужа охватывает нервное возбуждение.

— Это было бы разумно. Если Сесилу и впрямь лихо, как сообщает его посланник, то…

— Прошу тебя… Мы знаем, что означает подобный вызов. Сесил никогда не вызывал тебя в обстоятельствах, не связанных со смертельной опасностью. Останься сегодня со мной. Вспомним, кто мы такие.

Грэшем повернулся к двери. Там, загородив собой выход, стоял Манион. Оба, не проронив ни слова, понимающе посмотрели друг на друга.

Сэр Генри выпрямился и подбоченился:

— Кто хозяин и повелитель в этом доме? Или у меня больше нет власти над женой и прислугой?

Глаза Джейн наполнились слезами, плечи поникли. Неожиданный приезд посыльного лишил ее обычного присутствия духа. С мужем она справлялась легко. А вот жизнь, которую он вел, порой пугала ее. Джейн, словно послушный ребенок, присела в легком реверансе. Сердце Грэшема дрогнуло. Взглядом, полным любви, он посмотрел на жену. Удивительная женщина. Такая сильная. Такая уязвимая…

— Тебе известно, что я твоя, — сказала она мягко.

Боже правый, подумал Грэшем. Чего стоило Джейн, при всей вспыльчивости ее натуры, произнести подобные слова! Внезапный приступ раскаяния настиг его, словно удар ниже пояса. Кто он такой, чтобы распускать хвост, как павлин, перед теми, чьей единственной слабостью была любовь к нему? Впрочем, лицо Грэшема оставалось бесстрастным. Он невозмутимо повернулся к Маниону — тот, подобно Левиафану, стоял у двери, сложив руки на груди.

— А ты?

— Да, милорд. Ведь вы мой господин и хозяин дома. И, безусловно, властны над остальными, хоть будь я проклят, если знаю, кто из них…

— Хочешь сказать, что я тебе не указ? — Грэшем гневно вскинул подбородок, глядя на Маниона.

— Только когда надо, — ответил тот.

— А ты? — Грэшем обратился к Джейн.

— Я просто прошу тебя провести со мной ночь…

В ее голосе не было ни высокомерия, ни холодной отстраненности, с которой Джейн умела держаться даже в присутствии короля, ни строгости, с которой она управлялась со слугами. Боже, мог ли он предполагать, что будет любить ее так, как не любил никого, — страстно и безоглядно!

Грэшем посмотрел на Маниона. Затем на Джейн. Та смотрела ему прямо в глаза. Сэр Генри хитро улыбнулся:

— На рассвете выезжаем в Бат. Я ночую здесь. Я так решил.

Манион едва удержался, чтобы не подмигнуть Джейн. Конечно, он так решил. Правда, не без помощи своих близких.

Манион отметил про себя, что, покидая комнату, хозяева держались за руки. Совсем как дети. В некотором смысле его дети, за которых он при необходимости готов отдать свою собственную жизнь.

Глава 3

Ужели все твои завоеванья,

Триумфы, почести, трофеи к этой

Ничтожной мере сведены?

Уильям Шекспир. «Юлий Цезарь»

Май 1612 года

Бат

Когда на рассвете сэр Генри седлал лошадь, солнце еще пряталось за серой дымкой облаков. Туман, вчера висевший в воздухе тонкими белыми клочьями, теперь лежал плотным покрывалом, превращая окружающий пейзаж в мир призраков.

Неужели это последний вызов к Сесилу? Грэшем спешил на прощание со старым врагом, как никогда раньше. Копыта его лошади соприкасались с землей с такой мощью, что их удары отдавались в спине сэра Генри ударами молота; они взрывали землю, заставляя комья разлетаться в стороны с силой пушечных ядер. Ветер норовил сорвать с него шляпу, слезы катились из глаз, а он гнал лошадь все быстрее и быстрее. Поля и перелески стремительно проносились мимо. Похоже, что лошадь Грэшема осознала: наступило лето, и от этого осознания ноги ее словно стали втрое длиннее, а мышцы то натягивались как струна, то сжимались в сумасшедшем галопе, будто пружина. В какие-то мгновения человек и конь становились странным единым целым, невидимым и бессмертным в своей скорости и безумии.

Нет, так дело не пойдет. Недолго и загнать бедное животное, подумал Грэшем. Он дал коню успокоиться, похвалил его силу и красоту, и вскоре скакун уже трусил по дороге, как какая-нибудь усталая крестьянская лошаденка.

Грэшем подождал, пока, бубня себе под нос проклятия в адрес хозяина, его не догнал Манион. Слуга достаточно хорошо держался в седле, но еще никому в королевстве не удавалось догнать такого наездника, как сэр Генри.

Человек далеко не бедный, Грэшем вполне мог позволить себе роскошь держать собственных лошадей по всему пути от Кембриджа до Лондона. И каждую он гнал точно так же, как и предыдущую. Не стоит удивляться, что когда всадник достиг Лондона, кожа его сапог была истрепана в лохмотья, тело ныло так, будто по нему прошлись раскаленным утюгом, а сам он умирал от изнеможения. Сэр Генри проспал три часа. По пути от Лондона в Бат своих лошадей у него не было. Не доверяя тем, что можно нанять или купить по дороге, он вел с собой караван собственных животных — оно и надежнее, и более соответствует его положению. Грэшем с презрением отвергал кареты. В последнее время эти неуклюжие средства передвижения в огромном количестве колесили по грязным дорогам, создавая на лондонских улицах жуткие пробки. Нет, он пока еще не так стар, чтобы трястись в какой-то повозке.

Еще с древнеримских времен воды Бата использовали для лечения старых и немощных. Судя по количеству таких людей нынче, было похоже на то, что римляне никогда не покидали здешних мест. Старое аббатство не позволяло городу расти вширь. Оно словно задавило его своей мертвой массой, высосало из этого несчастного места последние соки. Повсюду царила атмосфера упадка. Грэшем привык к городскому зловонию, но здесь к обычному смраду примешивался хорошо различимый душок гниющей плоти. Людям постоянно приходилось отгонять от своих влажных лиц докучливых мошек. Даже ранним летом все в Бате было засижено мухами.

Не слезая с лошади, Манион грыз куриную ножку, прихваченную из последней таверны, в которой они обедали.

— Знаете, что я думаю? — спросил слуга, и маленький кусочек жилистого мяса выскочил из его рта и пролетел мимо левого уха Грэшема.

— Ты способен думать? Я не уверен, что хотел бы пуститься в восприятие твоих, с позволения сказать, измышлений, если твои физические действия являются отражением их содержания. Но, — вздохнул Грэшем, — судя по всему, ты в любом случае их выскажешь.

— Когда-то Сесил просто использовал вас, и его не волновало, погибнете вы или нет, выполняя задание. Теперь же он одной ногой в могиле, и ему хочется направить вас туда, где вы погибнете непременно. Сесил спит и видит, чтобы протащить вас вместе с собой по всем кругам ада. Вы единственный, кто превосходит его во всем.

Грэшем не стал подвергать данное умозаключение слуги сомнению. Вместо этого он принялся разглядывать жителей Бата.

— Интересно, люди здесь когда-нибудь ходят на прогулку? — спросил сэр Генри, оглядываясь по сторонам. — Или только ковыляют? Может, их выгуливает прислуга?

Вид дома, расположенного по адресу, сообщенному Николасом Хитоном, слегка удивил Грэшема. Жилье вполне подходило для какого-нибудь провинциального чиновника, но для главного королевского секретаря выглядело унизительно бедным. Эту мысль сэр Генри высказал вслух, когда в ответ на его стук дверь открыл облаченный в ливрею слуга Сесила.

— Странно, что лорд Солсбери расположился в таком месте. Неужели он не нашел для себя ничего более подобающего его статусу?

— Мой хозяин испытывает величайшие муки при каждом движении. Поэтому ему необходимо находиться как можно ближе к водам.

Грэшем и его спутник остались ждать в невзрачной, убого обставленной комнате. Деревянные панели были совсем недавно ярко выкрашены по последней моде, но работу сделали из рук вон плохо, и краска уже успела облезть. Драпировки выцвели до унылого серого цвета, под толстым слоем пыли различалось лишь несколько смутных фигур, а сама пыль служила чем-то вроде клея, не давая ткани окончательно развалиться. Оконные стекла были самого скверного качества и имели болезненно-желтоватый оттенок. Все вокруг покрывала грязь. Царившая в комнате сырость создавала впечатление, будто пахнет чем-то давно не мытым.

Другой слуга принес вина. Он был юн, почти мальчик — глаза широко открыты навстречу чуду мироздания и своей удаче служить столь великому человеку.

— Спасибо, — поблагодарил Грэшем. — Как тебя зовут?..

Удивленный тем, что к нему обратились, слуга застыл на месте, не дойдя до двери.

— Как звать меня, сэр? Артуром, сэр…

Он с благоговением посмотрел на Грэшема, не замечая, что стоит, от удивления широко и невежливо разинув рот.

— Сэр, прошу вас, извините меня…

Он явно хотел что-то сказать благородному гостю.

— Давай выкладывай, — буркнул Манион.

Юный Артур видел перед собой высокого сильного мужчину, облаченного с головы до ног в черное, за исключением изящного белоснежного воротника. С первого взгляда было понятно, что, несмотря на всю свою нарочитую скромность, такое платье стоит немалых денег. Скрытое под одеждой тело походило на сжатую пружину, готовую в любой момент распрямиться. Артур не мог оторвать взгляд именно от лица гостя. Высокомерное, поражающее внутренней силой, насмешливое — и вместе с тем лицо легкоранимого человека. Казалось, оно вобрало в себя все человеческие страсти и слабости.

— Сэр… сэр, — продолжал лепетать Артур, — я лишь хотел узнать, ужасно хотел спросить у вас, не встречали ли вы, часом, Гая Фокса. Говорят, что это так…

«Да, — подумал Грэшем, — Гая Фокса я встречал. Это был во всех отношениях достойный и честный человек, в любом случае куда более честный, чем многие из тех, кто обрек его на гибель. И мне было поручено проследить, чтобы он не сбежал, это я приготовил ему капкан, я отправил его на жестокую смерть, какой не заслуживают даже животные… Ее Фокс принял от рук твоего хозяина, Роберта Сесила. И поскольку я не сказал всей правды про Гая Фокса — причем вполне сознательно, — я тем самым помог твоему хозяину сохранить власть, а этому косноязычному шотландскому содомиту — английский престол. Как бы то ни было, я превосходно, просто виртуозно сделал свое дело».

— Скажите, сэр… — вновь обратился к нему Артур. Куда только подевалось его заикание? — Он был такой, как про него рассказывают? Сущий дьявол во плоти?

— Да, Артур, — серьезно ответил Грэшем, ощущая, как в нем проснулось желание немного подурачить своего собеседника. — Это был сущий дьявол во плоти. И я скажу тебе одну вещь, о которой мало кто знает. Только это большой секрет. Обещай, что он останется при тебе. Поклянись собственной душой и всем, что есть для тебя святого. Согласен?

— Клянусь, сэр. Ей-богу, клянусь… — Артур готов был лопнуть от любопытства.

— Когда его осмотрел лекарь, оказалось, что на ногах у него копыта!

На мгновение воцарилась звенящая тишина.

— Сэр! — Артур вытянулся в струнку. В глазах его застыли слезы. — Я не проговорюсь ни единой душе… И… спасибо вам!

С этими словами слуга опрометью выбежал из комнаты.

— Вот увидите, — подал голос Манион, — через пять минут об этом будет известно всей людской. Впрочем, он по крайней мере оставил здесь кувшин.

Он налил себе вина. Надо сказать, что вино у Сесила всегда напоминало кошачью мочу, которую подавали в золотых кубках, что было довольно странно для столь могущественного человека. Но Манион был готов пить и кошачью мочу — при условии, что в ней есть хоть немного градусов.

Вскоре снаружи донеслись грохот каретных колес и крики. Возле дома засуетились слуги. Граф Солсбери торопился домой из бань. В следующее мгновение его уже внесли в комнату — четыре человека тащили носилки, а еще один шагал рядом.

На какое-то мгновение воцарилась тишина. Сесил был завернут в одеяла. Его было трудно узнать — исхудавшая, иссохшая, осунувшаяся тень человека. Кожа на лице натянута так туго, что череп казался голым, как у скелета. И лишь глаза оставались прежними: темные и пронзительные, они буквально буравили окружающих. Одна трясущаяся рука непроизвольно высунулась из-под одеял. «Кем ты был и кем ты стал, — подумал Грэшем. — Жалкая карикатура на самого себя». Откуда-то из-под одеял пахнуло чем-то омерзительно гнилостным. Смерть мало кому прибавляет достоинства, но даже эти крохи Роберт Сесил сумел утратить. «И какая теперь тебе польза от того, — размышлял Грэшем, — что ты первый граф Солсбери, что когда-то ты обладал властью, какой не могли похвастать даже некоторые монархи? Теперь же ты лишен ее в своем бесчестье. И нет унижения хуже, чем то, что тебя будут помнить лишь как жалкого калеку, потерявшего разум».

— Добрый день, сэр Генри, — произнес Сесил. Голос был тонкий, дрожащий, но узнаваемый. Он был насквозь пропитан хорошо знакомой неискренностью. — Как обычно, я рад видеть вас.

— Милорд Солсбери, — учтиво отвечал Грэшем. — И сэр Эдвард Кок, — добавил он, обращаясь к подошедшему к нему человеку. — Я не просто рад видеть вас. Я рад вас видеть вдвойне.

Было довольно странно видеть рядом с Сесилом Кока. Если Грэшем кого и ненавидел, так это Сесила. Кок стоял в этом списке вторым. И хотя он был уже в летах — кажется, ему стукнуло шестьдесят, — но по-прежнему моложав и энергичен, что тотчас бросалось в глаза. Известный своей проницательностью и упорством, сэр Эдвард давно уже снискал себе репутацию лучшего юриста Англии. Именно Кок выступал в качестве главного обвинителя в деле Уолтера Рейли. Как ни странно, это судилище сделало из Рейли народного героя, хотя, казалось бы, совсем недавно этот авантюрист был самой ненавидимой личностью во всей стране. Причиной стали откровенная несправедливость приговора и то достоинство, с каким Рейли держался на протяжении всего судебного фарса, защищая свою честь. Кок отказал ему даже в защитнике. Более того, он даже не позволил подсудимому призвать в качестве свидетеля главного обвинителя, да и вообще превратил суд в насмешку над правосудием. Все, что ненавистно людям в этих крючкотворах в судейских мантиях, вся их беспринципность, склонность к тщеславию и гордыне — для Грэшема олицетворением всех этих пороков и являлся сэр Эдвард. И вот теперь перед ним предстали оба — и Сесил, и Кок.

— Надеюсь, вы приятно провели день, — учтиво произнес Грэшем. Сесил умирал в страшных мучениях. Для Кока же не было ничего приятнее, нежели найти новые причины для ненависти к католикам, содомитам и собственной дочери, не говоря уже о любом, кого король возжелает упрятать за решетку по своему первому требованию. Для Грэшема же не было ничего труднее, чем сохранять учтивость, общаясь с такими лицемерами, как Кок.

— Я беру ванны, сэр Генри, — произнес Сесил надтреснутым голосом, однако тон оставался по-прежнему надменным. — Для меня сделали странное приспособление, нечто вроде кресла, в котором человека опускают в воду. Надо сказать, веревки иногда цепляются и путаются, и это довольно неприятно. Мои многочисленные лекари твердят, что для меня крайне важно не опускаться глубже, чем по пояс.

— О да, милорд, — откликнулся Грэшем. — В следующий раз я непременно должен присутствовать, когда вас будут спускать в водную бездну. На всякий случай. Вдруг возникнет необходимость перерезать веревку…

— Милорд, есть ли необходимость в подобной дерзости? — проговорил Кок ледяным тоном.

Сесил повернулся к сэру Эдварду Коку. Надо сказать, что это усилие дорого ему стоило. Юрист несколько секунд выдерживал взгляд Сесила, однако затем все-таки опустил глаза. Высокий, внушительного вида мужчина с вытянутым лицом, Кок не знал, какую позицию ему занять в словесном поединке двоих противников. Он жаждал власти, стремился повелевать людьми и терпеть не мог, когда эта власть переходила в руки других. «Уж слишком ты привык быть одновременно и судьей, и присяжным», — подумал Грэшем.

Сесил издал звук, который вполне мог сойти за смешок, если бы не странный сухой хрип, вырвавшийся из его легких.

— Ах, сэр Генри! Вы, как всегда, все шутите! Как мне нравилось ваше чувство юмора, особенно в те годы, когда мы с вами встречались чаще! Какое удовольствие я получал!

— О да, — произнес Грэшем. — Примерно так же, как телу нравится, когда в него впивается кинжал. Удовольствие, какое получает заяц, когда за ним несется стая гончих.

— Не кажется ли вам, что сейчас не время для подобных разговоров? — Голос Кока прозвучал резко, хотя ему было далеко до грозного рыка, которым он имел привычку разговаривать в зале суда с теми, кого намеревался отправить на смерть. Поговаривали, что во время пыток сэр Эдвард разговаривал с людьми мягко и вкрадчиво, зато позднее, кода те оказывались на скамье подсудимых, превращался в самого дьявола.

Сесил поднял руку. Одеяло упало. Кок тотчас осекся, не зная, что за этим последует. Грэшем в ужасе воззрился на руку умирающего. Кожа оказалась совсем желтой и болталась складками, словно под ней не было плоти. Губы у милорда Солсбери были иссохшие, зубы сгнили, десны отступили куда-то назад, словно морской прилив… Становилось ясно видно, что даже такое простое движение, как поднятие руки, стоило больному неимоверных усилий и вызывало страшные мучения.

— Должно быть, сэр Эдвард, вы опасаетесь, что если я не потороплюсь прервать этот наш разговор, то отойду в мир иной прежде, чем мы его завершим.

Коку хватило благоразумия не поддаться на этот выпад.

— Милорд, разумеется, у меня и в мыслях не было ничего подобного…

И хотя на первый взгляд слова его прозвучали подобострастно, это «разумеется» придало им дерзкий оттенок.

— Я бы на вашем месте не стал этого отрицать! — воскликнул Сесил, в котором на мгновение проснулся былой бойцовский дух. — Возможно, вы правы, призывая меня поторопиться, сэр Эдвард. И хотя в моей власти вся Англия, над смертью не властен даже я.

«Что верно, то верно, — подумал Грэшем, — хотя ты в свое время и отправил на смерть не один десяток людей».

Превозмогая мучения, Сесил повернулся к Грэшему:

— Сэр Эдвард находится здесь потому, что он переживет меня. Как человек, наделенный немалой властью…

При этих его словах Кок отступил на шаг, чтобы отвесить короткий поклон. Лицо его не выдавало никаких эмоций.

— Необходимо уладить одно дело, и для этого понадобится его власть. Кроме того, не исключено, что мне также понадобится ваша помощь.

«Ага. Вот оно что», — подумал Грэшем. Ничто не дрогнуло в его лице, оно не побледнело и не налилось кровью. Жилка на шее билась с той же частотой. Грэшем знал, как сохранить внешнее спокойствие, когда внутри бушует пламя.

— Сэр Эдвард, будьте добры, оставьте нас вдвоем на несколько минут. Сэр Генри, думаю, то же самое касается и верзилы, которого вы привели с собой.

Грэшем кивнул Маниону, и тот неслышно, как тень, выскользнул за дверь, что выглядело довольно неожиданно для человека его комплекции. Кок был явно задет просьбой Сесила. Он расправил плечи, выпятил подбородок и положил руку на рукоятку шпаги.

— Мудро ли вы поступаете, милорд?

В голосе его звучал настоящий вызов — едва ли не пощечина лорду Солсбери. Однако хозяином положения все же был Сесил.

— Мы договорились, что я обращусь к сэру Генри с некоей просьбой. И я хотел бы это сделать в последние дни моего пребывания на этой земле — причем с глазу на глаз. Вы получили от меня все необходимые вам сведения. Надеюсь, найдется возможность удовлетворить каприз старика, которому вы, как полагаю, многим обязаны.

Кок на мгновение застыл на месте, словно не зная, как ему отреагировать на слова Сесила. Все же он коротко кивнул Грэшему — это не столь неучтиво, нежели не поклониться вообще, — и, громко топая, зашагал к двери.

Шпага у него была, наверное, только для того, чтобы произвести впечатление на жителей Бата. Хотя с первого взгляда становилось ясно, что фехтовальщик из него никудышный. Кок слишком резко развернулся на месте, ножны дернулись, и когда он шагнул к двери, перегородили ему дорогу. Кожаный пояс был крепок и потому не порвался, а вот подошвы сапог оказались скользкими. Кок потерял равновесие и неуклюже растянулся на полу. Шпага выскочила из ножен и шлепнулась на пол рукояткой к Грэшему.

— Я принимаю вашу капитуляцию, сэр Эдвард, — негромко произнес тот, — хотя и привык к более продолжительным поединкам.

Глаза Кока сверкнули ненавистью. Он до сих пор оставался приверженцем пышных воротников, которые были в моде в дни королевы Елизаветы. При падении воротник съехал в сторону, отчего Кок теперь имел довольно комичный вид. Вскочив на ноги, он схватил шпагу, сунул ее обратно в ножны и вышел вон, громко хлопнув дверью. От удара с гардин посыпалась пыль. В нездоровом свете, проникавшем сквозь окна, заплясали мириады пылинок.

— Да, сэр Генри, — произнес Сесил на удивление бодрым голосом, — у вас редкий дар настраивать людей против себя.

— Благодарю вас, милорд. Однако как мне кажется, он у нас с вами общий. Быть ненавидимым — тоже своего рода привилегия. Да и есть ли на свете человек, кого сэр Эдвард любит, помимо самого себя?

Сесил рассмеялся, однако смех этот тотчас перешел в надрывный кашель, который, казалось, был способен вывернуть наизнанку его нутро, от живота до легких, чтобы потом исторгнуть кишки наружу. Грэшем шагнул ближе, чтобы помочь лорду Солсбери, однако умирающий жестом велел ему отойти прочь и ждать, пока приступ не прекратится.

— Позвоните слуге, пусть принесет лекарство…

На какое-то мгновение Грэшем испугался, что Сесил скончается прямо у него на глазах. Сэр Генри позвонил в колокольчик, и ожидавший за дверью слуга поспешно вошел в комнату. Из кармашка, приделанного к боку стула, он достал пузырек и, открыв пробку, накапал его содержимое в рот хозяину. Средство подействовало почти моментально. Сесил кивнул, и слуга быстро вышел из комнаты.

— Погодите немного. Вскоре я смогу говорить, — произнес лорд Солсбери и снова умолк.

«Одному Богу известно, — подумал Грэшем, — чего ему это стоило». Ведь всякий раз, открывая рот, Сесил укорачивал себе жизнь.

— Надеюсь, вам известна склонность нашего короля к молодым мужчинам? — Голос лорда Солсбери вновь прозвучал громко и отчетливо.

— Боюсь, что это ни для кого не секрет.

— Вы знакомы с виконтом Рочестером?

— Мне не раз доводилось бывать при дворе. Как же я могу не знать Роберта Карра, виконта Рочестера? Кстати, я полагаю, что славный виконт получил кое-какую собственность, некогда принадлежавшую одному моему другу, — сказал Грэшем.

— Карр занимал особое место в составленном им списке грешников. Король Яков отнял у Рейли его любимое поместье Шерборн и отдал своему любовнику, который даже вряд ли оценил этот дар по достоинству.

Роберт Карр, родившийся в Шотландии, создание с телом ангела и мозгами овцы, ходил в фаворитах у короля вот уже несколько лет. Поговаривали, что король проводит с ним не только дни, но и ночи. А поскольку не за горами был тот час, когда Сесил отойдет в мир иной, то при дворе не останется никого, кто мог встать на пути между Карром и его неограниченным влиянием на короля.

— Насколько мне известно, виконт Рочестер был недавно произведен в тайные советники? — произнес Грэшем таким тоном, словно речь шла о какой-то безделице. Ему было известно, что Сесил изо всех сил пытался воспрепятствовать этому. Однако по мере того как болезнь брала свое, его влияние на короля постепенно начало ослабевать. Король Яков жутко боялся всего, что было связано со смертью, а вокруг Сесила уже давно витал ее запашок.

Лорд Солсбери никак не отреагировал на намек. Однако Грэшем прекрасно знал: такой человек, как он, вряд ли пропустит подобные слова мимо ушей.

— Буду с вами предельно откровенен. Похоже, между его величеством и Робертом Карром — точнее сказать, виконтом Рочестером, коим он теперь является, — имела место переписка, причем компрометирующего свойства.

— Вот как?

Это известие не оставило сэра Генри равнодушным.

Сесил вновь закашлялся, и Грэшему пришлось подождать, пока приступ пройдет.

— Лично я не видел этих писем, однако склонен полагать, что они… на весьма личную тему, возможно даже, что в них описаны, и весьма красочно, подробности отношений между мужчинами. Физическая сторона их отношений. Отношений между двумя мужчинами, понимаете?

— Да, — кивнул Грэшем. На несколько мгновений в комнате повисла тишина. — Смею предположить, что это любовная переписка между королем Англии и его любовником. Й письма эти носят в высшей степени личный характер. — Сесил промолчал, и сэр Генри после паузы продолжил: — И если о них станет известно широкой публике, это вряд ли поможет престижу монархии в нашей стране…

Лорд Солсбери поднял на Грэшема взгляд, в котором тот прочел нечто большее, нежели страдания человека, стоящего одной ногой в могиле.

— Поможет? Да это нанесет по ней серьезнейший удар, уничтожит все, что я сделал за эти годы! Церковь моментально осудит короля. Окопавшиеся в парламенте пуритане начнут его травлю. Более здравомыслящие потребуют пересмотра расходов, которые с каждым днем возрастают согласно его капризам… возможно, даже смещения с трона короля-содомита. А вся Англия будет хохотать над своим монархом. Вы слышите меня? Вся страна будет покатываться со смеху над своим венценосцем! Монархия способна пережить многое — мздоимство, злоупотребление властью, безнравственные поступки. Но пережить насмехательство — это самое трудное.

Насмешек Сесил боялся больше всего на свете. Калека, поскребыш, воспитанный, однако, как наследник великого человека… Ему было чего бояться в век, когда издевательски смеялись над любым уродством. Грэшем на минуту задумался. Он опустился на шаткий табурет, один из четырех, что стояли вокруг обшарпанного стола.

— Должно быть что-то еще, — произнес сэр Генри. — Еще ни одного монарха насмешки подданных не сбросили с трона. При желании топор палача способен оборвать любой смех.

На этот раз Сесил помедлил с ответом.

— Верно, есть кое-что еще. Король все больше и больше отходит от политической жизни. Он увлечен лишь охотой и молодыми красивыми мужчинами. В частности Робертом Карром. Тем не менее, это не времена королевы Елизаветы, когда для страны единственной альтернативой правления женщины являлась угроза попасть под власть Испании или же гражданская война.

— Принц Генри? — перебил его Грэшем.

— Да, принц Генри, — с трудом выдавил из себя Сесил. Его голос прозвучал еле слышно, словно шорох осенних листьев, и Грэшем был вынужден наклониться, чтобы расслышать собеседника. — У нас есть великолепный принц, наследник трона, который обещает стать не менее великолепным монархом, каких еще не было на нашей памяти. Государственный муж, человек крепкой веры и редкого ума, обладатель множества прочих талантов — хотя еще, в сущности, отрок! О Господь милостивый в небесах! Почему ты не послал мне его раньше? Какую страну мы сотворили бы вместе с ним!

Голос лорда Солсбери звучал еле слышно, но вместе с тем пугающе страстно. Казалось, эту тень человека привязывает к жизни одна лишь сила воли.

— Увы, этому не бывать. Но есть те, не говоря уже о самом принце, кто прекрасно видит, что происходит с королем, какие страшные вещи творятся с его попустительства. Эти люди понимают всю необходимость перемен, прежде чем монархия окончательно сгниет на корню. Так что письма могут стать для них удобным поводом — нет, не для того чтобы убить короля или поднять восстание, но чтобы вынудить его уступить трон старшему сыну и главному наследнику.

— Ну почему Господь не послал мне его раньше! — повторил слова собеседника Грэшем. — Сэр Сесил, если обнародование писем способно иметь столь далекоидущие последствия, то зачем противиться этому? Ведь вы сами только что вознесли хвалу наследнику. Отчего бы нам и впрямь не обрести в его лице короля Генриха Девятого? Почему бы ему не сменить отца на троне?

— Потому что нельзя допустить, чтобы народ узнал, каким образом можно сместить короля и заменить его другим. Неужели вам не понятно? Парламент, пуритане, вся страна… как только они получат право выбирать себе монарха, то уже никогда не выпустят это право из своих рук.

— Неужели все так плохо? — задумчиво спросил Грэшем.

— Трудно представить что-либо ужаснее! — прошипел Сесил. — Политика не должна принимать в расчет отдельных людей. Она должна зиждиться на определенных принципах. Стоит только позволить подданным избавиться от ненавистного монарха под тем предлогом, что наследник лучше его… и что дальше? А если наследник окажется таким же отвратительным, как отец? Вдруг он начнет притеснять и оскорблять благородные семейства, и те начнут выдвигать собственных претендентов? Сначала лучшего из имеющихся, самого многообещающего, и так до бесконечности, снова и снова. Это путь к безумию. И наш долг не допустить, чтобы подобное произошло.

— То есть, по вашему мнению, эти письма способны привести к смещению короля с трона?

— Думаю, что короля с трона способен сместить другой король, особенно если первый — чувственный идиот, чей инстинкт самосохранения улетучивается с каждым днем. Король Яков ленив и самоуверен. А это, скажу я вам, опасная смесь. Письма способны стать последней каплей, они уложат его в могилу, которую он сам для себя вырыл. Страшно подумать, что за этим может последовать. Если бы Господь отпустил мне больше дней, я наверняка бы сумел наставить Якова на путь истинный, возможно даже, обеспечил бы благоприятный исход событий. Теперь же вместо меня работу должны сделать другие.

— А какую роль играет во всем этом сэр Эдвард Кок?

— Ему было доложено о пропаже писем, доложено сэром Томасом Овербери. Подозреваю, что Овербери видит в нем влиятельную фигуру, способную к решительным действиям: как-никак Кок юрист и потому наверняка обожает интриги. Впрочем, не упустит он и личной выгоды и потому не может не понимать, что обнаружение писем и их последующее уничтожение ему только на руку. Ведь это укрепит его авторитет в глазах короля. Как бы там ни было, Овербери будет действовать на пару с Коком, лишь бы только найти письма. Странная парочка, скажу я вам, но в крайних ситуациях бывало и не такое.

Сэр Томас Овербери, темный ангел Роберта Карра. Они были неразлучны. Умный, жестокий, решительный и высокомерный… В Овербери многие видели кукловода Карра — именно он дергал королевского фаворита за ниточки, служил ему своего рода заемным умом, которого Карр был начисто лишен. Если какие-то постыдные письма и существовали, Овербери наверняка понимал их серьезное значение, равно как и то, чем чревата их пропажа.

— Однако письма — еще не все. Насколько мне известно, вы, сэр Генри, заядлый театрал…

— Да, бывая в Лондоне, я стараюсь не пропустить ни одного спектакля.

— Недавно из театра «Глобус» пропали две рукописи. Обе — пьесы, обе вышли из-под пера человека, известного как Шекспир. Надеюсь, данное имя вам известно?

Вопрос Сесила прозвучал скорее как утверждение. В комнате повисла гнетущая тишина. Грэшем заговорил первым:

— Да, я знаю его, хотя поначалу этот человек был мне известен под другим именем. Уильям Холл, если мне не изменяет память. По крайней мере так он себя называл, когда разъезжал по государственным делам, чтобы тем самым заработать свои тридцать сребреников.

— О, вы преувеличиваете роль Холла в падении вашего друга Рейли. Как, впрочем, и сам Рейли.

— Сомневаюсь, — ответил Грэшем. — Однако я верю, что мастер Уильям Холл — чья актерская труппа, насколько мне помнится, вскоре после того как сэр Уолтер Рейли был осужден и заключен в тюрьму, неожиданно получила звание королевской и была облагодетельствована при дворе — оставил свое шпионское ремесло и превратился в Уильяма Шекспира. Актер, поэт, драматург, никак не меньше. С тех пор как сэр Рейли угодил за решетку по ложному обвинению, его карьера резко пошла вверх. Что ж, за Шекспира можно только порадоваться. Но какую же награду для него вы выбрали? Возвели это скопище бездарностей в ранг актеров королевской театральной труппы?.. Ах да, как же я забыл о его пьесах! Надо отдать ему должное. К сожалению, они и впрямь хороши. Более того, они гораздо лучше тех, что пишут другие авторы. И это тем более удивительно для тех из нас, кто знавал Шекспира в дни, когда он был занят делами совершенно иного свойства.

— Вам известно, какая цена назначена за эти рукописи и как их охраняют?

Театральные труппы испытывали постоянную необходимость в новых пьесах. За сезон ставилось шестнадцать-семнадцать спектаклей. И та труппа, которой посчастливилось обзавестись материалом, приносящим хорошие сборы, хранила рукопись как зеницу ока — куда строже, чем отец оберегает девственность дочери. Впрочем, это не мешало конкурентам либо засылать в ряды зрителей стенографистов, которые во время спектакля записывали реплики актеров, либо подкупать ведущих исполнителей, которые надиктовывали тексты своих ролей и те реплики других действующих лиц, что засели у них в голове. Потерять рукопись означало отдать пьесу в руки конкурентов. Помимо соображений коммерческой тайны, расходы на переписывание всего манускрипта были столь велики, что пьеса подчас существовала самое большее в трех экземплярах. Актеры получали свои реплики на отдельных листах бумаги. Слова полагалось заучить наизусть, после чего листы по счету сдавались назад, словно то была не бумага, а золото высшей пробы.

— Если рукопись украдена, это создаст трудности для актеров, — задумчиво произнес Грэшем. — Однако я не вижу, в чем тут угроза жизни короля.

— Возникла угроза жизни сторожа, который был убит ради того, чтобы грабители заполучили рукопись, — прохрипел Сесил. — Исполнители не какие-то там безвестные актеришки, а королевская труппа. И убийство сторожа — это оскорбление, нанесенное самому королю. По крайней мере, так было заявлено, когда к нему обратились за помощью. Однако сведения, которыми мы располагаем, дают основания думать, что и письма, и рукописи похитил один и тот же человек. Мы склонны полагать, что это некий кембриджский книготорговец. Кстати, это еще одна из причин, которая заставила меня обратиться за помощью именно к вам — человеку, отлично знающему город и его жителей. Найдите того, кто похитил рукопись, и тем самым вы отыщете укравшего письма.

— Но какова моя роль в этом расследовании? — Грэшем отчаянно пытался мысленно разложить по полочкам только что услышанное.

— Сэр Эдвард Кок — юрист, но отнюдь не соглядатай и не дипломат. Кто бы ни украл письма, мы обязаны найти этого человека, чтобы затем либо убить его, либо заплатить выкуп. Кок готов убить, но может сделать это лишь посредством закона. Ему недостает искусства закулисных игр. Впрочем, вряд ли он знает, как надо поступить сразу после поимки вора. Вам же, сэр Генри, умений подобного рода не занимать. И разумеется, вы знаете Кембридж как свои пять пальцев.

В Кембридже ни для кого не было секретом, что Грэшем вложил огромные средства, унаследованные им от отца, в возрождение Грэнвилл-колледжа.

— Должен ли я действовать с оглядкой на сэра Эдварда? Ведь он из тех людей, кого я презираю всей душой.

— Мы работали вместе с вами огромное число раз. Ваша неприязнь к сэру Эдварду — это всего лишь минутная вспышка, в то время как моя ненависть тлела в печи многие годы.

— Тогда почему помочь должен именно я?

— Прежде всего потому, что, несмотря на весь ваш неприкрытый эгоизм и отсутствие веры во что бы то ни было, вам не нужно объяснять, сколь важен для нашей страны мир и порядок. Письма же грозят подорвать и то и другое. Во-вторых, за сэром Эдвардом нужен глаз. Он человек необычайно тщеславный и честолюбивый. В глубине души Кок верит не в абсолютную власть короля, но в абсолютную власть закона, причем закона в том смысле, как он его понимает и как им пользуется — разумеется, на свое собственное усмотрение. Пока, насколько мне известно, сэр Эдвард желал бы найти письма и уничтожить их. Однако кто поручится, что он не вздумает ими воспользоваться для того, чтобы уничтожить короля? Думаю, вам бы не хотелось заполучить себе столь влиятельного врага?

— То есть мне нужно найти письма, которые отправили бы нашего нынешнего монарха прямехонько в ад, и вместе с тем сделать это так, чтобы человек, которого я ненавижу больше кого бы то ни было на всем белом свете, пребывал в уверенности, что раскрытие преступления — это дело его рук? После чего я должен держать его в поле своего зрения и в случае необходимости убрать с дороги одного из ведущих юристов страны, дабы король-содомит продолжал и дальше предаваться своим противоестественным утехам… Одновременно мне необходимо отыскать похищенную рукопись пьес, написанных тем, кто предал уважаемого мной человека, так?

— Вы все прекрасно поняли, сэр Генри, — пробормотал Сесил. — Однако проглядели одну важную деталь. Тем самым вы сохраните мир в стране и спасете репутацию монархии.

— А почему вы поручаете это именно мне?

— Несмотря ни на что, я вам доверяю. Я поручаю вам взяться за разгребание этой кучи дерьма, потому что от нее исходит зловоние опасности. Лишь по этой причине — и никакой другой. Хорошенько все взвесьте и обсудите с вашей красавицей женой и неотесанным мужланом слугой, чтобы вы смогли разглядеть за застилающей вам глаза пеленой ненависти некий смысл. И еще. Я поручаю это вам потому, что из любой ситуации вы выйдете живым. Насколько мне известно, это ваш жизненный принцип. Выжить любой ценой. И вы от него не отступитесь — вернее, будете ему следовать до тех пор, пока Господь не наградит вас хворью, какой он наградил меня.

Ненависть, которая пылала в глазах Сесила — и к Грэшему, и к самому себе, — была способна довести до кипения океан.

И сэр Генри принял решение — то самое, какого ждал от него лорд Солсбери.

— Хорошо, я помогу сэру Эдварду. Было бы любопытно проследить за тем, как долго он продержится, помогая тому, кого на дух не переносит.

— А что, есть кто-то, кого он любит? Да он готов сотрудничать с самим дьяволом, если тот пообещает помочь ему выиграть дело.

— Что ж, — усмехнулся Грэшем, — об этом вы вскоре будете осведомлены лучше любого из нас. При случае поинтересуйтесь у самого дьявола, правы ли вы насчет Кока.

— По крайней мере, я верю в Господа, — произнес Сесил. — И потому могу походатайствовать перед ним. Вы же, как человек, не имеющий веры, обречены на вечные муки в аду.

— Если Бог существует, то последнее слово в этом деле принадлежит не вам, а ему. Что касается смерти, то я предпочитаю версию мастера Шекспира, который пишет о «безвестном крае, откуда нет возврата». Возможно, когда я умру, то смогу представить беспристрастному судье историю моей жизни. Не исключено, что я встречу там тень сэра Эдварда Кока. А может быть, не почувствую ничего, кроме сладкого забытья. Но вы правы, точно мне ничего не известно, поэтому повторю строчку из «Гамлета»: «Готовность — вот самое главное». Как сами можете видеть, я знаком с произведениями мастера Шекспира. — На мгновение Грэшем умолк. — Я готов встретить все, что бы ни ждало меня в будущем, Роберт Сесил. А вы? — неожиданно спросил он.

Спросил — и испугался, что своим вопросом убил своего собеседника. Голова лорда Солсбери дернулась и упала на грудь, дыхание стало едва слышным. Однако в то мгновение, когда сэр Генри уже собрался проверить у Сесила пульс, он поднял голову.

— «Готовность — вот самое главное», верно? Мы с вами готовы, только каждый по-своему. Я наверняка готов к тому, что ждет меня после смерти.

Казалось, голос лорда Солсбери исходит от груды вонючих одеял, а не из человеческого горла.

Грэшем встал со своего места.

— Я договорюсь с сэром Эдвардом о встрече в Лондоне, — произнес он. — А пока прощайте, милорд. Боюсь, мы с вами больше не увидимся. Я бы мог сделать вид, что сильно переживаю по этому поводу, но вы бы тотчас раскусили притворство. Однако желаю счастливого путешествия в «безвестный край». Вам предстоит отправиться туда уже в ближайшие дни.

— Есть одна только вещь, в которой не приходится сомневаться, сэр Генри Грэшем, — прохрипел Сесил. — Рано или поздно вы тоже его совершите.

— Потому я и пожелал вам удачи на этом пути, — сказал Грэшем и двинулся к двери. Потом остановился и добавил: — Я также намерен, милорд, совершить его, однако чуть позже.

Он не обернулся, чтобы окинуть прощальным взглядом Роберта Сесила, первого графа Солсбери. Захлопнув за собой дверь, Грэшем задался вопросом: покроется ли Сесил пылью и сколько времени пройдет, прежде чем кто-то додумается смахнуть ее?

Глава 4

Никто не может быть слугой двух господ.

Нельзя служить Господу и мамоне.

Священное Писание

Май 1612 года

Резиденция Фрэнсиса Бэкона, Лондон

Сэр Фрэнсис Бэкон и епископ Ланселот Эндрюс сидели возле камина. На первый взгляд они выглядели друзьями. Сэр Фрэнсис Бэкон — автор самых знаменитых трудов по естественной истории. Епископ Ланселот Эндрюс — ключевая фигура в самом знаменитом переводе Библии на английский язык. Оба отослали слуг и пододвинули стулья поближе к пылающему очагу. Стоял летний вечер, но царивший в старом каменном доме холод давал о себе знать. Днем это было даже приятно, однако ближе к вечеру он начинал пробирать до костей.

Между мужчинами чувствовалась некая напряженность, что Бэкон счел нужным отметить.

— Мы с вами старые друзья, милорд епископ, — произнес он, глядя на языки пламени. В руке Бэкон держал бокал вина. — Хотя по идее такого не должно быть.

По лицу епископа скользнула улыбка.

— Но что же мешает генеральному прокурору и священнику епархии Или быть лучшими друзьями? — шутливо спросил он. — Мы ведь знаем друг друга вот уже много лет. К тому же вам, безусловно, нужен кто-то, кто позаботился бы о вашей душе. Я же временами нуждаюсь в человеке, который просветил бы меня о том, как устроен окружающий мир. В конце концов, перед нами общая угроза. И вы, и я считаемся людьми проницательного ума. И мы оба разочарованы, как мне кажется…

Прошел год с тех пор, как король Яков назначил другого, куда более слабого человека епископом Кентерберийским — и это при том, что буквально все священники страны ждали назначения на Кентерберийскую кафедру именно Эндрюса. Что касается Бэкона, то битва за всенародное признание, которую он вел всю свою жизнь, натолкнулась на непреодолимое препятствие в лице сэра Эдварда Кока: судя по всему, ему король Яков доверял куда больше.

— Что ж, вы правы, — ответил Бэкон, не глядя на собеседника. — Однако истинная причина состоит в другом. Видите ли, — с этими словами он поднял голову и встретился взглядом с епископом, — несмотря на все свое честолюбие, вы — человек твердых моральных устоев. Мне же, при моем честолюбии, они неведомы.

— Моральные устои есть у каждого, — мягко, едва ли не с улыбкой возразил ему Эндрюс.

— Возможно. Но, судя по всему, свои я где-то потерял, причем в довольно юном возрасте. Это, разумеется, не делает из меня некое исчадие ада, как вы понимаете. — Бэкон говорил таким тоном, словно разговаривал с малым ребенком. — Более того, тот факт, что я поставил на первое место свои собственные корыстные интересы, а отнюдь не мораль, делает меня человеком в высшей степени предсказуемым. Куда более предсказуемым, нежели те, кто отравлен религиозным ядом. Например, мне ничего не стоит пощадить человека, потому что он меня позабавил, вместо того чтобы убивать его лишь по той причине, что он исповедует иную религию.

— Есть большая разница между религией и верой, — возразил Эндрюс. — Религия — это институт, который люди возводят вокруг веры, и потому она суть порождение человека со всеми его грехами и слабостями. Вера же исходит от Бога и потому всегда чиста.

— Отлично сказано! — воскликнул Бэкон без всякой злобы. Эндрюс не зря считался первым проповедником во всей Англии. Его проповеди отличали остроумие и проницательность, однако сильнее всего слушателей поражали, вызывая у них порой слезы умиления и восторга, человечность и искренность. — Но от дел духовных мы с вами, увы, вынуждены перейти к мамоне. Или, если быть до конца точным, к Сесилу. Вы слышали, что он вот-вот умрет?

Эндрюс машинально перекрестился.

— Что вселяет в вас такую уверенность?

— Да буквально все, что я о нем слышу.

— И вы рады этому? — спросил Эндрюс без малейшего намека на осуждение.

— О да, еще как! Он не давал мне прохода все эти годы. Это из-за него меня обходили стороной, даже несмотря на все мои связи. Его смерть откроет для меня возможности, о которых я ранее даже не смел мечтать. Однако мы встретились с вами совсем по другой причине. Вчера Сесил послал из Бата вызов одному человеку.

— Вызов? Кого же он вызывал к себе?

— Сэра Генри Грэшема.

Воцарилось молчание.

Первым — причем несмело — заговорил Эндрюс:

— И какова, по-вашему, цель этого… вызова?

— Смею предположить: она не оставит в стороне и нас с вами. Что же касается Сесила, то это, пожалуй, самое большое незавершенное дело его жизни. Начатое еще его отцом, перешедшее по наследству ему, но так и не доведенное до конца. И вот теперь оно грозит взорвать страну, которой, как ему кажется, он правил все эти годы, подтачивая — если не сказать «сокрушая до основания» — ту самую стабильность, которую, по его убеждению, он оставит после себя в наследство. Сэр Генри — наилучшая кандидатура, чтобы довести это самое дело до конца.

— А что, Грэшем действительно столь опасен, как о нем говорят?

— В некоторых отношениях да, мой друг, — ответил Бэкон, задумчиво потягивая вино. — Вы с ним в чем-то схожи. В нем столько сарказма, столько остроумия, что он порой не способен держать их в узде. У него такой же проницательный ум и безжалостное чувство юмора. А еще ему, как и вам, никогда не сидится на месте. В комнате, где находится сэр Генри, даже время течет быстрее обычного, как бывает в церкви, где вы выступаете с проповедью. Ах да, едва не забыл. Порой он становится жертвой собственного чувства долга. В нем, как и в вас, прочно засели эти ваши хваленые моральные устои.

— А в чем же разница между нами? При условии, конечно, что я принимаю вашу явно приукрашенную похвалу этому человеку за чистую монету.

— В этом-то и вся загвоздка, — задумчиво произнес Бэкон. — Грэшем баснословно богат, и ему нет нужды пресмыкаться перед кем бы то ни было. Неудивительно, что он столь бессердечен, если не откровенно жесток. Сэр Генри не заботится даже о собственной жизни. Можно без преувеличения сказать, что он лучший боец — именно боец, а не просто фехтовальщик — во всей Англии. Они с Сесилом пылают друг к другу такой лютой ненавистью, какой я не видел между людьми, и вместе с тем между ними царит редкое понимание, недоступное разумению стороннего наблюдателя. И если лорд Солсбери поручит ему выведать правду, то так оно и будет, хотя бы частично.

— И последствия для нас с вами и для всех остальных будут просто ужасны, как мы и предполагали. Я вас правильно понял? — спросил Эндрюс.

— Для каждого свои, как я склонен полагать, — ответил Бэкон. — Для нас с вами ясным станет тот факт, что мы были вовлечены в обман и долгое время мы с вами говорили народу откровенную ложь. Негоже, если юристов или священников воспринимают как наглых лжецов. А ведь именно этим мы с вами и занимались. Учитывая настроения у меня в парламенте и у вас в церкви, с нашей стороны было явной оплошностью развивать бурную деятельность в том направлении, в каком мы с вами это делали. Правда, в вашем случае риск более велик. Есть вещи, непростительные для того, кто перевел Священное Писание. Вы же, увы, к ним причастны. Наконец, для нас обоих существует вероятность покрыться вечным позором, если выплывет правда. И подобное в большей степени касается меня, нежели вас.

— А как же король?

— То же самое. Эти письма сильно все испортили. Боюсь, испортили до такой степени, что мы даже и предположить не можем. Ведь они попали в руки безумцу.

Воцарилась гнетущая тишина.

— Я не пойду на убийство. — В голосе епископа прозвучала резкая нотка.

— На чье убийство? — уточнил Бэкон. Голос епископа вернул его на грешную землю.

— Шекспира. Я не соглашусь на его убийство.

— Однако если его остановить, угроза отпадет — по крайней мере, частично, — спокойно возразил Бэкон. Интересно, подумал он, как бы эта сцена выглядела в глазах постороннего человека? Сидя у камина, генеральный прокурор и один из князей церкви взвешивают «за» и «против» убийства человека.

— Как вы сказали, у меня есть моральные устои.

— Я понял. Однако можно предположить, что его убьет Грэшем. Они друг друга терпеть не могут. И ваши моральные устои не помеха для сэра Генри, — веско произнес Бэкон.

— Ваш Грэшем не в моей власти, — ответил Эндрюс, отлично понимая, сколь тонок лед богословских и моральных ценностей, по которому он скользил.

— Что ж, — произнес Бэкон со вздохом. — Возможно, мы сделаем наше дело, даже не пошевелив пальцем. Его сделают за нас другие. У меня такое впечатление, что желающие убрать мастера Шекспира уже начали выстраиваться в очередь.

Глава 5

Зло, творимое людьми, живет и после них.

Добро — предается земле вместе с их останками.

Уильям Шекспир. «Юлий Цезарь»

Конец мая 1612 года

Таверна «Якорь»

Бэнк-стрит, Лондон

Марло понимал: болезнь медленно, но верно берет свое. Он уже начал утрачивать чувствительность в руках и ногах. Шагая, он не всегда ощущал под собой твердую почву и вскоре уже ходил разболтанной, подпрыгивающей походкой больного дурной болезнью. Лекарь сказал ему, что позже по всему телу выступят карбункулы — небольшие твердые черные почки, которые затем начнут отваливаться, оставляя после себя омерзительные дыры. Причем не только на лице, но и на члене. А потом моча из него будет литься, как из лейки. Лечение способно лишь оттянуть конец, но желанного исцеления не принесет. Как же мало времени ему отпущено! Зато какова будет месть!

Таверна «Якорь» располагалась рядом с тюрьмой, и завсегдатаи обоих заведений мало чем отличались друг от друга. Все как один заблудшие души. Речные пираты облюбовали «Якорь» в качестве своего логова — как, впрочем, и разбойники с большой дороги. В случае чего отсюда нетрудно выскочить и за пару минут кривыми закоулками убежать к реке. Это было грязное и шумное место. Большинство разговоров сводилось к невнятным пьяным выкрикам. Народ приходил сюда, чтобы как можно быстрее напиться. В темных углах совершались не менее темные сделки. Иногда пламя свечи высвечивало в одном из таких углов бриллиант или дорогое ожерелье. Владелец извлекал драгоценность из вонючей тряпицы, быстро показывал и заворачивал вновь. Местные женщины выглядели гораздо старше своих лет — уже в двадцать пять мерзкие беззубые старухи. Марло не испытывал к ним жалости. Именно такая, с позволения сказать, «красотка» наградила его заразной болезнью, что отравляла теперь ему не только душу, но и тело.

Марло заплатил одному из половых, чтобы тот подливал ему в кружку пиво. Малый являл собой тощее создание с мелкими чертами лица, на одной стороне головы — шишка и синяк. Казалось, он был не в состоянии ходить по прямой линии, предпочитая вместо этого передвигаться боком, словно краб, повесив голову и упершись подбородком во впалую грудь, словно опасаясь, что в любой момент ему может врезаться в лицо кулак очередного разбушевавшегося посетителя. Однако, подумал Марло, лицо его было бы довольно приятным, если этого малого хорошенько отмыть и дождаться, когда пройдут следы побоев. У парня были большие зеленые глаза и на редкость высокие, четко очерченные скулы, а также копна каштановых волос. Весь его вид внушал жалость — мальчишка был еще сама невинность. Впрочем, невинность — вещь недолговечная, философски заметил про себя Кит Марло.

Рука его поглаживала письма, а он сам вспоминал свой недавний провал. Привратник, которого наняли охранять театр «Глобус», был уже в годах и отсыпался после очередной пьянки. Перерезать такому горло, пока он спит, — пара пустяков. Но кто бы мог подумать, что в этом старикане окажется столько крови! Зато с каким удовольствием Кристофер наблюдал, как тот корчился и извивался на скользкой дорожке, ведущей в ад, как пытался кричать, но крика не было слышно, потому что воздух уходил через разрез в располосованном острым лезвием горле. В комнату, где хранились рукописи, Марло пробрался с той же легкостью, с какой до этого перерезал горло сторожу, но сколько же ему пришлось потрудиться, копаясь в бумагах! И что это были за листы! Копии, а вовсе не оригиналы, которые он мечтал заполучить в свои руки. Лишь один из них стоил того, чтобы его украсть, да и тот был написан рукой уже давно мертвого человека!

Марло схватил добычу, затем несколько раз сложил, пока не получился небольшой сверток, после чего бросил его в печь своей ненависти и принялся наблюдать, как тот горит и обращается в прах. Зрелище придавало ему силы.

С другой стороны, то, что он не убил Шекспира, даже к лучшему. Человек, который ему известен как Уильям Холл, не мог не знать, где находятся подлинники. И наверняка лгал шпиону, подосланному к нему Кристофером, когда сообщил, что те якобы хранятся в «Глобусе». Эх, какой изощренной была бы его месть! Но не иначе сам дьявол до сих пор благоволит ему, коль этот Шекспир до сих пор жив. И он заговорит во второй раз. Однако на сей раз Марло добьется, чтобы он сказал правду.

Тем временем еще предстояло рассчитаться и по другим долгам. Убить Генри Грэшема — это слишком просто. Пусть Грэшем пострадает так, как он сам настрадался за все эти годы. Чем не приятный способ добиться своей цели, подумал Марло, и жуткая усмешка искривила его и без того уродливое лицо.

Глава 6

О, коварный враг, который, чтоб поймать святого,

Насаживает на крючок других святых!

Уильям Шекспир. «Мера за меру»

Конец мая 1612 года

Купеческий дом

Трампингтон, неподалеку от Кембриджа

— Дело темное! Что-то здесь явно не так! — воскликнул Манион. — Как всегда, он не сказал вам и половины, и эта самая половина как раз и есть то, что будет стоить вам жизни!

Они сидели в библиотеке. Грэшем выстроил ее вскоре после того, как приобрел Купеческий дом. Высокие окна тянулись от пола до потолка и галереи. Нет, конечно, этой библиотеке далеко до той, что находится в его лондонском доме, известном просто как Дом. Однако именно здесь сэр Генри чувствовал себя дома в буквальном смысле этого слова. Ему нравилось чистое небо Восточной Англии, совсем не такое, как подернутое вечной сизой дымкой небо Лондона. Насколько чудные здесь закаты и рассветы, какие яркие краски, порой слепящие глаза! А как нравился ему утренний туман над полями и остроконечные башни часовни Кингс-колледжа, которые высятся над равниной на всем пути от Трампингтона до Кембриджа. А еще он любил отношения, сложившиеся у него с Грэнвилл-колледжем местного университета. Его родным колледжем. Да, он внес свой вклад в историю — единственный вклад до тех пор, пока на свет не появились Уолтер и Анна, появились тогда, когда сэр Генри уже разуверился в том, что Господь осчастливит его потомством.

— Разумеется, это дело темное! Или ты считаешь, что я настолько глуп и готов поверить, будто крохи, которые Роберт Сесил счел возможным мне рассказать, хотя бы наполовину правда?

Эти слова Грэшем произнес, продолжая мерить шагами библиотеку. Перед ним сидели Манион и Джейн, его военный совет.

Грэшем появился на свет бастардом. Свою мать он никогда не знал. Хотя кое-кто шепотом продолжал поговаривать о его происхождении и до сих пор. Сказочно богатый, но уже далеко не молодой банкир овдовел, его ребенок от законного брака тоже был давно мертв. Принудительное опекунство леди Мери Кейз, сестры леди Джейн Грей и жертвы возмутительного брака. Никого не осталось в живых из тех, кто мог бы подтвердить или опровергнуть секрет сэра Томаса Грэшема — то есть имя матери сэра Генри. По крайней мере, равнодушный отец приютил мальчика, дал ему кров и пищу, позволил, словно щенку, бродить по просторному дому. Ребенку не оставалось ничего другого, как приноровиться к новой жизни. У него сложились странные отношения с Манионом, почти как у сына с отцом, причем в ту пору сам Манион едва переступил из детства в зрелость. Единственный из слуг, кому отец доверял в свои последние годы. Грэшем же был для него никем — мальчишка, не то сын, не то приемыш, слуга, и вместе с тем не слуга, а отпрыск благородных кровей, хотя и не вполне чистых. Бастард с примесью благородной крови. В возрасте девяти лет Генри унаследовал все богатство семейства Грэшемов. Слуги запомнили тощего мальчонку, спокойно выслушавшего прочитанное ему адвокатом завещание, из которого следовало, что теперь он самый богатый человек в королевстве. Генри Грэшем рано привык замыкаться в себе. Драться он научился позже, когда, проходя однажды по ночному Лондону, пал жертвой уличных мальчишек, которые наверняка учуяли запах денег и стаей набросились на него. Он научился в трудные минуты выбрасывать из головы все ненужные мысли, добиваясь той сосредоточенности, что порой пугала окружающих своей неестественной силой. И вот теперь сэр Генри вновь демонстрировал ее, расхаживая по комнате, словно пойманный в клетку зверь, как будто не замечая присутствия других людей.

— А что, собственно, нам известно? — спросил он, четко проговаривая каждое слово.

Первой ответила Джейн, которой не удалось скрыть ни напряжения в голосе, ни, к ее великому сожалению, страха. Она знала, что страх — признак слабости, и теперь молила Бога, чтобы он не сказался на уважительном отношении к ней мужа.

— Нам известно, что всякий раз, когда появлялся Сесил, ваша жизнь оказывалась под ударом. Этот человек сродни злобному демону. Лорд Солсбери — предвестник смерти, боли и страданий. Итак, он вынудил вас заняться поиском двух вещей — писем и рукописей.

Крошечная часть сознания Грэшема, которая всегда брала на себя роль стороннего наблюдателя, уловила напряжение в голосе Джейн, и его сердце пронзила острая боль. Глупец! С какой преступной легкостью он умеет превратить тревогу в действие! И как это ужасно для нее, обреченной обычаем и природой быть пассивным предметом его действий! Однако сэр Генри не стал колебаться. Шаг его остался тверд, взгляд сосредоточен. Этим страхом он еще займется. Правда, чуть позже, не сейчас.

— Давайте начнем с писем. Неужели король настолько глуп, чтобы прямо обращаться к своему любовнику? — задал вопрос Грэшем, что называется, в лоб.

— Именно, — ответила Джейн. — Придворные дамы рассказывают, что он у всех на виду открыто целует Роберта Карра в губы. А еще, по их словам, когда они гуляют вместе, пальцы короля без стыда ощупывают гульфик Роберта. И это не просто увлечение, а либо желание показать другим людям, что их мнение ничего не значит, либо Яков просто забыл, что такое стыд. Так или иначе, но писать письма — почти то же самое. Только вместо ощупывания гульфика он получает удовольствие от собственного пера.

— Вы сказали «пера»? — смущенно уточнил Манион.

— Да, — ответила Джейн, сопроводив свой ответ взглядом, от которого даже ад превратился бы в лед. — Пера.

— Вот оно как, — задумчиво протянул Грэшем. — Что ж, давайте согласимся, что король Яков настолько охвачен страстью, что готов излить свои чувства на бумаге.

Сэр Генри улыбнулся, глядя на Джейн, чем поставил ее в неловкое положение. А поскольку именно такова и была его цель, то он продолжил с удвоенным пафосом:

— И насколько же велик вред от этих писем?

— Очень велик! — воскликнула Джейн, которой наконец-то удалось обрести уверенность в себе и своих словах. Ей было отлично известно, что для Грэшема она — глаза и уши, что муж целиком и полностью полагается на ее мнение. — По мере того как королевский двор все глубже и глубже погружается в трясину греха, голоса пуритан становятся громче. Они уже набрали силу в парламенте, а ведь его величество нуждается в поддержке парламента. Король никогда на получит денег на свои авантюры без его согласия.

Джейн всегда прислушивалась к придворным сплетням и регулярно докладывала мужу. Не меньшую важность имело и то, что она любила поучаствовать в разговорах книготорговцев на площади у собора Святого Павла. Джейн давно уже стала завсегдатаем этого места, едва ли не его символом.

— Пуритане возлагают надежды на принца Генри. По их мнению, он должен вернуть королевскому двору былую добродетель. Не удивлюсь, если им захочется слегка ускорить события и принудить Якова к отречению.

— И как это отразится на нашем положении?

— Главное — рукописи, — продолжала рассуждать вслух Джейн. — Украденные тексты пьес. Они наверняка окажутся более ценными даже по сравнению со всеми письмами. Именно на это и надеялся Сесил. Брось собаке кость, и она быстро оставит в покое мясную лавку.

Грэшема не убедил ее довод.

— Ты сама знаешь, как важны эти рукописи для актеров. Не удивлюсь, если королевская труппа подаст жалобу королевскому же секретарю, стремясь их вернуть, особенно если это каким-то образом связано с письмами. И все же тексты пьес представляют ценность лишь для трупп-соперниц. Актерам ничего не стоит напиться и устроить в таверне потасовку, но они еще пи разу не убивали друг друга из-за украденной рукописи. Что ценного в этих пьесах? Или просто Сесил боится театра — чего-то такого, что находится вне его власти и каким-то образом может подорвать его влияние?

— Мы не знаем, — ответила Джейн. — Но лорд Солсбери так поступил, и это самое главное. Наверняка есть нечто, чего мы не знаем, но к чему Сесил имеет самое непосредственное отношение.

— Меня беспокоит еще одна вещь. Почему пропали только две рукописи? Уж если ради их кражи злоумышленники не остановились даже перед убийством старика сторожа, то отчего не похитили сразу все?

— Возможно, вора что-то спугнуло, — высказала предположение Джейн. — Вряд ли стоит делать далекоидущие выводы на основе количества украденных рукописей.

Грэшем прекратил ходить по комнате и сел. Окна библиотеки выходили на реку. Вид был мирный, настраивающий на летние грезы: голубая лента реки, петляющая среди зеленых, лугов и пастбищ.

— То есть Шекспир — предатель. Хотя и гений.

— Ты уверен в подобном предположении?

— Когда Шекспир впервые приехал в Лондон, это был такой же неотесанный мужлан, как и все остальные. Неудивительно, что Сесил выбрал именно его. Актеры вхожи в самые разные места — и в таверны, и в королевские дворцы. Они разъезжают по стране, бывают даже в Европе. А еще они пьют и волочатся за женщинами и ради денег готовы пойти на что угодно. Многие, когда к ним в карман потекли немалые деньги, взяли себе новое имя. Шекспира всегда звали Уильямом Холлом. По-моему, это как-то связано со Стратфордом. Рейли полагал, что именно Шекспир — в те дни, когда он был еще известен как Уильям Холл, — предал его, донеся на заговорщиков. Доказательств у меня нет, но вскоре после этого труппа Шекспира удостоилась звания королевской, а сам Шекспир вышел из игры. Рейли поклялся, что отправит Холла — или Шекспира — на тот свет, причем собственными руками. Он так и говорил: убью, дескать, собственными руками.

— Неужели?

Грэшем повернулся к жене и быстро провел рукой по ее волосам.

— То же самое собирался сделать и я. Но Рейли меня остановил, приказав убить Шекспира, если сам он умрет в Тауэре. Если же Рейли случится выйти на свободу, думаю, это будет первое, что он сделает.

— Откуда такая ненависть? — задумчиво спросила Джейн. Она представила себе храброго, упрямого и вместе с тем трагичного Рейли, вообразила, как его сердце пожирает ненависть из жуткого прошлого. Сэр Уолтер вселял в нее ужас, но не из-за того, кем он был, а из-за того, кем он позволил самому себе стать.

— Всему виной вероломство. Ведь именно Рейли помог Холлу-Шекспиру получить место актера в труппе.

— То есть всему причиной театр, правильно я понимаю? — уточнила Джейн.

— Это новая форма искусства, — ответил Грэшем. — Она ворвалась в нашу жизнь с шумом и гиканьем. Место ее рождения — Лондон. Иногда мне кажется, что здесь присутствует промысел Божий, как в музыке и поэзии. Сесил же видит в театре порождение дьявола. Он не способен разглядеть в нем красоту. Лишь силу и мощь.

Сонеты, вышедшие из-под пера самого Грэшема, увидели свет — правда, анонимно — и пользовались признанием читателей.

— А что такое «форма искусства»? — поинтересовался Манион и, сунув палец в рот, принялся выковыривать из зубов остатки пищи.

— Это когда вместо того чтобы выпить бутылку вина, ты ее рисуешь, — ответил Грэшем.

— И какой в этом смысл? — удивился Манион и добавил, противореча самому себе: — Лично я предпочитаю театр.

— Мы устранили нашего главного врага, пуритан, когда, раскрыв «пороховой заговор», лишили папистов их былой силы, — ответил Грэшем. — Теперь пуританам некого ненавидеть, — кроме тех, кому нравятся радости жизни и театр. Да, теперь они ненавидят всех, кто любит жизнь и веселье…

— В последний раз, когда я ходила к книготорговцам, мне на глаза попался один человек в нелепой черной шляпе, которые недавно вошли в моду, — снова подключилась к разговору Джейн. — Так вот, он разразился тирадой в адрес торговца, у которого на полках стояли пьесы. Это была жуткая сцена! В гневе он так закатил глаза, что стали видны только белки. Он страшно кричал, изо рта у него даже выступила пена… Книготорговец только и делал, что вытирал слюну этого безумца с обложек. Было видно, что он перепуган. Впрочем, как и я. Казалось, тот человек видел себя Христом, изгоняющим торговцев из храма. Клянусь, будь его воля, он бы устроил в лавке погром и раскидал все книги.

— Те, что думают, будто Бог на их стороне, частенько забывают о том, что сами они отнюдь не боги.

— И еще один слух, связанный с театром…

— Какой же? — поинтересовался Грэшем.

— Поговаривают, будто нашлась одна пьеса Марло, которую давно считали потерянной. «Падение Люцифера». Похоже, ставить ее просто опасно, поскольку там столько всяких ересей, что от нее может пошатнуться королевский трон. Ее никто не видел, но о ней все говорят.

При упоминании пьесы Марло на лице Грэшема появилось странное выражение. Джейн тем временем продолжала:

— Если эта потерянная пьеса столь опасна, если она способна поднять чернь на бунт, вызвать беспорядки, не есть ли это та самая рукопись, которую и пытался найти убийца? Может быть, он делал это по распоряжению Сесила? Ты сам знаешь, как лорд Солсбери напуган распространением влияния театра на простолюдинов.

— То есть ты считаешь, что на самом деле Сесил желает, чтобы я отыскал эту потерянную пьесу? И скрывает от меня смысл ее содержания? Что ж, любопытно, очень даже любопытно, хотя вряд ли возможно. Если те, кто ради кражи рукописи пошел на убийство, сделали это по распоряжению Сесила, то его вряд ли устроит, поймай я воров. Не вижу никакой связи между письмами и двумя украденными рукописями, не говоря уже о пьесе, написанной давным-давно умершим человеком, которую никто в глаза не видел.

В этот момент молодой лакей, проходя мимо двери, ущипнул за мягкое место горничную, нагруженную постельным бельем. Однако стоило парочке понять, что за дверью находятся сам хозяин с хозяйкой, как возмущенный, хотя и с довольными нотками визг мгновенно стих.

— Что нам известно о Шекспире? — спросил Грэшем. — Какие о нем ходят слухи?

— Похоже, толком никто ничего не знает. В Лондоне он держится скромно. Болтают, будто этот Шекспир родом из Стратфорда, где, кстати, теперь проводит почти все свое время. Ему там якобы принадлежит полгорода. Обычно о нем говорят как о торговце зерном, а что касается пьес, то про них почти никто ничего не слышал. Якобы он давно уже бросил писать и хотел бы продать свою долю в театре.

— Что ж, — произнес Грэшем. — Думаю, стоят возобновить с ним знакомство, причем в большей степени с тем, кем он стал, нежели с тем, кем был. Через четыре дня у меня в Лондоне назначена встреча с сэром Эдвардом Коком. Такое чувство, будто я приду на нее, зная ничуть не больше, чем тогда, когда я вышел от Сесила.

— Лично я держался бы подальше от этого Кока, — буркнул Манион.

— Сэра Эдварда Кока, — поправил его Грэшем. От него не укрылось, что Манион мгновенно проникся к лорду неприязнью.

— Какая разница, — возразил слуга. — Что-то мне не нравится вся эта затея. Ей-богу, сэр, у меня нюх на такие вещи.

— Скажи спасибо, что твой нос не способен унюхать, как воняет у тебя изо рта, старина, — пошутил Грэшем. — Что касается самого Кока, то я не считаю его своим другом.

— Так-то оно так, но раньше вам не приходилось бороться с ним. По крайней мере, в открытую. Готов отдать голову на отсечение, что этот ваш Кок — проходимец, каких свет не видывал.

Грэшем открыл рот, чтобы возразить, но передумал и повернулся к Джейн.

— Будь осторожен, — серьезно произнесла та, прежде чем сэр Генри успел что-то сказать. Да и к чему слова? Генри Грэшем был способен на что угодно, кроме осторожности. — У тебя есть слабинка. Не забывай, что именно Кок устроил Рейли показательное судилище. Сначала он твердит о законности правосудия, а затем, когда король требует, чтобы преступника осудили, забывает о том, что такое закон. Такого начинаешь ненавидеть, еще не будучи с ним знакомым. А ненависть, как известно, ослепляет.

— О Коке мы знаем больше, чем о Шекспире, — ответил Грэшем и, опустив голову, вновь принялся расхаживать по комнате, не замечая присутствия остальных.

— Лучший юрист, — заметила Джейн, — и вместе с тем…

— Продолжай, — попросил Грэшем.

— Многие утверждают, что он наживается на своей репутации и порой выносит возмутительные вердикты, которые, правда, никто не решается опротестовать, потому что люди боятся его. Никакой другой законник не пожелает с ним связываться.

— А что ты знаешь о столкновении Кока с Бэконом? — спросил Грэшем. Сэр Фрэнсис Бэкон был известен ему в первую очередь как ученый, а не как политический противник. Впрочем, было немало и тех, кто ненавидел Бэкона всеми фибрами души. Грэшем же всегда видел в нем интересного и талантливого человека. Фигурально выражаясь, у Бэкона были мозги размером с испанский галеон, однако куда более быстрые и маневренные. А вот моральные принципы были ему чужды, за исключением собственных корыстных интересов. Правда, сэр Фрэнсис не раз рассказывал Грэшему о своих прегрешениях, причем с таким остроумием и откровенностью, что даже самые тяжкие его проступки представлялись простительными слабостями.

— Ты знаешь об этом лучше, чем я, — сказала Джейн. Бэкон был мужеложцем, хотя и состоял в браке, который принес ему состояние, но не подарил любви.

— Я знаю, что у них с Коком настоящая война по поводу того, кому из них двоих быть следующим генеральным прокурором. На первый взгляд чаша весов склоняется в пользу Кока. У того репутация истинного бога от правосудия. Кроме того, он время от времени по поручению Якова проворачивал за короля дела в суде. Так что Бэкон для него враг номер один.

Джейн открыла было рот, чтобы ответить, однако заметила, что Манион с неподдельным интересом смотрит в окно. Эллис — красивая светловолосая девушка, молодая служанка, незадолго до этого принятая на работу в Купеческий дом. Ее отправили помогать на кухне, и вот теперь она находилась в огороде, откуда ей было велено принести для повара петрушки и укропа. Интересно, догадывается ли девушка, как соблазнительно покачиваются ее бедра, когда она идет вдоль грядок с корзиной в руках? Или это все проявление наивности?

— Неужели мне нужно предостеречь тебя в очередной раз? — Голос Джейн прозвучал негромко и слегка угрожающе. Грэшем тотчас замер на месте: ему открывались тайные отношения двоих из четырех самых важных в его жизни людей. — Эта девушка на моем попечении. Я говорила с ее матерью и дала слово, что буду хранить честь Эллис как зеницу ока. Не смей даже думать о ней, не говоря о том, чтобы лапать.

Манион посмотрел ей в глаза.

— Она слишком простодушна, — ответила Джейн, — хотя на первый взгляд этого не скажешь. Так что вполне простительно, что ты принял ее за обычную девушку. А еще Господь наградил Эллис красотой. Мать бедняжки была в отчаянии. Никто не желал принимать ее в услужение, однако все как один мужчины норовили затащить девушку к себе в постель. Я пообещала помочь ей. И если найдется тот, кто полюбит Эллис за красоту, но закроет глаза на ее простодушие, то так тому и быть. Таков будет их собственный выбор, даже если ей придется по нраву обычный конюх. Но я не позволю, чтобы кто-то сильный, но безответственный воспользовался ситуацией, тем более, когда я пообещала ее матери взять бедняжку под свое крыло.

— Пусть будет по-вашему, хозяйка, — с ухмылкой произнес Манион. «Неужели это мне примерещилось?» — подумал Грэшем. С одной стороны, ему было забавно наблюдать за этой сценой, а с другой — он счел ее возмутительной. Интересно, рискнул бы сам сэр Генри в подобных обстоятельствах ухмыльнуться Джейн вот таким манером? — Скажите спасибо, что я целиком и полностью на вашей стороне. Здесь есть лишь один мужчина, который способен покуситься на вашу простушку, и один-единственный, кто в состоянии ее защитить. И тот и другой — я.

Он подошел к Джейн, якобы затем, чтобы поставить стакан на стол, рядом с которым она сидела.

— Дело в том, что я предпочитаю тех, кто сам не прочь. И не люблю тех, кто уступает мне из слабости.

— Знаю, — ответила Джейн.

— Вы желаете, чтобы она вышла замуж за конюха?

— Простодушие не помешает Эллис стать хорошей женой.

— Оставьте это дело мне, — произнес Манион.

Джейн улыбнулись.

— Прошу меня извинить, — произнес Грэшем, напоминая о своем присутствии. — Однако не могли бы вы вновь включить меня в разговор?

Джейн покраснела, что случалось с ней крайне редко, так что продолжать разговор выпало Маниону.

— Если не ошибаюсь, мы с вами говорили о некоем сэре Эдварде, или как его там, — произнес он, напустив на себя невинный вид.

— О сэре Эдварде Коке, ты, забывчивый, неотесанный мужлан! — раздраженно воскликнул Грэшем.

Сколь многого они еще не знают! А с другой стороны, под лежачий камень вода не течет. Ничего не делать — значит не узнать ничего нового. Грэшем весь напрягся — Джейн и Манион не раз видели его таким и потому не удивились.

— Лондон. Мы едем туда все. Нужно встретиться с сэром Эдвардом. А заодно побывать в театре.

Глава 7

Первый делом мы уберем законников.

Уильям Шекспир. «Генрих IV», часть 2

26 мая 1612 года

Лондон, дом сэра Эдварда Кока

Сэр Эдвард утверждал, что встает в три часа утра, чтобы удлинить свой рабочий день. Распространять о себе такие слухи — нехитрое дело, считал Грэшем. В них нетрудно поверить, а когда вы там в действительности встаете, никто проверять не будет.

Из дома они вышли в полдень. От Стрэнда до Чансери-лейн было рукой подать. При желании сэр Генри и Манион могли нанять лодку, поехать верхом или даже в карете — ее построили по заказу отца Грэшема, когда эти громоздкие средства передвижения только-только входили в моду. Но сегодня сэр Генри предпочел прогулку пешком — ему хотелось ощутить пульс многолюдного города, ритм его жизни.

Вот уже несколько недель не выпадало и капли дождя, и вскоре сапоги Грэшема покрыл слой пыли. По небу плыли облака, грозя в любую минуту разразиться ливнем, но так было уже несколько дней подряд. С другой стороны, хорошо, что им не надо шагать по чавкающей грязи. Зато в больших количествах присутствовали свежие, исходящие паром лошадиные яблоки, усеявшие мостовую, да коричневые и желтые следы на земле в тех местах, куда утром вылили содержимое ночных горшков. В воздухе все еще чувствовался запах молодой травы, долетавший сюда с полей, протянувшихся на севере от Стрэнда. Весенний аромат смешивался с затхлым запахом реки и открытых сточных канав, в которые подчас превращались городские улицы. Имелись и другие запахи, но самый главный и нескончаемый — запах человеческих тел. Запах духов, которыми щедро поливали себя богатые кавалеры, а порой и дамы, — апельсиновый или яблочный, призванный перебить другие, куда менее приятные ароматы. Тяжкий потный дух, распространяемый носильщиками, тащившими на своих спинах тяжелые грузы. Затхлая, сладковатая, слегка тошнотворная вонь — она исходила от простого люда, которому было не по средствам надевать каждый день чистое белье или хотя бы стирать то единственное, что у них имелось.

Чем ближе Грэшем подходил к стенам Сити, тем более узкими и неудобными для продвижения становились улочки. Крыши домов едва не касались друг друга. Когда на город обрушивался ливень, то вода стекала с крыш и, падая вниз, образовывала в земле канавы. На лондонских улицах нетрудно было увязнуть в грязи по колено, если же вас пытались вытянуть из трясины, то вы рисковали оставить в ней сапоги. Городской шум не прекращался ни на минуту. Буквально на каждом шагу торговцы бойко расхваливали свой товар — их громкие пронзительные выкрики резали ухо.

Вполне возможно, что Кок экономил на сне. На что он точно не скупился, так это на убранство своего дома. Манион остался ждать в просторном холле, где на него то и дело искоса поглядывал нанятый хозяином клерк. Кабинет Кока впечатлял своими размерами. На окнах — занавеси из красной тафты, на полированных досках пола — пестрый турецкий ковер. Три стены из четырех украшали гобелены тонкой работы — не иначе как выполненные по заказу самого Кока. На одном был изображен царь Соломон, выносивший свое знаменитое решение, на другом Моисей осуждал евреев за то, что те стали поклоняться золотому тельцу, причем на заднем плане был изображен дымящийся вулкан. Наверное, Кок хотел бы видеть себя Соломоном или на худой конец Моисеем. Отсюда всего один шаг до того, чтобы возомнить себя Господом Богом.

— Доброе утро, сэр Генри. — Манеры Кока не отличались учтивостью. Он лишь мельком взглянул на Грэшема и продолжил выводить свою подпись под каким-то документом. — Я, как вы видите, занят, и еще как занят…

Стол, за которым сидел Кок, был завален всевозможными бумагами и фолиантами. Сэр Эдвард не стал вставать навстречу гостю, что было верхом дурных манер. Грэшем принял серьезный вид и, не дожидаясь приглашения со стороны хозяина кабинета, сел на один из резных стульев с подлокотниками по другую сторону стола. От него не укрылось, что Кок весь напрягся, заметив ответную неучтивость. «Ну и получи». Внимание Грэшема привлек портрет — вернее, два портрета с изображением сэра Эдварда, которые занимали всю четвертую стену над камином. Хозяин кабинета был изображен в величественных позах. Рядом висел третий портрет — судя по всему, первой супруги хозяина.

— Нанести вам визит, сэр Эдвард, для меня великая честь, — произнес Грэшем с деланной любезностью в голосе. — В отличие от вас, человека в высшей степени занятого, я чаще страдаю от безделья.

Кок не поднял глаз. Это он умел. Однако от Грэшема не укрылось, что сэр Эдвард испортил одно из писем. Стоило ему услышать реплику гостя, как рука сорвалась. В этот момент сэр Эдвард старательно выводил букву «о» в своем имени. Увы — вместо «Эд. Кок» у него получилось «Эд. Как». Именно такая подпись стояла теперь под одним из его посланий.

— И разумеется, для меня всегда великая честь, — продолжал тем временем Грэшем, — встретить человека, занимающего столь высокое положение и вместе с тем столь скромного… обладающего столь утонченными манерами… человека, начисто лишенного всякого тщеславия…

Сэр Эдвард аккуратно положил перо, как бы давая понять гостю, что спешка не входит в его намерения. Грэшем тотчас напомнил себе, что таких, как Кок, не стоит недооценивать. Недаром хозяин кабинета вот уже много лет процветал на судебном поприще — несмотря на все интриги и ожесточенную борьбу интересов.

— Вам, должно быть, известно, сэр Генри, что графа Солсбери нет в живых. Он скончался вчера вечером в Мальборо. — Кок говорил размеренно и проникновенно, неплохо играя свою роль.

Сесил умер?..

— Вот это новость! — воскликнул Грэшем, продолжая любезно улыбаться хозяину кабинета. — Весьма рад.

Его высказывание явно задело Кока. Ему хватило самообладания, чтобы подняться из-за стола, а вот лицо его при этом сделалось пунцовым. Грэшем также заметил, что кадык у сэра Эдварда несколько раз подпрыгнул вверх-вниз. Кожа у Кока была морщинистой — кожа старого человека.

— Вы… рады этому известию? — произнес сэр Эдвард сдавленным, хрипловатым голосом, словно у него болело горло.

— Я в восторге, — подтвердил Грэшем.

«А вы, как посмотрю, плохой актер», — подумал он про себя. А еще сэру Генри почему-то стало жаль, что Сесила больше нет. По крайней мере, тот никогда бы не позволил эмоциям взять над собой верх по такому ничтожному поводу.

— Впрочем, подобного следовало ожидать от вас, сэр Генри. Вместо того чтобы серьезно решать то или иное важное дело, вы предпочитаете театральный эффект. — Кок вложил в слово «театральный» все свое отвращение. «Неужели и он пуританин? — подумал Грэшем. — Или же просто сэр Эдвард из тех, кому ненавистна мысль о том, что простой народ, забыв свои дневные труды, может немного развлечься?»

Кок на мгновение умолк, чтобы сделать глоток из дорогого стеклянного бокала.

— Откровенно говоря, сэр Генри, я никогда не понимал, почему граф вовлек вас в это дело.

Самомнение и чванливость не позволяли Коку понять, почему часто люди не доверяли ему. Доверить что-то сэру Эдварду Коку — все равно, что подписать себе смертный приговор.

— Нет, сэр Эдвард, вам никогда не понять, почему граф хотел, чтобы я также участвовал в этом деле. Подозреваю, что мой покойный Вельзевул знал о вашей слабости — о том, что вам кажется, будто вы в курсе всего на свете. Такие люди представляют опасность, прежде всего для самих себя. Их следует поставить наравне с теми, кто готов расписаться в собственном невежестве.

— То есть вы утверждаете, будто знаете слишком мало? — ровным голосом произнес Кок, хотя мысли его метались, подобно хорьку, пытающемуся ухватить за горло кролика. Было видно, что сэр Эдвард пытается оценить своего противника.

— Я лишь хотел сказать, что лорд Солсбери рассказывал мне крайне мало, и теперь я должен понять, чем это для меня чревато. Но я привык действовать согласно расплывчатым указаниям Сесила. Вы же, как мне кажется, еще новичок в этом деле.

— Вы так легкомысленно относитесь к собственной жизни, что готовы, по вашему собственному признанию, рисковать ею, причем ради того, чего сами толком не знаете? — торопливо уточнил Кок. При этом его рыбий взгляд не выражал никаких эмоций.

— Отлично, сэр Эдвард, отлично, — ответил Грэшем. — Похоже, мы с вами поменялись местами. Ваши вопросы стали заметно короче, а мои ответы заметно длиннее. Если так будет продолжаться и дальше, я буду все больше и больше раскрывать перед вами свои карты… Не так ли вы ловите в ловушку свидетелей?

— Я не ловлю свидетелей, — язвительным тоном возразил Кок. Грэшем промолчал.

Повисла пауза. Первым заговорил сэр Эдвард.

— Закон и справедливость куда важнее для меня, чем вы можете подумать, — произнес он.

— Откуда вам известно, что я думаю? — спросил Грэшем.

— Только не нужно ловить меня на слове.

— А разве не этим занимаются законники?

— И после этого вы воображаете себя стражем закона?

— Я ничего не воображаю. Просто мне не чуждо самоуважение, — съязвил Грэшем.

Выпад. Укол. Защита. Выпад. Грэшем почувствовал, что входит во вкус. Кок также заметно оживился, его старческое тело буквально исходило энергией. Он говорил презрительно, бросая в лицо Грэшему резкие слова.

— Говорите, самоуважение? «Самолюбование» будет куда правильнее. Это все, что у вас есть. Закон говорит, что уважение распространяется на всех, ибо все люди наделены правами. Ваше самоуважение — это самомнение и тщеславие. Всего-навсего.

— Верно, — согласился Грэшем. Лучший способ обезоружить противника — признать, что он говорит правду. — Однако моя забота о собственных интересах — всего лишь защита от тех, кто, как вы, проповедует закон и порядок, при этом скрывая за напыщенными фразами свою алчность и гордыню.

— Неубедительно, — отмахнулся Кок.

— Честностью от продажности себя не защитишь. Так было всегда. Честность делает человека слабым.

— Честность закона — его сила! — с жаром воскликнул Кок.

— Была бы, будь закон на самом деле честен.

— Слабый довод! — презрительно бросил Кок.

— Верно, — в очередной раз согласился Грэшем. — Слабый — как те несчастные, которых терзают в суде. Разница лишь в том, что вы утверждаете, будто честны по отношению ко всем людям, в то время как сами, окружив себя прихлебателями, ищете выгод и благополучия. А я знаю, как быть честным перед самим собой.

Похоже, эти его слова задели Кока. Но почему? Не потому ли, что под наносным высокомерием когда-то скрывался достойный человек и Грэшем, сам того не подозревая, напомнил ему о том, что он хотел бы забыть, о некоем предательстве проповедуемых высоких принципов?

— Так ради чего же вы живете, сэр Генри? — спросил Кок с презрением и нескрываемым страхом.

— Ради собственной чести, сэр Эдвард! — ответил тот с достоинством, непостижимым для Кока, привыкшего иметь дело лишь с бумажным крючкотворством. — И когда смерть придет ко мне, я буду в состоянии сказать: несмотря на все глупости, которых я немало совершил в этой жизни, благодаря мне свершались и добрые дела. Я буду в состоянии сказать: несмотря ни на что, я не позволял ударам судьбы взять надо мной верх, я берег свою честь, берег самоуважение и гордость.

Было видно, что Кок пытается ему возразить. Он уже приготовился что-то сказать, но слова словно застряли у него в горле и так и не вырвались наружу. Правда, какое-то время спустя сэр Эдвард все же заговорил:

— То есть вы надеетесь, что умрете счастливым человеком? Я правильно вас понял, сэр Генри? — Кок попытался вложить в свои слова весь сарказм, на какой был способен, однако это ему плохо удалось.

— Счастливым не умирает никто. Я надеюсь умереть в мире и согласии со своей честью, сэр Эдвард. А вы? Притворяетесь, будто служите закону, в то время как служите самому себе. Я надеюсь умереть с честью. Вы же отойдете в мир иной со своим имуществом.

После этих слов воцарилось долгое молчание.

— Впрочем, какая разница, — произнес Грэшем едва ли не сочувственно. — Как вы сами видите, нам следует держаться друг друга.

— А вы способны работать со мной по этому делу? — К Коку вернулось былое самообладание. Предшествующий разговор был неудобен, он порождал ненужные мысли, и потому его следовало прекратить. Нет, не забыть, но задвинуть куда-нибудь подальше, чтобы он не мешал делам сегодняшнего дня. Отличная мысль, подумал Грэшем, просто превосходная.

— При необходимости я готов сотрудничать хоть с самим дьяволом, — ответил сэр Генри. — В конце концов, я был близок к этому, когда согласился работать с Робертом Сесилом… Итак, как уже говорилось выше, давайте ближе к делу!

Они посмотрели друг на друга. И снова первым не выдержал Кок. Он отвел взгляд и стал бестолково перебирать разбросанные по столу бумаги.

— Хорошо. Действительно, давайте перейдем к делу. Я имею в виду украденные письма. У лорда Солсбери имелись шпионы, — произнес Кок и, выразительно изогнув бровь, посмотрел на Грэшема. — Причем другие, не только вы… Согласно их показаниям, к краже причастен один книготорговец из Кембриджа. Как вы понимаете, это только слух — и слух, который основан лишь на одном-единственном случае, когда некий человек, выдававший себя за книготорговца, вполне возможно, пытался продать письма одному из агентов Сесила, и не исключено, что это и есть те самые бумаги, которые вы ищете. Это одна из причин, заставлявшая графа полагать, что вы можете помочь нам, если учесть, как хорошо вы знаете Кембридж.

— А как звали этого книготорговца?

— Одну минуточку, сейчас посмотрю. — С этими словами Кок принялся рыться в бумагах. — Ага, нашел. Корнелиус Вагнер. Какое, однако, странное имя…

Внезапно сердце Грэшема словно сжала ледяная рука. Корнелиус Вагнер… В Кембридже не было ни одного книготорговца с таким именем. Всех тамошних книготорговцев он знал наперечет. Корнелиус Вагнер. И все же это имя он где-то слышал. Вот только где?

— Я надеялся встретить вас вместе с сэром Томасом Овербери, — продолжал тем временем Кок, — но он, похоже, задерживается…

В этот момент за дверью послышался какой-то шум, потом крики, за которыми последовал глухой удар. Дверь с треском распахнулась, и слуга, только что заглядывавший в комнату, влетел в кабинет — судя по всему, благодаря пинку, полученному от стоявшего за ним мужчины. Через весь лоб у слуги тянулась кровавая ссадина, он плакал от боли и унижения, размазывая по лицу одновременно и слезы, и кровь, отчего с руки ему на рубашку стекала розоватая жидкость.

— Сэр!.. — обратился он к хозяину. — Мне, право, жаль, однако…

Кок поднял руку, приказывая ему замолчать. Парень поднялся на ноги. Одна штанина была разорвана от колена и до ступни. Однако слуга нашел в себе силы склониться в учтивом поклоне.

— Можешь идти, — произнес Кок, переводя взгляд на фигуру в дверном проеме.

— Наглый щенок! — рявкнул сэр Томас Овербери, когда слуга, прикрывшись на всякий случай руками от новых тумаков, юркнул мимо него.

Поскольку Роберт Карр был близок к королю Якову, то большая часть писем на имя короля переходила, даже не будучи вскрытыми, к нему. Карр, чей ум не шел ни в какое сравнение с его божественной внешностью, передавал их дальше — тоже не вскрывая — своему старому другу, сэру Томасу Овербери, который затем и диктовал ответы на них. Это казалось более чем разумным, ибо мозгов Овербери с лихвой хватило бы на них обоих. Высокого роста, резкий на язык, сэр Томас хорошо освоил роль серого кардинала, стоящего за одним из королевских фаворитов, что не могло не прибавить ему гордыни и тщеславия. Вскоре даже самые сдержанные люди при дворе отзывались о нем как о невыносимом гордеце. Король терпел Овербери лишь потому, что был влюблен в Карра, хотя в глубине души не доверял ему. Королева Анна, не отличавшаяся ни умом, ни красотой, ненавидела сэра Томаса всеми фибрами души. Годом ранее, в одну из редких минут, когда она решилась продемонстрировать свою власть, Овербери был вынужден бежать в Париж. Ему позволили вернуться лишь по той причине, что в его отсутствие Карр манкировал обязанностями, возложенными на него королем. Мир, однако, оказался хрупким и ненадежным.

Овербери шагнул на середину комнаты. Грэшема он проигнорировал.

— Ваш слуга жуткий наглец, сэр Эдвард! — воскликнул сэр Томас. Сняв с рук дорогие перчатки, он небрежным жестом бросил их на стол. — Этот щенок позволил себе неслыханную дерзость — вздумал спросить меня о времени моего визита! Меня, человека, близкого к трону, сановника, занимающегося государственными делами! Как вы сами только что видели, я поставил нахала на место. Хотя, безусловно, было бы лучше, чтобы это сделал его хозяин.

Ну и ну, подумал Грэшем. Любопытные речи. Он посмотрел на сэра Эдварда.

Судя по всему, подробности кражи компрометирующих писем Кок получил от Овербери. Иначе, зачем тот здесь? Похоже, пропажа бумаг ставила многих в неловкое положение. Хотя Овербери и вошел в комнату, разыграв перед этим настоящий спектакль, и намеренно тянул с серьезным разговором, все-таки он был здесь не по своей воле, а по настоянию Кока. Находка писем придала бы сэру Эдварду определенный вес в глазах Овербери, а значит, и в глазах Карра, и в глазах самого короля. Более того, это бы дало Коку моральное преимущество в его отношениях с королем, реши он выступить спасителем трона. Сидевший в Грэшеме циник отметил, что заодно Коку подвернулась бы редкостная возможность шантажа.

Любопытно, эти письма написаны рукой самого короля? Если так, если они попали в руки к сэру Эдварду, то теперь Яков целиком и полностью в его власти. Если же их автор Карр, то от них легко отмахнуться как от подделки. Так или иначе, Карр лишится благосклонности короля, окажись он повинен в пропаже писем. А когда на карту поставлена репутация королевского фаворита, то повод опасаться за свою шкуру есть и у Овербери.

«Интересно, сумеет ли сэр Эдвард Кок, человек заносчивый и тщеславный, придержать язык и не ответить колкостью на колкость этому самовлюбленному грубияну. Похоже, нас ждут интересные вещи. Что ж, посмотрим, да, посмотрим, что будет дальше…»

Не дожидаясь приглашения, Овербери сел, явно стремясь показать, что именно он хозяин положения, бесцеремонно отодвинул в сторону какие-то бумаги и обвел глазами комнату. Но вот его взгляд остановился на Грэшеме.

— Грэшем, — произнес сэр Томас без тени удивления.

Он презрительно скривил губы и даже не удостоил сэра Генри кивком — вопиющая неучтивость. Причиной дуэлей подчас становились и куда менее значительные оскорбления. Хорошие манеры — отнюдь не исключительно внешний лоск. В первую очередь они служат мерилом оказываемого уважения.

Овербери еще раз окинул глазами комнату и вновь остановил взгляд на Грэшеме. Сэр Генри стоял с таким видом, словно счел Овербери человеком, недостойным внимания, и потому смотрел сквозь него в поисках чего-то более важного. Помимо взгляда, устремленного куда-то вдаль, сэр Томас не мог не заметить и сардонической полуулыбки, игравшей на губах Грэшема, словно тот одновременно и игнорировал его присутствие, и издевался над ним.

— Грэшем!.. — На сей раз в голосе Овербери слышалась ярость. — Зачем нам в этих делах понадобился соглядатай?

Эти его слова были обращены к Коку; тон, которым они были произнесены, не допускал возражений.

Сэр Генри сделал нечто такое, чему Овербери оказался бессилен что-либо противопоставить. Грэшем просто не обращал на него внимания. Он отвел глаза от окна, в которое до этого смотрел, и устремил взгляд мимо Овербери на Кока.

— Как я уже говорил, не пора ли нам перейти к делу? — обратился к нему сэр Генри с нарочитым спокойствием.

Лицо Овербери вытянулось.

— Немедленно прекратите свои игры, Грэшем! — заорал он. — Или я проломлю вам череп, как только что сделал это со слугой!

Как же лучше поступить — продолжать в том же духе или все же смирить гордость перед этим грубияном? Впрочем, сэр Томас не оценит ни того ни другого. Так что лучше продолжать в подобном стиле.

Грэшем вежливо дождался, пока Овербери закончит свою тираду, после чего продолжил, как будто не слышал никаких оскорблений в свой адрес. Впечатление того, что в комнате находятся лишь двое, он и Кок, было столь сильным, что Овербери был вынужден тряхнуть головой, чтобы удостовериться, что происходящее ему не примерещилось.

— Лорд Солсбери придерживался того мнения, что эти в высшей степени позорные письма были украдены либо у Kappa, либо у Овербери. И если нам с вами предстоит заняться ими, то для начала нам следует прекратить играть друг с другом в словесные игры. Лично я считаю, что письма эти были украдены именно у сэра Томаса.

Грэшем произнес эти слова таким тоном, будто никакого сэра Томаса в комнате не было и в помине.

— Овербери, конечно, умен и отдает себе отчет в том, что может произойти, попади эти бумаги в руки к врагам короны. С другой стороны, такому, как он, хватит коварства хранить их у себя, дабы в дальнейшем использовать против Карра или даже против самого короля. Впрочем, ему хватит высокомерия и глупости, чтобы просто их потерять. Не удивлюсь также, если письма похитил кто-то из слуг, рассчитывая затем с их помощью навредить бывшему хозяину.

На мгновение в комнате повисла тишина, и этой секунды хватило, чтобы до Овербери дошел смысл сказанных сэром Генри слов. Он моментально взорвался и с ревом подскочил к Грэшему:

— Ах ты, скотина! Собака! Ты, сукин сын!..

Еще миг, и его шпага уже наполовину покинула ножны. Овербери был готов в любую секунду наброситься на сэра Генри.

В следующий миг Овербери почувствовал, что парит в воздухе. За этим ощущением последовало другое, менее приятное, — он с глухим стуком рухнул на пол, затем последовала острая боль, а дальше накатилось блаженное забытье.

* * *

Боль — первое, что осознал сэр Томас, когда пришел в себя. Резкая, острая боль, а еще бульканье — это воздух пытался прорваться сквозь рот и нос, наполненные кровью. Где-то рядом звучали невнятные голоса. Грэшем!..

— …Так что в целом вряд ли можно ожидать каких-либо значительных успехов, если мы станем обращать слишком большое внимание на место преступления. Кто бы ни украл письма, он наверняка постарался замести следы. Кроме того, вор попробует с помощью этих бумаг нажить себе политический или финансовый капитал. Но для этого ему нужно обнародовать письма. Теоретически подобное сумел бы сделать тот самый кембриджский книготорговец. Подосланные Сесилом шпионы могут гордиться, что вышли на след человека, который так или иначе замешан в этой истории. Подозреваю, сам вор приложил усилия к тому, чтобы им это стало известно. Думаю, в первую очередь необходимо разыскать пресловутого книготорговца. Через него мы сможем выйти на след украденных бумаг и в дальнейшем заполучить их. Другое дело — сделаем ли мы это на его условиях или же предложим ему свои собственные.

Сэр Эдвард замер в своем кресле, переводя взгляд то на Грэшема (кстати, тот как ни в чем не бывало продолжал четко и ясно излагать свои мысли), то на распластанное на полу бесчувственное тело Овербери. И дело было даже не в том, что нашелся человек, рискнувший дать отпор — и какой! — сэру Томасу. Кок поразился той стремительности, с какой этот отпор был дан. Это из-за нее сэр Эдвард утратил дар речи, не говоря уже о том, что впервые за многие годы в нем шевельнулся страх. А ведь, признаться честно, он уже почти забыл, что это такое. Все произошло столь быстро, что Кок не успел ничего толком рассмотреть. Овербери, обнажив шпагу, двинулся на Грэшема. Тот, казалось, даже не шелохнулся, лишь слегка отклонился в сторону. Сэр Томас бросился вперед, а сэр Генри ловко подставил ему подножку. В результате нападавший потерял равновесие, а потом рухнул на пол, крепко приложившись лицом. После этого Грэшем совершенно спокойно вновь поудобнее уселся в кресле и продолжил свои речи, словно ничего такого особенного и не произошло. В дверь вбежали слуги. Сэр Генри не удостоил их взглядом — даже того парня с перевязанной головой, который наверняка не удержался от злорадной ухмылки, увидев на полу поверженного Овербери. Кок знаком велел им выйти вон.

Вскоре оба собеседника обратили внимание на то, что сэр Томас зашевелился, постепенно приходя в себя.

— Вам следует допросить слуг Овербери и Карра, чтобы подробно выяснить обстоятельства, при которых пропали письма. А я поговорю с мастером Шекспиром, хотя это наверняка напрасная трата времени. Тем не менее, сделать это придется.

— Рукописи не столь важны для нас, — резко возразил Кок. — Всякие пьесы не нашего ума дело. В отличие от писем.

Сэр Эдвард демонстрировал феноменальную способность отодвигать в сторону неприятные факты, убирать их с глаз подальше, чтобы они не мешали ему делать главное дело. И все же… не послышалась ли в его тоне некая преувеличенная небрежность, когда он заявил, что пьесы не представляют особого интереса? Грэшем тотчас мысленно отметил их возросшую значимость.

Сэр Эдвард Кок окинул Грэшема колючим взглядом. Он и раньше считал сэра Генри чем-то вроде занозы в боку — еще в те времена, когда Сесил настоял на том, чтобы Грэшема поставили в известность по поводу пропавших бумаг, пусть даже лишь с целью использовать его втемную, чтобы добиться задуманного. Кок тогда нехотя дал согласие на участие в расследовании сэра Генри, полагая, что последний не что иное, как живая приманка. Теперь же «приманка» со всей откровенностью заявила о себе как о человеке опасном. В сердце сэра Эдварда закрался безотчетный страх. Все-таки кто здесь хозяин? Кто кем распоряжается? Он Грэшемом или Грэшем им?

— Вы слушаете меня, сэр Эдвард?

Тон сэра Генри был в высшей мере учтив. С Коком же случилось то, чего всю жизнь он учил себя ни в коем случае не допускать, — мысли его унеслись в сторону от разговора. Мысленно разразившись проклятиями, сэр Эдвард заставил себя сосредоточиться.

— Нам с вами нужно понять одну вещь.

— Не могли бы вы уточнить, какую именно? — произнес, вернее, прошипел Кок.

— Я ни на единое мгновение не поверил, что мне рассказали всю правду. Но поскольку я полагаю, что сэр Роберт, перед тем как отойти в мир иной, наверняка поведал ее вам, то надеюсь, вы мне ее сообщите.

— Вы так полагаете? — огрызнулся Кок.

— Полагаю, мне рассказали часть правды, но далеко не всю. Я верю в существование писем, я готов поверить, что они, а также некие рукописи театральных пьес были украдены. Думаю, эта пропажа способна ввергнуть в неприятности некую высокопоставленную особу. А еще полагаю, что мне недоговаривают что-то важное. При этом от меня ждут, что я должен вычислить и найти вора, поскольку вы сами или не желаете, или не можете взяться за расследование.

Слова Грэшема были столь близки к правде, что Кок невольно вздрогнул.

— Именно это я и хотел сказать, — произнес сэр Генри, заметив, как дернулся собеседник. — Повторяю, обычно мне удается добраться до правды. Вы с Сесилом полагали, что я как та стрела, которую можно запустить в нужном направлении. Увы, стрела оказалась ястребом, смертельным оружием, наделенным своим собственным разумом.

Кок никогда не любил ястребов. Сосредоточенность на жертве, холодный, пронзительный взгляд, нежелание отвлечься на что-то постороннее — все это вызывало в нем ощущение собственной ущербности, злило и раздражало, наполняло яростью, которую он был не в силах сдерживать.

Овербери застонал и потер лицо. Его тут же вырвало кровью. Он попытался подняться на ноги, однако вновь рухнул на четвереньки.

— Впрочем, не переживайте по этому поводу слишком сильно, — бросил Коку Грэшем, мельком взглянув на поверженного сэра Томаса. — Случается, ястребов тоже убивают. Кто знает? Вдруг на этот раз удача мне изменит?

Кок постарался не выдать своих истинных чувств, хотя в душе вознес к небесам молитву, чтобы на сей раз так оно и вышло. Пусть удача изменит этому наглецу.

— Кстати, сэр Эдвард, — произнес Грэшем и встал, намереваясь уйти, — в этой комнате стоит какой-то дурной запах. — Он едва заметно кивнул в сторону Овербери. — Такое впечатление, что у вас здесь что-то гниет. Или это просто одна из ваших гончих так одряхлела, что постоянно портит воздух.

В комнате не было никаких гончих. Кок считал, что держать собак в доме — значит разводить грязь и беспорядок.

— Такие животные опасны. Хотя они по-своему полезны, однако способны заразить хозяина своими хворями.

Сэр Генри стряхнул с рукава дорогого бархатного камзола пылинку.

— Если их сразу не приструнить, не указать им на свое место, то лучше держать подальше от себя. На безопасном расстоянии.

С этими словами Грэшем вышел. Вслед ему уставились две пары глаз, в которых читалась неприкрытая ненависть.

* * *

Наконец Овербери дополз до стола.

— Я… я… я… — заикаясь, произнес он.

— Не могли бы вы хотя бы раз помолчать? — прошипел сэр Эдвард. Как ни странно, сэр Томас Овербери умолк. — Грэшем опасен. Еще как опасен. Вы сами видели, до какой степени. Одному Богу известно, зачем вы настраиваете против себя всех и каждого.

Овербери икнул и повесил голову.

— Зачем нам сдался этот Грэшем? — промямлил он, шлепая разбитыми губами. — Если он так… опасен, как вы говорите, зачем пригревать на груди змею?

«Сэр Томас, вы когда-нибудь слушаете кого-то, кроме себя? — подумал Кок. — Хотя бы раз в жизни прислушались к тому, что говорят другие люди?»

— Сэр Генри нужен нам потому, — терпеливо произнес он, словно разговаривал с малым ребенком, — что кембриджский книготорговец — не кто иной, как Кристофер Марло. Кит Марло. Больной. Сифилитик, который восстал из гроба, одержимый манией мщения по отношению к тем, кто предпочел бы видеть его мертвым, и тем, кто отправил его в изгнание.

Сэра Томаса Овербери вырвало прямо на стол. Желто-зеленая рвота забрызгала сваленные кучей документы. Ему мгновенно стало легче. Он выпрямился, готовый, несмотря на разбитый рот, говорить дальше. Однако Кок его опередил, хотя в нос ему бил едкий запах блевотины:

— Марло горит отмщением. Он задумал уничтожить короля, монархию, вас, меня. Кит вернулся в страну, имея при себе привет из прошлого, и привет очень, очень опасный. Он украл эти чертовы письма — у вас, сэр Томас! — и теперь, фигурально выражаясь, в его пушке стало больше пороху. А еще у него есть рукописи. Марло хочет увидеть свою треклятую пьесу…

— «Падение Люцифера», — прохрипел сэр Томас. По какой-то неведомой ему самому причине он запомнил название.

— Именно, — подтвердил сэр Эдвард, глядя на другого поверженного и окровавленного Люцифера. — Марло надеется увидеть ее на театральных подмостках, будучи убежденным в том, что она подтолкнет чернь к мятежу…

— Чушь! — фыркнул сэр Томас и потрогал губы. — Пьеса не способна поднять народ на бунт!

— Вот как? — язвительно улыбнулся Кок. — А когда мой славный, но теперь мертвый лорд Эссекс поднял мятеж, разве не черпал он силы в «Ричарде Втором»? Иначе зачем, по-вашему, он потребовал, чтобы в театре поставили пьесу этого выскочки Шекспира? И пусть мятеж провалился, но уловка сработала — пьеса не на шутку взбудоражила народ.

— Боже праведный! — воскликнул Овербери. — Как мне лихо! Душа болит.

— Мне кажется, сэр Томас, — произнес Кок, — у вас болит везде, где только может болеть. А Грэшем нужен нам, потому что мы не можем найти Марло. Сесил полагал, что если мы натравим сэра Генри на Кита, то Марло сам набросится на него, как похотливый старикашка на пышнотелую шлюху.

Овербери вновь поднял голову.

— И он убьет его? — В его голосе слышалось едва ли не вожделение.

— Не исключено, — ответил Кок и скривился, глядя на то, как сэр Томас чертит по столу узоры желтой жижей собственной рвоты. — Но скорее, он просто выманит Марло из его логова и сам падет от его руки. Что станет удачей для нас. Правительство останется непричастным к этому случаю.

— То есть мы уповаем на то, что Марло набросится на Грэшема, как беззубый старикашка на вторую, молодую, жену?

Кок недавно женился вторично, на молоденькой девушке, которая оказалась настоящей вертихвосткой. Неожиданно Коку стало понятно, почему так много людей не прочь убить сэра Томаса Овербери. Нет, лучше пропустить его слова мимо ушей, решил про себя сэр Эдвард. Заносчивый выскочка Грэшем показал, как это делается. Не обращай внимания — и все.

Палец Овербери застыл посреди некоего причудливого орнамента из рвоты. Большинство начерченных им рисунков были похожи на наконечники стрел, отметил про себя Кок. Сэр Томас с гордым видом поднял голову, но эффект портила размазанная по всему лицу и запекшаяся на бороде кровь. Однако самому Овербери, похоже, все было нипочем. Ведь его не просто избил и унизил противник, чего раньше с ним ни разу не случалось. Он уже успел выбросить сей прискорбный факт из головы. Не исключено даже, что Овербери заставил себя позабыть боль. Былая гордыня вернулась к нему, словно не было ни унижения, ни крови. Жаль, что в этот момент рядом с ними нет Грэшема. Тот наверняка бы отметил, что воздействие удара длится не так уж и долго, и обратил бы на это внимание Маниона, для которого в первую очередь существовали вещи, которые можно съесть, выпить или с которыми можно переспать. Кроме того, слуга пребывал в уверенности, что все неисправное — в том числе и характер представителей рода человеческого — можно починить посредством методичных, осторожных, с умом наносимых тумаков.

— Но кто гарантирует нам, что один из них убьет другого? Грэшем? Подонок. Шпион. Двурушник.

— Ему ничто не мешало отправить вас на тот свет, сэр Томас! — заметил Кок ледяным тоном.

Какую-то секунду сэр Томас Овербери хранил молчание. «Помоги нам всем Господь», — подумал про себя Кок. Они выпустили на свободу разбушевавшуюся стихию, и все для того, чтобы выйти на след Кита Марло. Ради надежды, что эти две стихии обезвредят одна другую, на карту поставлено буквально все. Пусть Грэшем отыщет Кита Марло и убьет его. Тогда источник бед будет уничтожен навсегда. А если Марло убьет Грэшема, то единственный человек, способный отыскать правду, окажется мертв, а единственный человек, кому правда известна, раскроет себя, и его тоже будет нетрудно убрать с дороги.

Так что они на верном пути. Однако почему же при мысли о Грэшеме ему в душу закрадывается страх?..

Глава 8

…внутри деревянного О…

Уильям Шекспир. «Генрих V»

26 мая 1612 года

Театр «Глобус»

Дождь шел всего лишь несколько минут, пока Грэшем и Манион находились в доме Кока. И хотя это был легкий дождик, а не ливень, он прибил пыль, и на крышах домов теперь играли и переливались крошечные алмазы солнечного света.

Манион вопросительно посмотрел на сэра Генри. Тот почему-то остановился и, задрав голову, рассеянно смотрел на небо, после чего, к великому удивлению слуги, резко развернулся и зашагал в другом направлении. Манион инстинктивно огляделся по сторонам. За ними не было никакой слежки, во всяком случае, ничего подозрительного с первого взгляда он не заметил. Ни внезапного интереса к шагающему по улице джентльмену и его кошельку, ни многозначительных кивков или переглядываний, ни прохожих, которые бы «случайно» столкнулись на узкой улице с Грэшемом, чтобы незаметно срезать с пояса тяжелый кошель. Успокоившись, Манион устремился вслед за хозяином.

Они шагали к «Глобусу», круглому сооружению без крыши и потому открытому всем стихиям. День начинал клониться к вечеру, дневное представление уже завершилось, толпа схлынула, постепенно начали сгущаться сумерки.

— Что мы здесь забыли? — пробормотал Манион. Он никак не мог взять в толк, зачем идти в театр, если спектакля нет. Действительно, какой интерес в пустом здании?

— Просто посмотрим, — рассеянно произнес Грэшем. — Поводим носом, и все.

Он подумал, что «Глобус» внешне чем-то напоминает крепость. Его несложно оборонять. Двери можно пересчитать по пальцам — для того чтобы любой, кто проходил внутрь, не забывал оплатить вход. Высокие внешние стены обходились практически без окон.

В это время дня нужды в фонаре еще не было, но если бы его кто-то зажег, то свет наверняка мерцал бы красноватыми бликами в сгущающихся сумерках. Грэшем подошел к одной из дверей первого яруса. Бревна были толстые, но изрядно траченные временем, растрескавшиеся и сухие. Сэр Генри взялся за железное кольцо и дернул. Та стена театра, где располагалась сцена, сильнее выделялась своим белым цветом на фоне подступавшей темноты. Между замком и щеколдой имелся небольшой зазор, которого достаточно для короткого ломика, вздумай кто взломать дверь. А вот даже самый грубый напор она наверняка бы выдержала. Стояла тишина, особенно заметная после толкотни и гама большого города на другой стороне реки. Грэшем подождал, слушая, как клацанье металла эхом отдается по пустой громаде театра. Никакого движения. Ни единой души.

Он вопросительно посмотрел на Маниона.

— Я слышал, кто-то недавно убил здесь сторожа? — спросил тот. — Хорошо, что они усилили охрану.

Манной задумчиво сплюнул себе под ноги и присмотрелся, желая убедиться, что слюна чистая. Удостоверившись, что все в порядке, он потуже застегнул ремень и посмотрел на хозяина в ожидании дальнейших указаний.

Вдвоем они пустились в обход театра. Другие люди на их месте первым делом попытались бы найти фонарь или хотя бы слуг, чтобы те охраняли их. Положив руку на рукоятку шпаги, Грэшем шагал своей привычной беззаботной походкой, огромный Манион выглядел весьма внушительно. Любой запоздалый прохожий, случись ему натолкнуться на эту парочку, наверняка бы решил, что в охране они не нуждаются.

Казалось, театр был пуст. Внутри ни души. Как и во всех больших сооружениях, которые оживают, когда внутрь входят толпы народа, сейчас в нем царила жуткая гробовая тишина, будто здесь дремал некий огромный зверь. «Почему некоторые здания словно дышат историей, впитав в себя события, которые произошли в их стенах, — подумал Грэшем, — в то время как другие, внешне не менее внушительные, оставляют нас безучастными при всем своем величии?»

Странно. Никаких признаков нового сторожа. Или он, напуганный недавними событиями, затаился внутри, побоявшись выйти на шум? И что, собственно, произошло здесь в ночь убийства? Оставалась ли входная дверь незапертой, случайно или преднамеренно? Позвал ли кто сторожа к двери, и знал ли он того, кто его позвал? А может, тот, кто напал на бедного привратника, уже находился внутри театра?

Да, сколько вопросов, и все пока без ответов, вздохнул Грэшем. Впрочем, вопросы были всегда. Сэр Генри научился ставить заслон на пути половодья мыслей, чтобы они не овладевали им, научился ограничивать себя одним вопросом, отметая другие, пока не находил ответа. Что касается «Глобуса», то никаких ответов у него не было. По крайней мере, пока. Королевская труппа явно не рассчитывала, что кто-то рискнет повторить попытку взлома, иначе сторожа стояли бы на каждом шагу. Недостатка в желающих не было — любой уличный забияка или бывший солдат за звонкую монету с удовольствием взял бы на себя обязанности стража. Возможно, тут и кроется разгадка? Не означает ли это, что владельцы труппы знают наверняка, что попытка взлома не повторится?..

— Хотите, чтобы я вызвал лодку? — предложил Манион с надеждой в голосе.

Это был самый быстрый способ добраться до дома. Слуга терпеть не мог ходить пешком, даже больше, чем не любил мыться. При его росте на нем не было и унции жира. Грэшем не раз задавался вопросом, как этому драчуну удается сохранить тело двадцатилетнего юноши — тем более что Манион никогда не утруждал себя физическими упражнениями.

— Давай, — согласился сэр Генри, хотя и был по-прежнему погружен в размышления о том, как мало нового он узнал.

А за его спиной, безмолвная и загадочная, высилась пустая громада театра «Глобус».

Глава 9

Середину человечества нам никогда не узнать, только оба конца.

Уильям Шекспир. «Тимон Афинский»

25 июня 1612 года

Грэнвилл-колледж, Кембридж

Зимой в Кембридже холодно и сыро. Холодные ветра налетают сюда будто из самой Сибири. Над рекой по утрам висит туман, придавая окружающему пространству некую загадочность, как снег придает ощущение волшебства. По ночам при ясном небе луна высвечивает холодным сиянием стены и шпили колледжей, буквально купающихся в ее белом свете. А стоит выпасть снегу, как они превращаются в величественные памятники неотразимой красоты.

А летом, даже в самый яркий день, воздух бывает густ и тяжел, словно отравленный прибрежными болотами. Повсюду с жужжанием носятся наглые мухи, готовые усесться на кусок мяса, даже если вы уже насадили его на нож и поднесли ко рту. Река скорее напоминает зловонную сточную канаву; густые волны шлепаются о днища лодок, оставляют темные следы на ярко раскрашенных бортах. Порой запахи и воздух становятся просто невыносимыми. Грэшем не раз бывал свидетелем тому, как люди замирали на месте, стоило кому-то чихнуть. Чума не раз заглядывала Кембриджу через плечо, и чиханье было одним из первых признаков заразы.

Грэшем вернулся в свои комнаты в Грэнвилл-колледже — те самые комнаты, которые он занял еще в те дни, когда его богатство начало стремительно расти, а вместе с ним процветать колледж. Полки здесь делал деревенский плотник — грубые, но зато крепкие и надежные, они не прогибались под весом книг и бумаг, которых накопилось за эти годы немало. Впрочем, сэр Генри сомневался, что приглашенный на сегодняшний вечер гость обратит хоть какое-то внимание на книги. Да и вряд ли он даже обучен читать.

Пламя свечей обычно скрывало самые разные грехи. В случае Лонг-Лзнкина оно их безжалостно обнажало. Мерцающие блики, игравшие на его лице, подчеркивали многочисленные изъяны и неровности кожи. Лицо это было изуродовано двумя или тремя огромными нарывами, напоминавшими кратеры вулканов. Стоило Лонг-Лэнкину повернуть голову, как по лицу пролегали длинные тени. Зубов во рту не хватало, а те, что сохранились, обрамляли собой черные пустоты, подчеркивая их, а ничуть не скрывая.

— Не знаю, — произнес он. — Просто не знаю.

Он посмотрел на остатки эля в круглой кружке, предложенной ему Грэшемом. Лонг-Лэнкин никогда не пил вина. Возможно, он считал эту привычку недостойной себя.

— Давай попробуем еще раз, — произнес Грэшем. — Постарайся вспомнить. Как выглядел этот книготорговец?

— Я уже сказал, что был пьян. На ногах не стоял, все глазья залил. Да я бы родную мать не узнал, даже сунь она мне в рот свою сиську.

— Лонг-Лэнкин, — обратился к нему Грэшем, не скрывая отвращения, — прошу тебя, давай обойдемся без подробностей твоего грудного вскармливания.

Почему-то никто не называл этого человека Лонг или Лэнкин. Для всех он был просто Лонг-Лэнкин. В одно слово. Его не разделить на два. А еще он всегда пьян, и память у него дырявая.

— Послушай, — произнес Лонг-Лэнкин. — Это дело проще пареной репы.

Говорил он с уверенностью человека, который от начала и до конца прошел путь пьяницы. Трезвый. Слегка захмелевший и чуть тепленький. Пьяный. Очень пьяный. Упившийся в грязь. Лишившийся чувств. Пришедший в себя и мучающийся тяжким похмельем. Снова слегка опьяневший.

Он был… человек. Весь такой перекореженный, съеженный, скукоженный, в общем, настоящий карлик.

— Лонг-Лэнкин, — перебил собеседника Грэшем. Терпение его было на исходе. — Это вряд ли поможет мне его найти. Честно говоря, я не замечал, чтобы Кембридж был наводнен перекореженными карликами, которые выдают себя за книготорговцев.

— Пьесы!.. — воскликнул Лонг-Лэнкин. Он явно что-то вспомнил. Очевидно, ощущение это было для него в новинку, и он был жутко доволен. На изуродованном лице заиграла улыбка. А еще Грэшем отметил про себя, что из двух нарывов на шее торчит по волосу.

— Пьесы?

— Ну да… он сказал, что что-то там делает с пьесами.

— И что же конкретно он делает с пьесами? — спросил Грэшем, заинтригованный подобным признанием. Куда только подевалась охватившая его скука!

— Он сказал… сказал… — Память вновь изменила собеседнику, потухнув, как свеча, которая, прежде чем погаснуть, на мгновение озаряется ярким пламенем. — Он сказал, что хотел бы, ну, в общем… чтобы студенты поставили одну из них. Ну, как они обычно это делают.

Лонг-Лэнкин мог не объяснять дальше. Грэшем знал, как такое обычно бывает. В прошлом году беспорядки длились дня два, а все потому, что пришедшие на спектакль в Тринити-колледж студенты Джонс-колледжа оказались на улице по причине нехватки мест. Тогда учащиеся Джонс-колледжа предприняли попытку силой прорваться внутрь, а студенты Тринити-колледжа принялись бросать в них камнями с крыши и всем, что только могли отыскать в привратницкой. Спектакли в Кембридже — вещь взрывоопасная.

Да, хорошего мало… От Лонг-Лэнкина пользы почти никакой. Он смог лишь подтвердить, что некто выдает себя за книготорговца, как-то связанного с театром. Грэшем вздохнул, выволок из комнаты плохо соображающего гостя, после чего уселся в кресло с высокой спинкой. Именно в такие моменты он острее всего ощущал свое одиночество. Впрочем, это ощущение ему даже нравилось. Своего рода роскошь, часть его солидного состояния. Большинство других преподавателей обычно селили вместе с собой трех-четырех студентов: хозяин квартиры спал на кровати, студенты — на переносных койках.

Итак, неожиданно в Кембридже объявился некий человек, фальшивый книготорговец. Однако тем немногим людям, кому он представился, не было известно ни о каких письмах короля к своему любовнику. Разговоры с ними он вел исключительно о пьесах.

Пьесы. Театр. Имеет ли это какое-нибудь отношение к политике? Или все дело лишь в самих пьесах? Точно известно лишь одно — это имеет прямое отношение к власти. Потому что в конечном итоге все имеет отношение к власти. Грэшему в срочном порядке требовалось освежить свои впечатления о театре. Он и его семья отправятся на представление.

Глава 10

Король: А как называется ваша пьеса?

Гамлет: «Мышеловка».

Уильям Шекспир. «Гамлет»

Театр «Глобус»

Лондон

Лето было для актеров самым лучшим и самым худшим из времен года. Лучшим — потому, что в хорошую погоду зрителей в театр набивалось до отказа, а крышей служило небо над головой. Худшим — обычно летом вновь поднимала голову чума, театры закрывались, и вместо хороших сборов труппам светили катастрофические убытки, в крайнем случае, гастроли по убогим провинциальным городкам. Однако пока что 1612 год нес с собой только хорошее.

Посещение театра давно стало в семействе Грэшема своего рода ритуалом и самым главным развлечением. Вскоре они смогут брать с собой детей, но в данный момент в Лондон собрались только сам сэр Генри и Джейн. И разумеется, слуги. Манион считал своим богоданным правом сопровождать хозяина и хозяйку, куда бы те ни держали путь. Кроме него, Грэшем решил взять с собой еще нескольких старших слуг, а так же кое-кого из молодежи. Без слуг в любом случае не обойтись. Им предстояло сесть на весла огромной роскошной восьмивесельной лодки, чтобы переправить чету Грэшемов через реку — от персонального причала к театру «Глобус» на другом берегу реки.

— И кого же из этих бездельников мы возьмем сегодня с собой в театр? — спросил сэр Генри, поправляя шляпу и разглаживая рукава бархатного камзола.

— Одну минутку. — Джейн принялась загибать пальцы. — Прежде всего, Гарри, он капитан лодки. А еще, как мне кажется, неплохо бы поощрить младшего Гарри — помнишь, он поступил к нам в услужение два года назад, и все это время пытался угодить мне всеми правдами и неправдами. Впрочем, он отличный работник. Затем Джек из конюшни…

— Да, но умеют ли они грести?

— Думаю, что ответ на этот вопрос, — произнесла с улыбкой Джейн, — мы вскоре узнаем.

Несмотря на случающиеся у Джейн вспышки гнева, слуги отвечали хозяйке редкой преданностью. Бывало также, хотя и не часто, что она сбрасывала с себя светские манеры и вновь превращалась в простую крестьянскую девушку. В такие минуты Джейн говорила со всеми прямо, не стесняясь в выражениях. Обычно виновниками подобных метаморфоз бывали сами слуги: к примеру, кто-то, якобы по ошибке, прикарманит ту или иную вещь, либо, купив на рынке двух петухов, почему-то принесет на кухню повару лишь одного. В такие минуты все в доме втягивали головы в плечи и ходили на цыпочках, а общаться предпочитали при помощи жестов.

* * *

По голубому небу плыли редкие низкие облака, свежий ветерок приятно обдувал лицо. Выйдя сквозь речную калитку, компания театралов направилась к каменному причалу. Плеск волн приятно ласкал слух, где-то рядом раздавались скрип уключин и крики гребцов. В это время дня река превращалась в торный, многолюдный большак. Каких только судов здесь не попадалось! И золоченые королевские барки, и их «бедные родственники» — крошечные прогнившие корыта, которыми обычно пользовался бедный люд. Все спешили в обоих направлениях по этой самой оживленной, самой многолюдной лондонской магистрали. Стоило ветру усилиться, как некоторые суда поднимали парус — кто-то новый и ослепительно белый, кто-то желтую, выгоревшую холстину. Канаты натужно гудели, паруса хлопали на ветру, поверхность реки покрывалась рябью, волны бились о деревянные днища.

Лодка Грэшема была рассчитана на восемь гребцов, по четыре с каждой стороны. На носу и на корме располагались сиденья примерно для такого же количества пассажиров. Сэр Генри с супругой расположились на корме под роскошным тентом. Джейн никогда не была любительницей болезненной перламутровой бледности, предмета вожделения придворных дам. Ее кожу всегда покрывал легкий бронзовый загар, который так нравился Грэшему. В отличие от бледных модниц солнечные лучи были ей не страшны — сказывалась здоровая сельская жизнь. Грэшем не раз задавался вопросом, зачем их лодке нужен тент, призванный якобы защищать лицо благородной дамы от солнца, а всех остальных — от дождя.

— Не кажется ли тебе, что это полотнище, что хлопает у нас над головой, лишь пустая трата денег? — как-то раз спросил он у Джейн.

— Милорд! — воскликнула та. — Что станет с этим миром, если придворные дамы начнут требовать лишь те вещи, в которых по-настоящему нуждаются?

Пестрое сборище слуг заняло места в лодке. Сняв шапки, лакеи и конюхи улыбались совсем как дети, довольные тем, что хозяева взяли их с собой. Когда еще им выпадет столь счастливый денек? Они прислуживали самому видному мужчине и самой красивой женщине во всем Лондоне. Зная репутацию Грэшема, слуги других благородных семейств столицы Англии взирали на них с нескрываемой завистью. А еще их сытно кормили и хорошо одевали. И вот теперь они плывут по Темзе в красивой лодке вместе со своими господами. Солнце сияло, дул приятный ветерок, а вся компания держала путь в театр. В такое яркое, солнечное июльское утро можно было только радоваться жизни!

— Итак, — произнес Грэшем, встав во весь рост на корме, чтобы проследить за тем, как лодка отчалит от берега, — сейчас проверим, способны ли вы, жалкая кучка слабаков и лентяев, держать в руках весла. Или же мы кормим и поим вас лишь затем, чтобы, сделав пару гребков, вы принялись ныть, что у вас больше нет сил для столь тяжкой работы?

В ответ на эти слова восемь весел одновременно опустились в воду, и лодка резко дернулась. Сэр Генри наверняка потерял бы равновесие, не знай он, что последует за его речью.

— Слабовато! — воскликнул Грэшем, глядя на гребцов с усмешкой, обычно освещавшей ему лицо в минуты, когда он бывал спокоен. — Неплохо бы подналечь сильней! Если дело так пойдет и дальше, мы с вами успеем в театр разве что к третьему акту.

С этими словами он сел и вопросительно посмотрел на Джейн. Та сидела, устремив задумчивый взор на речную гладь. Манион расположился позади них, крепко сжимая в огромных ручищах руль.

Течение было быстрым, вода — болотно-коричневой, небо — ослепительно голубым. В отличие от речушки Флит, больше похожей на обычную сточную канаву, Темза, если не всматриваться слишком внимательно в ее бурые воды, производила впечатление относительно чистой. Однако лишь круглый дурак рискнул бы пить из нее воду. Джейн и Грэшем ни разу не окунули даже пальца в реку.

Поверх соломенной крыши над сценой «Глобуса» на ветру гордо реял флаг. Сам театр, внушительное сооружение из кирпича и дерева, казался на фоне неба круглой громадой. Компания театралов пришвартовалась у частного причала, чей владелец гарантировал сохранность лодки. Впрочем, неудивительно: пестрое сборище головорезов (главным образом это были дети владельца) отпугнуло бы кого угодно, даже предводителя гуннов Аттилу, случись его ордам нагрянуть сюда в надежде поживиться легкой добычей.

Слуги придерживали лодку, пока Джейн, а за ней и Грэшем сходили на берег. Сэр Генри посмотрел на младшего Гарри.

— Ну как, готов к представлению? — обратился к нему Грэшем, знавший всю свою челядь по именам. По его мнению, то была дань уважения по отношению к тем, кто обитал с ним под одной крышей и от кого зависела его жизнь.

— Готов! Еще как готов, сэр! — расплылся в довольной улыбке Гарри. Ветер ерошил его непослушную шевелюру.

* * *

Ведущие к театру улицы были узкими, и огромные кареты, в которых часть зрителей предпочитала прибывать на спектакль, в считанные минуты создавали ужасные пробки. Что не замедлило случиться и сегодня. Грэшем, Джейн и сопровождавшие их слуги проложили себе путь сквозь толпу к воротам, в которые пускали избранную публику, чтобы господа и сопровождавшая их челядь могли занять свои места в зале. Привратник встретил их учтивым кивком — сэра Генри здесь хорошо знали. Кстати, с сожалением отметил про себя Грэшем, с каждым годом состав зрителей существенно меняется, причем не в лучшую сторону. В основном скамьи заполняло простонародье, хотя кое-кто из благородной публики по-прежнему приезжал сюда в каретах. Более богатые и искушенные зрители предпочитали теперь закрытые театры, отчего старые подмостки типа «Глобуса» отдали на откуп толпе. Впрочем, если хорошенько присмотреться, благородных лиц в зале хватало. Тут были и юристы, и члены парламента, которые оказывали театру материальную поддержку, хотя и не в тех размерах, что раньше, и еще появлялось все больше молодых людей в башмаках с дешевыми пряжками и розетками, в безвкусно расшитых жилетах, готовых вот-вот разойтись по швам, поскольку были скроены на живую нитку.

— Сэр Томас! Как я рад снова видеть вас! — воскликнул Грэшем, заметив, как по узкой лестнице карабкается на первый ярус Овербери.

Услышав свое имя, тот вздрогнул и обернулся. Сэр Генри с удовольствием отметил про себя, что лицо Овербери украшено синяками — этакая мозаика черных и синих кровоподтеков вокруг носа и рта, переходившая во внушительную гематому под глазом. Овербери презрительно скривил губы.

— Ублюдок и его шлюха! — бросил он Грэшему и, в надежде спровоцировать драку, схватился за рукоятку шпаги.

Начинается, подумала про себя Джейн, и у нее похолодело внутри. Ненависть. Злоба. Мужчины, сошедшиеся в поединке. В деревне, где она выросла, отношения были предсказуемы, сколь бы ужасными они ни казались. Там всему было свое время и свое место. Здесь же, в мире, в котором из деревенской девушки она превратилась в придворную даму, ненависть можно было нередко прочесть во взоре тех, кто стоял рядом, преклонив колени во время причастия. Вот и сейчас злоба вспыхнула с новой силой. И где? В театре!

— В чем дело, сэр Томас? — воскликнул Грэшем. — Вам нет ровно никакой необходимости говорить о себе такими словами. Нам всем известно, что вы не получили достойного воспитания и что матушка ваша была обыкновенной шлюхой. Но те из нас, кто частенько бывает в обществе, знают: тот, кто кичится своим благородством, как правило, худший из лгунов.

Сэр Томас наполовину обнажил шпагу, однако нечто в лице Грэшема и сопровождавших его слуг заставило его передумать.

— Вы мне еще за это заплатите, — произнес он, смерив обидчика взглядом, полным презрения и злобы. — Но только не здесь и не сейчас, а позже и в другом месте.

С этими словами Овербери повернулся и вместе со своим слугой принялся расталкивать запрудивший лестницу народ, чтобы сойти вниз.

* * *

Грэшем и Джейн заняли свои места, слуги сели перед ними. Надо сказать, что сэр Генри следил не только за спектаклем, но и за публикой в зале. Многие, особенно молодежь, приходили сюда не из любви к театру, а чтобы продемонстрировать миру в первую очередь себя любимых — мол, полюбуйтесь, какие мы красивые, какие модные! А чего стоили их наряды! Корсеты затянуты так туго, что в платьях невозможно согнуться, огромные воротники больно сдавливают шею, шляпы скорее напоминают церковные шпили, видные за несколько миль. Закованные в броню из крахмала и кружев, модницы посматривали на простой люд свысока. Если же требовалось повернуть голову, то ради этого приходилось разворачиваться всем корпусом. Подмастерья заполонили собой амфитеатр — шумное, крикливое сборище горлопанов и драчунов, любителей поизмываться над бедными школярами, заплатившими за свои места дважды — сначала звонкой монетой, а затем хорошей поркой, которую они получат за то, что прогуляли занятия.

Первый ярус, что было довольно необычно, оказался забит битком, за исключением островка свободных мест, оплаченных деньгами Грэшема. Сам он пребывал в наилучшем своем настроении, которое была бессильна испортить даже короткая словесная перепалка с Овербери. А вот Джейн расстроилась, это было заметно с первого взгляда. Правда, сейчас она тоже слегка взбодрилась — с любопытством оглядывалась по сторонам, кивала знакомым. Как обычно перед началом спектакля, ей тоже передалось волнение зрителей. Впрочем, неудивительно: собранные в ограниченном пространстве зала, люди буквально подпитывали друг друга энергией.

Наконец раздались режущие слух звуки труб — актеры назвали их фанфарами, Грэшем — богопротивным шумом. Однако, как их ни называй, они давно уже стали традицией.

Зрители называли пьесу «Беатриче и Бенедикт», по именам главных героев. Двое без ума любили друг друга, однако вечно ссорились и выясняли отношения, который год подряд приводя публику в жуткий восторг своими язвительными репликами. Это была одна из пьес, принесших Шекспиру заслуженную славу, — ее любили и придворные дамы в шуршащих щелком нарядах, и подмастерья, сидевшие на грубых скамьях. Актеры же называли ее «Много шума из ничего».

Действие началось. На сцене появился герцог — внушительная фигура в роскошном одеянии. Он повел разговор с двумя девушками. Мальчишки, исполнявшие роли девушек, были на редкость убедительны.

— Я узнала из этого письма, что дон Педро

Арагонский приезжает нынешним вечером в Мессину…

— Сколько людей вы потеряли в этой стычке?

На первом ярусе обычно собиралась почтенная публика. Были и другие, более укромные ложи и на других ярусах, однако первый — самый престижный и дорогой. Грэшем уже увлекся действием. На такое чудо способен только театр: две-три реплики из уст загримированного лицедея — и тысячи человеческих душ моментально переносятся в заморские страны и искренне верят, что именно там оказываются и их тела. Однако иная, бодрствующая, часть его «я» отметила, что сегодня среди почтенной публики первого яруса присутствует значительное число крепких, мускулистых мужчин. Интересно, кто еще из благородных зрителей захватил с собой на спектакль слуг? — задался вопросом Грэшем, однако оборачиваться не стал.

— Прошу вас, вернулся ли сеньор Монтано с войны или нет?

— Он показал себя в них отличным солдатом, миледи.

— Обычно он проводит время в обществе благородного Клаудио.

— Я буду вашим другом, миледи.

По зрительному залу прокатился шумок. Обычно шум в зале во время спектакля стихал сам по себе, как только кончались орехи. Те, кто продавал свой товар или тела зрителям в амфитеатре, забывали о своем ремесле и начинали следить за тем, что происходило на сцене. В иные моменты зал гудел, как разбуженный улей, — тогда актеры цеплялись за каждое слово и за собственные жизни. Судя по всему, сегодня был именно такой день.

— Добрый сеньор Леонато, вы пришли сюда,

ибо вам не терпится попасть в неприятности?

— Удивительно, что вы все еще говорите, сеньор Бенедикт.

Никто не отозвался о вас как о…

И тут произошло нечто удивительное. Три красивые, чистые, янтарного цвета струи, описав дугу с верхней галереи, с негромким журчанием полились на сидящих внизу. Решив, что, несмотря на солнечный день, пошел дождь, мужчины и женщины, открыв рты, подняли головы, и жидкость пролилась им на лица и губы.

Это была моча. Обычная человеческая моча. Можно ли представить более унизительное оскорбление для жертв этой возмутительной выходки? Встав на краешке верхней галереи, три невоспитанных мужлана поливали сидящих внизу мочой.

Стоило тем, кто сидел внизу, заметить своих обидчиков, как зал возмущенно загудел. Единой массой все облитые — а в числе оскорбленных оказались и несколько женщин из числа простолюдинок — поднялись с мест и устремились наверх, чтобы отомстить.

«Боже милостивый!» — мелькнуло в голове у Грэшема. Понимание того, что сейчас произойдет, грохотало в его мозгу, как подвесная решетка, раз за разом опускаемая на каменную мостовую. В амфитеатре воцарился хаос. Возмущение тех, на кого с небес пролились нечистоты, вылилось в желание отомстить за публичное унижение. Две с половиной тысячи человеческих душ были охвачены паникой. О происходящем на сцене все разом забыли, реальность в данный момент оказалась куда важнее, нежели самые изощренные фантазии. Другие, кто не горел жаждой отмщения, вскочили на ноги, прижимая к себе близких и беспомощно оглядываясь по сторонам.

Находясь под прикрытием возникшего хаоса, невидимый для ослепленных паникой зрителей, Грэшем с ужасом заметил, как с мест поднялись полтора десятка мужчин, одетых как слуги, и, сунув руки под куртки, извлекли оттуда тяжелые деревянные дубинки или остро заточенные дешевые ножи. Их цель была ясна.

Грэшем.

Джейн.

На мгновение сэр Генри заглянул в лицо собственной смерти. Боже, какую чудовищную ошибку он совершил! Уверился в полной своей безопасности. Позволил заманить себя в ловушку удовольствия, как тот любовник, которому в момент наивысшего наслаждения любовница коварно наносит удар ножом в сердце. Его слуги, восемь человек, пришли сюда ради развлечения. Все как один без оружия. Грэшем потянулся за шпагой, но как же медленно она выскальзывала из ножен] От того верзилы с дубинкой его отделяют всего два-три шага!.. Но этого еще можно убить. Однако что делать с другими, ведь их здесь целая орда?..

Как человек, привыкший к фехтовальным поединкам, сэр Генри не мог отвести взгляда от противника, ведь вопрос стоял, кто кого. Но и соперник попался ему явно серьезный, наделенный недюжинной силой, коль сумел так быстро пробиться сквозь толпу.

Одновременно какая-то часть «я» Грэшема словно парила в воздухе, наблюдая сверху за происходящим. Происходило нечто невероятное.

Его слуги вытащили из-под курток оружие и застыли на своих местах. Поначалу в их глазах мелькнули паника, страх, растерянность. Однако вид у всех до единого был бравый. Стремительный блеск металла. Что это? Ах да, лодочные топорики! Тяжелые, с короткой рукояткой. С одной стороны — заточенное как бритва лезвие, с другой — острый как игла штырь.

Манион! Он раздавал указания. Нет, не орал дурным, пронзительным голосом. Это были громкие и четкие, едва ли не спокойные команды. К счастью, Манион успел вскочить на ноги за доли секунды до приближения нападающих, и эти мгновения спасли жизнь и ему самому, и хозяевам. А еще Манион по какой-то ведомой только ему причине втайне от господ распорядился, чтобы гребцы захватили с собой топорики и пару-тройку ножей.

Просто так, на всякий случай.

Сжимая в одной руке шпагу, второй рукой Грэшем бесцеремонно повалил Джейн на землю. Не сводя глаз с атакующего верзилы, он выждал, пока тот не замахнется дубинкой — ее удар в два счета размозжил бы ему череп, — и в самый последний момент нанес противнику рубящий удар шпагой по лицу. Он пришелся по одному глазу и едва не задел второй.

В тот момент, когда глазное яблоко нападавшего лопнуло, пальцы громилы разжались, и дубинка вылетела у него из руки. Тело по инерции завалилось вперед. Грэшем вскочил на скамью, а его обидчик с лицом, представлявшим собой жуткое кровавое месиво, пролетел мимо и в следующее мгновение рухнул на землю.

Раздался пронзительный женский крик. Кричала Джейн. Этот полный ужаса, первобытный вопль заставил сэра Генри обернуться, но не в сторону поверженного противника, а налево, где его уже поджидал другой. Свою первую жертву Грэшем выбрал правильно. Бандит, атаковавший справа, был к нему ближе всех и потому представлял наибольшую опасность. Однако тот, кто устремился слева, отставал от своего напарника на считанные мгновения. Сэр Генри пытался мысленно вычислить, кто из двоих опаснее, и инстинктивно повернулся направо, откуда исходил больший риск. В результате в запасе у него почти не осталось драгоценного времени, чтобы отвести угрозу слева.

У этого громилы были низкий плоский лоб и кустистые брови. На какие-то доли секунды у Грэшема возникло ощущение, будто его шпага весит несколько тонн, а для того чтобы нанести удар по новому противнику, потребуется целая вечность.

Неожиданно что-то блеснуло, а во лбу у нападавшего прочно засел лодочный топорик — аккурат между кустистыми бровями.

В следующее мгновение мертвое тело рухнуло, пролетев мимо Грэшема точно так же, как и труп первого бандита. Как оказалось, топорик метнул Манион. Уже в следующий момент он спокойно вытащил из-под куртки второй, не забывая при этом криком подбадривать остальных слуг Грэшема.

Происходящее заняло буквально пару мгновений. Пара секунд на то, чтобы Грэшем остановил первого громилу, а Манион уложил второго. Пара секунд, чтобы ряды атакующих дрогнули — даже таких головорезов, как они, потрясла столь быстрая гибель двоих товарищей. Пара секунд на то, чтобы слуги Грэшема вскочили на ноги и окружили хозяина.

Нападавшие растерялись. Показалось, что они остановятся, повернутся и бросятся в бегство, однако уже мгновение спустя бандиты вновь ринулись вперед в надежде пробить двойную линию обороны — стену из слуг Грэшема, твердыню из самого Грэшема и Маниона, чтобы добраться до распростертой на земле Джейн.

Замелькали дубинки, топорики, кулаки; удары сыпались направо и налево; то и дело раздавались дикие крики, и было невозможно понять, что тому причиной. Кто-то кричал не то от ярости, не то от боли, не то от радости по поводу удачно нанесенного противнику удара.

Одного из слуг Грэшема удар противника сбил с ног, и он рухнул наземь. Какой-то головорез с разбитым в кровь лицом и выбитыми зубами прорвался в образовавшуюся брешь и набросился на сэра Генри. Потеряв равновесие, тот отпрянул назад, однако, зная, что фехтовальщик имеет перед дубинкой всего один шанс, постарался использовать все преимущество холодного оружия и пронзил нападавшему плечо. Тот с криком упал и схватился за рану. Острие шпаги застряло — не то в теле, не то в грубой шерстяной ткани куртки. Собрав силы, раненый с громким стоном выдернул шпагу из раны.

Людям Грэшема предстояло добраться до задней стены театра. Для этого нужно было занять такую позицию, чтобы их могли атаковать только спереди. Слава Богу, что на Джейн была почти крестьянская юбка, без этих дурацких оборок и обручей, которые на ее месте наверняка выбрала бы какая-нибудь записная кокетка.

Троих негодяев, помочившихся на зрительный зал, и след простыл, а толпа, ринувшаяся наверх, чтобы расправиться с ними, заметно поредела и рассеялась в тщетных поисках злоумышленников на верхних галереях. Повсюду царил хаос — мужчины и женщины, пытаясь пробраться на подгибающихся от страха ногах ближе к выходу, с ужасом смотрели на первый ярус, где разыгралось настоящее побоище.

Бандиты обрушились сразу на четверых слуг Грэшема.

— Отходите к задней стене! — крикнул сэр Генри, стараясь перекричать стоящий в зрительном зале шум.

Он понимал: нужно во что бы то ни стало пробраться к чертовой стене. Отбиваясь от надвигающихся головорезов. Чувствуя на себе их горячее дыхание — резкий запах чеснока изо рта одного, омерзительную вонь гнилых зубов из пасти другого. Не выпуская из руки руку Джейн. Постоянно слыша чье-то надрывное пыхтение, сдавленные проклятия и вопль в случае удачного удара. Все время пытаясь нащупать ногой твердую почву, чтобы ненароком не споткнуться на поваленную скамью. И лишь изредка позволяя себе обернуться назад.

Младший Гарри споткнулся, подставившись под занесенную дубинку. Удар пришелся ему по ребрам. Бандит уже собрался окончательно добить беднягу вторым ударом по голове, однако Гарри увернулся. Вместо черепа дубинка с грохотом обрушилась на скамью. Во все стороны полетели щепки, а сама скамья треснула пополам.

В спину Грэшему уперлось что-то твердое. Стена! Теперь они, встав полукольцом, могли спокойно держать оборону, не опасаясь, что кто-то нападет сзади. Неожиданно Джейн упала, очутившись за поваленной скамьей. Неужели она ранена?! Слава Богу, нет. Краем глаза Грэшем заметил, как что-то пролетело мимо его лица, а спустя мгновение раздался глухой стук удара. Птица?.. Времени на размышления не было. Неужели все это дело рук Овербери? Наверное, мстит за свое унижение. В таком случае, где же сам сэр Томас?

Судя по всему, боевой дух почти оставил нападавших. Если им и заплатили, то лишь за короткую потасовку. Однако теперь театр был практически пуст, и головорезы решили в последний раз попытать счастья.

Надо отдать им должное, подумал Грэшем, упорства и храбрости этим драчунам не занимать. Или же бандитам просто пообещали хорошую награду. Собравшись с духом, громилы ринулись на плотную стену бойцов Маниона. Джейн тем временем по-прежнему пряталась за перевернутой скамьей. Вытянув вперед руку со шпагой, сэр Генри отважно ринулся в бой.

Двое его слуг упали под натиском нападавших, однако и те понесли потери — кто-то вскрикнул от боли, а кто-то рухнул наземь. Линия обороны Грэшема подалась назад. Казалось, еще мгновение — и она будет сломлена, однако затем слуги сэра Генри вновь вернулись на исходную позицию. Отброшенный назад предводитель бандитов обернулся к товарищам, обозвал их трусами, после чего вновь ринулся в атаку.

Нападавший был невысок и худощав, с козлиной бородкой и близко посаженными глазами. Помимо дубинки, у него имелся длинный нож. С диким криком занеся дубинку над головой, он устремился на Грэшема и его людей.

Но уже в следующее мгновение кисть, по-прежнему сжимая дубинку, упала на пол, а из культи фонтаном брызнула алая кровь. Бандит в недоумении воззрился на то, что осталось от его руки, затем перевел взгляд вниз, где валялась недостающая часть. Удар, который нанес Грэшем, был просто невозможен. Чтобы перерубить кость, требуется топор, но отнюдь не шпага. Безусловно, острое лезвие сделало свое дело. Однако хитрость заключалась в другом: чтобы совершить подобное, эфес шпаги следовало зажать в обеих руках. В таком случае клинку передавалась сила не только руки, но и всего тела. Еще миг — и послышался глухой удар. Это Манион довершил начатое хозяином дело, размозжив нападавшему голову.

Остальные бандиты уставились на лежащую на полу кисть, на проломленный череп своего главаря и на обрубок его руки. Не проронив ни слова, налетчики развернулись и побежали. Надо отдать им должное, даже в бегстве они соблюдали некое подобие порядка. Вскоре один из них что-то крикнул, и негодяи вернулись, чтобы подобрать своих. Восемь или девять головорезов были ранены, однако могли передвигаться самостоятельно. Двое встретили в театре свой конец. Или трое? По подсчетам Грэшема, никак не меньше. Пожалуй, даже четверо, если считать предводителя. Двое из нападавших — один дюжий детина, второй пониже ростом и покостлявее — попытались вытащить главаря, но его ноги застряли под скамейкой. Люди сэра Генри тотчас ринулись на них.

— Стоять! — приказал им Грэшем. Нет, не крикнул даже, а, скорее, прохрипел. В горле у него пересохло. Довольно кровопролития. Они сумели себя защитить. — Заберите его! — велел он бандитам, по-прежнему держа наготове шпагу.

Двое бандитов, понимая, что второго приглашения не последует, быстро метнулись вперед, подобрали тело и оттащили его прочь. Слуги Грэшема даже не пошевелились. Затем тот громила, что покрепче, перебросил труп главаря через плечо. Из обрубка руки по-прежнему текла кровь, правда, теперь значительно слабее. То, что совсем недавно было человеческой кистью, осталось лежать в пыли на полу.

Не оборачиваясь, Грэшем попытался нащупать руку Джейн.

И не нашел.

И тут он услышал крик. Кричала Джейн. Это был ее голос.

— Он там!..

Грэшем обернулся и в ужасе застыл на месте. Джейн, его красавица Джейн, женщина, которую он любил больше всего на свете, была вся в крови — перемазанное кровью лицо, пропитанный кровью лиф платья…

Она ранена? Куда ее ранило?!

И тут до него дошло: это не ее кровь, это кровь головореза, которому он отсек руку. Джейн обдало его кровью, как майским дождичком. Глаза ее были широко раскрыты, а рука, которую сэр Генри пытался нащупать, указывала куда-то ему через плечо. Грэшем машинально отметил про себя красные пятна вокруг ее талии — следы его собственных перепачканных кровью рук, оставленных, когда он тащил жену в безопасное место.

Сэр Генри обернулся, и в следующее мгновение время словно замедлило для него свой бег раз в десять, если не в двадцать. Он видел, как Манион открыл рот, пытаясь предупредить, однако слов не услышал, как если бы на мир опустилось полное безмолвие. Там, почти на другой стороне зала, застыла фигура в черном плаще — капюшон отброшен назад, открыв взгляду белый сморщенный лоб и съехавший набок парик. В руке незнакомца был заряженный арбалет. Словно во сне Грэшем увидел, как руки незнакомца ощупывают смертоносное оружие — они двигались странно, будто не чувствовали прикосновения дерева и железа, словно им было трудно навести арбалет и удерживать наведенным на цель.

Судя по всему, незнакомец следил за дракой от начала и до конца. Он же ее и организовал. И заранее зарядил арбалет — залог своей победы.

Палец лег на спуск. Послышался звон тетивы. Затем незнакомец отбросил арбалет. Оружие упало на пол, а стрелявший бросился вон из театра «Глобус».

Из горла Грэшема вырвался отчаянный крик, который сотряс все его тело от сердца до легких, но сам он ничего не услышал. Сэр Генри лишь увидел, как стрела отделилась от арбалета, а он медленно — по крайней мере, в сравнении с той скоростью, с какой неслась к нему оперенная смерть, — толкнул Джейн на пол и загородил ее своим телом. И вновь рука его нащупала пустоту — реакция жены оказалась молниеносной, она распласталась на полу, не дожидаясь его подсказки. И Грэшем понял — сейчас его тело окажется именно там, где должно было находиться тело Джейн, и именно туда несется выпущенная из арбалета стрела. Буквально в последний момент он попытался увернуться, сдвинуться таким образом, чтобы подставить под выстрел руку или даже грудь, но только не спину.

Это было сродни хитроумному акробатическому трюку — ноги его оторвались от земли, голова устремилась вперед, тело выгнулось вверх, и в тот момент стрела попала в цель.

Она пронзила атласную куртку и лишь едва задела плоть. Стрела впилась в стену с такой силой, что на треть ушла в мягкое дерево. Буквально пришпиленный к стене, сэр Генри несколько мгновений болтался в воздухе. Затем свет, звуки, краски, тепло вернулись как по мановению волшебной палочки.

Манион в последние секунды своего рывка к хозяину зацепился за сломанную скамью и грохнулся на пол.

— Господи милостивый!.. — воскликнул сэр Генри, выворачивая шею, чтобы посмотреть на стрелу.

По телу Маниона пробежала дрожь. Он поднялся на ноги и, не предпринимая никаких попыток к тому, чтобы снять пришпиленного к задней стене театра хозяина, укоризненно заявил, как будто речь шла о сущей безделице:

— Говорил я вам, что бывает с теми, кто любит ходить по театрам.

Ткань куртки и рубашки, не выдержав веса тела, порвалась, и Грэшем самым неподобающим образом рухнул на пол, сбив с ног Маниона и перепачканную в крови Джейн.

Еще мгновение — и слова Маниона показались самой смешной шуткой на свете. Младший Гарри, несмотря на глубокую рану в голове, захихикал, сначала тихонько, а затем все громче и громче. Этот его глупый смех оказался заразительным. Вскоре хохотали уже все остальные — и сам Манион, и Грэшем, и Джейн. Да что там смеялись! Просто покатывались со смеху, и от этого дружного хохота содрогался пол.

Правда, веселье длилось недолго. Смех смехом, но многие из слуг сэра Генри были ранены. Один из их товарищей лежал без сознания, другой едва подавал признаки жизни. Трое были с головы до ног перепачканы кровью и плохо соображали, что происходит вокруг. Они зажимали руками раны и еле могли передвигать ноги. У одного точно сломана рука. Другие, придя в себя, вскоре тоже обнаружат, что у них повреждено — у кого палец, у кого ребро. Те, кто держался на ногах, поднялись, те, кого ранило, растерянно смотрели, как по одежде расползаются, темнея на глазах, кровавые пятна.

— Неплохо для начинающих! — спокойно произнес Манион. — Очень даже неплохо.

Его подопечные прониклись гордостью. Впрочем, им было чем гордиться. Тем, что сумели постоять за себя и за хозяина. Тем, что сумели предотвратить страшную беду. Тем, что служат такому человеку, как Грэшем, — еще бы, ведь тот сумел с самого начала обернуть обстановку в свою пользу. А как он ринулся навстречу обидчикам! Как рисковал собственной жизнью, как воодушевлял их своим примером! Ведь сэр Генри даже не приказывал им, а вроде как просил, словно то был их собственный выбор. А еще, если уж на то пошло, слуг распирала гордость за хозяйку. Никакого визга, никаких обмороков! Она словно тоже, как и они, стала солдатом, как и они, подчинялась приказам. Ну, кто бы мог подумать, что женщина способна на такое мужество! Леди Джейн заслуживала не меньшего уважения, чем любой из мужчин.

— Спасибо вам, — поблагодарил Грэшем слуг.

Его «солдаты» дружно кивнули. Вот и все, что от них требовалось. Оружие уже сказало свое веское слово — как, впрочем, и их тела, и их мужество.

— Нужно доставить младшего Гарри домой. Пусть ему промоют рану и перевяжут голову, — произнес Грэшем. — А еще не следует забывать, что снаружи нас может поджидать враг.

Эти его слова всех отрезвили. Верно, кто поручится, что бандиты, чье нападение они только что отбили, не поджидают их где-нибудь в узком переулке.

* * *

Между тем слух о побоище в театре уже распространился по всему городу. На улицах царил переполох, женщины сбивались кучками на углах, и когда Грэшем и его бойцы шли мимо них, перешептывались и показывали пальцами. Гарри шел в центре вместе с Джейн, которая не стесняясь поддерживала его, помогая держаться на ногах. Толпы народа таращились на идущих, отпускали в их адрес замечания, перемывали косточки, расступались перед ними, а те с видом победителей, гордо подняв головы, шагали по улицам по направлению к пристани. По пути не произошло ничего из ряда вон выходящего, если не считать толпы уличных мальчишек, увязавшихся за ними по пятам. Но даже те сегодня вели себя тихо, явно напуганные и насупленным видом Грэшема, и окровавленным платьем Джейн. В театре она попыталась привести себя в порядок — впрочем, без особого результата.

— Не желаете нанять пару человек, чтобы переправить вас на ту сторону реки? — поинтересовался неприветливый лодочник.

— Ну как, нужна нам чья-то помощь? — спросил Грэшем. Лица его слуг приняли оскорбленное выражение. — Благодарю вас. Помощь нам не нужна.

Навстречу им, держа в руках кувшин с водой и на редкость чистую тряпицу, выбежала жена лодочника — невысокая пухлая женщина с румяными щеками и тремя подбородками. На лице ее читались беспокойство и испуг.

— Моя дорогая… госпожа… Я подумала, что вам захочется… не знаю, что там у вас произошло, но…

Джейн молча посмотрела на нее сверху вниз. Было заметно, что добрая женщина уже засомневалась, правильно ли поступила, обратившись к благородной даме «моя дорогая!». И как только такое сорвалось у нее с языка? Не иначе, нечистый попутал… Но что это?

Джейн положила ей руки на плечи. Удивленная женщина подняла голову, и Джейн запечатлела у нее на лбу поцелуй.

— За всю свою жизнь я не видела никого добрее вас, — произнесла она.

— О, миледи!.. — вскрикнула женщина, заливаясь краской смущения. — Можете оставить себе и кувшин, и тряпицу.

С этими словами она бросилась назад в деревянный дом, в котором жила вместе с мужем. Спустя пару минут руки и лицо Джейн были чисты.

— Ты могла бы одновременно управлять кораблем и отражать атаку врага? — спросил ее Грэшем.

— Да я бы своими руками построила корабль, лишь бы тот доставил меня домой и прямо в ванну, — пробормотала Джейн и, подняв юбки, шагнула в лодку, где деловито взялась за руль. Правда, часть ее «я» по-прежнему оставалась в шоке и плохо осознавала происходящее.

Лишь трое слуг были в состоянии грести. Манион и Грэшем переглянулись.

Сэр Генри сбросил куртку. На рубашке, в том месте, где выпущенная из арбалета стрела задела грудь, запеклась кровь, а воротник был порван. Манион занял место рядом с хозяином, заменив младшего Гарри и тех, кто получил серьезные ранения. Видя, что господин взял на себя их роль, слуги заулыбались.

— Послушай, старина, — обратился к Маниону Грэшем. — Делай что хочешь, только не дыши на меня!

Манион с довольным видом рыгнул и энергично взялся за весло.

— А теперь гребем!

Они отошли от пристани. По сравнению с той стремительной скоростью, с какой всего пару часов назад сэр Генри и его люди перебрались на этот берег, сейчас лодка двигалась еле-еле. Однако им удалось привлечь к себе взгляды не одного десятка глаз. Еще бы! Ведь не каждый день увидишь, как на весла садится благородный джентльмен, раненые слуги сгрудились на корме, а рулем управляет прекрасная леди. В общем, столь удивительное зрелище привлекло к себе большее внимание, нежели Великая Армада, когда та приблизилась к берегам Англии. С других лодок и баркасов доносились крики и свист, что, в свою очередь, приковывало к ним взгляды все новых и новых наблюдателей. Не прошло и пары минут, как вслед за Грэшемом увязался целый эскорт из лодок, лодчонок и даже нескольких крупных барок. Любопытным не терпелось узнать, куда же держит путь столь необычная компания.

* * *

Похоже, в Доме уже заметили их приближение и заподозрили неладное. На пристани начали собираться люди. С каждой минутой их становилось все больше и больше, пока там не оказались все до единого обитатели Дома. Челядь приветственно махала руками, радуясь возвращению хозяина и хозяйки, однако как только лодка приблизилась к берегу, все — от стюарда до кухонных мальчишек — словно по команде умолкли, как громом пораженные увиденным зрелищем: пропитанная кровью рубашка Грэшема, испачканное платье Джейн, раненые слуги на корме. Стоявшие на причале тут же принялись пересчитывать людей в лодке. Все ли вернулись? Младший Гарри поднял голову и заставил себя улыбнуться, кто-то другой из слуг помахал рукой. Как только стало понятно, что вернулись все, хотя и израненные, но на своих ногах, у собравшейся на пристани толпы вырвался рев облегчения. Восторг был бурным: народ кричал и прыгал от радости, так что доски пристани ходили ходуном.

Казалось, сотни рук протянулись, чтобы схватить нос лодки и помочь ей пристать к берегу. Сосредоточенно поджав губы, Джейн продолжала делать свое дело — следила за тем, чтобы лодка плавно подошла к берегу. И верно: та легко, как перышко, как поцелуй, которым мать одаривает своего первенца, коснулась пристани. Ну все, сейчас расплачется, подумал Грэшем, глядя на жену. Ага, вот уже и губы подрагивают. Впрочем, стоит ли удивляться этому после всего, что ей довелось пережить. Он встал во весь рост, качнув лодку.

— В следующий раз точнее работай рулем, — произнес сэр Генри. — Впрочем, для первого раза очень даже неплохо. Особенно для женщины.

Джейн посмотрела на него и вся напряглась. Дрожь прошла. В считанные мгновения между ними промелькнуло столько эмоций, сколько они пережили за предыдущие три недели. Благодарность. Раздражение. Гнев. Изумление. Понимание. Страх. Гордость. Тревога. Полное изнеможение.

Грэшем подошел к жене и взял ее за руку. Перед ними собрались все до единого обитатели Дома, за исключением — хотелось бы надеяться — привратника.

«Боже, как я устал!» — подумал Грэшем. В первую очередь это была физическая усталость. Однако уже давала знать о себе усталость умственная — давала знать головной болью, какую ему еще ни разу не доводилось испытывать. И вообще, люди ждут, когда он что-то им скажет. Все обитатели лондонского дома вышли встретить хозяина и хозяйку. Эти минуты войдут в историю, и предания о них будут передаваться из поколения в поколение. В людской их будут рассказывать и пересказывать взволнованным шепотом до самого утра, пока не погаснет последняя свечка…

Грэшем перевел взгляд на Джейн. Та едва заметно кивнула. Как же сделать, чтобы не выглядеть при этом тщеславным? Как избежать напыщенных речей? Как не оскорбить своим высокомерием тех, кто был готов пожертвовать ради него собственной жизнью? Как сказать то, что невозможно выразить в словах?

— Спасибо за вашу заботу, — произнес весь перепачканный кровью сэр Генри. Ему и в голову не пришло, какую жутковатую картину он являл в эти минуты: на груди — кровь, след выпущенной из арбалета стрелы, на руке — глубокая ссадина от удара дубинки. Так мог выглядеть лишь человек, только что с честью вышедший из смертельного поединка.

Лодка покачивалась и подпрыгивала под ним, словно не могла устоять у причала. Впрочем, это не мешало Грэшему сохранять равновесие.

— Мы отправились в театр, и там почему-то нашлись странные люди, кому я и мои сопровождающие понравились даже меньше, чем само представление. Их было… Кстати, сколько их там, по-твоему, было, а? — обратился Грэшем с игривым вопросом к младшему Гарри. Тот, по-прежнему ссутулившись, сидел весь в крови на корме.

— Пятьдесят! — раздался четкий ответ, и все пассажиры лодки дружно выразили свое одобрение.

— Итак, нам пришлось обороняться от доброй сотни обидчиков, — продолжил Грэшем, и в следующее мгновение аудитория разразилась дружным хохотом. — И как вы сами видите, мы одержали победу!

И вновь одобрительные возгласы. Кровь, боль, звериная жестокость, проявляемая человеком по отношению к человеку, — все отступило на второй план перед шутками и похвальбой. Почему-то сами по себе в голову пришли строчки. Шекспир. «Король Лир».

Для богов мы, что мухи для мальчишек,

Которых те, потехи ради, убивают.

Сэр Генри помог Джейн выйти из лодки, однако вежливо отклонил любые предложения помощи и самостоятельно ступил на твердую почву. На берегу их встретили рукоплесканиями. Грэшем растерянно обернулся на слуг, остававшихся в лодке, — ведь это они сделали самую грязную, мужскую работу. Но и те тоже хлопали в ладоши. Они ему рукоплещут? Боже праведный! И есть ли в этом мире справедливость? Ведь это он должен рукоплескать им!

Джейн передали в руки многочисленных женщин. Те тотчас засуетились вокруг хозяйки, принялись ахать и охать, и вскоре их кудахчущая компания быстро исчезла в доме. Слава Богу, хотя бы раз она не стала сопротивляться, подумал про себя Грэшем, имея в виду жену. Впрочем, не стоит удивляться. Вряд ли кто-то на ее месте отказался бы в такой момент от горячей ванны. Младшего Гарри также передали на попечение женщин, хотя и более юных, чем те, что увели с собой Джейн. Что ж, парню крупно повезло, приятная ночь ему гарантирована… тем или иным образом. Другим раненым также помогли сойти с причала. Пристань наполовину опустела, разговоры постепенно переместились под крышу дома.

Двое слуг убрали лодку в лодочный домик. Проплывая мимо Грэшема, они озабоченно качали головами, в которых наверняка роились тысячи вопросов. Впрочем, никто и никогда не осмелился бы их озвучить. На пристани все еще оставался народ. Все с благоговейным ужасом взирали на сэра Генри и Маниона. Грэшем хотел уже отослать их прочь, чтобы войти в дом вместе с Манионом, как то не раз бывало с ним после битв, драк и разного рода стычек, однако неожиданно увидел то, чего ни он сам, ни Джейн сразу не заметили.

Няня привела на пристань детей, Уолтера и Анну, чтобы те тоже встретили родителей. Они скромно стояли за спинами других, и даже Джейн, обычно чуткая к подобного рода вещам, ничего не заметила, когда женщины повели ее в дом. Боже, что могли подумать дети, увидев забрызганных кровью родителей? Хочется верить, что сын и дочь пока еще слишком малы, чтобы осознать: все в этом мире, в том числе их мать и отец — увы! — смертны! Ну почему сейчас здесь нет их матери — она бы наверняка успокоила детей, разогнала бы их страхи. Женщины — мастерицы на такие вещи. Что до мужчин, то те умеют лишь махать кулаками.

Его сын и крошка-дочь стояли возле няни, держа ее за руки. Оба широко открытыми глазами смотрели на Грэшема.

— Итак, — произнес сэр Генри, встретившись с ними взглядом. Другие слуги отступили, давая ему возможность поговорить с детьми. — Дело в том, что какие-то нехорошие люди… — Он скорее ощутил кожей, нежели увидел, как Манион весь напрягся, сдерживая приступ смеха. — Так вот, какие-то нехорошие люди… почему-то решили проявить неучтивость по отношению ко мне и вашей маме.

Похоже, Манион вот-вот лопнет со смеху, или это ему только кажется?

— Но затем нашлись хорошие люди…

Нет, если он сейчас не остановится, то Манион умрет от смеха.

— Ладно, к черту! — подвел итог сэр Генри, обращаясь к детям. — Какие-то мерзавцы пытались отправить меня и вашу маму на тот свет. Но мы проучили этих подонков. Победа за нами.

Слуги тотчас разразились одобрительными возгласами.

— Меня слегка ранило, но ничего страшного.

Дети смотрели на Грэшема восторженным взглядом, словно тот являл собой восьмое чудо света.

— Сказать по правде, я ужасно устал и не отказался бы, если бы вы проводили меня в дом и помогли добраться до теплой постели.

Дети тотчас кинулись к нему.

— Хорошо, папа, — произнес Уолтер. — Мы знали, что тебе захочется выругаться.

— Тебе и вправду не больно? — тоненьким голоском спросила Анна.

— Конечно, малышка, — произнес Грэшем и, подняв на руки, прижал к ее себе. — Ничего страшного, — указал он на грудь. — Подумаешь, царапина. С тобой такое тоже не раз случалось, когда ты падала и сбивала коленки. Подозреваю, тебе было даже похуже, чем мне.

Стараясь не скривиться от боли, сэр Генри поставил дочь на землю.

Уолтер что есть сил толкал руку отца вверх, и Грэшем едва не потерял равновесие. Анне было довольно того, что она легонько держала Грэшема за руку и старалась идти с ним в ногу, лишь бы только ему не было больно. Она не стала убирать руку из огромной ладони Маниона, шагавшего по другую сторону. Надо сказать, что силач и забияка держал ее крошечную детскую ручонку в своей лапище с удивительной для него нежностью.

— Боже праведный! — воскликнул Грэшем, когда они вместе едва не свалились с ног от усталости за первой же дверью, к которой их подвели дети. — Хочется одного — поскорее на боковую!

— Ну уж нет! — твердо возразил Манион. — По крайней мере, не раньше, чем мы приведем себя в порядок, а вам перевяжут рану.

В конце концов, не затем ли существуют слуги, чтобы холить и лелеять своих хозяев?

Глава 11

Сорвать маску лжи и вывести истину на свет.

Уильям Шекспир. «Похищение Лукреции»

Дом на Стрэнде

Лондон

Джейн охватила нервная дрожь. Такое случалось с ней каждый раз, когда не нужно было справляться с неприятностями самой и, как говорится, сохранять хорошую мину при плохой игре.

Джейн попыталась отвлечься с помощью вышивания. Боже, как она ненавидела это занятие! Однако странное чувство, похожее на чувство долга, побудило ее взять в руки пяльцы и заставить себя поверить, что рукоделие — самое достойное дело для замужней дамы. Джейн принялась энергично протыкать иголкой тонкую канву; ее движения со стороны напоминали работу безумного лекаря, штопающего открытую рану. Иголка то и дело норовила попасть не туда, куда нужно, и леди Джейн негромко поругивала своевольную иглу. В это утро и без того обычно скромные результаты ее трудов грозили оказаться из рук вон скверными.

Грэшем молча наблюдал за супругой. Как это все-таки странно: имея примерно те же, а чаще меньшие размеры по сравнению с телом мужчины, женское тело способно на гораздо большее. Стройное тело жены, которое лишь на дюйм короче его собственного, снабженное для жизни почти теми же самыми органами, коими обладает и он, смогло дать жизнь двум юным существам, стать им на девять месяцев надежным хранилищем и пристанищем, подарить жизнь, а затем и вскормить. Если столь значительная часть женского организма отдана для деторождения, рассуждал про себя Грэшем, что же тогда можно сказать о разуме женщины? Остается ли ребенок в ее сознании тем же, чем являлся в ее теле во время беременности? Будет ли ее любовь к нему продолжаться и дальше — или же потихоньку увянет, сойдет на нет, поскольку ее место займет любовь к детям? Мужчины — страшные себялюбцы, подумал сэр Генри. Да, они любят себя так сильно, что подчас не замечают того мгновения, когда в других любовь уже умерла.

Джейн заговорила. Впрочем, он знал, что молча ей долго не усидеть.

— Это было… ужасно, — произнесла она, слегка запнувшись. Лицо ее побелело, пальцы левой руки слегка подрагивали — что также не ускользнуло от внимания Грэшема и не пошло на пользу вышиванию. — Поехать в театр, чтобы стать жертвами банды головорезов!.. Неужели мы нигде не можем чувствовать себя в безопасности?

От Джейн исходил чистый, приятный, чуть сладковатый аромат. Как прекрасна она была в эти минуты, одетая в простое домашнее платье! Черные волосы, собранные на затылке в мягкий узел, оставляли обнаженной ее точеную шею.

Джейн, Манион и Грэшем сидели за столом. Слуги уже убрали остатки завтрака, и хозяин дома чувствовал на себе выжидающие взгляды жены и Маниона. Все утро он держался отстраненно — не враждебно, скорее, замкнуто. Подобное состояние его духа было хорошо знакомо и жене, и верному слуге. Мысли Грэшема блуждали где-то далеко, разум изучал то, что понятно, и то, что еще таится в тумане неизвестности, словно пытаясь создать некую географическую карту, позволяющую установить истинное местонахождение фактов — как в настоящем, так и в будущем.

Сэр Генри встал со стула и принялся расхаживать по комнате.

— В безопасности? Боюсь, смысл слова мне не совсем ясен. О какой безопасности может идти речь, когда чума или лихорадка способны в мгновение ока лишить нас жизни? По крайней мере, в театре был враг, который никуда не прятался, враг, с которым можно было вступить в поединок.

— Враг, с которым можно было вступить в поединок!.. — эхом отозвалась Джейн. — Этот враг ворвался в твою жизнь! Остается лишь спасаться бегством, а не ввязываться с ним в бой. Мне же не остается ничего другого, как принять на себя всю ненависть твоих врагов!

Найти ответа на слова жены Грэшем не сумел. Джейн, безусловно, права. Он на мгновение остановился и пристально посмотрел на нее.

— Прости, — проговорил сэр Генри. — Я виноват перед тобой.

— И ты прости меня, — ответила Джейн, глядя мужу в глаза. — Прости за то, что случилось. Прости, что обвиняю тебя в черных поступках других людей. И еще — я ведь так и не отблагодарила тебя за то, что ты спас мне жизнь.

При этих словах на лице Грэшема отразились самые разные чувства, однако от Джейн они не ускользнули, и она все поняла правильно.

— Человек с арбалетом, — произнес Грэшем деловито, — не кто иной, как книготорговец, о котором рассказывал Кок. Он точно соответствует описанию. Однако есть и нечто новое: он хочет убрать нас и продать кое-какие бумаги. Зачем ему это нужно, не знаю. Он вполне может работать самостоятельно, но может действовать и по наущению Овербери. Я унизил сэра Томаса. Тот находился в театре, однако в драке участия не принял. — Грэшем вновь принялся ходить по комнате. — В данный момент меня беспокоит не почему, а как он может отомстить мне. Существует тысяча способов лишить человека жизни. Например, подослать слугу, который подсыплет яд в кубок с вином…

— Это исключено. Такое вряд ли случится. Сейчас мы подбираем слуг с великой осторожностью, — возразила Джейн. Несколько лет назад Сесил подослал к ним в дом своего шпиона.

— Боюсь, сейчас это всего лишь менее вероятно, — поправил жену Грэшем. — Стоит уверить себя, что такое невозможно, как моментально попадешь в ловушку. Подкупить слуг и книготорговцу, и Овербери было бы проще всего. Но надо быть готовым и к удару ножа в спину на ночной улице, и к арбалетной стреле, выпущенной в пустынном переулке. Яд, кинжал, стрела, пуля — если вы задумали кого-то убить, почему бы не сделать это в театре, в присутствии двух тысяч зрителей?

— Продолжай! — попросила Джейн. Муж явно рассказал ей еще не все.

— Но зачем им понадобилось убивать тебя? — спросил Грэшем и, обернувшись, посмотрел жене в лицо. — Вряд ли ты бы стала продолжать расследование после моей смерти, верно? Для Овербери ты — безмозглая простушка, под стать прочим придворным дамам.

Джейн на мгновение забыла о своем недавнем унынии и еле заметно улыбнулась уголками рта:

— Милорд, придворной даме не нужны мозги. Ей нужно лишь…

— Подумай об этом серьезно, без всяких шуток, — оборвал ее Грэшем. — Театр — вот что беспокоит меня более всего. Здесь кроется некая загадка, истинная суть которой нам пока непонятна. С самого начала дело было вовсе не в переписке влюбленных мужчин, а в рукописях пьес. Этот книготорговец… он намекнул Лонг-Лэнкину, что будет не прочь, если студенты поставят пьесу на сцене. Сторожа в театре убивают из-за того, что кто-то желает заполучить рукописи двух пьес! Нас с тобой тоже пытались убить в здании театра!

— Не слишком дешевый способ расправиться с нами, скажу я вам, милорд, — влез в разговор Манион. — Да и риск велик. Никогда не знаешь, что может случиться, когда вокруг добрая тысяча народа. Спрятаться тоже особо некуда.

— И все-таки при чем здесь театр? Черт, хотелось бы знать! — В голосе Грэшема звучала тревога. Он все еще ходил взад-вперед по комнате.

— Всякое может быть. Надеюсь, мы все-таки докопаемся до истины, — небрежным тоном произнес Манион, ставя на стол пивную кружку.

Грэшем и Джейн вопросительно посмотрели на него.

— Говори, старина!

— Не держи нас в напряжении.

— Я думаю, — ответил Манион.

— Должно быть, это весьма болезненно для твоего мозга, — с язвительным сочувствием заметил Грэшем. — Выпей-ка еще кружку, чтобы справиться с болью, и постарайся больше не заниматься непосильной работой.

— Тише! — перебила супруга Джейн, раздраженная неуместной шуткой. Слова слуги заинтриговали ее. Когда надо, Манион далеко не дурак, просто мозги не тот орган, которым он пользовался чаще всего. У Маниона была удивительная память на человеческие лица, и еще он обладал редкой способностью выносить мгновенные, а главное, меткие суждения.

— По-моему, этот негодяй с арбалетом никакой не книготорговец. Что-то среди них мне ни разу не попадались такие рожи. Этот ваш стрелок не кто иной, как Кит Марло, черт его подери.

В комнате воцарилась гробовая тишина.

— Но Кристофер Марло умер в 1602 году… — неуверенным тоном произнес Грэшем.

— Это нам так сказали, что он умер в 1602 году, — возразил Манион. — А до этого разве мы сами не пытались уверить всех, будто он сыграл в ящик в 1593 году, когда, черт побери, отлично знали, что он жив? Если Кит уже помер однажды, когда это было ему выгодно, хотя на самом деле оставался жив, что мешало ему проделать тот же самый трюк без нашей помощи?

— Теперь я вспоминаю! — воскликнул Грэшем и стукнул себя по лбу. — Корнелиус Вагнер!

— А это еще кто такой? — удивился Манион.

— Этим именем шпионы Сесила назвали кембриджского книготорговца. Кок сообщил мне об этом при нашей встрече. Корнелиус Вагнер. Корнелиус и Вагнер — так звали действующих лиц пьесы Марло «Доктор Фауст». Вагнер — слуга Фауста. Значит… — Разум сэра Генри мгновенно включился в работу. — Ты уверен, что это был Марло?

— Я провел в его обществе достаточно времени. Кто как не я переправил его во Францию? — фыркнул Манион.

— Так это ты инсценировал смерть Марло? Переправил его во Францию? Он жив? И теперь он хочет убить тебя? Я ничего не слышала об этом. — Джейн отказывалась поверить собственным ушам. На нее словно обрушилась приливная волна интриг, двурушничества, заговоров, обмана — и в этой пучине зла ее муж решил провести всю свою жизнь. Или все-таки это даже не волна, а исполинский водоворот, в котором безвозвратно исчезают люди? Как и Грэшема, Джейн всегда восхищала мощь непревзойденных стихотворных строк, вышедших из-под пера Кита Марло. «Тамерлан Великий» ее завораживал, «Доктор Фауст» пугал, «Мальтийский еврей» и «Эдуард Второй» приводили в ужас. — Расскажи мне обо всем.

Грэшем рассмеялся:

— Переправили ли мы его во Францию? Да. Инсценировали его смерть? Нет. Это была идея самого Марло.

Сэр Генри кивнул в сторону Маниона. Тот поставил перед собой пивную кружку и продолжил рассказ:

— Марло угодил в беду. По правде говоря, он никогда не вылезал из неприятностей, но на сей раз влип по-крупному. Кит шпионил по поручению старого Уолсингема, следил за папистами. Вернее сказать, должен был шпионить за папистами, но с его нюхом стал шпионить за всеми, включая и тех, за кем шпионить не следовало бы, например, за ее величеством королевой. Когда умер Уолсингем, Марло стал выполнять тайные поручения Сесила. Кроме того, он беспробудно пил, постоянно ввязывался в драки, был несдержан на язык. Скверное качество для шпиона. Например, Кит стал болтать, что Сесил якобы склонен к левым удовольствиям, — Манион употребил разговорное словечко, подразумевавшее мужеложство, — да и о многом другом, совершенно непонятном для окружающих. Отец Сесила, старый лорд Берли, решил, что Марло сделался чересчур опасен, и вызвал его на заседание Тайного совета. После этого его препроводили в Тауэр, где он и умер от загадочной болезни вскоре после того, как…

— Шпион из него всегда был плохой, — перебил слугу Грэшем. — Слишком несдержан, слишком сообразителен, вечно стремился быть в центре внимания.

— Ну, это мы уже слышали. А тогда нашему сэру Генри… в общем, Марло был для него примером для подражания.

— Я считал этого человека гением, — честно признался Грэшем. — Невыносимое создание, это верно, и в то же время воистину гений. Его смерти желали Берли и Сесил. Я был даже рад, что могу хоть как-то помешать замыслам нашего лорда Солсбери. Мне казалось, что взамен я смогу получить сведения, порочащие Берли и Сесила. И я всей душой хотел помешать этим двоим убить создателя «Доктора Фауста» и «Тамерлана». Считайте это моим вкладом в меценатство.

— Ну и как? Удалось? — полюбопытствовала Джейн.

— Я предупредил Кита, что если он отправится на заседание Тайного совета, то ни живым, ни свободным ему уже никогда не быть. Я содействовал его переправке во Францию, — ответил Грэшем. — Но Марло этого показалось недостаточным. Ему взбрело в голову сначала инсценировать собственную смерть на глазах у кучи всякого отребья. Увы, мы слишком поздно узнали о его намерениях. Мы опасались, что те самые негодяи отберут у него деньги, сделают все, что он замыслил, а затем все равно убьют. Ведь они могли рассчитывать на второй платеж от правительства. Манион сумел посадить его на корабль и переправить через Ла-Манш.

Грэшем посмотрел на Маниона.

— Случилось так, что двое матросов из корабельной команды пытались убить Марло, когда тот спал.

— И как же ты поступил с ними? — спросила Джейн.

— Отправил на тот свет, — бесхитростно признался Манион и отпил из кружки. — Ладно, сейчас речь не об этом. Главное, я перевез его во Францию. Нам стало известно, что оттуда он перебрался в Испанию, но это уже совсем другая история. Затем до нас дошел слух, будто в 1602 году Кит либо умер сам, либо был убит. Он всегда искал бед на свою задницу, да простит меня леди Джейн за такие слова. Так что мы не удивились, когда нам сказали, будто он умер.

— Ты уверен, что вчера в «Глобусе» был именно он? — спросил Грэшем.

— Спрашиваете! Правда, старина Кит сильно изменился. Постарел, сгорбился, облысел. Я узнал его не сразу. Но это точно был он. Марло, восставший из могилы. Готов спорить на что угодно — он явно переболел сифилисом. Вы заметили, как он обращался с арбалетом?

— Я видел, как он выстрелил из него, — ответил Грэшем.

— А я видел другое. Кит двигал рукой так, будто она его плохо слушается. С сифилитиками всегда так. Они не чувствуют собственных рук или ног. Уж можете мне не объяснять.

То, что Манион сам избежал сифилиса, было великим чудом, вернее, иллюстрацией того, что жизнь порой бывает весьма снисходительна к грешникам. Хотя наверняка жизнь верного слуги, протекавшая за стенами дома Грэшема, сталкивала его со многими несчастными, которых настигла эта страшная болезнь.

— Значит, это был мой старый друг Кит Марло, — задумчиво произнес Грэшем.

— Но зачем ему мстить тебе? — удивилась Джейн. — Ты ведь в свое время помог ему, верно?

— Пожалуй, я знаю почему, — ответил ей муж. — Подожди минуту, я сейчас принесу кое-что.

Грэшем вышел в буфетную и зашагал по коридорам, на ходу здороваясь со слугами, обращаясь к каждому по имени. Те почтительно кланялись в ответ или снимали шапки. Войдя в свой кабинет в центральной части дома, сэр Генри плотно закрыл за собой массивную дверь. Убедившись, что никто его не видит, он приподнял ковер на полу. Взгляду открылись деревянные половицы. Грэшем нажал на одну из них. Край доски приподнялся примерно на полдюйма. Сэр Генри поднял его чуть выше. В тайнике лежала запертая на замок металлическая шкатулка. Он открыл ее ключом из связки с золотой цепочкой. В шкатулке не было золота, как можно было ожидать от хозяина богатого дома, явно потратившего немалые деньги и на изготовление металлической шкатулки, и на устройство тайника под полом самой надежной комнаты. Не имелось в ней и ценных бумаг, столь любимых адвокатами. Вместо них там лежали письма. Письма и бумаги, на первый взгляда не представлявшие никакой ценности. Грэшем с улыбкой посмотрел на них. Судьбы и репутация стольких королей и королев зависели от этих документов!

Мужчины выбалтывают секреты, чтобы доказать, что они мужчины. Великим людям известны великие секреты, но они хранят их в тайне.

Грэшем выбрал два нужных ему письма и закрыл свое тайное хранилище. Интересно, выдержит ли оно разрушительную силу огня, подумал он. Пожалуй, должно выдержать. В конце концов, шкатулка отлита из металла, из пушечной бронзы. Однако в случае непредвиденного пожара судьба шкатулки в большей степени зависит от него самого или от верного слуги, который вынесет ее из пламени. Ни в чем нельзя быть уверенным до конца, кроме смерти, подумал Грэшем. Готовность — вот самое главное. Предсказания — ненадежная вещь. Нужно быть лишь готовым ко всему.

Он вернулся в комнату, держа в руке два письма. Манион за это время успел снова наполнить пивом кружку, что не ускользнуло от глаз хозяина.

— Два письма, — произнес он, обращаясь к Джейн. — Оба от Марло. Написаны с промежутком в три месяца. Июнь и август 1602 года. Сообщает, что его недавно пытались убить. Я не спас его, пишет он мне. Я сделал все в соответствии с распоряжениями Сесила, так что того ничуть не смутят те признания, которые Марло может сделать в суде.

— На кой черт им сдался суд! Вот умора! — усмехнулся Манион.

— Согласен, но Марло вбил себе в голову, что может выступить, обрядившись в тогу неустрашимого героя. Предполагалось, что он останется во Франции, но вместе этого Кит бежал в Испанию, где стал шпионить в пользу новых хозяев. Насколько я понимаю, он долгие годы выполнял поручения испанцев, а затем неожиданно впал в немилость и поспешил обвинить меня и Сесила в том, что мы специально настроили их против него.

— Но ведь все было не так, верно? — уточнила Джейн.

— Боже сохрани, конечно, нет, — ответил Грэшем. — По правде говоря, я уже простил его, но тут неожиданно пришли эти письма. Он заявил, что предпочел бы закончить свои дни в Тауэре. Вот, ты сама можешь прочесть его слова. Кит прозябал в жуткой нищете, так и не получив признания, которого был достоин… А еще он пишет, будто это мы с Сесилом желали его смерти.

— Он лгал? — снова спросила Джейн.

— Разумеется, лгал, — ответил Грэшем, пожав плечами. — Я не желал его смерти. В этом не было никакой необходимости. Теперь это дело далекого прошлого. А в то время я надеялся, что, оказавшись за пределами Англии, он снова станет писать, сочинять пьесы, сотрудничать с европейскими театрами… Помню, как меня потрясло его письмо, которое я получил после того, как все услышали известие о его убийстве. Это было, если не ошибаюсь, в сентябре. Позднее я узнал нечто такое, что убедило меня в причастности Сесила к смерти Кита.

— Что же именно? — полюбопытствовала Джейн.

— Довольно долго я считал, будто Сесилу известно о том, что Марло жив. Он прибрал к рукам шпионские связи Уолсингема, но так и не смог толком ими воспользоваться. Предпочитал работать через посланников и прочих официальных лиц. Эти письма проливают свет на события 1602 года, когда в Испании кто-то попытался убрать Кита. Полагаю, за попыткой покушения стоял лорд Солсбери. По моему убеждению, это произошло после того, как Сесилу стало известно, что Марло жив, и он выяснил, на кого тот работал. Думается, Солсбери тогда испытал самое сильное потрясение за всю свою жизнь.

— Почему же самое сильное? — удивилась Джейн. — Он познал немало бед еще до 1605 года. — Она не смогла удержаться от улыбки при воспоминании о «пороховом заговоре» и истинной природе того потрясения, которое Сесил испытал благодаря ее мужу.

— Потому что в 1602 году, когда стало ясно, что Елизавета уже одной ногой в могиле, все решили, будто Роберт Сесил сделал выбор в пользу Якова как будущего монарха Англии. Более того, милорд Солсбери лично написал Якову письмо, в котором назвал себя его самым преданным слугой, а сам тем временем вступил с испанцами в сговор, имевший целью посадить на английский трон не Якова, а испанского инфанта. Тем самым он стал слугой двух господ. — Сэр Генри покачал головой и продолжил: — Вообще-то Сесил опасался, что королева узнает о его переписке с Яковом, но еще больше страшился того, что и она, и Яков узнают о его дружбе с испанцами. И что же он сам выясняет? Что Марло долгие годы шпионил на испанцев! Марло, который ненавидит его лютой ненавистью! Марло, который причастен ко многим испанским секретам, мог видеть некоторые его письма. Не удивлюсь, если Сесил немедленно отдал приказ об убийстве бедняги Кита. По всей видимости, Марло удалось бежать, если это именно его мы видели вчера в театре…

Грэшем посмотрел на Маниона. Тот утвердительно кивнул.

— Ты уверен, что Сесил действительно был слугой двух господ? Что он поддерживал и короля, и испанского инфанта? — спросила Джейн. — Если это так, страшно представить, каковы могли быть последствия. Елизавете ничего не стоило отправить его на плаху, Яков же ни за что бы не допустил, чтобы вместо него страной управлял испанец.

— Верно, — согласился Грэшем и лукаво улыбнулся. — Видишь ли, у меня есть два его письма, адресованные испанцам. Я уже много лет храню их у себя как залог собственной безопасности. Именно благодаря им милейший лорд Солсбери не отправил меня на тот свет еще несколько лет назад.

Джейн почувствовала, что у нее голова идет кругом.

— Неужели Сесила можно было разоблачить как изменника еще в 1602 году? А потом? Позднее, в дни «порохового заговора»? Но если ты так ненавидел этого человека, почему не расправился с ним?

— Можно подумать, тебе не известен ответ на этот вопрос! — воскликнул Грэшем. — Политика — грязное занятие. Она пачкает всех, кто к ней приближается. В правительстве нет места для порядочного человека. За последние годы в нашей стране наконец-то установился мир. В Англии перестали убивать младенцев и сжигать деревни, перестали насиловать женщин и посылать молодых мужчин на кровавую бойню войны, где они отдавали жизни непонятно за что. Если цена, которую мы платим за мир, за наше спокойное существование, равна воцарению на трон Антихриста, то я готов заплатить ее. И пусть Сесил — сущее исчадие ада, человек без моральных устоев, все равно ради мира нам сгодится и такой, как он. Даже если лорд Солсбери и продал свою душу, какое мне до этого дело?

— Короче, выходит, что этот ваш Марло ухитрился остаться в живых, бежал за море и все эти годы где-то тихонько отсиживался? — спросила Джейн.

— По всей видимости, так оно и было, — ответил Грэшем. — Но где? В Америке? В России? Уж если бежать, то только туда, с глаз подальше. Как бы то ни было, долгое отсутствие не лучшим образом сказалось на его рассудке, который и без того был весьма далек от совершенного состояния. И вот теперь он неожиданно объявляется в Англии. Готов спорить, что знаю, какое письмо он отправил Сесилу. «Собираюсь наконец-то в полной мере отомстить, — пишет он. — Вам и этому мерзавцу Грэшему, который помог вам погубить мою жизнь».

— О Господи! — воскликнула Джейн. — Теперь я понимаю, насколько все просто.

— Неужели? — усмехнулся Грэшем.

Манион состроил гримасу, из которой явствовало, что дело представляется ему далеко не столь простым.

— Сесил отправляет меня, своего лучшего шпиона, на поиски Марло, — продолжил между тем сэр Генри, — и делает это столь осторожным образом, что я не догадываюсь, кого именно мне предстоит разыскать, — очевидно, ради того, чтобы придать происходящему немного пикантности. Я веду поиски, руководствуясь лишь общими приметами разыскиваемого человека. А тем временем сам Кит в любую минуту может выскочить из темного переулка и наброситься на меня с кинжалом в руках. Сумей я убить его — что явилось бы наилучшим решением поставленной задачи, — это стало бы самой удачной шуткой, отпущенной уже мертвым Сесилом. Заклятый враг поспособствовал сохранению незапятнанности его репутации. Вполне в духе милорда Солсбери. Случись же, что Марло убил меня, — это было бы вторым лучшим решением, — шутка оказалась бы не менее удачной! Заклятый враг Сесила отправляется вслед за ним в могилу с его же легкой руки, причем убийца — человек, которому я двадцать лет назад помог бежать из Англии. Марло убил меня — справедливость торжествует, и колесо фортуны совершает полный оборот. Разве я не прав?

— Ты уверен, что Сесил не ставил перед собой цели именно убрать тебя руками Марло? Мы остались в живых лишь по чистой случайности. Не будь ты готов… Однако каков злодей, — заметила Джейн. — Насколько ужасен этот злобный ум!

— Блестящий ум, — поправил ее Грэшем. — Почти столь же хорош, как мой.

— По крайней мере, — отозвалась Джейн, — теперь мы знаем, почему в последнее время так много говорят о потерянной пьесе Марло. Должно быть, в годы своего изгнания он создал истинный шедевр.

— Полагаю, теперь Кит попытается добиться постановки своей пьесы, — задумчиво проговорил Грэшем. — Наверное, прячась под личиной книготорговца, Марло пытается продать книжки с ее текстом.

— Однако почему-то еще никто не поставил пьесу, — хмыкнула Джейн.

— Любая честная театральная труппа выставит себя на посмешище, если попытается приписать ее авторство Киту Марло, не имея на то веских доказательств. Сколько времени и денег нужно, чтобы найти достойную уважения труппу, которая согласилась бы принять ее в свой репертуар. Сомневаюсь, что Марло преуспеет в этом деле.

— Думаю, так оно и есть, — заметила Джейн, — коль скоро он пытается привлечь к постановке студентов. Это все равно, что начинать с нуля.

Неужели один из величайших драматургов современности удовлетворится тем, что его пьесу станут играть студенты? В сердце Грэшема остались лишь крохи сострадания к Марло. Все добрые чувства были утрачены еще много лет назад.

— Откуда же пришли письма этого мерзавца? — спросил Манион.

— По-твоему, у меня есть готовый ответ? — вопросом на вопрос ответил Грэшем.

— А что вы скажете на это? — спросил Манион. Он встал и поставил на стол кружку. Та была пуста лишь наполовину — неслыханное для него дело. Еще ни разу не бывало, чтобы слуга не допил пиво. — Вы — Марло. У вас есть сведения, порочащие Сесила, и вы хотите как можно быстрее дать делу ход. К кому бы вы обратились в первую очередь?

— К королю? — предложила Джейн.

— Нет! — возразил Манион. — Думайте, леди! Как может Марло попасть к королю? Подойдет к дверям дворца и постучит? Скажет: «Извините, я бывший шпион и содомит, долгие годы оказывал услуги испанцам. Кстати, в 1602 году я умер, но все-таки пришел к вам и принес сведения, порочащие ближайшего помощника его величества. Быстренько пустите меня во дворец. Я хочу поговорить с его величеством». Так, что ли?

— Пожалуй, ты прав, — задумчиво согласилась Джейн. — Это было бы неслыханной глупостью.

— Марло — шпион. Верно? — продолжил Манион, расхаживая, как совсем недавно его хозяин, по комнате. Понимает ли он, что в эти минуты невольно копирует Грэшема? — Кит хорошо знает, что такое настоящая власть. Кто же обладает истинной властью в Англии?

— Карр. Роберт Карр. Любовник короля, — ответил Грэшем.

— Ошибаетесь, хозяин! Не Карр! Карр — всего лишь смазливый мальчишка. У кого есть мозги? Кто по-прежнему прочесывает таверны и шастает по публичным домам, в которых приличным джентльменам появляться не к лицу? К кому этот сифилитик Марло может получить доступ?

— К Овербери! — выдохнул Грэшем. — К сэру Томасу Овербери. — Словно кто-то открыл окошко в темной комнате, и все озарилось светом. — Все дело в комфорте.

— Что ты имеешь в виду? — удивилась Джейн.

— Король ленив, он все больше и больше времени посвящает охоте, попойкам и красивым юношам, предпочитая всему на свете развлечения.

— Есть мужчины, которым не нужна власть, — произнес Манион, обращаясь к хозяйке. — Мне нередко встречались такие. Мужчины, которым надоело принимать решения. Сначала их притягивает вино. Оно помогает отвлечься, затем затмевает все остальное. Дальше, если не срабатывает и это, то, извините, место вина занимают женщины.

— Но для нашего короля самое главное — его молодой любовник! — возразила Джейн.

— Верно, — подтвердил Грэшем. — Причем глупый до невозможности! Единственное, чего желает наш король, — комфорт и свобода от всех забот, и его любовнику нужно то же самое. Роберт Карр не в состоянии принять решение, способное спасти Якова. Какой надеть камзол — для него неразрешимый вопрос, причем готов спорить на что угодно — он мучается им с утра и до самого полудня. Поэтому друг Карра приобретает власть практически неограниченную. Овербери. Сэр Томас Овербери. Волевой. Решительный. Умный. Мечтающий ни больше ни меньше выполнять решения короля от своего имени. Не желающий делиться властью с кем бы то ни было. Любовник короля, растерянный и гораздо менее способный справляться с государственными делами, чем его хозяин, издает вздох облегчения, когда старый друг предлагает ему помощь. Старый друг. Овербери. Наглый. Заносчивый. Получающий через третьи руки никем не читанные документы государственной важности. Теперь та часть власти, которой обладал Сесил, перешла в руки сэра Томаса Овербери. Одна беда: Овербери не имеет высокой должности. К нему по-прежнему имеют доступ простолюдины. Такие, как Марло.

Грэшем говорил теперь очень быстро, словно стараясь облечь свои мысли в слова еще до того, как те слетят с его языка.

— Кит отправляется к Овербери. Говорит, что может уничтожить Сесила. Сэр Томас польщен. Вот что значит власть! Он привечает Марло. Дает деньги, которые позволяют ему на время залечь на дно. Они обсуждают свои злокозненные замыслы. Затем однажды вечером Овербери упоминает о письмах — не иначе как Марло посодействовал этому, усердно подливая ему вина. Хвастается перед Китом, заявляет, что тот не единственный, кто обладает властью над людьми.

Рассказ Грэшема подхватил Манион:

«Эти письма могут стать главной гарантией вашей безопасности! — заявляет Марло своему новому покровителю. — Они могут стать вашим пенсионом! Только подумайте! В один прекрасный день ваш друг Карр утратит былую красоту. При дворе немало красивых мужчин, разве не так? Король вас ненавидит. Его чувства разделяет королева. Позвольте мне взглянуть на эти письма. Я ведь шпион, не так ли? Я знаю толк в подобных вещах». Тогда Овербери приносит письма и показывает их Марло. Рассказывает, где будет хранить их…

— А потом происходит следующее, — продолжил Грэшем. — Письма исчезают. Марло тоже куда-то пропадает. Овербери обманут, он оказывается самым большим дураком во всей Англии. Карр утратит к нему доверие, если станет известно, каким образом бумаги оказались в руках врага. Яков прикажет казнить его или с позором прогонит Карра со двора, что равносильно смерти. Чем же Овербери сможет оправдаться?

— Он говорит, что письма похищены, — вступила в разговор Джейн. — Но похищены у Карра, а не у него. Сэр Томас сообщает об этом сэру Эдварду Коку, оплоту закона всего королевства. Ему прекрасно известно, что Кок тут же бросится к Сесилу. Неожиданно это дело становится, так сказать, чужой головной болью. Овербери самым замечательным образом прикрывает себя. Но почему Сесил так печется о Марло? Старик уже одной ногой стоит в могиле. Он знает, что его часы сочтены. Странно, к чему такие усилия? Зачем кого-то убивать, если позор вам уже не грозит, поскольку вы уже отойдете в мир иной? Зачем Сесилу это было нужно? Во имя чего?

— Репутация! — воскликнул Грэшем. — Более всего милорд Солсбери желал, чтобы его репутация не просто осталась незапятнанной, но и служила примером для других даже после его смерти. Марло же — несомненная для нее угроза. Другая угроза — это я, потому что много знаю. Поэтому удобнее стравить нас, его врагов. Таким образом, он получил гарантию того, что, по крайней мере, один из нас будет убит.

— Получается, что Сесил был не заинтересован в находке этих писем? — спросила Джейн. — Главным для него было убрать с дороги Марло и сохранить собственную репутацию честного посредника и преданного слуги короля, я правильно поняла? — Ей сделалось неприятно при мысли о том, что мужа пытались использовать в качестве убийцы.

— Думаю, Сесил надеялся, что письма будут уничтожены. Он не был заинтересован в том, чтобы они бросили тень на короля Англии. Но бумаги стали удобной приманкой — выманили меня, так сказать, на арену, втянули в водоворот событий. А найду я их или нет — дело десятое. Первой и главной его целью было заставить Марло открыться, заявить о себе, вынудить меня на убийство.

— Или сделать так, чтобы Кристофер убил тебя. Почему Сесил честно не сказал тебе, что это Марло? Зачем придумал какого-то книготорговца из Кембриджа?

— Думаешь, я взялся бы за это дело, зная, что истинная причина — спасение шкуры самого Сесила, а не репутации нашего короля? Да я бы рассмеялся ему в лицо!

— А какое отношение ко всему этому имеют пьесы? — задала резонный вопрос Джейн. — Рукописи Шекспира. Мы нашли объяснение всему, кроме них.

— Это одному лишь Богу известно, — отозвался Грэшем. — Но разве мы не разгадали все загадки буквально с одного захода? Марло желает накликать как можно больше бед и добиться постановки своей пьесы. Возможно, он хочет тем самым показать всему миру свою гениальность. Дескать, смотрите на меня! Великий Кит Марло жив! Воистину удивительное могло получиться зрелище… Ладно. Все равно не это сейчас беспокоит меня. — Грэшем на мгновение замолчал, обдумывая конец фразы. — Меня беспокоишь ты, Джейн.

— Я?! В чем же моя вина? Что я такого натворила? — притворно ужаснулась Джейн.

— Ничего. Ты ни в чем не виновата. Сесил рассчитывал, что Марло осмелится показаться на публике, а это несло бы несомненную угрозу для моей жизни. Но разве ты не заметила нечто ужасное?

Джейн недоуменно подняла глаза на мужа. Он пристально смотрел на нее. «Я должен сказать правду, — мысленно произнес Грэшем. — Я обязан это сделать, иначе к чему вся эта боль, все пережитые ею страдания?» Если он хочет, чтобы она могла защитить себя, то должен ей рассказать все, ничего не утаивая.

— Марло пытался убить не меня. Он целился в тебя, Джейн.

— Но я не понимаю…

— Там, в театре, я видел его глаза, — с нажимом произнес Грэшем. — Они были устремлены на тебя. Вторая стрела была нацелена именно в тебя. Как, впрочем, и первая, которая пролетела мимо и воткнулась в стену в том месте, где за секунду до этого ты стояла. Я же находился в шести — восьми футах в стороне.

— Но за что? Разве я заслужила такое?! — вскрикнула Джейн. — Я никогда никому в своей жизни не причинила зла!

— Он больной человек, Джейн. Он болен — как телом, так и душой. Кит всегда отличался неуравновешенным характером. Сейчас же его сжигает неутолимая жажда мести и страдания от неизлечимого сифилиса. Думается, он решил нанести мне наиболее чувствительный удар. Он не желает убивать меня. Он хочет убить ту, что мне дороже всего на свете. Убить тебя, Джейн.

В комнате повисла тишина. Джейн отчаянно боролась с мыслью, что теперь они оба — и она, и муж — превратились в цель безумного и безжалостного убийцы. Боже! Значит, стреляли в нее! При этой мысли Джейн стало страшно, но не за себя, а за тех, кого она любила и кто любил ее. Так недолго сойти с ума.

— Неужели в этом жестоком мире не осталось места для справедливости?

— Не здесь, не в этом мире, не у нас, — проговорил Грэшем, и Джейн поняла, что произнесла последнюю фразу вслух.

— Тогда на что же можно надеяться? — спросила она, повернув к мужу искаженное мукой лицо.

— Надежда — это наша сила, — ответил Грэшем. — Справедливость заключается в том, насколько мы сильны. Безопасность заключается в том, насколько мы сильны. Наше спасение заключается в том, насколько мы сильны.

— Но ведь я такая слабая, — призналась Джейн.

— Мы все временами ощущаем собственную слабость, — возразил Грэшем. — Сильны те, кто способен побороть чувства и продолжать жить дальше.

— Я попытаюсь, — пообещала Джейн, чувствуя себя несчастным, всеми забытым, потерянным ребенком.

— Знаю, ты сможешь, — приободрил ее Грэшем.

— Ты уверен?

— В том, что ты — мое счастье? Абсолютно уверен. В том, что Марло хотел убить тебя, стремясь нанести мне самый чувствительный удар? Нет, не вполне. Однако было бы разумно предположить подобное, пока не докажем обратного. Мы оба знаем: ты — мое самое уязвимое место. Ты и я, мы оба находимся в состоянии войны с Марло и Овербери. Нас с тобой обложили со всех сторон.

«Боже, за что это наказание? — подумала Джейн. — Значит, теперь нам не выйти из дома без надежной охраны. Да и выходить придется лишь в случае крайней необходимости…»

Манион предпочел не помогать Грэшему, переведя разговор на другую тему. Было видно, что он хорошо подумал, прежде чем сказать.

— Этот негодяй Овербери не связан с тем, что случилось в театре.

— Почему ты так считаешь?

На этот вопрос ответила Джейн:

— Тот факт, что он был там, — чистой воды совпадение. Сэр Томас очень удивился, встретив нас. Это было видно по его глазам. Кроме того, с ним было в лучшем случае двое его людей, но они не имели с собой оружия. Он имел серьезное преимущество, поскольку был при шпаге, однако поспешил скрыться. И ты говоришь мне, что такой мерзавец, как Овербери, не захочет понаблюдать за последствиями совершенного им злодеяния?

Грэшем задумался на мгновение.

— Возможно, ты права, — сказал он, — но в данном случае не имеет особого значения, козней скольких людей нам придется опасаться — одного или двух.

Сэр Генри вновь принялся расхаживать по комнате, машинально приглаживая рукой копну черных волос.

— Есть загадка, которую я хочу разгадать. Она кроется не в сэре Томасе Овербери или сэре Эдварде Коке или даже в Кристофере Марло. Рукописи Шекспира. Нам непременно нужно встретиться с мастером Шекспиром. Причем как можно скорее. Все мы, здесь присутствующие, должны повидаться с ним.

— Польщена, — ответила Джейн, пытаясь за насмешливой интонацией скрыть охвативший ее страх. — Но зачем тебе нужна я?

— Во-первых, затем, чтобы я не убил его сразу. Во-вторых, для того, чтобы я воздержался от грубостей в его адрес, и, в-третьих, ты хорошо умеешь ладить со спившимися авторами.

В его словах была доля истины. Бен Джонсон, в настоящее время главный королевский автор пьес для театра масок, долгие годы был хорошим другом Грэшема и Джейн. Лишь трое здесь присутствующих — и, конечно, сам Джонсон — знали, что Джейн читала рукописи его произведений. Автор рычал, чертыхался и швырял в стену первое, что попадалось ему под руку, стоило ей высказать критическое замечание о том или ином его произведении, и поносил ее самыми нелестными словами, которые только существуют в подлунном мире. Тем не менее, как заметил Грэшем, Джонсон неизменно вносил предлагаемые ею поправки. По его прикидкам, Джейн причастна к созданию примерно четверти джонсоновского «Вольпоне».

— Жаль, что мы не сможем в ближайшее время увидеться с Беном. А ведь он близкий друг мастера Шекспира. По крайней мере, он сам так утверждает, — вступил в разговор сохранявший до сих пор молчание Манион. — В настоящее время Джонсон где-то в Европе, сопровождает в поездке сына сэра Уолтера Рейли.

— Верно, — согласилась Джейн. — Но давайте не забывать и о творческой ревности этих двух авторов. Джонсон всегда пытался принизить талант Шекспира. Он даже пару раз сделал все для того, чтобы моя встреча с автором «Ромео и Джульетты» не состоялась.

— Пожалуй, я должен познакомиться с этим гением, — произнес Грэшем. — Или, вернее, вновь увидеть его, но уже в облике человека с новым именем. Думаю, осторожность не помешает. Ему известно, что я принадлежу к лагерю Рейли, и если он решит, что я его преследую, то наверняка сбежит. Манион, отправь наших людей, пусть выяснят, в Лондоне ли сейчас Шекспир. Он присутствовал на спектакле, это я видел своими собственными глазами. Не исключено, что мастер Шекспир мог вернуться в Стратфорд. Говорят, в последнее время он все чаще и чаще бывает там. Узнай, где он находится, но сделай это, не привлекая к себе внимания. И назначь время — на самый ближайший срок — его встречи со мной и моей супругой.

Глава 12

Нет места на земле, в котором восславляли бы убийства.

Уильям Шекспир. «Гамлет»

Сентябрь 1612 года

Грэнвилл-колледж и Кингс-колледж, Кембридж

Увы, того, кого они искали, и след простыл. Подобное и раньше не раз случалось в жизни Грэшема, но из всех возможных случаев этот вызывал в нем непреодолимое беспокойство и желание обязательно добиться поставленной цели. Он устал от безделья. Сочетание напряжения и бездействия превратило его в некое подобие гончей, которая от ярости кусает свой собственный хвост, потому что хозяин упорно отказывается спустить ее с поводка. По всей видимости, Шекспир покинул город сразу же после событий, произошедших в театре «Глобус». Нанятые Манионом люди прочесали в поисках создателя «Гамлета» весь Лондон, а затем и Стратфорд, однако так его и не нашли. Утешало одно — покушений на жизнь Грэшема или членов его семьи больше не предпринималось.

Тем не менее предстоящий вечер обещал быть довольно интересным. «Неужели я превращаюсь в ночное создание?» — подумал Грэшем, облачаясь для предстоящего ужина в мантию. Для студентов колледжа, как и для крестьян, ежедневные труды начинались на рассвете и заканчивались на закате. Таким образом, главная трапеза в Грэнвилл-колледже приходилась на полдень. Свечи и лампы являлись непозволительной роскошью, слуги ложились спать пораньше, чтобы, встав спозаранку, развести в каминах и печах огонь; студентов же нужно было любой ценой убедить в том, что ночь — это не день. Так что главная трапеза происходила при ярком свете. Однако сэр Генри учредил и оплачивал три вечерних пиршества в год. Происходили они в главном зале колледжа, который также был построен на его деньги.

Зачем ему понадобились лишние траты? На этот вопрос Грэшем затруднялся дать быстрый ответ. Желтоватый мерцающий свет свечей, падавший на развешанные по стенам зала портреты, завораживал, резко контрастируя с красными отблесками огня огромного камина. Такое освещение придавало ужинам атмосферу некоего счастливого тайного сговора: непринужденные разговоры под еду и выпивку, раскрепощение от всяческих запретов… Грэшем получал удовольствие от тепла, шума и света, бросавших вызов всепоглощающей тьме и тишине ночи.

До начала ужина преподаватели колледжа встретились в «профессорской». Сквозь плотно закрытые дубовые двери в комнату проникал гомон студенческих голосов. «Профессорская» была нововведением: до сих пор местом шумных сборищ служили местные таверны. Алан Сайдсмит, лишенный примет возраста президент колледжа, приветствовал прибывающих преподавателей и их гостей с бокалом в руке. Грэшем еще никогда не видел Сайдсмита без бокала в руке, причем ни разу — пьяным. В этот вечер Алан также пригласил особого гостя.

— Постарайтесь сегодня не упасть лицом в грязь, сэр Генри! — шутливо предупредил он Грэшема. — Сам епископ епархии Или обратился ко мне с просьбой позволить присутствовать на сегодняшнем ужине.

— Обратился с просьбой? — удивился Грэшем.

— Именно, — кивнул Сайдсмит. — Несколько недель назад он выступал у нас в городе с проповедями, и я побывал на одной из них. Мы с ним любовались новой колокольней. Если мне не изменяет память, епископ сказал, что если колледж сочтет уместным пригласить его, он с готовностью примет подобное предложение. Кстати, он поинтересовался, будете ли вы присутствовать на ужине.

Инстинкт самосохранения давно развесил в сознании Грэшема крошечные колокольчики, которые в случае внезапной опасности отзывались гулом набата. Донесшийся до него звон показался оглушительным. Попросить о приглашении на ужин мог лишь один из выдающихся богословов Кембриджа, а также бывший хозяин Пембрук-Холла. Не могла ли загадочная репутация сэра Генри стать дополнительным соблазном для велеречивого прелата? Оценит ли он общество приглашенного Грэшемом гостя — это совсем другое дело. Найдут ли епископ Ланселот Эндрюс и сэр Эдвард Кок общий язык? Сэр Генри имел самые серьезные сомнения на этот счет. И все же такие странные встречи были вполне в духе жизни колледжа — столкновение взглядов, идей, яростные споры и необычные комбинации единомышленников. Мысль о том, что Кок приглашен на ужин в качестве его гостя, позабавила Грэшема. Подобное давало ему самому некое преимущество, вынуждало сэра Эдварда подчиняться ритуалам, распространявшимся на всех приглашенных. Кроме того, это встреча в родных для Грэшема стенах. Кок вышел из стен Тринити-колледжа, однако сэр Генри надеялся, что любопытство по поводу Грэнвилл-колледжа возобладает над обычной подозрительностью старого законника. Хотелось бы еще надеяться, что под броней, защищавшей истинные чувства Кока от бурь внешнего мира, по-прежнему таилась очарованность университетом, свойственная всем, кто вышел из его стен.

— Как вам нравятся наши комнаты? — учтиво осведомился Грэшем, когда сэр Эдвард бочком проскользнул в «профессорскую». Кок никогда не ходил так, как ходят обычные люди. Он либо величественно шествовал, либо проскальзывал бочком. Помещения, которые имел в виду сэр Генри, были построены специально на тот случай, если король Яков пожелает почтить Грэнвилл-колледж своим присутствием.

— Очень даже неплохи, благодарю вас, сэр Генри, — сухо ответил Кок. Его взгляд скользнул по лицу собеседника — как обычно, в надежде обнаружить превосходство, слабость или другие тщательно спрятанные чувства. — Даже для короля.

«А он не лишен чувства юмора», — отметил про себя Грэшем. И хотя юмор этот был сух и резок, все-таки это был юмор. Неужели Кок предлагает ему оливковую ветвь мира? Нет, скорее, поросль ядовитого смертоносного плюща. Сэр Генри жестом пригласил гостя отойти в сторону и уединиться в одном из эркеров, не заметив даже, с какой естественной, ненаигранной учтивостью обратился к своему злейшему врагу.

— Давайте, если вы не имеете ничего против, устроим университетский вечер. Но сначала я предлагаю уладить одно дело. Если не возражаете, мы справимся с ним очень быстро, — сказал Грэшем.

«Боже, отчего мне так хорошо?» — подумал он, ощущая удивительную душевную легкость. По всей видимости, сказывалось благотворное воздействие колледжа. Если в его стенах и имели место злословие и грошовые интриги, то лишь в соответствии с заведенными правилами. Злословие же и интриги королевского двора в своей разрушительной силе не ведали никаких правил, никаких границ. Для кембриджского колледжа невольно напрашивалось сравнение с земным раем, жизнь при дворе являла собой настоящий ад.

В глазах Кока появилось странное выражение. Он оглянулся через плечо и лишь после этого кивком выразил согласие. «Тебе никогда не стать шпионом, — подумал Грэшем. — Взгляд через плечо обязательно подскажет тому, кто следит за тобой, что предстоящий разговор тебя беспокоит. Для внимательного наблюдателя это равносильно откровенному признанию вины».

— Во-первых, я знаю, что интересующие вас документы находятся в руках Марло. — Левый глаз Кока задергался от непроизвольного тика. — Он уже пытался убить меня. Вам, очевидно, известно о недавнем происшествии в театре.

Сэр Эдвард залился краской. Большинство людей мгновенно бледнеют, услышав неожиданное известие. Неужели прилившая к лицу кровь — свидетельство гнева? Неужто Кок настолько зол на него?

— Я приказал своим людям его найти. Они разыскивают Марло повсюду — и здесь, и в Лондоне. И непременно отыщут, достанут даже из-под земли.

— И когда же вы рассчитываете его найти? — резким, неприятным тоном поинтересовался Кок. В его вопросе не было вызова — просто любопытство.

«Значит, дружок, тебе все известно, — подумал Грэшем. — Ты знаешь, кто такой кембриджский книготорговец. Знаешь не хуже, чем знал Сесил. И все же не посчитал нужным поставить меня в известность».

Кок сощурил глаза. Грэшем не стал тянуть с ответом:

— Сегодня вечером. Или через три месяца. Кто возьмется сказать точно? Терпение — самая важная вещь для нас, сэр Эдвард. Не будь такой вещи, как терпение, напряжение сожрало бы нас изнутри, сожгло бы нашу душу… Еще одна забота — Шекспир. Он тоже исчез, его нет ни в Лондоне, ни в Стратфорде.

— Шекспир всегда вызывал у нас гораздо меньше забот, — отозвался Кок с нарочитой поспешностью. — Не мог ли ваш Марло убить и его?

Неуверенность в голосе Кок попытался скрыть под непроницаемой маской; лицо его напоминало застывший лик вылепленной из гипса статуи. Было в этом нечто пугающее. Сэр Генри знал: в жизни этим человеком движут две вещи — тщеславие и гордыня, однако при соприкосновении с его здравым рассудком эмоции и энергия воплощаются в нечто твердое и холодное, как сталь. Его собственные амбиции. Неужели сэр Эдвард способен полюбить другое человеческое существо?..

— Марло уже предпринял весьма театральную попытку убить меня. Зная об этом, Шекспир вполне мог скрыться в каком-нибудь надежном месте.

Истинная причина смерти старого Бена была известна лишь единицам. Один из этих людей пожелал поговорить с сэром Генри, но лишь рассчитывая на увесистый кошель, способный потягаться по весу с корабельным якорем.

— Что вы скажете по поводу Овербери? — спросил Грэшем. Он уже написал Коку письмо, в котором подробно изложил обстоятельства побоища в «Глобусе», и потому задал вопрос, что называется, в лоб. Ему не терпелось узнать, стоял ли сэр Томас за покушением на его собственную жизнь и жизнь Джейн.

Кок вздохнул, правда, несколько театрально. На какой-то короткий миг стал заметен его истинный возраст: что-то около шестидесяти.

— Насколько я могу судить, Овербери ничего не известно о случившемся. Но он непредсказуем. — В голосе Кока прозвучали недобрые нотки. — Единственное, что о нем можно сказать точно: Овербери чрезвычайно заносчив. Мое предположение зиждется на том, с какой страстностью он выразил желание убить вас и ваших близких, одновременно с этим отрицая свою причастность к покушению. Если бы ваша смерть действительно входила в его намерения, он наверняка разболтал бы об этом всем и каждому.

Сэра Эдварда подчас отличала завидная честность. Уловка, достойная восхищения, подумал Грэшем. Короткие мгновения искренности порой способны оправдать долгие месяцы лжи.

— Думаю, нам следует присоединиться к собравшимся, — предложил Грэшем. — Но прежде чем мы это сделаем, введите меня в курс нынешней обстановки при дворе. Обеспокоен ли его величество пропажей писем? И вообще, известно ли ему, что письма пропали?

— Его величество король? Я рассказал ему о случившемся, что стоило мне немалых душевных терзаний, — признался Кок. — Однако я счел это своим долгом.

Вот как? Похищение писем — свидетельство глупости Овербери и Карра. Король вполне мог посчитать, что Роберт Сесил доверял Коку больше, чем всем остальным. Еще бы, ведь сэр Эдвард — человек благоразумный и осмотрительный, он не из тех, кто готов открыть секреты всему миру. Стоит ли удивляться, что старый лис поспешил взять расследование в свои руки.

— Его величество, разумеется, обеспокоен, — продолжил Кок. — Кстати сказать, письма были написаны его рукой.

Что только осложняет дело. Интересно, что вынуждает мужчин доверять секреты бумаге? Да и женщин, если на то пошло? Не это ли сгубило Марию Стюарт, королеву Шотландскую, и не это ли едва не поставило на край гибели Елизавету?

— И все же его величество… в последнее время кажется мне каким-то рассеянным, — закончил свою фразу Кок.

Рассеянным? Скорее, он вечно пьян и не желает обременять себя заботами о государстве. Король еще не назначил преемника Сесила, хотя все полагали, что место покойного со дня на день займет красавец Роберт Карр. Из чего следовало, что истинная власть окажется в руках сэра Томаса Овербери.

— Не будем удаляться друг от друга, — небрежно произнес Грэшем. — А теперь позвольте мне представить вас враждующему клану, который я называю моими преподавателями…

* * *

Какие бы последствия ни имело приглашение Кока и Эндрюса, оно, несомненно, воодушевило преподавателей колледжа. В этот вечер Грэнвилл-колледж принимал в своих стенах двух выдающихся людей: знаменитого богослова, автора перевода Библии на английский язык, а также величайшего правоведа современности. Такое случается далеко не каждый день.

Они проследовали в трапезную — сначала Алан Сайдсмит вместе с Эндрюсом, затем преподаватели — парами либо друг с другом, либо с гостем колледжа. Раздался стук отодвигаемых скамей — это около сотни студентов поднялись со своих мест. В зале воцарилась тишина. Еще не начало смеркаться, и золотистые лучи солнца струились через высокие окна, отражаясь от полированного дерева и столового серебра. Свечей и ламп пока не зажигали, это будет сделано лишь через пару часов. В трапезной стояли два высоких стола, рассчитанных на определенное число гостей. Вопреки обыкновению между меньшими столами не было никаких различий. В других колледжах более влиятельным и богатым лицам разрешалось покупать место за высоким столом. Также имелись отдельные столы для студентов, оплачивающих обучение. Бедные студенты, именуемые стипендиатами, занимали стол третьей категории — если, разумеется, им посчастливилось получить пансион от колледжа, а не прислуживать своим богатым сокурсникам. Грэшем первым осуществил одно простое нововведение. Только те, кто уже имел степень от Кембриджа или Оксфорда, могли сидеть за высоким столом. Поэтому в колледже сэра Генри в этот вечер и стипендиаты, и студенты, оплачивающие учебу, сидели вместе и вкушали одну и ту же пищу. Для таких совместных трапез Грэшем нанимал слуг со стороны, и те прислуживали всем пирующим. Ему хотелось, чтобы даже самые бедные учащиеся хотя бы пару раз в году чувствовали себя наравне с остальными. Они ничуть не глупее своих богатых сокурсников, так пусть же хотя бы изредка посидят за одним столом с более состоятельными товарищами. Грэшем нанял нового повара, лучшего в Кембридже, и лишь после этого назначил нового президента. Что тотчас сказалось на популярности колледжа. От желающих здесь учиться не было отбоя.

Правда, имелись два исключения из правил: рядом с обладателями кембриджской или оксфордской степени за высоким столом могли сидеть только два человека — королева Елизавета и король Яков I.

Раздался удар гонга. Из-за стола поднялся один из студентов-старшекурсников и на латыни прочел молитву. Во время обычного ужина товарищи постарались бы исподтишка ущипнуть его или хотя бы смутить всеобщим приступом кашля. В этот вечер они проявили редкое великодушие. У студента был низкий басовитый голос. Звуки латинской речи эхом отдавались от стен трапезной, придавая молитве дополнительную выразительность. Вскоре молитва отзвучала, и народ приступил к трапезе.

Хотя деньги Грэшема и спасли Грэнвилл-колледж от полного разорения, изначально его место среди преподавателей было самым скромным. Теперь же оно переместилось почти на самый верх. Согласно обычаю, гость преподавателя садился справа от приглашающего, а гость президента занимал место справа от него во главе стола. По просьбе Эндрюса Грэшем и президент поменялись гостями. Чувствуя на себе восхищенные взгляды преподавателей, сэр Эдвард Кок сел рядом с Аланом Сайдсмитом. Эндрюс занял место справа от сэра Генри в нижней части стола. Тем самым он дал возможность сидевшим там богословам сполна насладиться его обществом.

Лишь после того как зажгли свечи, Грэшем и Эндрюс наконец-то повернулись друг к другу. К этому времени оба уже оказали довольно внимания сидевшим поблизости от них сотрапезникам. Сэр Генри отметил, насколько живо и остроумно Эндрюс поведал о том, как сорок шесть богословов, собранных для перевода Священного Писания на английский язык, каждый по-своему выполнили свой долг.

— Скажите, сэр Генри, — произнес Эндрюс, — можете ли вы подтвердить дошедшие до меня слухи по поводу того, что сегодня вечером мне доведется сидеть рядом с самим Антихристом? — Глаза епископа оживленно блеснули, в голосе послышалась нескрываемая ирония.

— Прежде чем ответить, ваше преосвященство, — произнес Грэшем с ничуть не меньшей иронией, — я, пожалуй, спрошу вас, на самом ли деле я имею счастье сидеть рядом с самим Спасителем, человеком столь безгрешным и благочестивым, что его можно еще при жизни причислить к лику святых?

Епископ рассмеялся веселым, искренним смехом счастливого человека, чего Грэшем от него никак не ожидал.

— Ну что же, сэр Генри, — ответил Эндрюс, вытирая губы льняной салфеткой, — коль я столь далек от того, что вы слышали обо мне, то и вы, должно быть, в равной степени далеки от приписываемых вам качеств, кои дошли до моего слуха! Возможно ли, чтобы мы с вами при всех тех грехах или добродетелях, которые нам приписывают, являли собой лишь пару простых смертных?

— С другой стороны, — неторопливо ответил Грэшем, — есть некое удовольствие в том, чтобы вообразить себя Христом или Антихристом. Чем не тема для ученого диспута за высоким столом?

— Если вы того желаете, я с радостью принимаю ваше предложение.

Лишь немногим людям удавалось выдержать взгляд Генри Грэшема. Эндрюс был из их числа.

— Но это не более чем игра, верно? Игра в духе обычной застольной беседы. Мы с вами слишком благоразумны, чтобы поверить в то, будто кто-то из нас способен уподобиться Богу или Сатане. Думаю, ни того ни другого мы этим вечером не услышим. Нас не ждут никакие откровения, лишь вино, вкусная еда и жуткая головная боль, от которой на рассвете будут страдать многие из здесь собравшихся.

— Ваше преосвященство, — отозвался Грэшем, — если мы здесь не для того, чтобы играть словами, иллюзиями или выпячивать собственную значимость, тогда чего ради все собрались?

— Возможно, чтобы отыскать истину? — вопросом на вопрос ответил Эндрюс.

— Боюсь, — ответил сэр Генри, — что для Кембриджа это было бы великой редкостью.

— Согласен, — признался епископ. — Но вы, насколько я понимаю, человек, который сам создает прецеденты, а не рабски следует им.

Грэшем не стал торопиться с ответом.

— Значит ли это, ваше преосвященство, — сказал он, — что вы соблаговолите этим вечером создать некий прецедент и изречь некую истину?

— Я сделаю нечто большее, — изрек Эндрюс. — Я открою вам один секрет. Вернее, часть секрета. В конце концов, мне, наверное, не отыскать более удобного и безопасного места, нежели это, когда я пребываю среди столь славных людей.

«А из тебя мог бы получиться неплохой шпион, — подумал Грэшем. — В отличие от Кока…» По мере того как благодаря хорошему вину, вкусной пище и доброй компании вечер обретал магическое очарование, у гостей понемногу развязались языки и обострилась потребность высказаться. Пожалуй, нигде в мире не найти больше людей разглагольствующих и меньше людей слушающих, чем на кембриджском пиршестве, за исключением, пожалуй, лондонского суда. В этот вечер можно было осуществить любой заговор — например, предложить соседу внедрить змия в Эдемский сад, и вас точно никто не услышал бы.

— Ваше преосвященство, — обратился к своему собеседнику Грэшем, — расскажите мне о вашем желании, но не могу обещать, что сохраню просьбу в тайне. Будьте осторожны, прежде чем довериться такому человеку, как я.

— Признаюсь честно, — ответил Эндрюс, поднимая кубок к устам, но лишь слегка смочив их вином, — я пришел сюда подготовленным. Я справился с домашним заданием, сэр Генри. Я узнал у людей, что они о вас думают.

— С кем же вы беседовали обо мне, ваше преосвященство? — спросил Грэшем, заинтригованный внутренним спокойствием епископа.

— Разумеется, не с придворными, политиками или духовенством, готов в этом поклясться. Для них вы странный, угрюмый тип, которому можно доверять не более чем, скажем, Вельзевулу. Говорят, будто вы имели над Робертом Сесилом необъяснимую власть. Да что там! Даже над королем. В вас видят некую темную, взрывоопасную силу. В глазах людей вы человек, который убивал сам и отдавал приказы убивать других людей. Человек, обладающий поразительной способностью выходить целым и невредимым из самых опасных переделок. И, конечно же, человек, которому все завидуют. Завидуют вашему несметному богатству, красавице жене, прекрасным отпрыскам, уму и здоровью… Боже, сэр Генри, как же умело вы умеете вызывать зависть у окружающих!

— Благодарю вас, ваше преосвященство, за то, что признались, кого именно вы не расспрашивали обо мне. Однако мой вопрос, да простится моя невежливость, я вынужден повторить: кого же вы в таком случае расспрашивали?

— Ваших слуг, сэр Генри, — ответил Эндрюс, сделав наконец-то добрый глоток вина. Грэшем напрягся. Это не ускользнуло от внимания Эндрюса — он все-таки хороший шпион! Епископ успокаивающим жестом коснулся руки сотрапезника: — Не беспокойтесь. Они вас не подвели. Напротив, проявили себя воистину верными слугами. Я всегда обращаюсь к слугам, когда хочу побольше узнать о ком-то. Ваши прекрасно обучены общению с посторонними людьми. Подробности личной жизни господина? Куда он ездил? Как охраняется ваш дом? Расположение жилых помещений? Ваши слуги даже под пыткой не выдали бы ничего из этого. Однако как вы понимаете, любой слуга не связан никакими клятвами или обетами хранить молчание в отношении собственной гордости за хозяина или хозяйку. И даже если он не признается в этом, со стороны и без того видно, что готов отдать за господина свою жизнь.

— Нет такого человека, — смутившись, перебил Эндрюса Грэшем, — который выдержал бы пытки и не выдал все сокровенные тайны, если палач знает толк в своем ремесле. К тому же слугам не слишком часто предоставляется такой выбор — отдавать жизнь за хозяина или же нет.

— Ваши слуги вам доверяют, — ответил Эндрюс, — вам и вашей супруге. Более того, они искренне любят вас обоих. Но простите мне, если сможете, цинизм, присущий моему возрасту. На мой взгляд, доверие ценится гораздо выше любви.

Шум в трапезной сделался громче. От вина лица присутствующих раскраснелись и покрылись потом, жестикуляция сделалась более оживленной. Кто-то тыкал в собеседника пальцем, кто-то для пущей убедительности стучал по столу кулаком.

— Если не ошибаюсь, Роберт Сесил вызывал вас к себе перед смертью? — сказал Эндрюс. — Полагаю, что на этой встрече обсуждалось исчезновение неких документов и был заключен в достаточной степени нечестивый альянс между вами и вашим заклятым врагом, сэром Эдвардом Коком. Его цель — поиск названных документов, верно?

«Боже праведный, — подумал сэр Генри. — Неужели Сесил разболтал об этой встрече всему Лондону? Но какое отношение к этому делу имеет епископ Восточной Англии, полиглот, владеющий шестнадцатью языками?» Грэшем постарался ничем не проявить своих чувств, для чего придал лицу равнодушное выражение.

— Я считал, что служители Господа неизменно преданы высшей истине, ваше преосвященство. Я не представлял себе, насколько искусными они могут оказаться в области вымысла. У вас есть доказательства, что именно так все и было?

Слова Грэшема по непонятной причине достигли желаемой цели. Эндрюс изменился в лице и еле заметно напрягся, что не скрылось от сэра Генри.

— Давайте придерживаться истины, — поспешно предложил епископ, оправившись от смущения. — Многие из документов, поисками которых вы занялись, не представляют для меня никакой важности.

— И никоим образом не способны причинить вам вред? — моментально парировал Грэшем.

— Никакой важности и никакого вреда, — подтвердил Эндрюс. — Я презираю политику. Общение с придворными и королями для меня лишь вынужденная необходимость. Все они существуют как некая неизбежность, с которой приходится мириться, подобно путешествию, утомительному и долгому, или необходимости платить лавочнику за то, что тот доставляет провизию. Тем не менее, они не относятся к понятию существования, бытия. Ибо последнее — это то, что связано с человеческой душой, с духом. Именно душа возвышает нас над прочими живыми существами. Об этом вряд ли что-нибудь узнаешь, находясь при дворе или общаясь с королями…

— Какую же все-таки опасность для вас могут представлять эти самые документы?

— Вы ведь знакомы с сэром Фрэнсисом Бэконом, верно?

Очередной уход от темы разговора, очередная неожиданность для Грэшема. И вновь сэр Генри постарался ни голосом, ни лицом не выдать своего удивления.

— Мы встречались с ним.

— Сэр Фрэнсис и ваш сегодняшний гость, сэр Эдвард Кок, пребывают в состоянии непримиримой борьбы за королевскую благосклонность и за власть над Англией. Судя по всему, вы заключили союз с сэром Эдвардом.

Насколько же обманчивой может быть внешность, подумал Грэшем. Между тем Эндрюс продолжил:

— Сэр Фрэнсис явно не случайно противился моему нынешнему приходу сюда. Очень мягко, разумеется. В отличие от вас он никогда не прибегает к силе. — А вот это уже удар, подумал Грэшем, и весьма ощутимый. — Он полагает, что вам нельзя доверять. Более того, сэр Фрэнсис считает, что наша встреча равносильна самоубийству для нас обоих. Он также сказал мне, что вы уже ответили вашим хозяевам, и это совсем другие хозяева, нежели те, которым служу я. Не хуже и не лучше. Просто другие. Они ведь и впрямь другие, я не ошибся, сэр Генри?

— Как я могу это знать, если мне неизвестно, кто ваши с сэром Фрэнсисом хозяева? — ответил вопросом на вопрос Грэшем.

— Вполне справедливое замечание, — со вздохом согласился Эндрюс. — А теперь позвольте мне представить мою половину истины. Документы, которые вы ищете, — это переписка между монархом и его… другом.

— И вы, епископ англиканской церкви, осуждаете эту дружбу?

Грэшем с удовольствием отметил, что его фраза застала Эндрюса врасплох.

— Все не так однозначно, — не сразу нашелся с ответом епископ.

— Епископам позволена неоднозначная оценка?

— Пожалуй, что нет, — ответил Эндрюс. — Но данное суждение противоречиво. По крайней мере, будучи священнослужителем, ваш покорный слуга, однако, следует не столько учению церкви, сколько морали своего времени.

— Противоречиво? Но воля Божья предельно ясна. Я видел это в глазах всех клириков, с которыми мне доводилось встречаться.

— Возможно, сей клирик знает разницу между существованием в образе Божьего посланника на земле и в образе самого Господа Бога! — резко парировал Эндрюс. — А что касается неодобрения, то я крайне не одобряю похоть. Не одобрять любовь — гораздо труднее.

— А в чем же разница? — удивился Грэшем.

— Похоть удовлетворяет плотские потребности. Любовь удовлетворяет потребности души. Плоть умирает, обращаясь в прах после смерти. Плоть слаба и тленна. Душа живет вечно.

— Поэтому если человек находит утешение для души в отношениях с другим человеком и телесная близость является лишь переходом к слиянию душ, то он свободен от греха?

Ответа не последовало. Неожиданно собеседников словно окутал кокон тишины. Как им удалось отгородиться от царившего вокруг гама, создать свой собственный крохотный мирок, в котором протекало их общение?..

— Я… я… — Пожалуй, впервые в жизни Ланселот Эндрюс не смог подыскать нужные слова.

Вместо него заговорил сэр Генри Грэшем:

— Вы предложили мне секреты. Теперь позвольте мне удивить вас. Позвольте открыть одну тайну. Доверяюсь вам, прекрасно понимая, что вы не можете поклясться в ее неразглашении.

Теперь изумление появилось на лице Эндрюса. Он ожидал от Грэшема чего угодно, только не откровенности. Прозвучавшее в голосе сэра Генри напряжение пугало. Такое напряжение ни в чем не убеждает и ничего не исцеляет. Лишь выжигает на его собеседнике неустранимую отметину.

— Когда-то я любил одного человека. Однажды ночью наша любовь утратила духовный характер и обрела характер физический. Позднее этого молодого человека обвинили в моем грехе. Я был вожаком. Я был зачинщиком. Я был хозяином. И при этом представил себя жертвой. А его… казнили. Как я рыдал, как пытался возложить вину на себя! И когда…

От волнения Грэшем умолк, не в силах говорить дальше.

— И когда накануне казни творили с ним самые немыслимые вещи…

Неужели это правда? Неужели в глазах сэра Генри Грэшема действительно сверкнули слезы? В глазах человека, который слыл олицетворением темной силы, перед которой никому не устоять?

— Он проклял меня за те страдания, которые я навлек на его бедное тело и на его несчастную душу. Он умер, преисполненный ненависти ко мне. Скажите, епископ Ланселот Эндрюс, может ли англиканская церковь даровать прощение такому человеку, как я?

— Нет, — ответил Эндрюс. — Ни о каком прощении не может быть и речи. Во всяком случае, со стороны церкви. Но со стороны простого смертного вроде меня прощение возможно. И если вы готовы поверить, то можете рассчитывать на мое понимание. Хочу добавить еще кое-что. Крики умирающего человека — это муки, терзающие его, а не слова истины. Не думаю, что Иисус в предсмертных муках верил в то, что Бог Отец оставил его. И все же вы хотите услышать мое мнение на этот счет… Если вы помните последние предсмертные минуты вашего друга, то вы помните его таким, каким желали сделать его враги. Лучше помните его другим, таким, каким вы его любили. Он тоже будет помнить вас там, где его душа нашла последнее успокоение.

Увы, для Грэшема не было средства, способного очистить душу, не было волшебного снадобья, способного излечить незаживающую сердечную рану. Свою горечь он обрушил на епископа, подобно клинку, одержимый желанием низвергнуть его на грешную землю, проверить, насколько искренно излучаемое им спокойствие. Одновременно впервые за двадцать лет вслух было произнесено нечто такое, что растрогало Грэшема до глубины души. Впервые за много лет он испытал нечто близкое к душевному спокойствию.

— Теперь вам известна моя тайна, — произнес сэр Генри, возвращаясь в свое обычное расположение духа. — Вы все еще желаете поделиться со мной вашими секретами?

— Я бы с радостью это сделал, — ответил Эндрюс, на лице которого по-прежнему играла кроткая улыбка сострадания, — однако по-прежнему связан обещанием хранить тайну. Могу поведать лишь половину истины…

— Думаю, в этом может оказаться куда больше смысла, чем в тех разговорах, что идут вокруг нас. — Грэшем еле заметным кивком указал на сидящего напротив человека. Тот, заливаясь смехом, рассказывал о каком-то студенте, выливавшем ночной горшок на голову одного и того же слуги.

— Если вы найдете эти письма, то окажетесь перед выбором, — проговорил Эндрюс. — Вы можете передать их сэру Эдварду, который воспользуется ими, чтобы упрочить свое положение при дворе. Вы можете передать их сэру Фрэнсису, который поступит точно так же. Не исключено, что вы вернете их сэру Томасу Овербери, хотя существует вероятность, что он снова их потеряет. Вам также ничто не мешает попытаться самому воспользоваться ими ради собственных выгод. Но вы можете передать их мне.

— Вам, ваше преосвященство? Но вы же только что сами признались, что равнодушны к политике!

— Вы абсолютно правы. Именно поэтому я обязательно уничтожу их. Содержащиеся в них откровения способны послужить расшатыванию основ государства. Попади они в иные руки — и это послужит осуществлению чьих-то личных притязаний. Лучше бы они никогда не были написаны, но раз уж написаны, то лучше всего их сжечь.

— А разве я не могу сжечь их, попади они в мои руки?

— Увы, ваша репутация такова, что никто не поверит вашим уверениям, если даже вы и решитесь это сделать. Мне же поверят.

— Простите меня, ваше преосвященство, — промолвил Грэшем, — но у вас нет никаких причин любить его величество короля. Он отдал престол в Кентербери этой бестолочи аббату, намеренно обойдя вас. Нами правит король, который публично заявляет, что ему наплевать на религию. Откуда мне знать, что вы не воспользуетесь этими письмами для того, чтобы отомстить вашему обидчику?

— Действительно, откуда? — согласился Эндрюс. — Вам придется поверить мне на слово, точно так же, как я доверился вашей просьбе. Видите ли, сэр Фрэнсис Бэкон, вместе с которым я некоторым образом оказался замешан в данном деле, ничего не знает о моей просьбе. Он полагает, что я собрался встретиться с вами совсем по другому вопросу.

— А что, может быть какое-то другое дело? — удивился Грэшем.

— Может, — подтвердил Эндрюс. — Помимо упомянутых выше писем, есть и другие бумаги. Не буду ничего рассказывать вам об их истинной сути. Скажу только, что они способны нанести огромный вред и мне, и сэру Фрэнсису Бэкону. Вам знаком почерк Бэкона? А вот вам образчик моего… — Эндрюс вынул из кошелька сложенный в несколько раз лист с набросками какой-то проповеди. Почерк четкий, разборчивый, отметил про себя Грэшем. — Вы легко узнаете любые бумаги, начертанные рукой Бэкона и моей. Если они вдруг окажутся в ваших руках, я прошу вас уничтожить их. Не нужно даже пересылать их мне или Бэкону. Просто предайте их огню.

— И вы поверите мне на слово, если я скажу, что выполнил вашу просьбу?

— Я поверю вам, сэр Генри. Но не могу заставить вас поверить мне, это выше моих сил.

— Неужели снова любовные письма? — удивился Грэшем. Неужто Эндрюс, человек поразительной душевной чистоты, пытается скрыть грехи далекого прошлого? Неужели их с Бэконом когда-то связывали близкие отношения? Сэр Фрэнсис никогда не скрывал своей слабости к молодым мужчинам. Его дом был постоянно полон юных красавцев; он позволял им беззастенчиво жить за свой счет, что вызывало немалое злорадство со стороны недругов из числа придворных.

— Можете доверять мне, ваше преосвященство, — пообещал Грэшем, встретившись с Эндрюсом взглядом.

— Да, — согласился епископ, — пожалуй, вам я могу доверять.

* * *

Грэшем не был пьян, но отчетливо понимал, что завтра утром проснется с головной болью. Явственно ощущая собственное одиночество, он приготовился лечь в холодную постель. Джейн в эти минуты находилась дома, в безопасности, под надзором верных слуг. Манион проводил его до самого колледжа и, убедившись, что за закрытыми дверями Грэнвилл-колледжа жизни хозяина ничего не угрожает, сам отправился на ночлег.

На неожиданный шум сэр Генри среагировал мгновенно, уловив опасность неким шестым чувством. Бесшумно выхватив шпагу из ножен, он приготовился к вторжению незваных гостей. Третья половица, точнее ступенька лестницы, была специально неплотно подогнана и сильно скрипела, когда на нее наступали. В полночь она скрипнула в очередной раз, хотя весь колледж давно погрузился в сон. Однако кто-то неизвестный поднимался вверх по лестнице, ведущей к спальной комнате Грэшема.

Сэр Генри не стал закрывать внешнюю дверь, ведущую в его покои. Внутренняя была закрыта лишь на засов. Снаружи до его слуха донеслось чье-то шумное дыхание, шорох одежды, а затем и негромкий лязг поднимаемого засова. Дверь медленно приоткрылась.

Дождавшись, когда она откроется наполовину, Грэшем с силой толкнул ее обратно, сильно ударив незваного гостя по лицу. Тот, кто вознамерился самовольно проникнуть в комнату сэра Генри, был отброшен назад и, воя от боли, покатился с лестницы кубарем вниз. Забыв о возможной опасности, Грэшем молнией бросился вслед за ним.

Незваным гостем оказался Лонг-Лэнкин, который бесформенной массой рухнул на пол и сейчас пребывал почти в бессознательном состоянии. Однако он был жив.

— Какого дьявола ты сделал это, вонючий мешок с дерьмом?! — пробормотал Лонг-Лэнкин. Похоже, падение стоило ему еще нескольких зубов. Кроме того, у него был сломан нос. Все же он покорно взял дрожащими руками у Грэшема кружку с элем и осушил ее до дна.

— Какого дьявола ты шляешься ночью по колледжу? — недобрым тоном осведомился Грэшем.

— Чтобы найти вас, зачем же еще? Рассказать о том человеке, книготорговце.

— Книготорговце?

— О нем самом. Он нынче в Кембридже. Снимает комнату в доме неподалеку отсюда.

История оказалась такова. Лонг-Лэнкин направлялся домой после душевной застольной беседы в пивной и свернул в переулок, чтобы справить нужду. При этом он заметил: из-за штор в комнате на нижнем этаже пробивается свет. Решив, что это жилище какой-то местной шлюхи, он из любопытства заглянул сквозь щелку между шторами. Его взгляду предстала фигура пресловутого книготорговца. Лонг-Лэнкин тут же решил оповестить об этом сэра Генри.

— Как ты попал в колледж? — поинтересовался Грэшем. Действительно странно. Двери крепко заперты, а за воротами присматривает привратник.

— Это не так важно, — грубо ответил Лонг-Лэнкин.

Сэр Генри был другого мнения: завтра придется разбираться со сторожем. При помощи нескольких наводящих вопросов Грэшем выяснил, где именно находится комната, которую выбрал для ночлега «книготорговец», после чего отправил Лонг-Лэнкина ночевать в привратницкую, предварительно одарив в благодарность за полученные сведения несколькими монетами. Захватив с собой плащ с капюшоном, шпагу, кинжал и фонарь со створками, прикрытыми так, чтобы не был виден свет, он спустился по лестнице. Кивнув привратнику и сунув ему монету, чтобы тот не задавал липших вопросов, Грэшем вышел за ворота, свернул налево, прошел мимо церкви Святого Иоанна и, взяв курс на Трампингтонские ворота, зашагал к темной громаде Тринити-колледжа.

Ночь для тайных прогулок была явно неподходящая — лунная и безоблачная. Вскоре сэр Генри оказался в квартале скверно пахнущих бедняцких домов. Указанный Лонг-Лэнкином дом оказался на соответствующем месте, в одной из его комнат по-прежнему горел свет.

Разумно ли он поступил, решившись выйти в одиночку на улицы ночного города, где в любой подворотне поджидала опасность? Сэр Генри мог легко стать добычей грабителей, ведь на деньги, вырученные от продажи одного только плаща, целый месяц могла кормиться многодетная семья. В какой степени можно доверять словам Лонг-Лэнкина? Что, если этот бродяга и пропойца вступил с кем-то в сговор, чтобы заманить его в ловушку? Впрочем, задумываться долго над этим сэр Генри не стал и решительно зашагал дальше. Ночной холод и мертвенный свет луны навевали иные мысли. Грэшем усмехнулся про себя. Что же пугает его больше — безымянные грабители, поджидающие в неведомой подворотне, или то, как Джейн и Манион отреагируют на его непростительную беспечность? Но ведь он так долго проявлял осторожность! Чувствуя, как участился пульс, сэр Генри ускорил шаг, стараясь двигаться бесшумно по пустынной, залитой лунным светом улице.

Неожиданно до его слуха из дальнего конца переулка донесся какой-то шум. Грэшем тотчас прижался спиной к стене ближайшего деревянного дома. Здание было покосившимся и кривобоким, словно его задвинула в глубь улицы исполинская рука неведомого великана, отчего и без того сидевшая набекрень крыша нависла еще сильнее и теперь, несмотря на яркий свет луны, отбрасывала густую тень.

Какой-то человек. Плотное телосложение, тяжелая поступь бывалого воина. Неудивительно, что он топал громче, чем топает полк солдат. Остановившись перед дверью дома, незнакомец постучал несколько раз — по всей видимости, заранее оговоренным стуком. Свет переместился из занавешенной шторами комнаты и выплеснулся наружу из щели под грубой деревянной дверью. Затем дверь приоткрылась, и на пороге показалась низкорослая фигура с наброшенным на голову капюшоном.

Марло.

У Грэшема тотчас все всколыхнулось внутри. Перед ним был тот, кто совсем недавно целился из арбалета в его любимую Джейн. Стоять! Прочь эмоции, пусть первое слово будет за разумом, а не за сердцем! С возмездием можно повременить. Сейчас самое важное — выведать о противнике как можно больше.

Марло сказал незнакомцу что-то неразборчивое. Столько лет прошло, а его необычный высокий голос нисколько не изменился. Грэшем увидел, как Кит уменьшил свет фонаря до узенькой щелки, передал фонарь низкорослому незнакомцу и сделал знак следовать за ним. Одет он был как раз для ночных прогулок — плотный черный плащ и сапоги. И все та же знакомая подпрыгивающая походка.

В столь поздний час все живое на узких темных улочках скорее торопилось юркнуть в ближайшую подворотню, нежели передвигалось прогулочным шагом. И лишь какой-нибудь загулявший пьянчуга, напевая что-то себе под нос, бродил кругами в уверенности, что ноги несут его к родному дому. Грэшем шел на некотором расстоянии от своих поднадзорных, неслышно крадучись от дома к дому и стараясь держаться в тени. Вскоре стало понятно, что Марло и его спутник направляются к центру города, к церкви Кингс-колледжа.

В ярком лунном свете церковь смотрелась еще прекраснее и величественнее, чем днем.

Неужели они держат путь именно туда? Что там могло понадобиться Марло? Время уже позднее — далеко за полночь, церковь давно закрыта. Странная парочка направилась к западному приделу, к расположенной в нем двери. Неужто ее не заперли на ночь? Если у них есть ключ, то он вряд ли сможет дальше проследить за ними, ведь Марло наверняка предпочтет запереть за собой замок. Нет, ключа у него нет… Дверь открылась без всяких усилий. Двое быстро скользнули в нее, и она тихо закрылась. Судя по всему, кто-то, получивший за это соответствующую мзду, оставил ее открытой. Что ж, подобное куда более разумно, более практично и менее рискованно, чем передача ключа чужому человеку.

Словно на крыльях, Грэшем подлетел к толстой дубовой, окованной железом двери. Изнутри не доносилось ни единого звука. Он осторожно приподнял массивную ручку — та оказалась смазанной маслом. Не иначе как это сделано заранее.

Сэр Генри секунду помедлил, затем толкнул дверь, и та без каких-либо усилий открылась. Нервы его были напряжены до предела. Неужели так бывает всегда, когда люди рискуют жизнью? Да, такое случается в бою или в момент наивысшего наслаждения при близости с женщиной. Если он сейчас войдет внутрь, то непременно столкнется с двумя полуночными бродягами, которые, однако, прекрасно знают, куда идут и с какой целью. Ожидать чьей-то помощи не приходится. Действовать придется в одиночку. Если Грэшема здесь убьют, то его смерть останется загадкой, непонятной и необъяснимой. О ней будут примерно полгода судачить в местных тавернах, после чего найдут новую тему для разговоров, а его гибель станет частью легенд Кембриджа. Шпион, найденный мертвым в церкви Кингс-колледжа. Будут ли о нем вспоминать так же, как о Марло, чья смерть навеки останется загадкой?

Сделав, чтобы собраться с мужеством, три неслышных, но глубоких вздоха, Грэшем столь же неслышно скользнул внутрь. Стены церкви трудно было назвать стенами, скорее, это были окна — днем они вспыхивали настоящим буйством красок, а в ярком свете полной луны казались зловещим лоскутным одеялом. Окна уходили высоко вверх к ребристому сводчатому потолку, на котором в эти минуты играли причудливые узоры света и тени. Стоило редкому облачку проплыть мимо лика луны, и церковь тотчас укутывало сплошное покрывало темноты. Грэшем застыл в дверном проеме. Он очень тихо и осторожно проскользнул в помещение. Сэр Генри замер. Он ожидал в любое мгновение услышать, как кто-то громко втянет в себя воздух перед тем, как нанести ему удар.

Ничего подобного. Тишина. Впрочем, нет. Еле различимый скрежещущий звук, доносящийся как будто из-за двери или иного препятствия где-то там, в углу, где узкий дверной проем ведет вверх, на крышу, через одну из угловых башен. Сжимая в руке шлагу, сэр Генри безмолвной тенью скользнул по каменному полу. Ход на башню был открыт. До слуха Грэшема донесся негромкий стук — Марло и его спутник поднимались вверх по узкой винтовой лестнице. Должно быть, один из них нечаянно сбросил ногой вниз крошечный камешек, и тот покатился вниз по каменным ступеням. Еле различимый днем, ночью этот стук прозвучал громко, подобно ударам гонга. По всей видимости, он напугал Марло и второго человека, потому что они перестали двигаться дальше. Вновь воцарилась тишина. Спустя какое-то мгновение, тяжело дыша, они продолжили путь наверх. «Да, силенок вам явно не хватает, — подумал Грэшем. — Впрочем, чего ожидать от гниющего изнутри Марло, умирающего вот уже в третий раз?»

Грэшем осторожно ступил на первую ступеньку. Ее поверхность была гладкой и холодной. Мягкая кожа сапог как будто поцеловала камень лестницы, неслышно, беззвучно. Боковую сторону башни прорезали высокие узкие окна, больше походившие на бойницы — из таких обычно стреляли лучники.

Глаза Грэшема к этому времени привыкли к темноте; чтобы разглядеть ступеньки, ему вполне хватало проникавшего в окна лунного света. Только бы никаких подвохов, мрачно подумал сэр Генри. В былые времена он сталкивался с этой уловкой не раз: десять — двенадцать ступеней одинаковой высоты, затем одна или две на пару дюймов выше остальных. Вздумай кто-то штурмом взять церковь и бегом подняться на самый верх, последствия могли оказаться самыми катастрофическими. Штурмующие то и дело спотыкались бы и падали.

Сэр Генри уже почти подошел к первому выходу, который вел к зазору между верхом изысканного ребристого свода, являвшегося потолком, и деревянной кровлей. Небольшая дверь открывалась в каменный коридор, проходивший по всей длине церкви. Там также имелись окна, и пятна лунного света перемежались черными дырами мрака. Справа вверх уходил коридор, который вел к верхней части свода. Несмотря на всю свою кажущуюся легкость, удивительной красоты ребристый свод, словно парящий в воздухе, был сложен из тяжелого камня; так что карнизы, к которым тянулись каннелюры, весили более тонны каждый. Неудивительно, что свод этот в центральной своей части легко мог выдержать вес взрослого человека. В сущности, две половинки каменной крыши сходились посередине, опирались друг на друга, поддерживая свой огромный вес и передавая его контрфорсам боковых стен.

Свет! Но не холодный лунный, а лучи лампы! Марло бормотал что-то невнятное, скорее всего, чертыхался. Его спутник неуклюже пытался дотянуться туда, где стропила крыши опирались на внешнюю часть стены. Позади каждой балки имелась выемка глубиной около фута — аккуратно сложенная каменщиками ниша. Спутник Марло промычал что-то неразборчивое и вытащил оттуда какой-то сверток, похожий на промасленную холщовую сумку.

Бумаги! Бумаги!!! Те самые, что вот уже столько времени не дают спать спокойно ни ему, ни другим людям. Это они!..

Что ж, место для тайника выбрано на редкость удачно. Пространство между кровлей и сводом было сухим и хорошо проветривалось. Здесь бумаге не грозили ни плесень, ни гниение, хотя одному Богу известно, сколько пыли накопилось там за долгие годы. Изогнутые стропила образовывали нечто вроде алькова, вернее, нескольких альковов. Кому пришло бы в голову обшарить дюжину пыльных ниш, чтобы отыскать в одной из них сумку с документами?

Марло и его спутник находились примерно на середине чердачного помещения. Фонарь они оставили стоять на искривленной поверхности церковного свода. Грэшем наугад протянул руку к ближайшему стропилу и повесил свой затемненный фонарь на железный гвоздь, коих из дерева торчало немало, и ловким движением крутанул колесико механизма. Все четыре створки фонаря мгновенно распахнулись, а сэр Генри юркнул за ближайшее стропило, спиной к двери, ведущей назад в башню.

Эффект получился поистине драматический. Ту часть чердака, где находились Марло и его спутник, залило ярким светом. Марло пронзительно вскрикнул и, крутанувшись на месте, потерял равновесие и полетел на пол. Его спутник, по-звериному прорычав что-то невнятное, бросился в направлении источника света. При этом он выхватил из-за пояса массивную деревянную дубинку, на вид столь тяжелую, что не всякий смог бы поднять ее, не говоря о том, чтобы воспользоваться ею по назначению. В тесном пространстве дубинка — опасное оружие. Грэшему как-то раз случилось стать свидетелем того, как одному искусному фехтовальщику раскроили череп таким вот куском дерева: роковой удар был нанесен с молниеносной быстротой, и шпага бедняги так и осталась в ножнах. Марло поднял голову и, увидев, как человек с дубинкой и сумкой метнулся к другому краю свода, попытался криком остановить его. Бесполезно. Потеряв дыхание, он издал лишь жалкий писк. Даже если его брутальный спутник и услышал это жалкое подобие окрика, останавливаться он явно не собирался, наоборот — желал побыстрее скрыться. Когда он, с безумным видом оглядываясь по сторонам, потянулся к фонарю, Грэшем бросился к нему и, вцепившись в ремешок сумки, висевшей у обладателя дубинки на шее, что было сил дернул. От резкого рывка спутник Марло зашатался и не без помощи со стороны Грэшема грохнулся на пол, издав при этом несколько животных звуков — нечто среднее между рычанием и плачем. А потом замолк. Рот его был открыт, и сэр Генри увидел, что у поверженного противника нет языка. Стало ясно, почему тот издавал звуки, похожие на рычание дикого зверя. Неужели он убил его? Нет, громила все еще дышит. Черт побери!..

Грэшем скорее уловил каким-то шестым чувством, нежели увидел или услышал движение со стороны крыши. Поспешно отпрянув назад, он спрятался за стропилами. В следующее мгновение мимо него со свистом пролетел метательный кинжал. Итальянской работы, успел отметить сэр Генри, прежде чем лезвие вонзилось в соседнее бревно.

Марло успел вскочить на ноги и теперь стоял, сжимая в руке еще один клинок. Глаза его излучали нескрываемую ненависть. Узнал ли он сэра Генри — неизвестно. Грэшем протянул руку, быстро выдернул из бревна кинжал и, не раздумывая, метнул обратно в Кита.

Бросок оказался слабым, излишне поспешным и поэтому в цель не попал. Вместо того чтобы вонзиться в самую середину грудной клетки, клинок значительно отклонился вправо. Марло приготовился воспользоваться вторым кинжалом и даже занес руку, намереваясь как можно точнее попасть в цель. Брошенный сэром Генри кинжал угодил ему чуть ниже запястья. Кита отбросило назад, и клинок, который сжимали его пальцы, со звоном полетел на пол. Крик, вырвавшийся из горла создателя «Тамерлана», был больше похож на безумный вопль раненого животного, нежели на человеческий голос. Такие вопли, должно быть, раздаются из разверстых дверей ада. Марло рухнул на пол, с ужасом глядя на пронзенную сталью руку. Из раны струилась кровь, впитываясь в черную ткань плаща. Издав долгий хриплый стон, Марло лишился чувств.

Впрочем, лишился ли?

Взгляд Грэшема застилала красная пелена. Его охватило непреодолимое желание остаться в живых. А для этого нужно непременно убить немое чудовище, а затем расправиться с Марло. Причем сделать это надо именно сейчас, пока они не в состоянии оказать сопротивление. Иначе они вдвоем набросятся на него.

Сэр Генри приблизил острие шпаги к горлу немого — этот станет первой его жертвой.

Рука с зажатым в ней клинком замерла.

Глупец! Неужели он злобный зверь, движимый желанием проливать человеческую кровь? Марло нужен ему живым, он должен во всем признаться, сказать всю правду. Ведь только правда поможет ему выжить, поможет выпутаться из клубка интриг, сплетенных Коком, Бэконом, Овербери, Эндрюсом, королем Яковом и призраком Роберта Сесила.

Грэшем с силой пнул немого громилу в живот. Тот даже не шелохнулся. Удовлетворенный результатом, сэр Генри разорвал на немом накидку и ее концами привязал громиле руки к туловищу. Затем для пущей надежности краями той же накидки спеленал все тело — получилось некое подобие смирительной рубашки.

Не сводя глаз с неподвижной фигуры Марло, Грэшем приблизился к поверженному противнику. Нервы были натянуты подобно струне. Нет смысла проверять, пришел ли в себя его враг. Будь Марло в сознании, он наверняка стонал бы и причитал от боли. Сэр Генри с отвращением отметил, что вокруг тела образовалась лужица крови. Брезгливо взяв поверженного врага за обутую в сапог ногу, он подтянул его к бесчувственной туше немого. Затем снял со спутника Марло пояс и связал им ноги автора «Тамерлана». Руки Кита оставались свободными: он вряд попробует развязать себе ноги — сделать это ему не позволит рана. Да и времени, чтобы спеленать Марло как младенца, у сэра Генри не было. Придется завернуть его в свой собственный камзол, постараться незаметно вынести из церкви на улицу и оттащить подальше, желательно не попавшись никому при этом на глаза. Немого пока оставим здесь, под сводами церкви, и до рассвета попробуем при помощи Маниона и других слуг его вынести. Самое главное сейчас — время, а как раз времени в распоряжении Грэшема оставалось в обрез. Но часто ли бывало в его жизни иначе?

Время остановилось. Мир оцепенел в неподвижности.

А это что за звуки?

Учащенное дыхание и звук шагов. Тихих, почти неразличимых. Легкий шорох, будто чьи-то нежнейшие ножки, стараясь двигаться как можно более бесшумно, спешили по коридору, огибавшему свод церкви.

Значит, времени у него больше нет.

Кто же это? И что он здесь делает? Может, его вспугнули звуки драки? Нет, скорее всего, неизвестный находился на крыше. Незнакомец мог получить задание открыть дверь, точнее, оставить ее открытой, забраться на крышу и дожидаться дальнейшего развития событий. А заодно повесить где-нибудь на парапете небольшой фонарик — среди ночи вряд ли кто обратит на него внимание — в знак того, что путь к тайнику свободен. Не исключено также, что с высоты своего наблюдательного поста неизвестный увидел, как Марло подошел к церкви, и спустился, чтобы поприветствовать его. В этом случае становится понятным, почему он не заметил Грэшема, скользнувшего внутрь церкви почти следом за Марло и его спутником.

Неужели этот человек и впрямь сейчас притаился на крыше? Или все-таки поджидает в коридоре снаружи? Черт побери! Из-за яркого света двух фонарей Грэшем утратил на время способность видеть в темноте. Даже если их сейчас погасить, у таинственного незнакомца все равно окажется серьезное преимущество. Увы, другого выхода у сэра Генри не оставалось. Потушив оба фонаря, он прижался спиной к стене. Фонарь Марло он оставил на самом проходе. Если этот человек сюда войдет, то непременно споткнется.

Тишина. Не слышно даже нежного дыхания ночного ветра. В крайнее окно по-прежнему лился яркий лунный свет, отчего прекрасной казалась даже крыша свода, хотя мало кто мог эту красоту оценить.

Грэшем осторожно скользнул в коридор, и, держа над головой шпагу, преодолел несколько пролетов винтовой лестницы. Если кто-нибудь попытается напасть на него сверху, то неизбежно напорется на острие шпаги. В свое время полковой капрал посмеялся над такими мерами предосторожности, назвав их повадками труса. Три недели спустя насмешник погиб при штурме крепостной башни. Это не повадки труса, это повадки осторожного человека, который желает остаться в живых даже в самых опасных обстоятельствах.

Дверь, ведущая на крышу, была распахнута. В проеме виднелась дуга ночного неба. Вот незадача! А вдруг за дверью кто-то прячется, и сейчас он получит ею прямо по лицу — точно так же как сам сэр Генри поступил буквально пару часов назад, услышав шаги Лонг-Лэнкина? Грэшем встал на последнюю ступеньку лестницы. Его лица коснулось деликатное дыхание ночного ветерка, и он ощутил, как на лбу выступили капли пота. Главное — спокойствие. Сэр Генри сделал пару бесшумных вздохов. Затем, напрягая буквально каждый мускул, выбрался сквозь дверной проем наружу. Стоило ему шагнуть за порог, как его нога застряла между грубыми досками деревянного настила. Он потерял равновесие и упал, но шпаги из рук не выпустил. Клинок громко звякнул, сэр Генри прокатился вперед. Тишина. Ни единого звука. Он поднял глаза на уровень крыши.

Ничего. Узкий проход, в котором лежал Грэшем, огибал крышу. Слева тянулась узорная каменная кладка высотой примерно до уровня плеч — парапет церкви Кингс-колледжа. Справа крыша круто уходила вверх. В ярком лунном свете было видно, что поблизости никого нет. Однако дальше, насколько хватало глаз, было темно. Где же ему спрятаться?

Ответ неожиданно нашелся сам, хотя и был сопряжен с риском. Ага, теперь понятно, что нужно сделать, чтобы отыскать врага: за считанные мгновения постараться сохранить равновесие.

Однако без риска не обойтись. Впрочем, вся его жизнь — сплошной риск. Дело не в страхе. Все люди испытывают страх. Главное — уметь победить его в себе.

К крыше была приставлена лестница из недосушенного дерева, неуклюжая, очень грубо сделанная. По ней можно подняться к самому гребню крыши. Незнакомец наверняка притаился на другой стороне. Вползти наверх? Или, встав на нижнюю перекладину, выйти к нему? Грэшем предпочел второе.

Лестница оказалась на удивление прочной. Стараясь двигаться предельно осторожно, сэр Генри вышел на крышу, тщательно контролируя каждый шаг. Одна рука с зажатой в ней шпагой поднята вверх, вторая вытянута в сторону — для сохранения равновесия. Стоило ему подумать о том, на какой высоте он находится в эти мгновения, как изнутри его сжала ледяная рука страха. С каждым шагом гребень крыши становился все ближе и ближе. Медленно, мучительно медленно верхняя линия опустилась на один уровень с его головой. Еще один шаг, и глаза Грэшема уже были над ней. Еще шаг — и его плечи…

Неизвестный притаился на противоположном скате крыши неподалеку от лестницы. Как только на фоне залитого лунным светом неба появилась голова Грэшема, он нанес удар шпагой — туда, где только что виднелись голова и шея сэра Генри.

К счастью для Грэшема, противник явно поторопился. Выжди нападавший еще мгновение, и своей шпагой он пронзил бы верхнюю часть его тела. Обычный человек, блесни перед его глазами разящая сталь клинка, отпрянул бы назад и, потеряв равновесие, кубарем полетел бы вниз. Грэшем же, наоборот, подался вперед и отбил удар почти у самого лица. Шпаги сцепились гардами, но сэру Генри удалось-таки выбить оружие из руки противника. Описав в воздухе дугу, шпага полетела вниз. Удара о землю он не услышал. Теперь незнакомец, стоявший ниже Грэшема по другую сторону гребня, одной рукой пытался выхватить кинжал, а другой крепко цеплялся за перекладину лестницы. Прицелившись противнику в горло, Грэшем безжалостно нанес второй удар.

Выбора у него не было — либо убить, либо самому быть убитым. Да и враг отнюдь не невинная овечка. Он сделал свой выбор и проиграл.

По телу неизвестного пробежала судорога. Его рука на мгновение еще крепче стиснула перекладину лестницы, однако затем пальцы разжались, и тело, скользнув по гладкой поверхности крыши, свалилось вниз, в узкий проход.

Грэшем огляделся по сторонам. Пронизанный лунным светом, на высоте пятнадцати — двадцати футов над землей клубился туман, укутывая спящий Кембридж призрачным покрывалом. Крыши домов и церковные шпили поблескивали каплями влаги. В висках у Грэшема зашумело — верный признак того, что надвигается мучительная головная боль. Она сопровождала его каждый раз, когда он проливал чужую кровь.

Грэшем спустился по лестнице на противоположном скате крыши. К великому удивлению сэра Генри, незнакомец был еще жив. Нет, конечно, он умирал, истекая кровью, однако жизнь все еще теплилась в его теле. Услышав приближение противника, умирающий повернул голову.

Грэшем замер на месте, будто пораженный ударом молнии.

Хитон. Николас Хитон, посланник Сесила. Человек, ранее верой и правдой служивший королю. И вот теперь он, облаченный в окровавленную придворную ливрею, умирает пособником Марло!

— Что общего у твоего хозяина с Марло? — прошипел Грэшем, прижав к груди Хитона кинжал.

Глаза умирающего уже почти остекленели. Сверхъестественным усилием Грэшем приподнял Хитона и, не выпуская из рук, перекинул через парапет. На землю с высоты закапала кровь.

— Ты ответишь мне?

Ответа не последовало. Николас Хитон умер, унеся с собой в мир иной известные ему секреты. Оставалось лишь догадываться, в какие тайны он был посвящен.

Еще минута, и сэр Генри столкнул мертвое тело вниз. Оно упало не сразу. Зацепившись накидкой за острый обломок камня, мертвец на мгновение повис в воздухе. Затем ткань с треском лопнула, и Хитон полетел на землю.

Что же он сказал Хитону во время последней их встречи?

«Берегись. Тому, кто высоко взлетел, больнее падать».

* * *

Марло исчез. Немой слуга лежал на прежнем месте без сознания. Судя по всему, у бывшего драматурга, а теперь заклятого врага Грэшема был при себе еще один кинжал, которым он и сумел разрезать путы. Лезвие валялось здесь же рядом.

Если Марло выполнял поручения короля Якова, его убийство могло иметь для Грэшема самые драматические последствия. Правда, сэру Генри оставалась неясна истинная суть странною союза монарха и автора «Тамерлана». Придется на досуге как следует поразмыслить на эту тему.

Прижимая к груди сумку с бумагами, Грэшем покинул церковь. Один из пособников Марло будет утром найден на земле возле церковного здания. Второго обнаружат мертвым на чердаке. Сумеет ли король Яков сохранить происшедшее в тайне? Или же завтра Кембридж будет буквально гудеть от слухов о загадочных убийствах? О людях, падающих ночью с церковных крыш?

Головная боль давала знать о себе все сильнее. Грэшем подумал: все эти слухи и пересуды сейчас не самое главное. Куда важнее то, что ему предстоит открыть сумку и ознакомиться с ее содержимым.

Глава 13

В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершенен в любви.

1 Ин, 4:18

Сентябрь 1612 года

Купеческий дом, Трампингтон

— Как ты мог покинуть колледж один, без охраны? Как мог пойти куда-то один? — отчитывала Джейн мужа. Казалось, что от нее во все стороны летят искры. Сэр Генри никогда еще не видел супругу разъяренной до такой степени. Ночной уход мужа из дома Джейн восприняла как предательство. — Думаешь, твоя жена и твои дети хотят жить без тебя? Неужели мы настолько тебе безразличны, что ты пренебрег простейшими мерами осторожности? Как бы ты отнесся ко мне, если бы я, поверив словам какого-то пьяницы, захватила с собой детей и убежала ночью из дома всего лишь потому, что бездумный азарт оказался важнее любви?!

Супруга была права, и эта правота злила Грэшема еще больше. Манион оказался плохим помощником. Он ничего не сказал по поводу того, что хозяин ночью неожиданно ушел из дома, однако ходил мрачнее тучи, напоминая не то огромную корову, которую забыли подоить, не то пса, которого хозяин внезапно перестал кормить и выгуливать.

В холщовой сумке оказались письма, проклятые письма, написанные, по всей видимости, рукой самого короля.

— Значит, ты отдашь их епископу, как и обещал? — спросила Джейн. Неужели ее гнев пошел на убыль? Или она просто умеет сдерживать свои чувства?

— Возможно. Не исключено. Я подумаю. — Грэшем всем своим видом дал понять, что обижен. Неужто она не понимает, что именно вынудило его отправиться ночью по следу Марло? Часто ли в жизни подворачивается единственная возможность, которую просто грешно упустить?!

— Ну почему мужчины ведут себя как дети? — недоумевала Джейн. Впрочем, если не обращать внимания на детский каприз, тот быстро проходит. Значит, она сделает вид, будто не замечает раздражения мужа. Усилием воли леди Джейн заставила себя успокоиться.

— Есть ли хоть какой-то толк от этих бумаг?

Грэшем показал жене бумаги, дабы она смогла вынести о них собственное суждение. Поинтересовавшись мнением сэра Генри, Джейн сознательно уступила ему. Сотворив женщину второй после мужчины, Господь совершил свою первую ошибку. Но кто она такая, чтобы отрекаться от Бога? Правда, даже своим второстепенным положением можно воспользоваться с умом. Пусть этот глупец пребывает в уверенности, будто он самостоятельно принял правильное решение.

Какой толк? Это были рукописи двух пьес. По всей видимости, экземпляры «Гамлета, принца Датского», написанные двумя разными людьми, если судить по почерку.

Ни тот ни другой не имел никакого сходства с почерком Бэкона или Эндрюса. Интерес Грэшема к находке быстро угас.

— Пожалуй, толку никакого, — сознался он. — Пьеса. Что в ней интересного? И все же Марло хранил это вместе с теми бумагами, в которых король Англии и Шотландии обвиняется в принадлежности к племени содомитов. Они вполне могут иметь ценность. Другое дело, что нам об этом ничего не известно… Думаю, мне лучше встретиться с Шекспиром. Не знаю почему, но этот человек — своего рода ключ к разгадке большой тайны.

— Он снимает комнаты в старом доминиканском монастыре. В Блэкфрайерс, — вступил в разговор Манион. — Недавно вернулся туда. Я об этом слышал вчера, после того как вы отправились на ужин. Ходят слухи, что он собирается их купить. Получается, наш мастер Шекспир не актер, а денежный мешок, коль скоро ему по средствам такие покупки. Или вы не слышали? Он уже скупил половину Стратфорда.

Сэр Генри не знал этого.

— Мы обо многом даже не догадываемся, — сказал он. Джейн и Манион не преминули отметить про себя примирительное «мы». Похоже, буря в стакане воды улеглась. — Единственное, что я знаю наверняка, — я снова хочу встретиться с мастером Уильямом Шекспиром,

Глава 14

Теперь мы видим как сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан.

1 Кор., 13:12

Сентябрь 1612 года

Доминиканский монастырь

Блэкфрайерс, Лондон

Монастырь походил на кроличий садок. Шекспир снимал комнаты позади восточных ворот. Сэр Генри и его спутники вышли из дома на Стрэнде через черный ход. Они были наряжены каменщиками: короткие куртки из грубой ткани, в руках молотки, колотушки и стамески. Маскировка вполне соответствовала случаю; молоток же всегда может сгодиться в качестве оружия. Под курткой каменотеса у Грэшема была спрятана шпага, крепившаяся к особым ремням из тонкой испанской кожи. К каждой лодыжке привязано по кинжалу. Он не стал спрашивать у Маниона, чем тот вооружился для предстоящего визита к прославленному лондонскому драматургу.

Джейн оделась как обычная простолюдинка. Обрядить леди Грэшем в чужое платье, чтобы спрятать под ним ее истинную внешность, оказалось делом нелегким. Даже самая скверно сшитая одежда была бессильна скрыть ее стройное, гибкое тело, а втертая в кожу лица сажа — высокие скулы, блестящие глаза и гордый подбородок.

Грэшем и Манион шли следом за Джейн. Двое слуг шагали впереди, двое шли рядом, еще по одному с каждого бока, и двое замыкали процессию. Увы, этих людей легче было научить убивать, чем правильно сопровождать и охранять хозяина и хозяйку. Какой огромной сосредоточенности требовало это дело, не говоря об умении выглядеть непринужденно в момент, когда нервы напряжены до предела!

Район Блэкфрайерс лежал за Стрэндом неподалеку от Флит-стрит. Чтобы добраться туда, нужно было преодолеть зловонную грязь сточной канавы, некогда именовавшейся речушкой Флит. Фактически существовал не один Лондон, а несколько. Человек, считавший себя коренным обитателем Флит-стрит, был чужаком среди ткачей и сапожников Сент-Джайлза в Крипплгейте или потаскух Чипсайда. Что до каменщиков, то те расхаживали повсюду, поскольку в их услугах горожане нуждались повсеместно.

На улицах стоял неумолчный гам. В воздухе, густо забивая ноздри и разъедая глаза, висела пыль, отчего высокородные жители во время прогулок были вынуждены прикрывать лица носовыми платками. Повсюду, громко и настойчиво расхваливая товар, сновали бойкие уличные торговцы. Строительные работы велись буквально на каждом шагу. Деревянные леса перегораживали узкие улицы, и без того забитые повозками и лошадьми. Город стремительно разрастался, а его увеличивавшееся с каждым днем население требовало все больше и больше сельскохозяйственной продукции.

Манион отправился поговорить со своими доносчиками, от которых узнал, что часом ранее Шекспир вернулся домой.

— Он все еще у себя, — сообщил он сэру Генри.

Привратник оказался пожилым мужчиной. Судя по его вялому виду, он только-только проснулся после недавней трапезы. Разбудил его громкий и настойчивый стук — это Манион колотил кулаком в полуоткрытую дверь убогой каморки.

— Мы к мастеру Шекспиру. Мастеру Уильяму Шекспиру. Ему зачем-то понадобился наш брат каменщик.

— Что случилось, голубушка? — осведомился привратник, устремив взгляд на Джейн. Несколько минут назад та натерла себе глаза и смочила водой лицо. Вид у нее был заплаканный и несчастный.

— Вот дурная девка! — с чувством воскликнул Манион. — Видели бы вы, откуда я ее приволок, сами поняли бы, что за такой гуленой нужен глаз да глаз! Настоящее наказание, скажу я вам, быть отцом и, не имея живой матери, держать дочку в порядке!

— Небось задашь ей хорошую трепку, когда вернешься домой? — поинтересовался привратник, потом, глядя на Джейн, похотливо, будто сатир, облизнулся. — Всыплешь перца этой красотке, верно? Ремнем отходишь по мягкому месту и все такое, да?

Манион смутился и бросил взгляд на сэра Генри. Тот отчаянно пытался подавить хохот.

— Непременно отходит, ведь он такой! — перехватила инициативу Джейн, старательно имитируя простонародный говор уроженки Миддлсекса. — Он такой бессердечный, жестокий, страсть какой бессердечный… чуть что не так, лупит меня, жуть как больно лупит!

«Господи, — подумал Грэшем. — И зачем это люди платят деньги и ходят в театр? Ну и актриса! Того и гляди, вздумает раздеться, чтобы показать привратнику синяки…»

— Ну ладно, ступайте. Удачи вам. Нет у меня времени для этих актеров. Сатанинский храм театр ихний, вот что это такое. Сатанинский храм, точно вам говорю, — проворчал старик, не сводя жадного взгляда с зада леди Джейн, когда «каменщики» зашагали вверх по лестнице.

Ага, а вот и тяжелая деревянная дверь, которая, как утверждает Манион, ведет в комнаты Уильяма Шекспира. Гости постучали; на их стук никто не ответил. Они постучали снова, на сей раз настойчивее. Откуда-то изнутри донесся слабый шорох. Грэшем и Манион обменялись взглядами, потом, не говоря ни слова, с силой стукнули ногами по той части двери, где предположительно находился засов. Дверь с треском распахнулась.

Тогда сэр Генри впервые увидел Шекспира — или, если угодно, Уильяма Холла. Это был человек самой заурядной внешности, среднего роста, обычного телосложения. В общем, ничем не примечательный. Такого не запомнить с первого взгляда. Качества, прекрасно подходящие для шпиона, позволяющие оставаться незамеченным. Даже сейчас, стоя на полу на коленях и воздев в молитвенном жесте руки, Шекспир смотрелся весьма невыразительно. Лысая макушка, редкие каштановые волосы, брюшко — короче, типичный представитель купеческого племени, причем далеко не первой молодости. С трудом верилось, что в столь заурядном теле обитает великий ум, сотворивший непревзойденные пьесы.

Шекспир уже почти открыл потайную дверь в дальней стене комнаты, когда Грэшем и его люди ворвались внутрь. На лице создателя «Гамлета» читалась паника.

— Я ничем не могу помочь вам! — пронзительно вскрикнул он. — Я не могу всем угодить. У меня нет этих бумаг!..

Еще один такой вопль, и сюда примчится привратник, который не преминет позвать стражу.

Джейн первой поняла опасность и бросилась к перепутанному драматургу.

— Прошу вас! — еле слышно проговорила она. — Мы пришли помочь. Мы не причиним вам зла, поверьте! Мы ничем вам не угрожаем! Пожалуйста, отошлите обратно привратника, когда он придет сюда!

Грэшем в изумлении посмотрел на жену. Большинство мужчин, с которыми ему доводилось иметь дела подобного рода, вряд ли бы сообразили, какую опасность может представлять старик привратник. Никому из них и в голову не пришло бы поступить в трудную минуту так, как поступила Джейн. Услышав шаги на лестнице, сэр Генри еще раз мысленно похвалил супругу.

Шекспир заглянул ей в глаза. Боже, откуда перед ним эта красивая молодая женщина? Уж не наваждение ли?

— Никакого зла? — переспросил он. — Ничем не угрожаете?

— Никакого зла, — спокойно подтвердила Джейн. — Мы ничем вам не угрожаем.

Шекспир поднялся с пола.

— Все в порядке, Бен, — сказал он, обращаясь к старику, появившемуся на лестничной площадке. — Я просто сразу не понял. Это… мои друзья.

Бен обвел «друзей» Шекспира подозрительным взглядом:

— Надеюсь, эти добрые друзья будут подобрее тех, что уже несколько раз наведывались к вам. Вы уверены, что все в порядке? Вам точно не нужна помощь?

— Уверен. Спасибо, Бен. Помощь мне точно не нужна.

Ворча, Бен вышел из комнаты. Интересно, подумал Грэшем, а ведь старик настроен к Шекспиру по-доброму, с явной симпатией. Старые слуги, подобные Бену, сварливые, вредные, циничные, редко кого привечают. Должно быть, в авторе «Гамлета» есть нечто такое, отчего привратник относился к нему с изрядной душевной теплотой.

Шекспир испуганно посмотрел на Маниона. Драматург явно напуган тем, что ошибся в незваных гостях, подумал Грэшем. Он вообще очень пуглив. В свою очередь, Манион понял: хозяина квартиры в срочном порядке следует успокоить. Сделав шаг назад, он выразительно поднял вверх руки. Никакого оружия. Никаких угроз. Универсальный язык жестов, понятный всем.

Шекспир мгновенно успокоился. Грэшем только сейчас обратил внимание, что создатель великих пьес одет в камзол с разрезами по последней моде, богато украшенный атласом и бархатом.

— Надеюсь, вы не только выбиваете двери, но и умеете их закрывать? — спросил Шекспир у Маниона.

«Боже, — подумал сэр Генри. — А ведь он остроумен и прекрасно владеет собой». Грэшем заглянул в глаза создателю знаменитых пьес. Те были полуприкрыты веками и темны. Обычно Грэшем с первых же минут общения с человеком получал общее о нем представление. При встречах с Шекспиром ничего подобного не получалось. Никакого понимания индивидуальных особенностей, никакого проникновения во внутренний мир.

Настало время сообщить ему, с кем тот имеет дело.

— Обычно он выполняет то, что велю ему я, — пояснил сэр Генри. — Но подчас бывает сам не свой, пока что-нибудь не разобьет, с кем-нибудь не переспит или чего-то не съест и не выпьет.

— Тогда он сделает со мной первое из того, что вы перечислили. Я не слишком хорош в постели, а угроз, что кто-то желает выпить меня или съесть, я тоже в последнее время не слышал. Господу Богу известно, что всем остальным мне уже угрожали.

В остроумном ответе Шекспира прозвучала нотка усталого смирения. Джейн помогла драматургу встать на ноги, и он позволил ей усадить себя в кресло. Сэр Генри отметил про себя, что этот предмет мебели явно недешев. Дуб, высокая спинка и элегантные подлокотники. Таким креслом гордился бы даже Роберт Сесил. Кресло богатого человека. Более чем. Да и вообще, чем больше человеку есть что терять в этой жизни, тем больше желающих найдется оказать на него давление.

Бородка и усы Шекспира были еще довольно густы, но не слишком ухожены. На шее — модный накрахмаленный воротник с двумя свисающими полосками кружев. Толстоватый нос, широко посаженные глаза. Любитель выпить, отметил Грэшем, с сеткой капилляров на носу и щеках. Впрочем, какой актер не любит спиртного?.. Руки с длинными костлявыми пальцами. Зачем, скажите на милость, человеку его возраста носить серьгу в левом ухе? Такое к лицу юному щеголю, а никак не стареющему лицедею.

— Вы не соблаговолите объяснить мне, почему двум… каменотесам… понадобилось ломать дверь, чтобы увидеть меня? — спросил Шекспир и потянулся за кубком, стоявшим на заваленном бумагами столе. Прежде чем Шекспир понял, что происходит, Джейн, имевшая богатый опыт общения с Беном Джонсоном, подлила в него вина из кувшина. Благодарно кивнув, хозяин комнаты взял из ее рук кубок и сделал глубокий глоток.

Внешне он вроде бы успокоился, решил Грэшем. Впрочем, расслабляться пока еще рано. Манион вопросительно посмотрел на хозяина. Надо быть начеку, сделал он вывод, уловив во взгляде сэра Генри легкую настороженность. В комнате по-прежнему ощущалась аура страха, хорошо знакомая им обоим.

— Позволительно ли будет нам присесть? — вежливо осведомился Грэшем. В комнате стояло еще одно кресло — не менее роскошное, чем то, в котором устроился хозяин комнаты, а также несколько дешевых стульев.

— Чувствуйте себя как дома, — ответил Шекспир. Его взгляд скользнул по сэру Генри, затем по Маниону и Джейн.

— Меня зовут Генри Грэшем.

— Сэр Генри Грэшем… Мне известно ваше имя, — отозвался Шекспир. — Я помню его в связи с одной давней историей, о которой мне, похоже, никогда не позволят забыть. Теперь меня зовут Уильям Шекспир. Не Уильям Холл. Как поживает сэр Уолтер?

— Заточен в тюрьму. Потерял большую часть своих поместий. Пребывает в неволе по ложному обвинению, выдвинутому против него негодяем, лишенным каких-либо моральных устоев. По-прежнему зол. Впрочем, как и я. — В голосе сэра Генри послышалась угроза.

Шекспир, начавший было обретать спокойствие, явственно уловил намек и выпрямился в кресле.

— Вы ведь обещали не применять насилия, верно?

— Верно, обещал. По крайней мере, пока, — ледяным тоном произнес сэр Генри.

Шекспир моргнул, затем заговорил снова:

— Вы часто ходите в театр. Ведь это на вас напали во время недавних беспорядков в «Глобусе». С тех самых пор вся моя труппа только и делает, что говорит о вас. Вы ведь выполняете поручения его величества короля, верно? Неужели его величество приказал убить меня? — В голосе Шекспира проступило ранее сдерживаемое напряжение. Оно выдало себя легкой картавостью деревенского мальчишки, что, впрочем, не вызывало неприязни. Просто акцент уроженца сельской Англии.

С какой же стати драматург считает, что король Англии и Шотландии способен отдать приказ о его убийстве?

— Мне никто не приказывал убивать вас, — попытался развеять его сомнения Грэшем.

— Тогда чего вы хотите? — спросил Шекспир. Его голос был подобен хрусту льда под ногами, льда, который в любую минуту может дать трещину.

— Поговорить с вами, — ответил сэр Генри. — А если вы угостите вином моего слугу, он перестанет буравить взглядом мой затылок.

— Не будете ли вы так любезны, леди Грэшем?.. — произнес Шекспир, приглашая Джейн наполнить кубок для Маниона. Тот с довольным видом принял предложенное вино и залпом выпил.

Да он настоящий дамский угодник, подумал Грэшем. От него не скрылась широкая, слегка ненатуральная улыбка, какой драматург одарил его жену. Этот Шекспир весь состоит из контрастов. Безумная улыбка актера, пьяницы, волокиты, человека, искусно пользующегося самыми разными масками, за исключением той, которую можно назвать естественным выражением лица. Признаки беспутной жизни вроде сетки капилляров на лице, какая обычно бывает у тех, кто злоупотребляет спиртным. И вместе с тем явные свидетельства процветания — прекрасное дорогое кресло, немалой цены кубок, изящные драпировки на стенах, все признаки материального, а отнюдь не артистического успеха! И практически полное отсутствие книг — лишь два или три жалких томика на полке, зато стол завален какими-то листами. Но где же тогда перо и писчая бумага? И заметьте, никаких чернильных пятен на длинных костлявых пальцах.

На мгновение в комнате повисла тишина. Не выдержав пристального взгляда сэра Генри, Шекспир отвел глаза.

— О чем вы хотели бы поговорить со мной? — спросил он.

— Мне поручено расследовать дело об исчезновении неких документов. Об этом меня просили недоброй памяти лорд Сесил, сэр Эдвард Кок и, насколько я понимаю, сэр Томас Овербери. — Интересно, чье имя заставило Шекспира содрогнуться? Драматурга била дрожь, не заметить которую было невозможно. — Теперь мне известно гораздо больше фактов, нежели в самом начале. Например, оказывается, Кит Марло вернулся в Англию и намерен совершить несколько убийств.

Рука Шекспира резко дернулась. Кубок упал со стола и покатился по полу. Вот оно! Кажется, теперь понятно!..

Шекспир не был толст, скорее, полноват. За последние годы он заметно оброс жирком, отчего фигура его расплылась вширь, черты лица разгладились. Дернулась рука — всколыхнулось брюшко. Вот они, беспутные вечера, проведенные в тавернах! Такое не проходит бесследно даже для великого драматурга, подумал Грэшем.

— Чего я не знаю, так это того, какое отношение рукописи, якобы вышедшие из-под пера мастера Уильяма Шекспира, имеют к этой весьма сложной и противоречивой фигуре. Я был бы вам крайне признателен, если бы вы ввели меня в курс дела.

— Надеюсь, вы не станете убивать меня? Или пытать? — На сей раз голос Шекспира прозвучал скорее печально, нежели испуганно или недоверчиво. Что это? Игра или подлинные чувства? А может, этот человек давно утратил способность отличать лицедейство от обычной жизни?

— Если выяснится, что именно вы ввергли меня и мою семью в смертельную опасность, то я без колебаний убью вас или подвергну пыткам. Если вы расскажете всю правду, я не стану делать ни того ни другого.

Эти слова Грэшем произнес с поразительным спокойствием. Джейн тотчас вспомнился шпион, сумевший несколько лет назад под видом слуги внедриться в их дом. Сэр Генри приказал бросить его в подвал, в комнату с каменными стенами, залитую водой, из которой было невозможно сбежать. Предатель, разумеется, во всем признался, после чего ему в назидание аккуратно переломали ноги. Никто не смеет предавать сэра Генри. При воспоминании об этой истории Джейн передернуло от отвращения. Неужели можно знать о человеке одновременно так много и так мало?

— Сколь простой, однако, представляется шпиону жизнь! — возмущенно воскликнул Шекспир. Еще одна роль, еще одна возможность полицедействовать. Роль разъяренного, исполненного негодования человека, причем сыгранная довольно неплохо, как отметил Грэшем. На сей раз Шекспир посмотрел сэру Генри в глаза. — Вы утверждаете, что не станете убивать или пытать меня, если я расскажу вам всю правду. Однако если я выложу все, что мне известно, найдутся и такие люди, которые без жалости расправятся со мной.

«Еще немного, — подумал Грэшем, — и драматург не выдержит. Сейчас он пытается запутать меня, надевает различные маски в надежде скрыть под ними свою истинную суть. Увы, он уже не властен над тем, что с ним происходит. Его сердце, того и гляди, остановится, или кровь прильет к лысой голове. Бедняга, угораздило же его оказаться между молотом и наковальней!»

— Марло угрожает вашей жизни? — участливо спросил сэр Генри.

— Угрожает? Да он пытался меня убить! Прямо на сцене! Боже праведный! Некоторые люди слишком серьезно воспринимают театр! О, будь все и в самом деле так просто! — С этими словами Шекспир разразился рыданиями и, откинувшись на спинку кресла, спрятал лицо в ладонях.

Грэшем принял решение.

— Джейн! — обратился он к жене. — Ты не могла бы занять мастера Шекспира на короткое время беседой? Можешь высказать свое мнение о творениях Бена Джонсона. А ты, Манион, налей хозяину вина и убери кувшин куда-нибудь подальше, например, в угол. Если же он попытается бежать, убей его. — Грэшем улыбнулся Шекспиру и продолжил:

— Чувствуете запах свежего хлеба, что доносится из окна? Он просто нестерпим. Нам всем следует подкрепиться. Я скоро вернусь.

Грэшему вспомнился недавний разговор с Эндрюсом. Нет, с Шекспиром подобная доверительная беседа невозможна. Автор прославленных пьес слишком подвержен переменам настроения. С таким трудно найти общий язык.

Грэшем спустился по лестнице вниз и окликнул слуг. Те, не говоря ни слова, последовали за ним на улицу. Он взял с собой лишь четверых, оставив остальных сторожить ворота. Прежде всего сэр Генри зашел в булочную, из которой доносился пленительный аромат свежеиспеченного хлеба. Потом купил деревенского сыра и масла с повозки крестьянина, затем зашел в торговые ряды, где обзавелся копченым мясом. И напоследок заглянул в таверну, выбрав заведение поприличнее, где на пробу отведал вина и, поторговавшись, попросил налить кувшин понравившегося сорта. Насвистывая, Грэшем взял вино и, окликнув слуг, зашагал назад к монастырским воротам.

* * *

Джейн сидела на стуле рядом с Шекспиром, беседуя с хозяином комнаты таким тоном, будто была знакома с ним всю свою жизнь. Увидев, что вернулся муж, она взглядом дала понять, чтобы он им не мешал.

— Хотя я и считала «Вольпоне» и «Алхимика» восхитительными творениями, о чем не раз говорила ему, «Сеян», на мой взгляд, просто ужасен. Я так ему и сказала, и Бен запустил в окно стулом. К счастью, оно было открытым…

Грэшема не обмануло это внешнее спокойствие. «Ее сердце наверняка разрывается от тревоги — за меня, за себя, за судьбу наших детей, — подумал он. — Как ей ненавистен тот мир, в котором я живу! Она мирится с ним только из-за меня. Совсем недавно Джейн отчаянно боролась за собственную жизнь, подобно отважной амазонке, ловко управляя лодкой. И вот теперь она смиренно беседует с Шекспиром — этакая юная скромница, наивно восторгающаяся театром. А через минуту скажет нечто такое, чего я не смогу сразу понять, и с Божьей помощью после полуночи окажется превосходной любовницей и истинной матерью для своих детей.

Сколькими же личинами наделил Создатель эту прекрасную деву?..»

— Не думаю, что «Сеян» настолько уж плох… — великодушно возразил Шекспир и тотчас умолк, заметив сэра Генри, вошедшего в комнату с двумя бутылками вина под мышкой. Грэшем поставил на стол купленную еду и почему-то просвистел мелодию «Моя милая Лесбия» Тома Кэмпиона. Шекспира, по всей видимости, поразила произошедшая с ним метаморфоза. Человек, который только что угрожал ему, готов, невзирая на свое высокородное положение, сервировать стол для ужина.

— Расскажите мне о ваших пьесах, мастер Шекспир, — попросила Джейн. — Я знаю, мой муж хочет, чтобы я успокоила вас, смягчила ваше настроение, дабы ему было легче выудить у вас нужные ему сведения… — Глаза Шекспира раскрылись еще шире. Что ж, ничто так не способствует делу, как малая толика правды, подумал Грэшем. Он попытался добиться своего нахрапом и проиграл. Пусть Джейн попробует исправить его оплошность. — Мне на самом деле нравятся ваши пьесы. Кстати, мой муж также от них в полном восторге. Ему нравится практически все, что вы сочинили, но он в равной степени не любит их создателя.

Почему переход к этой теме вновь насторожил Шекспира? — задался мысленным вопросом сэр Генри.

— По-моему, вы удивительный человек, если начали с комедий, а затем перешли к созданию трагедий и исторических хроник. Кто-нибудь другой на вашем месте наверняка предпочел бы придерживаться одного стиля, как это делает Джонсон, стал бы заниматься чем-то одним. Ваши пьесы… похоже, каждый новый жанр дается вам, как никому другому, лучше предыдущего, вы словно постоянно оттачиваете ваш удивительный дар. Это выше всяких похвал!

— Неужели? — как-то рассеянно переспросил Шекспир, словно пытаясь вытолкнуть из-под седалища остробокий камень. — Вообще-то я предпочитаю обсуждать мои стихи, а не пьесы. Пьесами я зарабатываю себе на жизнь. Стихи — мое призвание… — Он явно намекал, что желает поговорить о «Похищении Лукреции».

О стихах Шекспир говорил долго и с куда более заметным воодушевлением, нежели о пьесах.

Грэшем обошел вокруг стола. По словам Маниона, Шекспир снимает эти комнаты немногим больше месяца. А в старом доминиканском монастыре потайных нор и секретных ходов будет побольше, чем в доме какого-нибудь хитреца католика. Река отсюда всего в нескольких шагах. Кривые улочки, склады, верфи, пристани… Неужели он выбрал это место из-за того, что в случае опасности отсюда легко бежать? Если присмотреться внимательнее, то в стене, обшитой деревянными панелями, можно разглядеть дверь. Плотник поработал над ней столь искусно, что найти ее может лишь тот, кто знает, где искать. А еще Грэшем с удивлением обнаружил, что в жилище Шекспира нет книжных полок и вообще никаких следов личной библиотеки. Даже томиков пьес, написанных им же самим, из числа опубликованных. В комнате было всего три книги. «Венера и Адонис», «Похищение Лукреции» и сборник стихотворений. В последний, разумеется, включены сонеты. Превосходные сонеты. Грэшем, который под псевдонимом издал книжечку своих собственных виршей, питал острую зависть к творениям Шекспира, хотя и признавал несомненный талант их автора. Его собственный скромный сборник сопровождало посвящение «Мастеру У.Х., единственному вдохновителю сонетов». Кстати, эту свою книжку он также заметил в доме Шекспира — небрежно засунутой в открытый ларец вместе со стопкой других книг и листов бумаги с текстом на одной стороне. Одна из этих страниц привлекла его внимание. Лист был вырван из какой-то книги. «Нашему английскому Теренцию, мастеру Уиллу Шейкс-Спиру».

Теренций. Античный автор.

Ну конечно! Вот и объяснение. Какой же он глупец!

— Извините меня, мастер Шекспир, — произнес Грэшем, вложив в эти слова все обаяние, на какое был способен. Шекспир на мгновение прекратил объяснять замысел «Венеры и Адониса» леди Джейн — прекрасной Венере сэра Генри. — Мне, прежде чем приступить к сервировке стола, следовало бы поинтересоваться у вас, не пожелаете ли вы отужинать. Смею ли я предложить вам разделить эту скромную трапезу?

Сколь бы непритязательным ни было предложенное угощение, драматург, с минуту поколебавшись, с завидным аппетитом набросился и на мясо, и на хлеб. Судя по всему, мастер Шекспир, хотя и выглядел как хороший едок, в последние недели явно ел немного, налегая главным образом на вино.

Вино оказалось очень даже неплохим. Не превосходным, конечно, однако вполне недурственным. Грэшем выпил два бокала. «Единственный вдохновитель сонетов» довольно быстро привык к тому, что незваные гости обернулись его сотрапезниками. Актеры, подумал Грэшем, живут по одним им ведомым правилам. Они люди не от мира сего, если не сказать — изгои. Сами творят свои собственные правила. Шекспир выразил желание выйти в соседнюю комнату. Манион приблизился к двери, дабы убедиться, что хозяин не вздумал воспользоваться для бегства потайным ходом, однако тот вскоре вернулся с четырьмя изящными бокалами — видимо, венецианского стекла. В лапище Маниона такой бокал казался чем-то вроде хрупкого младенца в руках дьявола. «Остается лишь надеяться, что он не раздавит его, — подумал Грэшем. — Дай Шекспир пусть крепко держит свой, а то, не дай Бог, уронит, когда я скажу ему, что мне все известно…»

Существуют мгновения, когда на глазах у людей творится сама история — выигрывает великое сражение полководец, венчает себя королевским венцом монарх. А есть и иные секунды, возникающие неожиданно в ходе беседы, ничем не отличимые от обыденного хода событий, однако они подчас меняют жизни, судьбы, а то и целый мир. Мгновения, которые открывают истину или прячут ее еще глубже, мгновения, составляющие новую версию истории человечества. Мгновения, которые возникают вопреки ожиданиям, когда случайно попадает на глаза страница, вернее, листок, затерявшийся в ворохе других бумаг. Причем попадает на глаза в определенный момент определенному человеку, слишком быстро выпившему два бокала вина.

Грэшем не стал торопить Шекспира. Пусть себе ест, ему еще понадобятся силы, чтобы достойно воспринять то, что он скоро услышит. Сэр Генри терпеливо дождался, когда создатель превосходных стихов закончит рассказывать Джейн о своем замысле — новом цикле сонетов. То, что произойдет через считанные минуты, станет величайшим откровением. В его руках окажутся судьбы королей и королев! Он станет обладателем секретов, от которых содрогнется мир, разгласи он их! Почему же он, будучи в обществе этого ничтожного человека, чувствует, что здесь сейчас произойдет нечто необъяснимо важное? Сэр Генри резко тряхнул головой, будто пытаясь избавиться от наваждения. Должно быть, он выпил больше, чем следовало. Тем временем актер потянулся за бокалом. Возникла пауза, которой сэр Генри не преминул воспользоваться:

— Все эти пьесы написали не вы, мастер Шекспир, верно? Вы написали только стихи. Ваши пьесы, благодаря которым вы прославились, написали не вы, я правильно говорю?

Шекспир посмотрел на Грэшема с таким ужасом, что сэр Генри испугался, как бы с хозяином комнаты чего не случилось. Вдруг его желудок извергнет только что съеденную пищу? Или все-таки сначала он что-нибудь скажет?

— Откуда?.. Неужто вы дьявол во плоти? — только и сумел вымолвить Шекспир. Значит, это правда, сделал для себя вывод Грэшем. В противном случае он принялся бы все горячо отрицать.

— Нет, насколько мне известно, не дьявол, — улыбнулся сэр Генри. — Но я умею наблюдать и умею слушать. Рукописи пьес похищены, они предположительно написаны рукой автора. В коридорах власти царит настоящая паника. После «порохового заговора» паписты затаились и не осмеливаются поднять головы. Зато появилась новая сила. Пуритане. У них есть своя Библия. Они восстают против развратника короля и его придворных. Но больше всего на свете пуритане ненавидят театр! Они называют его храмом Сатаны, актеров — отродьем Люциферовым!

— И что же? — гневно возразил Шекспир. — Мы и так долгие годы терпели нападки. И не только от них. Нас всячески поносили те, кто сам использовал нас как презренных потаскух! И что из этого? — Было в его словах некое бахвальство. Или это настоящее, неподдельное мужество? Сэр Генри невольно проникся симпатией к своему старому врагу. Интересно, сумел бы он встать на его сторону — даже вопреки всем доводам разума? Наверное, сумел бы, при условии, конечно, что прежде пропустил бы целую бутылку вина. Отогнав эту мысль, Грэшем впился взглядом в Шекспира.

— Что будет, если верховная знать и дворянство уступят власти театра? Что, если вместо того чтобы озвучивать свои мысли, мечты и необузданные желания в избранном кругу придворных, они пожелают каждый вечер вещать о них перед тысячами зрителей с театральных подмостков? Если их увлечет это занятие — написание пьес? Пьес, авторство которых они никогда не посмеют признать? Боже упаси тех представителей высшей знати, которые пали так низко, что взялись за сочинение театральных пьесок! И все же представьте себе, что их ленивые мозги нашли в этом величайшее для себя удовольствие. Что может быть удобнее, нежели простой человек из мира театра, чье имя можно при случае дать своим творениям? Что было бы, если бы они для этой цели нашли слабохарактерного поэта, человека, склонного к обману, имеющего репутацию шпиона?

— И что же было бы, сумей они его найти? — пробормотал Шекспир. Похоже, он пытался разглядеть на дне своего пустого бокала край света.

— А что было бы, если бы некий интриган решил сделать достоянием всего света секрет этих аристократов? — вопросом на вопрос ответил Грэшем. — Разоблачить их перед пуританами как людей, трусливо отказывающихся признать слова, изреченные ими же самими? Разоблачить перед всеми их лживую натуру? Представить обманщиками, которым не следует доверять. Выставить на всеобщее посмешище.

— И что же тогда? — спросил Шекспир. Оторвав взгляд от бокала, он отсутствующим взглядом посмотрел на сэра Генри — вернее, мимо, ибо глаза его были устремлены в пустоту.

— Что тогда? — безжалостно переспросил Грэшем. — Ну что же, мы знаем, что наши властители — лжецы. Макиавелли в свое время осмелился поведать людям о том, почему правители вынуждены прибегать ко лжи. За это он навлек на себя гнев сильных мира сего. Мы не должны знать, что наши правители лгут нам! Но если им захочется открыть нам правду, — все так же безжалостно продолжал сэр Генри, — две противоборствующие стороны непременно вычислят источник лжи. И тогда выяснится, что это вы, мастер Шекспир. Предполагаемый автор пьес. Человек, который получает рукописи, обрабатывает их, вносит поправки, делает пригодными для театральной постановки и выдает за свои творения. За приличное вознаграждение, разумеется! Найдутся, конечно, и те, кто заинтересован в том, чтобы их заигрывание с театром осталось в тайне. Но будет и другая сторона; к ней принадлежат те авторы, которые страстно жаждут, чтобы их гениальность была всенародно признана. Им не терпится увидеть себя осененными лучами славы.

Шекспир резко поднял голову. Ага, довольно отметил про себя Грэшем, значит, по крайней мере, один из его клиентов был бы не прочь, чтобы его признали истинным автором пьес, которые снискали себе славу под именем Уильяма Шекспира.

— Вы отдаете себе отчет в том, в какую ловушку угодили, мастер Шекспир? Одна сторона попытается убить вас, дабы избежать огласки. Вторая — предпримет все мыслимые усилия к тому, чтобы сохранить вам жизнь и заставить публично признаться в обмане. Рукописи же — подлинные экземпляры многочисленных пьес Уильяма Шекспира — окажутся написанными рукой разных людей, их настоящих создателей! Ну, разве что за исключением нескольких трусов, щедро заплативших клерку за их переписку.

Голова Шекспира дернулась. Точное попадание! Кто из его богатых клиентов посылал ему рукопись, переписанную рукой клерка?

— Стоит ли удивляться, что вас буквально раздирают на части, — вступила в разговор Джейн. — Мне, право, искренне вас жаль. Вам ведь ни за что не выиграть в этой игре.

— Как вы обо всем догадались? — подавленным голосом спросил Шекспир.

— Мне помог вон тот листок, что лежит в вашем ларце. «Нашему английскому Теренцию, мастеру Уиллу Шейкс-Спиру». Теренций. Этот античный автор вечно прозябал и от безденежья соглашался выдавать произведения римской знати за свои собственные. Примите мои поздравления. Бен Джонсон гордился бы вами. Несмотря на недостаток классического образования, вы вели себя сообразно классической традиции.

— Вы полагаете, что знаете обо мне все? — спросил Шекспир равнодушно. Или за маской равнодушия пряталось отчаяние? Этого сэр Генри не знал.

— Нет, — бесхитростно признался Грэшем. — Я не считаю себя всеведущим. Просто хотелось выяснить кое-какие вещи, которые помогут сохранить мне жизнь.

Было видно, что Шекспир колеблется. Однако уже в следующее мгновение он нашел в себе силы принять решение.

— Я никто! Мне всегда нелегко приходилось в нашей труппе. Вы же знает, актер из меня никудышный. Я просто беспомощен! От меня всегда хотели избавиться. Кому нужен бедный деревенский парень, не имеющий никаких талантов, кроме сочинения стихов. Увы, стихами не соберешь полный зал зрителей. А потом принесли эту рукопись. Полная пьеса! Она была адресована мне и сопровождалась письмом и обещанием денег, если я выполню изложенную в нем просьбу. По почерку я узнал, что это Марло. В пользу этого мнения говорил и слог письма, особые обороты речи. Короче говоря, я согласился. Дал пьесе свое имя, признал ее собственным творением. Я рассказал об этом лишь моим друзьям Хеммингу и Конделу, больше никому. Они уверили меня, что для нас это настоящая золотая жила. Остальные актеры труппы, те, кто еще недавно был не прочь от меня избавиться, стали смотреть в мою сторону с уважением. «Неплохо, Уилл, — снисходительно сказали они, когда я принес и предложил для постановки первую пьесу под моим именем. — Попробуем поставить. Посмотрим, что из этого получится». И тогда, признаюсь, я перестал выполнять поручения Сесила. Я навсегда распрощался с Уильямом Холлом. Холл перестал существовать. Остался лишь Уильям Шекспир.

— Старина Марло не желает, чтобы его считали умершим, — задумчиво проговорил Грэшем. — И тем более, умершим драматургом. Так, где и когда была допущена ошибка? — добавил он после короткой паузы.

— Не знаю! — воскликнул Шекспир и провел рукой по лысой макушке, словно желая удостовериться, остались ли на ней волосы. — Пьесы Марло перестали появляться десять, нет, пожалуй, даже больше десяти лет назад. Он просто перестал писать. И вот теперь вернулся. Безумный. Больной. Злой, как пес.

— Кто-то еще знает об этом?

— Да какая мне разница, черт побери! — взорвался автор сонетов. — Многие уже давно заподозрили неладное. Например, Джонсон. Тех же, кто знал это наверняка, вы и сами должны знать, вы же шпион. Это вы должны рассказать мне все как есть!

— Но ведь вместе с Марло история не закончилась, верно? — по-прежнему безжалостно продолжил Грэшем. Шекспир отпрянул назад, голова его ударилась о спинку кресла. — Я хорошо знаю Марло. Я прекрасно знаю произведения, которые он сам написал. И я знаю пьесы, которые написали вы. Хотите, назову мои любимые? — спросил Грэшем, расхаживая по комнате. — «Гамлет». «Король Лир». Марло никогда бы не смог их написать! Его герои никогда не задумываются над тем, о чем задумываются другие люди. Гамлет страдает потому, что не может думать ни о чем другом, кроме судеб окружающих его людей. Король Лир проклят потому, что никого не слушает, и прозревает лишь тогда, когда уже слишком поздно. Кто, кроме вас, мог написать эти произведения?

— Оксфорд! — еле слышно прошептал Шекспир.

— Кто?! — рявкнул сэр Генри.

— Эдвард де Вер! — гаркнул в ответ Шекспир. — Чертов граф Оксфорд! В ту пору было модно сочинять пьесы. Но мало кто осмеливался делать это под собственным именем.

— Тот самый, что не смог забыть про испорченный воздух? — неожиданно спросил Манион, сохранявший до этого молчание.

— Что? — не понял Грэшем.

— Оксфорд. Де Вер. Тот, что не смог забыть про испорченный воздух, — повторил Манион и расхохотался.

Эдвард де Вер, граф Оксфорд, был страстным поклонником театра. За свой счет он снарядил корабль для Великой Армады. А потом он испортил воздух. В присутствии королевы. В присутствии всех придворных. Он бежал из дворца прежде, чем кто-либо успел произнести хотя бы слово. Долго жил за пределами Англии. Там, за границей, он пристрастился к самым экстравагантным стилям итальянской моды. По возвращении в родные края де Вер предстал перед королевой во всем своем блеске. Что бы ни говорили о королеве Елизавете, старушка Бесс обладала чувством юмора. Узрев графа в модном итальянском наряде, она с королевским величием приняла все его заверения в нижайшем почтении к ее особе. После чего короткой фразой рассмешила придворных до икоты: «Милорд, я уже забыла про то, как вы испортили воздух».

Сам де Вер об этом не забыл. Навеки опозоренный и униженный, он покинул двор во второй раз. Он умер от чумы в 1604 году.

— А кто же другие? — заговорщицким шепотом спросил Грэшем.

Будь у Шекспира возможность провалиться сквозь землю, он бы не преминул это сделать.

— Больше ни о чем меня не спрашивайте! — взмолился он. — Вас есть кому защитить от Марло и ему подобных! Меня защитить некому!

— Кто еще?

— Рутленд, — еле слышно прозвучало в ответ.

— Кто?!

— Рутленд. Роджер. Роджер Меннерс. Пятый граф Рутленд. Он умер в мае. Вскоре после того как скончался ваш господин Роберт Сесил. Теперь вы все знаете. Марло. Оксфорд. Рутленд.

— Марло. Оксфорд. Рутленд, — задумчиво повторил Грэшем. — Чего они хотели от вас?

— Марло мечтает с высоты городских крыш возвестить всему миру о том, что это он автор пьес. Всех без исключения. Не той жалкой кучки рукописей, что он присылал мне. Он хочет, чтобы в королевском театре поставили его творение «Падение Люцифера». Он уже однажды пытался убить меня. Наследники Рутленда и Оксфорда требуют от меня молчания. Они не желают, чтобы славные имена их родителей оказались замараны связью с театром. Равно как не хотят, чтобы их самих считали ничтожными заговорщиками. Они пытались запугать меня. Угрозы, скажу я вам, были нешуточными. Ко мне подсылали людей, угрожавших меня зарезать. Мне не жить, если я посмею открыть правду, как того требует Марло. Мне не жить, если я ее скрою, как того требуют другие.

От Грэшема не ускользнуло, что в глазах Шекспира блеснули слезы. Неужели он действительно страдает? Или же вновь лицедейство?

— Марло. Оксфорд. Рутленд. Вы ставили свою подпись только под их произведениями?

— Неужели этого недостаточно? Сколько вам еще нужно?

— Один из названных вами людей совершенно безумен и может в любую минуту сойти в могилу от сифилиса. Я его прекрасно знаю. Трудно, знаете ли, забыть, когда вашу жену пытаются убить выпущенной из арбалета стрелой. Двое других мертвы.

— И что же из этого следует?

— Из этого следует, что вы ограничились именами тех, с кем я не смогу поговорить.

Это тупик. Даже если Шекспир и скрывает какой-то секрет, никакой страх перед Грэшемом не позволит ему сказать правду.

— При этом вы по-прежнему оставались шпионом? Вы уже давно ступили на этот путь. Сумели внедриться в круги заговорщиков во время «порохового заговора» и даже посадили сэра Уолтера Рейли на скамью подсудимых. Разве я не прав?

Услышав эти слова, Шекспир покраснел. Однако он нашел в себе силы ответить с вызовом:

— Меня обманом втянули в эти дела, когда я был молод и многого не понимал, так же как, пожалуй, и вы! В юности даже самые черные дела подчас кажутся волнующими и увлекательными. Вы работаете на первых лиц государства, вам платят за это приличные деньги, вы совершаете увлекательные путешествия. И вы, и сэр Уолтер Рейли сильно переоцениваете мою роль в его низвержении. Самым главным врагом сэра Уолтера всегда был он сам. Прикажите ему сохранить что-нибудь в тайне, и он тут же раструбит о ней на всех перекрестках.

«Пожалуй, этот актеришка не так уж далек от истины», — подумал Грэшем. Рейли, один из немногих настоящих героев, был в высшей степени противоречивой фигурой.

— И как же вас вознаградили за сэра Уолтера и за столь блестяще сыгранную вами роль автора чужих произведений? Уж не тем ли, что ваша труппа удостоилась звания «королевской»? — поинтересовался Грэшем.

— Уолтер здесь ни при чем. А вот со вторым я, пожалуй, соглашусь. Моего хозяина Сесила чрезвычайно позабавила возможность иметь своего шпиона в театральной труппе.

Что ж, ничего удивительного, подумал сэр Генри. В большинстве своем актеры презирают церковь, представляя собой благодатную почву для разного рода козней, мятежей и неповиновения. Сесилу было важно иметь в самой гуще театра человека, который выполнял бы его шпионские поручения. Он наверняка остался доволен, тем более что никто ни о чем не догадывался.

— И если ему суждено было заиметь шпиона в театральной труппе, то труппа эта должна быть самой лучшей во всей Англии. Так мы из труппы лорда Чемберлена стали труппой его величества короля. Лишь Хемминг, Кондел и Бербедж знали об истинных причинах нашего возвышения. Я сам им рассказал.

— Выходит, пьесы Уильяма Шекспира не принадлежат перу Уильяма Шекспира? — после долгой паузы вновь заговорила Джейн, и в ее голосе проскользнула нотка сожаления. — Эти пьесы, такие чарующие, столь прекрасные, на самом деле творения трусливых аристократов, которым страшно во всеуслышание заявить о своем интересе к миру искусства и литературы, вот они и пытаются скрыться под чужой личиной… Что ж, спасибо вам, мастер Уильям Шекспир. Раньше я считала, что в мире театра процветают волшебство таланта, истинное искусство, красота. Теперь же я вынуждена убедиться в том, что он ничем не отличается от грубой действительности и лишь слегка приукрашен румянами и яркими одеждами. Спасибо вам за то, что просветили меня. Теперь я знаю, что это никакое не искусство. В нем нет ни очарования, ни волшебства. Театр — это исключительно личные амбиции актеров. Как же глубоко я заблуждалась!

С этими словами Джейн встала и вышла из комнаты в гостиную.

В глазах Шекспира сверкнули слезы. Одна слезинка упала с ресниц и скатилась по щеке. «Что же это? — спросил сам себя Грэшем. — Неужели вновь актерская игра?» Так или иначе, но еще один безжалостный вопрос ему предстоит задать.

— Сколько пьес, скрываясь за вашим именем, написали сэр Фрэнсис Бэкон и епископ Ланселот Эндрюс?

Правильный вопрос, похвалил себя Грэшем. Эндрюс имел в виду не любовные письма, когда призывал уничтожить бумаги. Он имел в виду пьесы! Бэкон слишком умен и осмотрителен, чтобы открыто выражать в письме свои чувства к любовнику. Что касается Эндрюса, то, по мнению сэра Генри, он скорее сожжет в пламени свечи на алтаре свое мужское достоинство, нежели поддастся искушению плоти. Однако и тот, и другой вполне могли быть обуреваемы жаждой творчества. Оба наделены острым умом и глубокими познаниями, а также желанием попробовать свои силы в новом виде искусства — вопреки тому, что общественное положение не позволяет им открыто заниматься столь презренным ремеслом.

Грэшему еще ни разу не доводилось видеть, как человек словно сжимается в размерах. Шекспир увял прямо на глазах.

— И много вам об этом известно?

Сэру Генри ничто не мешало нанести последний удар, однако он решил проявить милосердие. Была ли причиной тому симпатия к Эндрюсу? Ведь что ни говори, а старый епископ сумел затронуть его душу. Или же сэра Генри растрогали слова жены о том, что она утратила веру в магию театра? А может, просто сказалась усталость от мира, скроенного из обмана, недомолвок и фальши?

— Гораздо меньше, чем вы можете себе представить, — не стал кривить душой Грэшем. — И все же я готов спорить, что Бэкон и Эндрюс также занимались сочинением пьес, авторство которых приписывается вам, мастер Шекспир. Бэкон спал и видел себя генеральным прокурором. Заветная мечта Эндрюса — кафедра архиепископа Кентерберийского. Разоблачение их порочной склонности к сочинительству неизбежно разрушит эти мечты. Тем не менее, обоих можно назвать блистательными авторами. Будь им дана возможность раскрыть свои таланты, оба громко заявили бы о себе на поприще драматургии. Мне же они почему-то представляются жертвенными агнцами, приготовленными на заклание…

— Я… — Грэшему показалось, что Шекспир слегка переменился в лице. Затаив дыхание, он ждал, что его собеседник вот-вот скажет правду.

Увы, с улицы неожиданно донеслись громкий цокот копыт и чьи-то уверенные голоса. В следующее мгновение в комнату вернулась Джейн. Следом за ней ввалились королевские солдаты. Оказать им сопротивление слуги Грэшема не рискнули. Возглавлял непрошеных гостей сэр Уильям Уэйд, хмурый смотритель Тауэра.

Сэр Генри, выполняя волю его величества короля, я должен доставить вас к нему!

— В Уайтхолл? — осторожно осведомился Грэшем.

— Нет, — честно ответил Уэйд. — В Тауэр.

Выходя из комнаты, сэр Генри ожидал увидеть на лице Шекспира выражение торжества, однако узрел лишь глубокую печаль. Похоже, что и сэр Генри, и Уильям Шекспир заглянули в одну и ту же бездну и скорое будущее показалось обоим отнюдь не радостным.

Глава 15

Пойдемте же, нас ждет темница;

Вдвоем мы запоем, как птицы в клетке.

Уильям Шекспир. «Король Лир»

Сентябрь 1612 года

Проклятие! Только не это!

— Скажите, а на мою супругу также распространяется высокая честь лицезреть его королевское величество? — поинтересовался Грэшем.

— Мне велено передать вам, что она должна сопровождать вас, однако и она… в общем, она тоже приглашена.

Сэр Генри отдал жене должное — Джейн почти не изменилась в лице. Не побледнела, не потупила глаз. Наверное, лишь только он один заметил, как, услышав эти слова, Джейн напряглась всем телом.

— Миледи, мы имеем честь быть приглашенными на аудиенцию к самому королю. Что ж… нам следует поторопиться.

Они вышли из дома и сели в экипаж, который Уэйд предусмотрительно захватил на всякий случай. Проводить их собралась небольшая толпа зевак. Люди недоумевали, с какой стати двух каменотесов и домохозяйку вызвали к самому королю.

Нет, конечно, Тауэр — королевская резиденция, хотя в ней уже давно не живет ни одна венценосная особа. Это затхлое, холодное, неприветливое сооружение, служившее главным образом королевской тюрьмой. Репутация у него была самая что ни на есть жуткая. Возведенный как символ монаршей власти, Тауэр стал свидетелем казни не одного десятка мужчин и женщин, чью жизнь оборвал топор палача. Еще больше людей здесь надрывно кричали и корчились от боли под пытками. Получить приглашение в Тауэр — очень важный сигнал. Сигнал, свидетельствующий о том, что вы впали в немилость.

Одному Богу известно, как Манион умудрился сесть в карету вместе с хозяином и его супругой.

— Он пытается запугать нас, — произнес Грэшем, обращаясь к жене.

— Что ж, он своего добился, — ответила Джейн. Ее била дрожь. — К тому же, — добавила она с грустной улыбкой, — я даже не успела захватить платья.

— Главное — сохранять спокойствие. Я постараюсь что-нибудь придумать.

В такие моменты страх не самый лучший советчик. Прежде всего, он мешает собраться с мыслями. Непозволительно терять время на ненужные разговоры и слезы. Главное — сосредоточенность и ясность ума. Стань таким же твердым, как камень, из которого сложены угрюмые стены Тауэра, таким же скользким, как угри в реке. Ведь от того, как он себя поведет, зависит его дальнейшая судьба… Да что там! Судьба Джейн, судьба их детей, судьба Маниона.

* * *

Тауэр маячил над Темзой серой громадой. Сначала — подъемный мост, переброшенный через заросший тиной ров, в котором плавали куски чего-то такого, что лучше не рассматривать вблизи. Колеса простучали по деревянному настилу; снаружи кто-то прокричал распоряжение. Резкий поворот влево, и карета проехала в ворота Львиной башни, вновь преодолела ров и еще один подъемный мост. Перед ними вырос массивный силуэт Средней башни. Новые приказы, звон цепей, и карета, покачнувшись, опять устремилась вперед. Еще один подъемный мост, за ним — высокая и круглая Боковая башня, дальше ржавая подъемная решетка, за которой тюрьма. В самой темнице — три огромные башни и ворота, закрывающие путь к свободе. Слава Богу, их не остановили в самом начале, не велели пересесть в лодку, чтобы попасть внутрь через Ворота изменников. Всякий раз, когда Грэшему доводилось бывать в Тауэре, его серая громада неизменно вселяла в него мрачные мысли — даже тогда, когда он каждую неделю навещал здесь Рейли. На сей раз рядом с ним жена. «Прекрати, — приказал он себе. — Не отвлекайся! Не падай духом!»

Их не осмелятся сразу бросить в грязную темницу, где стены покрыты плесенью, а с потолка сочится вода. Король Яков спешно приготовил для них комнату в Белой башне. Правда, и здесь пахло сыростью и запустением; голые стены были неровными — то там, то здесь от них отстала и отвалилась штукатурка. На полу — следы от метлы. В огромном помещении имелся камин, правда, не разожженный, а в одной из стен — высоко, почти под самым потолком — окно. Старинный дубовый стол был явно притащен сюда еще откуда-то; позади стола ряд стульев, перед столом — два грубо сколоченных табурета. Стулья — для судей, табуреты — для обвиняемых.

Один из послов как-то раз назвал Якова «самым мудрым идиотом во всем христианском мире». Яков. Сын Марии Стюарт, королевы Шотландии. Он был еще в утробе матери, когда несколько шотландских баронов у нее на глазах убили ее любовника, Риччо. Говорили, что король с самого раннего детства до смерти боялся клинков и лезвий. Бог обделил его красотой — язык плохо помещался во рту, отчего Яков всю жизнь страдал обильным слюноотделением. Мылся он редко, казалось, даже не замечал, что ходит в грязном, хотя и дорогом платье. А еще король обожал свежие фрукты, отчего нередко страдал расстройством желудка — об этом недуге монарха украдкой перешептывались те, кому по долгу службы приходилось стирать его нижнее белье. Другой слабостью короля Якова были заморские вина. Мало кто видел его пьяным, однако почти никто — совершенно трезвым. Чем дальше, тем более значительные суммы денег тратил король на свои прихоти и все сильнее приходил в ужас от этого бездумного расточительства ныне покойный главный королевский секретарь Роберт Сесил. Кто знает, не было ли причиной этого транжирства детство, проведенное в бедности, в холодной, неуютной стране? Но самое главное — полное равнодушие короля к женщинам, зато повышенный интерес к молодым мужчинам.

И все же его не стоит недооценивать, мысленно напомнил себе Грэшем. Якову ничего не стоит обречь их с Джейн на смерть без суда и следствия. Не стоит забывать, что этот человек не только английский король, но и король Шотландии, страны, пожирающей собственных монархов. И пока Яков все чаще и чаще уже одной своей ленью и бездействием передавал власть в руки парламента и пуритан, в стране нет и намека на народное недовольство. А еще Яков — писатель, да и в уме ему тоже не откажешь. Подобно любому венценосцу, он участвовал лишь в тех спорах, в которых мог одержать победу, однако острый его ум — особенно в те минуты, когда Яков им пользовался, — был всегда при нем. В чем король преуспел, так это в искусстве сохранения собственной шкуры.

Но то же самое можно сказать и о сэре Генри. Он не сомневался, что именно эта самая его шкура и станет предметом разговора на сегодняшней встрече.

* * *

Яков не стал вставать, когда сквозь скрипучие двери в зал ввели Грэшема и его жену. Манион был вынужден остановиться у входа, рядом с вооруженной стражей. Что это? Намеренная грубость? Безразличие? Или просто шотландская непринужденность, которой успел прославиться Яков? Правда, пользовался он ею нечасто и с выгодой для себя. Гости явно находились в невыигрышном положении. Грэшем одет каменщиком, Джейн — домохозяйкой. Стража забрала у обоих мужчин оружие. Невозможность переодеться, тот факт, что у них отобрали шпаги, — все это неспроста. Удивительно, как простая одежда способна лишить мужчину — да и женщину тоже — привычного достоинства. Будь у него такое желание, Грэшем без труда представил бы себя в королевском облачении. Но нет, он не должен поддаваться соблазну! Сейчас самое главное — определить, в какой степени опьянения пребывает Яков. Все остальное на время следует выбросить из головы. Для него не существуют даже те, кто сейчас сидит рядом с королем.

Стаканчик вина его величество уже успел принять — в этом не было никаких сомнений. Однако рука короля, хотя и по-женски маленькая, была тверда, никакой дрожи. В общем, пусть и в подпитии, однако способности ясно мыслить Яков не утратил. И отдает отчет в своих действиях.

Грэшем перевел взгляд на остальных. Боже праведный! С одной стороны стола королевский фаворит Роберт Карр, он же виконт Рочестер. С другой — сэр Эдвард Кок. Неужели это его судьи? Разве не так он представлял себе ад? Предстать перед судом, во главе которого Эдвард Кок? И вот теперь жуткий кошмар превратился в явь? Если так, то они с Джейн уже мертвы. Однако если держаться — то до самого конца!

Грэшем подошел ближе и отвесил королю учтивый поклон. Тех двоих, что сидели рядом с Яковом, он проигнорировал. Краем глаза сэр Генри заметил, как Джейн сделала реверанс. Что ж, ее выдержкой можно только гордиться. Ни слез, ни причитаний! Нет, конечно, и ей страшно, еще как страшно, но все-таки врожденное мужество оказалось сильнее. Ощути в себе страх и побори его.

— Сэр Генри… и леди Грэшем! — Язык короля понемногу начинал заплетаться, и теперь он говорил с заметным шотландским акцентом. В минуты волнения или будучи пьяным Яков обычно переходил на привычный ему с детства грубоватый шотландский говор. Слово «сэр» в его устах начинало звучать почти как «сыр». Интересно, что тому причиной сейчас — волнение или опьянение?

Яков игриво помахал рукой.

— Так кто все-таки перед нами? Сэр Генри и леди Грэшем или же каменщик и его жена?

Кок и Карр захихикали. Безмозглые идиоты и подхалимы! Грэшем заставил себя успокоиться.

— Думаю, ваше величество, нам лучше следовать традиции, установленной вашими славными предшественниками, — ответил Грэшем с поклоном. — Прежние монархи, переодевшись простолюдинами, путешествовали по стране наравне со своими подданными… — По крайней мере, так говорится в преданиях. В действительности же им не выжить и пары секунд в драке в какой-нибудь придорожной таверне. — Людям, наделенным куда меньшим достоинством — таким, как я и моя жена, — полезно брать пример с тех, кто выше нас, ибо это хороший жизненный урок…

Яков задумался. Карр, как отметил про себя сэр Генри, рассеянно уставился в окно. Молчание затягивалось.

— Прошу вас, присаживайтесь.

— Благодарю вас, ваше величество, за любезность, — ответил Грэшем. Сидеть в присутствии короля — это несомненная честь. Придворные большую часть времени проводили стоя. Однако то, что сесть им было предложено не сразу, говорило об одном: за этим явно что-то последует. «Спокойнее. Спокойнее. Не заводись, — мысленно осадил себя Грэшем. — Слушай. Смотри в оба. Запоминай». Лично он сам предпочел бы остаться стоять.

Он сел.

— Вероятно, вам не дает покоя вопрос: зачем я, к вашему великому удивлению, вызвал вас сюда? Разумеется, я должен извиниться за то, что столь резко нарушил ваши планы.

Это «разумеется» сделало жест извинения бессмысленным. Зато угрозу — явной. Она исходила со всех сторон — даже от этих голых каменных стен. Никого еще не вызывали в Тауэр развлечения ради.

— Не исключаю даже, что я оторвал вас от куда более важных дел.

И вновь шотландский говорок — протяжный, липучий.

— Для меня нет более важных дел, ваше величество, нежели служить вам верой и правдой, — ответил Грэшем, а про себя подумал: «Господи, неужели это я? Неужели это мой язык произносит все эти льстивые речи?» — Мы более чем готовы служить вам и польщены оказанной нам честью лицезреть ваше величество.

— Да-да, — ответил король. — Служить вы умеете, сэр Генри, причем отлично.

Неужели на лице короля мелькнула улыбка? Или это ему примерещилось? Если и мелькнула, то столь же быстро исчезла.

— Тем не менее, причина, по которой я распорядился вызвать вас сюда, куда важнее, нежели обмен светскими любезностями, хотя вы и мастер по этой части. На вашей репутации, Генри Грэшем, лежит грязное пятно. Боюсь, вы что-то замышляете против меня!

Грубость короля давно стала притчей во языцех. Согласно расхожему мнению, именно по этой причине он не желал назначать Эндрюса па место архиепископа Кентерберийского.

Самое время парировать выпад.

— Право, мне больно слышать эти слова, ваше величество. С вашего разрешения, позволю себе сказать, что я ни разу в жизни не замышлял ничего дурного против какого-либо монарха, равно как не оспаривал его божественное право повелевать страной и своими подданными. По моему глубокому убеждению, процветание короля — залог процветания нации. В прошлом я не раз изъявлял готовность продемонстрировать мою преданность этому принципу, пожертвовать даже собственной жизнью.

«Что недалеко от правды, — добавил про себя сэр Генри. — По моему глубокому убеждению, лучше уж знакомый дьявол, а если незнакомый, то любой — лишь бы только не мятежи и восстания. Уж я-то знаю, чем это обычно кончается».

Речь Грэшема была исполнена достоинства и, что немаловажно, убедительности. Воцарилось молчание. Яков потянулся к бокалу и сделал глоток, после чего выразительно посмотрел на сэра Эдварда Кока.

Выходит, обвинитель у них Кок? Теперь сэр Генри знал, кто из троих его истинный враг и судья.

Впрочем, и Кок отдавал себе в этом отчет. На лице сэра Эдварда Грэшем прочитал самодовольство. Еще бы! Ведь он сумел-таки сделать из сэра Генри подсудимого. Так что визит к королю — никакой не визит, а суд, и Кок на нем — прокурор. Грэшем и его красавица жена предстали перед судом. Кого тут не было, так это присяжных, способных поставить на место зарвавшегося обвинителя. Лишь полупьяный король. Одно его слово — и Грэшем, и его жена больше никогда не покинут стен Тауэра.

— Тем не менее, вы же не станете отрицать, сэр Генри, — обратился к нему Кок своим самым приторным голосом, — что получили от лорда Солсбери указания найти и вернуть… некие бумаги? Бумаги, представляющие важность для его величества короля? Ведь вы получили от покойного лорда указание ради достижения этой цели работать на пару со мной?

Карр, открыв рот, рассматривал Кока. По лицу королевского фаворита нетрудно было догадаться, что старый крючкотвор ему неприятен. Интересно, как у этого Карра по части мозгов? Вдруг он не так уж и глуп, как о нем говорят.

Старый трюк. Начни с чего-то вполне разумного. Задавай вопросы, на которые существует лишь один положительный ответ. Это произведет на свидетелей должное впечатление, убедит их в беспристрастности обвиняющей стороны. И вот тогда можешь ставить подножку. Для Генри Грэшема не было сейчас ничего важнее, нежели положить этому конец.

Для начала он вопросительно взглянул на короля: «Имею ли я право отвечать этому человеку?» Ведь в комнате, где присутствует король Англии (а заодно и Шотландии), есть лишь одно лицо, наделенное властью. А для того, кто этой властью не наделен — либо наделен, но гораздо меньшей, — чтобы заговорить, требуется разрешение его величества.

Яков едва заметно кивнул. Что ж, король дает ему такое право.

— Боюсь, я вынужден отмести ваши обвинения, сэр Эдвард.

Кок поперхнулся, словно подавившись сливовой косточкой. Такой ответ явно не входил в его планы.

— Вполне возможно, что для вас вызов к Роберту Сесилу был чем-то неожиданным. К сожалению, для меня, а в последнее время и для моей супруги в этом не было ничего нового. — Грэшем повернулся к Якову, словно хотел поведать нечто важное. — Сесил не единожды использовал меня в качестве своего агента в целях защиты интересов вашего величества. Подобного рода приглашения чаще всего имели место ночью, причем в последнее время их передавал Николас Хитон.

Казалось, воздух на мгновение застыл, превратившись в лед.

— Я не имел права не подчиняться этим приглашениям, что лично для меня не раз было сопряжено с риском для жизни. По какой-то причине на карту неизменно ставилась моя жизнь, но отнюдь не жизнь лорда Солсбери. Я привык принимать каждый новый вызов, хотя не мог не заметить, кто рискует собой в первую очередь.

Ага, вот оно! По лицу Якова проскользнула едва заметная, но все-таки улыбка!

— Однако вы не станете отрицать, что получили вызов и вам были даны указания? — вклинился с вопросом Кок, не замечая даже, что тем самым раскрыл все свои козыри. Он был резок, настойчив. Хотя резкость следовало бы приберечь на потом. Грэшем отметил про себя, что ему удалось расстроить стройность замысла сэра Эдварда.

— Разумеется, — ответил сэр Генри спокойно. А ведь ему полагалось нервничать и изворачиваться. Спокойствие — прерогатива Кока как судьи. — Разумеется, меня вызывали, и не раз. И бессчетное количество раз я был вынужден подчиниться. Я являлся к Сесилу, вашему секретарю, ваше величество, как мне было велено, — Грэшем вновь говорил, обращаясь к королю, — и в последний раз, к своему великому удивлению, я застал у него Эдварда Кока. А позднее к нам присоединился и сэр Томас Овербери, избивший слугу и попытавшийся напасть на меня.

— Вы встречались с Овербери? И он позволил себе столь грубые выходки? — Если раньше король сидел, втянув голову в пышный воротник, то теперь распрямил плечи. Неужели Кок настолько глуп, что не рассказал королю про сэра Томаса? Судя по его лицу, так оно и есть! Но прежде чем Кок сумел вставить хотя бы слово, голос подал Карр.

— Ваше величество! — произнес он. — Высказывания, направленные против сэра Томаса, несправедливы. Его сейчас здесь нет, и он не может ничего сказать в свое оправдание. Могу ли я просить, чтобы за ним послали?

— Нет, сэр, не можете! — резко возразил король своему фавориту, чего Грэшем от него никак не ожидал. К тому же Яков насупил брови — похоже, он терпел Овербери лишь потому, что был влюблен в Карра. А сэр Томас явно приложил все усилия к тому, чтобы стать обязательным приложением к красавчику Карру. — И это удивило вас, сэр Генри? Тот факт, что вы застали в том зале Эдварда Кока.

От Грэшема не скрылось, что Кок порядком раздражен тем, что король заговорил вместо него. Он даже поднял руку, желая вставить свое слово.

Грэшем не стал кривить душой.

— Да, ваше величество, — искренне признался он. — Более того, привело в ужас.

Был ли он готов к самой главной игре? Игре, в которой на карту будет поставлена не только его собственная жизнь, но и жизни его родных и близких? Один неверный ход — и он подпишет себе приговор.

И Грэшем начал.

— Дело в том, ваше величество, — осторожно произнес он, — что я презираю сэра Эдварда.

Роберт Карр так громко втянул ноздрями воздух, что по полупустому залу прокатилось эхо.

— Да, это так, — продолжал Грэшем, поскольку после первых его слов остальные будто онемели. — Ибо я полагаю, что именно он предал человека, который был моим первым покровителем и кумиром. Я имею в виду сэра Уолтера Рейли.

Карр ахнул. Уолтер Рейли — тот самый, кто по приказу короля провел долгие годы в застенке после показательного судилища, возглавлял которое Кок. Уолтер Рейли, чье поместье Шерборн было конфисковано и подарено Карру. Предстать перед королем и чистосердечно признаться в своих симпатиях Рейли — да это то же самое, что перед лицом Господа признаться, что заключил союз с самим сатаной. Это не просто риск. Это откровенное безрассудство. Или Грэшем ищет смерти? По лицу Кока промелькнуло злорадство. На королевском челе проступило выражение неудовольствия. Но тут Грэшем заговорил снова:

— Прошу простить меня, ваше величество, за мои чувства по отношению к этому человеку. Я прекрасно понимаю, что, говоря о моей вере в него, я ставлю под удар собственную жизнь, а также жизни моей жены и детей. Я знаю, что в ваших глазах он сотворил зло, за что и понес наказание.

Король Яков ненавидел Рейли, видя в нем последнего представителя золотого елизаветинского века и, соответственно, значительную угрозу для себя как правящего монарха. Дружба Грэшема с Рейли не была секретом. Кок надеялся поднять эту тему где-нибудь поближе к концу судилища, как основной козырь в обвинении сэра Генри. Судя по всему, Грэшем спешил осудить самого себя.

— И вы хотите сказать, что он не представляет для меня угрозы? Он что, не замышлял против меня ничего дурного? — заговорил король, наклоняясь вперед. Было видно, что он разгневан.

— Мне известно, что таково ваше убеждение. Мне также известно, что вы не намерены его менять. Однако я умоляю вас, как, насколько мне известно, умоляли вас и другие люди, пересмотреть свое мнение, хотя бы и в другое время и в другом месте. Вместе с тем я даю вам мое слово, что ни при каких обстоятельствах я не участвовал и не намерен участвовать ни в каких заговорах, направленных против вашего величества, либо использовать в этих целях мою дружбу с Уолтером Рейли.

— Красивые речи, — ответил король после недолгой паузы. Лицо его не выдавало никаких эмоций. — Присутствующий здесь сэр Кок — большой умелец по этой части. Однако слова — это еще не правда, правильно я говорю, сэр Генри?

— Безусловно, ваше величество, — осторожно произнес Грэшем. — Тем не менее, я бы просил вас принять во внимание одну вещь.

— Какую же?

— Сэр Уолтер Рейли спас мою жизнь. И теперь я его должник. Разумеется, мне ничего не стоило бы отречься от нашей дружбы, когда он лишился расположения со стороны вашего величества, лгать относительно моих чувств к нему, чтобы снискать ваше доверие. Превратиться в льстивого придворного, как сделали многие другие. — С этими словами он повернулся к Коку. Тому хватило совести, чтобы покраснеть. — Я не скрываю от людей, кому предан. Любой, кто желает проверить, так это или нет, может тотчас в этом убедиться. А предан я вам, ваше величество, моему другу, моей супруге и детям. — «Хотя и в обратном порядке», — добавил он про себя, но вслух говорить, конечно, не стал: не тот момент и не те обстоятельства. — И я прошу ваше величество узреть в моей дружбе с сэром Уолтером Рейли доказательство одной важной вещи. Я не лицемер. И не лжец. И потому не представляю угрозы. Просто я… своего рода дьявол во плоти. Но все-таки дьявол, вам хорошо известный.

— На вашей стороне мой старший сын и наследник трона, сэр Генри. Этого нельзя отрицать.

Принц Генри навещал Рейли в тюрьме и беседовал с ним. Поговаривали, что он видел отца в большей степени в лице Рейли, нежели в лице Якова, искренне восхищался им и уважал. И главное, Грэшем не имел к этому никакого отношения. Более того, шептались, что теплое отношение принца к Рейли настроило против него короля.

— И все же… — Король словно просветлел лицом. Грэшем не раз видел, как Яков, пригласив к себе священников для дебатов, на какое-то короткое мгновение словно забывал нудную казуистику, предпочитая ей настоящий диалог. Помнится, так не раз случалось между ним и Эндрюсом. — И все же это как раз то, с чем ко мне обратился сэр Эдвард. Он полагает, что вы представляете угрозу, сэр Генри. И угрозу серьезную.

В горле Грэшема тотчас пересохло, по спине забегали мурашки.

— Это почему же, сир?

Сэр Эдвард подался вперед, чтобы продемонстрировать авторитет и власть, однако Яков жестом велел ему молчать, что в определенном смысле было даже хуже, ибо Кок лишился возможности озвучить свои мысли.

«Интересно, что хотел сказать наш добрый сэр Эдвард», — подумал Грэшем. Похоже, самой судьбе велено хранить молчание в его присутствии: раньше покойным Робертом Сесилом и вот теперь королем.

— Под моей опекой находится один человек, сэр Генри. Мертвый уже человек, который из-за совсем свежей раны едва не был убит дважды.

«Черт, хотелось бы знать, каким образом Марло исхитрился найти себе защитника в лице короля», — подумал Грэшем.

— Насколько мне известно, вы имеете прямое отношение к его так называемой смерти, имевшей место много лет назад. Несмотря на все ваши заверения в искренности, я располагаю свидетельствами того, что кое-какие вещи вы предпочитаете не афишировать, дабы не всплыла правда.

— Безусловно, сир. Я помог ему бежать. Инсценировать смерть — это уже его собственная идея. Он всегда плохо отличал театр от реальной жизни.

— Насколько мне известно, этот человек располагает бумагами, которые я бы хотел получить назад в свои руки. Сэр Эдвард выступает в данном деле как мое доверенное лицо. Можете говорить, сэр Эдвард.

Дважды просить Кока не требовалось. Было видно, что ему трудно усидеть на месте. Появись у него возможность, и он бы с удовольствием принялся расхаживать по залу.

— Этот человек, Кристофер Марло, обратился ко мне после того, как вы, сэр Генри, так и не сумели выйти на его след.

Так вот, оказывается, где собака зарыта! На этот раз Кит обратился прямо к Коку — точно так же, как раньше пришел к Овербери.

— С согласия его величества мы организовали возращение бумаг. Я даже отправил одного из слуг его величества вместе с Марло проследить, чтобы бумаги были переданы все до единой… правда, в довольно странном месте.

Грэшем чувствовал: сейчас прозвучит самое главное.

— Этим слугой был Николас Хитон. Лучшую персону для такого… поручения трудно подыскать. У него имелся неплохой опыт действий в делах подобного рода, полученный еще в то время, когда он работал на своего прежнего хозяина. Каков же, по-вашему, конец этой истории?

Сейчас Кок чувствовал себя как рыба в воде — надменный, упивающийся властью. Грэшему уже доводилось видеть этот спектакль, когда судили Рейли. И то, что Кок вновь вошел в роль высшего судии, не предвещало ничего хорошего.

— Совершенно неожиданным и необъяснимым образом вы оказались в том самом месте и в то самое время, когда должна была состояться передача бумаг! Согласитесь, это довольно странное совпадение. Оказывается, бумаги у Марло уже кто-то взял, вернее, выкрал, и этот человек — сэр Генри Грэшем. Сам Кристофер Марло ранен. И кем же? Вами. Его слуга изувечен — опять же вами, сэр Генри. А Николас Хитон заканчивает жизнь, превратившись в кровавое месиво у дверей часовни Кингс-колледжа, и убит он, смею предположить, именно вашей рукой.

Если так пойдет и дальше, подумал Грэшем, защищаться будет просто невозможно.

Кок находился в своей стихии.

— Скажите, вы считаете своим правом убивать слуг короля? С одной стороны, вы упорно утверждаете, что не представляете никакой угрозы для его величества, а с другой — продолжаете хранить у себя бумаги, которые, как вам известно, могут причинить ему вред. Почему, сэр Генри?

— Ваше величество, — обратился к королю Грэшем, — я отнюдь не считаю себя вправе убивать ваших слуг.

«Правда, хотелось бы знать, что дает им основание думать, будто они имеют право покушаться на мою жизнь?» — мысленно задал он встречный вопрос.

Пара секунд, чтобы собраться с мыслями. По крайней мере, кое-что уже прояснилось. Король до известной степени находится во власти Кита Марло. И тот использовал эту власть для заключения сделки. Что ему нужно? Деньги? Хочет, чтобы ему сохранили жизнь? Или же поставили пьесу? Хитону было поручено следить за ним. Стоит ли удивляться, что перед Китом открылись многие двери, которым полагалось быть на замке. Имея покровителя в лице короля, он легко пробрался в часовню Кингс-колледжа. Грэшему почему-то пришла в голову мысль, что финалом сегодняшнего дня вполне может стать смерть — теперь уже настоящая — самого Марло.

— История проста, — произнес сэр Генри. Что ж, наверное, так оно и есть. Загвоздка в другом: он ее еще не написал. И Грэшем вновь обернулся к королю: — Ваше величество, сэр Эдвард прав, говоря, что я не сумел выйти на след Марло. Кстати, этот человек меня презирает. Благодаря моей помощи он перебрался во Францию, однако по какой-то причине обстоятельства вскоре стали складываться для него не лучшим образом, и я превратился в предмет его ненависти. Он пытался убить меня и мою жену в театре «Глобус», когда мы пришли посмотреть пьесу. Убить, прибегнув к помощи банды отребья и стрелы, лично выпущенной им из арбалета. Скажу честно, я был бы только рад, если бы сэр Эдвард нашел Марло, ибо тот представляет личную угрозу для меня и моих близких, не говоря уже о его величестве короле.

Было видно, что Яков заинтересовался разговором. Он вот уже несколько минут не прикладывался к кубку, не сделал ни одного глотка. Напротив, король подался вперед и, положив подбородок на ладони, не спускал с Грэшема глаз. Сэру Генри было известно, что в прошлом Яков с удовольствием посещал допросы ведьм с применением пыток и вообще считал себя мастером по части задавания каверзных вопросов. К сожалению, большинство ведьм кончали свою жизнь на костре.

— Ваше величество, тем вечером, о котором только что шла речь, ко мне пришел один местный пьяница из числа моих кембриджских осведомителей, некий Лонг-Лэнкин. По его словам, он видел Марло в пивной. Лонг-Лэнкин и привратник колледжа, который видел, как я после полуночи выгнал этого выпивоху, подтвердят мои слова. Оба люди простые, неспособные на коварство и козни. Я вышел из дома, чтобы проверить, там ли Марло или уже ушел…

— Один, сэр Генри? Вы ушли из дома ночью один, и это несмотря на то, что, как вы сами только что сказали, вам было хорошо известно о готовящемся на вашу жизнь покушении? Как можно поверить в подобное? — с сарказмом в голосе произнес Кок.

И тут, к великому удивлению Грэшема, заговорила Джейн:

— О да, ваше величество, можно и нужно! Хотя и трудно, я готова это признать! Знали бы вы, как только я ни пыталась отговорить мужа от совершения этой глупости!

До сих пор Джейн молчала и вот теперь поднялась с места, хотя не решалась из почтения к королю поднять голову.

— Адвокат, — Боже, сколько презрения вложила она в это слово! — наверняка бы выждал время, пока другие не выдадут себя каким-то поступком, он вел бы себя осмотрительно, спрятавшись за чужими спинами, тщательно взвешивая все «за» и «против». Нормальный, разумный человек наверняка бы дождался помощи, позвал прислугу! Нормальный, разумный человек остановился бы и задумался. Увы, мой муж не из числа таких людей. Он глупец, ваше величество, глупец, который не в состоянии противостоять искушению необдуманных поступков. Предусмотрительность — отнюдь не самое сильное качество сэра Генри, особенно в те минуты, когда, по его убеждению, спешка — лучший способ разрешить все вопросы. Мне порой кажется, что он торопится навстречу собственной смерти. Но так, наверное, повелось с того самого дня, когда он появился на свет.

— И вы по-прежнему любите его? — Голос короля прозвучал ровно, в нем не было ни осуждения, ни сочувствия.

— Ваше величество, у меня нет выбора, — ответила Джейн.

Король на какое-то мгновение удостоил ее взглядом своих холодных рыбьих глаз, после чего последовал короткий, однако сочувственный кивок. Джейн еще ниже склонила голову и вновь села на табурет.

— Продолжайте, сэр Генри.

— Ваше величество, я последовал за Марло и его слугой к часовне, видел, как они зашли внутрь, как слуга достал откуда-то из-за балки под потолком сумку. Марло бросил в меня нож. Я увернулся, подобрал оружие и метнул обратно, попав ему в руку. Потом я наспех связал Марло и слугу, намереваясь затем перенести и того, и другого в какое-нибудь надежное место, но в этот момент услышал на крыше какой-то шорох и пошел узнать, в чем дело. Неизвестный вознамерился сбросить меня вниз. И я прикончил его, потому что он пытался убить меня. Лишь потом я понял, что это был Хитон.

— Зачем вам понадобилось сбрасывать его с крыши? — Кок попытался вновь войти в роль беспристрастного судии.

— После того как я пронзил его шею шпагой, он все еще дышал, хотя и истекал кровью. Я прислонил Хитона к парапету, чтобы попытаться узнать у него все, что ему было известно. Что он здесь делает? Кто его послал? Почему он пытался меня убить? Ведь Хитон — слуга короля. И мне важно было знать… — Грэшем повернулся к Якову и отвесил низкий поклон, — очень важно было знать, действительно ли приказ убить меня исходит от вашего величества. Однако Хитон умер прежде, чем успел хоть что-то сказать, и свалился с парапета. Я вернулся внутрь помещения. Но Марло уже исчез.

— Если в ваших действиях не имелось ничего, что могло бы нанести ущерб интересам короля, то почему же вы не вернули его величеству писем? — Голос Кока сорвался на крик.

— Потому что сумка была пуста.

Повисла тишина.

— Пуста? — переспросил Кок.

— И как вы объясните вашему королю эту пропажу? — От волнения Яков заговорил с сильным шотландским акцентом. — Что могло произойти в ваше отсутствие?

— У меня имеется лишь одно объяснение, — ответил Грэшем.

Он не стал ничего говорить дальше. Молчание затягивалось, становясь нестерпимым.

— Продолжайте! — потребовал Кок.

— Николас Хитон. Он заранее вынул из сумки письма.

— Это чудовищная ложь! Есть ли у вас доказательства?!

— Вполне разумно предположить, что Марло в примерных чертах обрисовал ему, где он хранит бумаги. Кристоферу так или иначе пришлось это сделать, ведь Хитону надо было проследить за тем, чтобы нужные двери остались незапертыми. Однако за балками находится масса укромных местечек, и бумаги могли лежать в любой из ниш. Чтобы нащупать, что там внутри, нужно разобрать верхний слой кирпичей. А ведь наверху и многолетний слой пыли, и птичий помет. Скажите, у вас сохранилась одежда, в которой был Хитон? Если да, вы заметите: манжеты перепачканы, а кое-где и порваны. Мне это тотчас бросилось в глаза. Думается, Хитон обыскал несколько тайников, прежде чем нашел тот, где хранились бумаги, которые он и выкрал до того момента, как в часовню пришел Марло.

— Да, но зачем слуге короля понадобилось проделывать такие вещи? — весь горя возмущением, проскрежетал Кок.

— К сожалению, сэр Эдвард, несмотря на все ваше знание законов, вы плохо знакомы с такой вещью, как шпионаж, — язвительно ответил Грэшем. — Первая причина, которая приходит на ум, — Хитон не доверял Марло и потому ожидал от него неприятных сюрпризов. Однако куда более вероятно, что Хитон намеревался воспользоваться письмами для собственной выгоды. Смею предполагать, что он наверняка убил бы Марло и его слугу, после чего пришел бы к вам и сказал, что никаких бумаг не нашел. Однако куда более вероятно, что он бы просто скрылся и вы никогда больше его бы не увидели. Письма Хитон мог продать тому, кто предложил бы за них самую высокую цену, а потом, получив деньги, скрылся бы куда-нибудь за море.

— Но ведь это измена! — возмутился Кок.

— Подумайте сами, сэр Эдвард, — с напором произнес Грэшем. — В течение многих лет этот человек выполнял поручения Роберта Сесила, обделывал самые грязные делишки, общался с отбросами общества, и, я почти в этом уверен, ему не раз случалось брать взятки. Он зарекомендовал себя верным и незаменимым слугой, что позволило ему после смерти своего прежнего хозяина получить новую работу, однако отнюдь не ту, что могла гарантировать свободный доступ к господину, как было раньше. Жить и дальше на жалованье слуги? Как вы на это смотрите, сэр Эдвард? В сравнении с ценностью попавших в его руки бумаг это ничто. Если же их продать — то да здравствует вольная жизнь на далеких солнечных берегах, где нет никаких хозяев!

— Ваше величество, у меня нет этих бумаг, — продолжил Грэшем и твердо посмотрел в глаза королю. — И никогда не было. Единственное, что у меня есть, — сумка, в которой они хранились. Не сомневаюсь, что сейчас в моем доме проводится обыск. Уверяю, вы ничего не найдете, кроме сумки. Мои кембриджские слуги подтвердят, что я не лгу. А если вы отправите посыльного в часовню Кингс-колледжа, то попросите его проверить, сколько углублений за стропилами перекрытия недавно потревожила чья-то рука. Проследите за тем, чтобы одежду, в которой был Хитон, не выбросили, пусть ее хорошенько осмотрят. Или же спросите тех, кто раздевал его перед тем, как положить в гроб.

— Значит, вы ничего не сделали, сэр Генри — задумчиво произнес король, — ибо считали, что я захочу избавиться от вас. Уж не желаете ли вы назвать своего короля убийцей?

Вкрадчивый тон, с каким были произнесены эти слова, не сделал их смысл менее страшным.

— Мне бы и в голову никогда не пришло ничего подобного! Но ваше величество должны понять: если я говорю, что существует некий заговор, мудрый человек сначала пожелает удостовериться, так ли это на самом деле.

Яков пережил не одно покушение на свою жизнь, в том числе «пороховой заговор», не говоря уже о менее серьезных инцидентах у себя на родине, в Шотландии.

— И я уверяю вас, с величайшим почтением, несмотря на все попытки сэра Эдварда отправить меня на плаху, что вы, ваше величество, нуждаетесь во мне сейчас куда больше, чем когда бы то ни было. Сэр Эдвард — непревзойденный знаток законов. Однако там, где дело касается куда более темных сторон жизни, он младенец, несмотря на наличие адвокатской мантии. Эти письма по-прежнему гуляют где-то на свободе. Я найду их. И верну автору. Если, конечно, ваше величество, на то будет ваша воля.

Яков откинулся на спинку стула, потянулся за бокалом и сделал долгий глоток, смакуя вино.

— Ну что ж, — произнес король со вздохом. — Кто бы мог подумать, что этот день принесет мне столько приятных мгновений! — Тут он посмотрел на Грэшема: — Я склонен поймать вас на слове. В прямом и переносном смысле. Как вы уже догадались, в данную минуту ваш дом обыскивают. И я действительно пошлю человека в Кембридж. Верного человека, который осмотрит все тайники, о которых вы говорили. Я также выясню, сохранилась ли одежда, в которой в ту ночь был Хитон. А еще думаю, что пока для вас, вашей жены и личного слуги можно найти здесь комнату — хорошую комнату, даже с камином.

— Благодарю вас, ваше величество, за гостеприимство, — ответил с поклоном Грэшем.

— И еще, — добавил Яков, поднимаясь с места, — я вынужден выставить возле дверей стражу. Для вашей же безопасности, разумеется. Ну, быть может, еще из-за того, чтобы по причине близости к вашему бывшему другу сэру Уолтеру у вас не возникло желания нанести ему визит. Или же наоборот.

Сказав это, король вышел из пропахшей плесенью комнаты. Грэшем, Джейн и Манион одновременно отвесили королю поклон. Кок на минуту задержался.

— Вы… — двинулся на него Грэшем. В его голосе звучала такая свирепость, что Кок замер. — Вы только и делаете, сэр Эдвард, что пытаетесь отнять у меня жизнь. Как вы, однако, глупы — ведь теперь я ваш заклятый враг.

* * *

Но тут явились стражники, чтобы их увести. Джейн укоризненно посмотрела на мужа. В глазах ее застыло отчаяние.

— Как ты мог… — начала было она.

Сэр Генри знал, что она хочет сказать. Как он мог выдать всех этих заложников судьбы — рваную рубашку, грязную кирпичную кладку, как мог отрицать, что никаких писем у него нет, когда посыльные короля вот-вот перевернут их дом вверх дном и найдут его даже самые потаенные тайники?!

Грэшем приложил палец к губам — молчи! — и выразительно посмотрел на жену. Стражники наверняка получили приказ подслушивать все их разговоры, так что одно лишь неверное слово может стоить им жизни. А в отведенной для них комнате наверняка имеется потаенная отдушина, и на протяжении всего их пребывания здесь кто-нибудь обязательно станет внимательно прислушиваться к каждому вздоху узников.

Все это сэр Генри и пытался сказать ей — беззвучно. Поведать о том, как прежде чем сбросить тело Хитона на землю, он намеренно потер его рукава и манжеты о кладку и птичий помет, чтобы те перепачкались, а местами даже порвались. Как оторвал от одного письма едва заметную полоску, с одним-единственным словом, вполне невинным, однако написанным рукой короля, и засунул ее в карман Хитону. Как спустился с крыши и вернулся в часовню с нервами, напряженными до предела; как слушал, не раздастся ли звук чужих шагов, как пыль забивалась в нос и горло, отчего те горели, словно их натерли наждаком. Грэшем хотел сказать, что тайники в их кембриджском и лондонском домах надежно спрятаны под слоем песка на тот случай, если кто-то вздумает простучать пол в поисках пустот, что механизма, ранее поднимавшего доску, больше нет, а сама доска прибита гвоздями, как и все остальные. Что в обоих домах имелось еще по одному тайнику, набитому всякой ерундой, — специально для того чтобы их нашли во время обыска. А настоящий тайник найти можно только в том случае, если оторвать каждую половицу, причем в обоих домах, после чего до основания перекопать весь песок. Он хотел сказать жене — но только без всяких слов, — что даже если под слоем песка что-то и найдут, оба ящика окажутся пусты. Письма спрятаны там, где королю и не снилось. И все эти меры предосторожности сэр Генри предпринял не зря. Ведь он профессионал, в конце-то концов. Именно по этой причине Грэшем пока еще жив — в отличие от многих других. Сэр Генри хотел сказать Джейн, что сегодня изо всех сил старался доказать свою невиновность, ибо знал — на карту поставлена не только его собственная жизнь, но и ее тоже. Сказать ей, что пока им обоим нечего опасаться, ведь он ни одной живой душе не сообщил о принятых им мерах предосторожности, потому что так надежнее. Если человек ничего не знает, то никогда не проговорится, даже случайно.

Джейн продолжала смотреть на мужа — это заметили даже стражники, — и вдруг ее лицо осветило слабое подобие улыбки. Она протянула Генри Грэшему руку. Сэр Генри, леди Грэшем и их слуга вошли под мрачные своды лондонского Тауэра.

Глава 16

И смутился царь и пошел в комнату над воротами, а плакал, и когда шел, говорил так: сын мой, Авессалом! сын мой, сын мой, Авессалом! о, кто дал бы мне умереть вместо тебя, Авессалом, сын мой сын мой!

2 Цар., 18:33

7 ноября 1612 года

Лондонский Тауэр

Сколько бы они ни подбрасывали дров в камин, холод, царивший в Тауэре, пробирал до костей. Зима пришла в Лондон поздно, зато какая! Нет, не солнечная и морозная, а сырая и промозглая.

— Сколько нам еще здесь ждать? — Джейн задала свой вопрос полушепотом, хотя рядом с ними никого не было.

Они вышли подышать свежим воздухом. Их главный страж, сэр Уильям Уэйд, который с каждым днем все больше ненавидел свою работу и того, кто ему поручил ее, разрешил им свободно пользоваться внутренним садиком.

— Как там наши дети? — негромко продолжала Джейн. — Ни матери, ни отца, лишь бесконечное ожидание, которое давит на них так же сильно, как и на нас.

Шпионы Грэшема, а их у него было немало, доносили, что его алиби подтвердилось. Ливрея Хитона оказалась чересчур дорога, чтобы ее просто выбросить. И, разумеется, в ее кармане был найден обрывок письма, неопровержимое свидетельство правоты Грэшема: бумаги действительно побывали в кармане Хитона. Оба дома — и лондонский, и кембриджский — обыскивающие в буквальном смысле перевернули вверх дном, что в случае с лондонским домом привело к бурному выяснению отношений между солдатами и челядью. Грэшем с тайной радостью узнал, что прислуга одержала верх. В закрытой карете сэра Генри с женой привезли в их лондонский дом, где им предстояло утихомирить своих верных слуг, наотрез отказавшихся сотрудничать с солдатами. Увидев, что стало с их домом — деревянная обшивка стен сорвана, доски пола взломаны, — Грэшем едва не взорвался от гнева, и лишь выдержка Джейн помогла ему сдержаться.

— Ничего, деньги поставят на место любое дерево. Счастье, что не пострадало ничего из куда более ценных вещей.

Металлического шкафчика обыскивающие не нашли, зато обнаружили и опустошили один из фальшивых тайников позади камина.

— Сколько еще ждать? — произнес Грэшем. — Кто знает. Против нас нет никаких улик. Думаю, король больше не видит во мне угрозы для себя. Однако он по-прежнему будет попустительствовать Карру, за которым стоит Овербери, а тот наверняка станет требовать, чтобы нас держали в Тауэре до конца дней. Да и Кок не сильно обрадуется, если я выйду на свободу.

— Ты хочешь сказать, что нас оттуда не выпустят? — спросила Джейн, и в ее голосе почувствовались слезливые нотки.

Для Грэшема это было равносильно удару ножом в сердце, но вместо ответа он лишь еще крепче сжал ее теплую руку.

— Вряд ли. Честное слово, вряд ли, и не подумай, будто я говорю это лишь для того, чтобы тебя успокоить. Яков — человек ленивый. И поэтому, как правило, выбирает самый легкий путь. Карр с Коком постоянно досаждают ему, так что для него проще держать меня в Тауэре. Ему самому от этого никакого вреда, да и любому при случае можно сказать, что никто в нашем королевстве не может поставить себя выше королевских законов. В конце концов Якову придется меня выпустить. Жаль, однако, что сейчас не та ситуация, чтобы он по-настоящему нуждался во мне! — Грэшем посмотрел на жену. В глазах его искрилась смешинка. — Может, мне стоит пригрозить ему этими письмами, как ты думаешь?

— Тише! — в ужасе воскликнула Джейн. Ее до сих пор преследовали ночные кошмары. Еще бы! Ведь сэр Генри хранил у себя письма короля к своему любовнику, и это при том, что он поклялся перед лицом монарха, что никаких писем у него нет и отродясь не бывало!

Разумеется, сама Джейн могла покинуть Тауэр в любой момент, ей не было нужды там находиться. Королева Анна — глупое существо, с перьями вместо мозгов. Как не похожа она была на Джейн — и внешне, и как человек! И если поначалу отношения между двумя женщинами виделись отношениями королевы и придворной дамы, то потом между ними завязалась едва ли не дружба. Грэшем отказывался уразуметь, как такое может быть.

— А ты представь себе, что значит быть замужем за жабой! — ответила ему как-то раз Джейн.

Обе женщины понимали друг дружку с полуслова. Но что самое обидное, Грэшем их почти не понимал.

В один из редких моментов, когда король с королевой встретились и даже стали разговаривать друг с другом, Анна поинтересовалась у Якова о судьбе тауэрских пленников. Затем она сама приехала в Тауэр, кивком велела Грэшему оставить ее наедине с его супругой и уединилась с Джейн в соседней комнате. Через полчаса женщины вернулись.

— Вам повезло. Бог послал вам чудную жену, — произнесла королева, обращаясь к сэру Генри.

— Равно как и нашему королю, — ответил Грэшем, низко поклонившись, — которого он благословил и чудной супругой, и замечательным потомством.

Женщины обменялись выразительными взглядами и пожали плечами. Королева Анна величественно удалилась.

Результаты этого визита вскоре дали о себе знать. Для Джейн отпала необходимость постоянного пребывания в Тауэре, и теперь она могла время от времени возвращаться домой к детям. Одновременно ей ничего не мешало брать их вместе с собой в Тауэр, чтобы они могли побыть с отцом. Для них даже выделили специальную комнату. Дальше был принят компромиссный вариант. С понедельника по пятницу Джейн проводила время в лондонском доме, а конец недели — с мужем. Детей с собой она сюда больше не брала. В Тауэре стало сыро, в воздухе висел запах плесени, комнаты были неуютными, а вся атмосфера этого места в лучшем случае вселяла уныние, в худшем — ужас.

— Они еще слишком юные, — заявила Джейн. — Если потребуется… что ж, придется всем перебраться сюда, как когда-то семья Рейли. А пока пусть дети наслаждаются свободой. Даже без родителей.

И все равно Джейн страшно скучала по ним, когда приезжала к мужу на субботу и воскресенье. Грэшем не раз слышал под утро рыдания жены, когда ей казалось, что он спит и ничего не слышит.

— Какую, однако, надежду вселяет твоя уверенность в том, будто мы обречены провести остатки наших дней в Тауэре, — заметил как-то раз Грэшем.

— Я знаю, за кого вышла замуж, — сухо ответила Джейн. У них вышла едва ли не ссора по поводу того, кто будет присматривать за детьми по субботам и воскресеньям, когда сама она навещала мужа.

— Манион?! — воскликнул тогда сэр Грэшем. — Манион? Мои дети не знают матери два дня из семи и теперь окажутся под опекой Маниона? Если бы рыбы пили так, как он, океан уже бы давно пересох! На его фоне свинья — олицетворение респектабельности! Дай ему волю, он не будет вылезать из пивных! Да его к людям и близко нельзя подпускать! Да что там к людям! Ни к одной живой твари! Какой ужас! Пока я томлюсь от бездействия в Тауэре, моих детей воспитывает престарелый развратник и пьяница! Вот вам и все воспитание!

— А кто тебя самого воспитал? — резонно заметила Джейн.

Грэшем покачнулся на каблуках, на минуту задумался и расплылся в глуповатой улыбке.

— Манион, — ответил он, и ему тотчас вспомнилось его собственное безрадостное детство. Единственный, кто дарил ему свою грубоватую любовь, был именно Манион.

— Зачем же лишать собственных детей столь редкой возможности? — подпустила шпильку Джейн.

Временами эта женщина бывала просто невыносима.

* * *

Однако Грэшем пожалел, что Джейн нет рядом с ним, когда однажды вечером к нему пожаловал — ну кто бы мог подумать! — сам король Англии и Шотландии Яков! Разумеется, без всякого приглашения.

До Грэшема уже дошли кое-какие известия. Оказавшись в Тауэре, он первым делом наладил способ получения новостей. Быть в курсе всего, что происходит за каменными стенами королевской тюрьмы, — это было для него самое главное. Шестого ноября 1612 года умер принц Генри, старший сын короля Якова I и наследник английского и шотландского престолов. Такого блистательного, столь многообещающего наследника Англия не знала уже давно. Умен, хорош собой, а главное, наделен редкостным обаянием, след которого, казалось, оставался даже после того, как сам он выходил из комнаты. Несмотря на молодость, принца отличало редкое чувство такта и, что не менее важно, справедливости. А еще это был отличный фехтовальщик и борец. Правда, были и те, кто за глаза называл его ханжой и самовлюбленным праведником. «Мальчишка, помешанный на войне», — добавляли другие. «Да нет, дай Бог нам короля Генри», — говорили третьи, и подобных было большинство. Такой, как он, никогда не опозорит престол. Видя царившие при дворе растленные нравы и расточительность, многие из подданных Якова терпели монарха лишь потому, что надеялись в ближайшем будущем увидеть на троне его сына.

И вот теперь принца Генри больше нет в живых. Он умер от поноса и лихорадки, и лучшие лондонские врачи оказались бессильны спасти его.

Когда до Грэшема дошли вести о болезни наследника, а затем и о его кончине, он пал духом. Принц Генри — именно такого короля он видел во главе страны. Короля, за которого не жалко отдать собственную жизнь. И вот теперь все достанется Карлу — слабовольному, непостоянному, не имеющему собственного мнения. Какое будущее ждет Англию при таком монархе?

Король Яков пожаловал к сэру Генри уже после того, как удар колокола оповестил, что ворота Тауэра надежно заперты на ночь. Снаружи донесся грохот цепей, чьи-то приглушенные голоса, топот многочисленных ног. Спустя какое-то время в комнату к Грэшему без какого-либо предупреждения вошел король. Сэр Генри отметил про себя, что Яков даже не постучался.

Одежда на короле была грязной, даже грязнее обычного. Правда, драгоценных камней, нашитых на его камзол, с лихвой хватило бы на то, чтобы кормить в течение месяца целый город. Однако в глаза бросалось другое — следы слез на щеках.

Король опустился на стул Джейн. Грэшем всю свою жизнь приучал себя к тому, что ни при каких обстоятельствах нельзя показывать своего удивления. Дай он сейчас волю своим чувствам, как рот его, наверное, раскрылся бы до самого пола, а брови — в этом он мог поклясться — переместились бы так высоко вверх, что слились бы с шевелюрой.

— Вина! — взревел король Англии и Шотландии, обращаясь к кому-то за дверью.

За этим коротким словом последовал быстрый топот, и вскоре, втянув голову в плечи, с деревянным подносом в руках, на котором стояли сразу пять бутылок, в комнату испуганно вошел лакей. Надо сказать, что вино подали не просто дорогое, а то, что ценилось едва ли не на вес золота. Не случайно же к такому вину принесли два золотых кубка великолепной тонкой работы.

— Открыть! — рявкнул король. — Нет, не для обоих! Вот эту бутылку, — и он указал на высокий сосуд темного стекла, — для меня. Другую, вот ту, для сэра Генри. И только для него. — Отдав распоряжения, король повернулся к Грэшему: — In vino Veritas, сэр Генри Грэшем. Вы пьете вот из этой бутылки, и как можно быстрее. А когда выпьете всю, мы с вами поговорим. Как мужчина с мужчиной. Как пьяный с пьяным. Как захмелевший с захмелевшим.

После этих слов из глаз короля полились слезы. Сначала они выступили подобно огромным каплям воды, после чего, не выдержав собственного веса, скатились по щекам. Казалось, это выпитая королем раньше жидкость, приняв форму слез, ищет себе выход из его тела.

Так началась самая странная попойка за всю историю Англии и Шотландии: глубокая ночь, лондонский Тауэр, а собутыльники — король и его пленник.

Грэшем взял предложенную бутылку, налил себе полный кубок и поднес к губам. Вино было рейнское — крепкое, ароматное, пьянящее. Он осушил его одним глотком. Король посмотрел на него, одобрительно кивнул и жестом дал понять: «Продолжайте в том же духе, сэр Генри».

В считанные минуты Грэшем до дна осушил бутылку из королевских винных погребов.

Раньше, невзирая на количество выпитого, ему всегда удавалось сохранять ясную голову. Удастся ли это сегодня? Волнение, неожиданность, да что там — невероятность происходящего уже начали сказываться.

— А теперь сделаем небольшой перерыв, — произнес король, потягивая вино из своего кубка и продолжая лить слезы. Он явно задался целью хорошенько напоить Грэшема, прежде чем перейти к разговору. И это при том, что сам монарх был уже порядком пьян. — Эй, ты! — рявкнул он на слугу. — Подай вон ту бутылку! Да поживее. Открой ее для моего гостя. А ты, сэр Генри, пей. Не обязательно всю бутылку одним разом. Можешь потихоньку, главное, чтобы вино в ней убывало.

Яков и его старший сын не всегда находили общий язык, напомнил себе Грэшем. Принц Генри был учтив, благовоспитан и осмотрителен в денежных делах. Молодой человек, лишь недавно получивший титул принца Уэльского, он не скрывал своих разногласий с отцом по поводу того, как нужно жить. По всей видимости, именно по этой причине королева Анна предпочитала ему другого своего сына, принца Карла.

Тем временем соревнование, кто кого перепьет, продолжалось. Яков не просто предложил Грэшему осушить целую бутылку — приказал. Сначала для того, чтобы утолить жажду, потом — чтобы вино ударило в голову. А затем — чтобы целиком и полностью оказаться во власти алкоголя. И тогда, как говорится, море по колено, стоит только захотеть. Лишь позднее на смену возбуждению придет усталость, а вслед за ней — тяжелый, беспробудный сон. Не сон даже, а обморок. А наутро расплата: тошнота, ломота в теле, и так еще несколько дней. Грэшем прекрасно знал, чем обернется для него эта попойка. Яков полагал, что он первый, кому пришло в голову развязать собеседнику язык, напоив его. Иначе, зачем король пожаловал сюда? Еще римские шпионы пользовались этим приемом. Римские, а потом уже шпионы короля Якова I Английского. Они научились противостоять опьянению, изображая из себя пьяных. Нет, конечно, полностью противостоять влиянию алкоголя почти невозможно, однако, если постараться оставить часть сознания, как говорится, «на часах», не так-то просто вытянуть правду даже у пьяного.

— Как, по-твоему, — обратился к нему заплетающимся языком Яков, — они нарочно убили принца Генри?

Выпитая бутылка уже начинала оказывать на него действие.

Грэшем тоже был уже хорош. Комната медленно вращалась вокруг него. Язык плохо слушался, слова отказывались складываться в предложения. Казалось, в его сознании открылась черная бездна, наполненная до краев ужасом, и выпитое вино было здесь ни при чем. «Неужели, — подумал сэр Генри, — поиски пропавших бумаг — лишь отвлекающий ход? Попытка сбить меня со следа? А вдруг за всем этим кроется желание выставить меня, лучшего сыщика Англии, участником заговора против наследника трона?»

Как там в свое время выразился Сесил? Нет оправданий тому, кто хочет заменить одного короля другим, какие бы надежды ни подавал наследник? Неужели Сесил, даже будучи в могиле, провернул блестящий ход, устранив законную альтернативу королю Якову I? Лорд Солсбери уже и раньше пытался помешать Грэшему, пытался направить его по ложному пути, лишь бы только держать его как можно дальше от истины.

Король ждал ответа сэра Генри. Грэшем начал с того, что постарался привести сознание в рабочее состояние. Для начала он прочистил горло, выдохнул винные пары, однако торопиться не стал. Необходимо произвести впечатление человека, уже порядком выпившего. Это знак его честности по отношению к королю.

— Ваше величество, — начал он довольно невнятно, — это… это просто ужасно.

В глазах его стояли слезы. Он представил себе собственных детей, Уолтера и Анну, — не без помощи винных паров, разумеется, и произнес:

— Но я… я… допускаю, что это возможно.

Король вскрикнул. Подобный крик Грэшем слышал из его уст впервые. Дикий вопль человека, которому в открытый мозг вонзили раскаленный добела нож. И этот нож — стыд и раскаяние. Но ведь ничто не помешало Якову, с его обостренным страхом смерти и всего, что с ней связано, бежать в загородную резиденцию, лишь бы только не находиться у смертного одра старшего сына. Королева Анна заперлась в так называемом Датском доме. Интересно, сколь велика была его любовь к сыну?

— Но, сир, — продолжал тем временем Грэшем, — в нашей профессии мы быстро усваиваем одну истину. Если что-то возможно, это еще не значит, будто так оно и есть на самом деле. Я лишь хочу сказать, что на жизнь королевского сына вполне могли покушаться — и там, в Шотландии, и здесь, в Англии. Вот только зачем? Видит Бог, человеческая жизнь ценится дешево! Ведь семь из десяти младенцев не доживают и до года, но даже если ребенку повезет выжить и стать взрослым, кто поручится, что его не унесет чума, или, если это женщина, что она не умрет при родах. Да что там! Есть десятки других болезней, которые регулярно собирают свою скорбную жатву.

Яков с остекленевшими глазами сидел, откинувшись на спинку стула, сжимая в руке бокал, как ребенок свою бутылочку.

— Я почти не заботился о нем, о моем храбром мальчике…

Казалось, он разговаривает с самим собой. Как всегда в минуты опьянения, у монарха проявился сильный шотландский акцент.

— Любовь — не самое главное для будущего короля. Я не знал ее вообще, когда сам был ребенком. Вот почему я привык осторожничать, быть всегда себе на уме. Он никогда не нуждался во мне…

— Возможно, — рискнул перебить его Грэшем. — И все-таки вы его любили.

Теперь комната вращалась вокруг него как сумасшедшая. Сэр Генри попытался сосредоточиться. Нет, все это только кажется, она не может вращаться. Ком-на-та сто-ит на мес-те. Это просто дает о себе знать выпитое вино… Вращение слегка замедлилось, и тут же улеглось и неприятное ощущение в желудке. С другой стороны, зачем себя мучить? Грэшем встал, мысленно махнул на все рукой, отчего чуть не свалился на пол, отошел в дальний конец комнаты, достал ночной горшок, в который его успешно вырвало. Склизкая рвота обожгла горло и язык.

— Увы, сэр Генри, дело в другом, — произнес Яков, отрешенно уставившись в пространство. Похоже, он не заметил путешествия Грэшема к ночному горшку. Куда только подевался одурманенный вином человек, который только что кричал, будто в жуткой агонии? Правда, в глазах его по-прежнему стояли слезы. — Я больше ничем не могу ему помочь. А еще я совершенно неожиданно понял: мне не хватает тех, к кому я мог бы обратиться в трудную минуту. Видите ли, если они убили его… вполне вероятно, их следующим шагом будет попытка убить меня.

Это что-то новое. Так из-за чего все-таки страдает Яков? Из-за смерти старшего сына? Или от страха за собственную жизнь?

— Это зачем же, сир?

— Они задумали возвести на трон слабовольного Карла, чтобы затем помыкать им, преследуя свои интересы.

— Они? — удивился Грэшем, на мгновение забыв о правилах хорошего тона, что в разговоре с коронованной особой вещь крайне опасная. Но Яков, кажется, не заметил его бестактности.

— Да, все те, кто желает лишить короля его последних радостей в этой жизни — охоты, близкой дружбы с теми, кто ему нравится.

В голосе Якова прозвучали слезливые нотки жалости к самому себе.

— Не исключено, что это друзья моих близких. Они опасаются утратить на них влияние, если эти люди начнут прислушиваться к моему сыну…

Ага! Вот оно что! Яков сказал примерно то, чего сам так боялся услышать. Он понял, что Овербери вполне мог приложить руку к смерти принца Генри из опасения, что в один прекрасный день тот может застать своего отстраненного отца в более дружелюбном настроении и откроет глаза на сладкую парочку, Карра и лорда Томаса, которых король пригрел на своей груди. Так действительно ли Яков переживал по поводу внезапной смерти сына? Кто знает. Возможно, да. Но, как обычно бывает у натур сложных и неоднозначных, к страданиям примешивалось кое-что другое — в данном случае страх за свою собственную шкуру.

Интересно, хватило бы сэру Томасу Овербери дерзости убрать с дороги наследника английского престола?

— А теперь скажите мне, сэр Генри, прав ли я в своих опасениях? Кстати, пейте. Вино хорошее.

Комната наконец-то прекратила свое вращение, как с удовлетворением отметил про себя Грэшем. Ну, разве что, стены время от времени покачивались.

— Думаю, что сэр Роберт Сесил отлично понял бы ваши страхи. Что касается друзей некоего приближенного… Я бы не стал исключать такой вероятности. То есть почти не стал бы. Право, не знаю… Сир, если даже он решился на такое злодеяние по отношению к вашему сыну, то вряд ли способен на злодеяние по отношению к вам.

— Это как же? Что-то я плохо понимаю.

Грэшем задумался, с трудом соображая. Признаться честно, ему было страшно — не переоценил ли он свои способности трезво мыслить?

— Единственная причина, по которой кто-то пожелал убрать с дороги вашего сына, — это оставить на троне вас, а рядом с вами — ваших друзей. Если же нашлись способные на подобное преступление, то они, свершив свое черное дело, сейчас имеют все основания хранить вас во здравии. Ведь вы — ключ к их собственному процветанию.

Интересно, как этот человек мог поддерживать отношения с Робертом Карром, зная, что приятель этого самого Карра вполне мог покуситься на жизнь его сына? С другой стороны, каким образом сэр Генри Грэшем может позволять себе такие вольности в общении с королем? Или ему совсем не дорога собственная жизнь?..

— Боюсь, что вашими устами говорит Макиавелли, сэр Генри. Надеюсь, вам известно, какого Макиавелли я имею в виду, — негромко произнес Яков. Предугадать его настроение было невозможно.

— Макиавелли разговаривал голосом королевских дворов и тех, кто жаждет власти, — ответил Грэшем. «Истинным голосом королей и прочих властителей», — добавил он про себя.

— А этот ваш приятель, Эдвард Кок? Он способен на подобное злодеяние? Хватило бы у него духу лишить меня сына и наследника? — Взгляд Якова был обращен в сторону, на прогоревшие в камине поленья. С тех пор как король вошел к Грэшему, никто не удосужился подбросить в огонь новых.

Людям свойственно думать о будущем, строить планы, готовиться к грядущим событиям, однако при этом они часто впадают в заблуждение, полагая, будто они хозяева собственной судьбы. Мгновения, которые определяют наши жизни, события, определяющие будущее миллионов людей, часто скрыты от нашего взора. Они как крошечные спусковые крючки, на которые кто-то нажимает совсем беззвучно, и мы не замечаем, как переступаем некий новый порог, как принято решение и теперь впереди нас ждет нечто совершенно иное, которое, может, хуже, а может, и лучше настоящего. Грэшем отвечал на вопросы короля инстинктивно и без колебаний. На то, чтобы ответить, ему потребовалась всего одна секунда.

— Нет, только не он. Если даже в смерти вашего сына повинны не естественные причины, а нечто другое, уверяю вас, сэр Эдвард Кок к этому не причастен.

— Однако ведь именно его стараниями вы сейчас находитесь здесь, чем причиняете страдания собственной супруге и терзаете сердца ваших детей, которые живут в страхе, боясь, что больше никогда не увидят родного отца. Именно его стараниями, по вашему же собственному признанию, вы лишились лучшего друга, спасителя и героя.

— Верно, ваше величество, он именно таков. Однако насколько я знаю этого человека, сэр Эдвард никогда бы не взял на себя грех убийства наследника трона. С одной стороны, он слишком труслив. С другой — хотя Кок давно посвятил всю свою жизнь достижению честолюбивых целей, он все-таки добивается их исключительно в рамках закона и ради закона. И, в-третьих: какую выгоду для себя он извлечет из этой смерти?

— А не мог ли тот, кого вы называете Робертом Сесилом, осуществить это черное дело из могилы? Не пытается ли он даже оттуда наказать меня?

«А этот человек, оказывается, не такой уж дурак».

И вновь ответ у Грэшема нашелся мгновенно.

— На какой-то момент мне показалось, что нельзя исключать и такую возможность. Лорд Солсбери обмолвился как-то раз об этом, хотя и косвенным образом. Да, во время нашей последней встречи. Он сказал тогда: как бы ни был хорош наследник трона, он не имеет права замещать собой короля в случае, если тот вдруг станет неугоден народу и этот самый народ сочтет себя вправе сместить монарха. Я не могу сказать вам, какие именно мысли вынашивал Сесил. Однако внутреннее чутье подсказывает мне, что лорд Солсбери не мог строить подобных планов. Это было бы слишком грубо для такого искусного политика, как он. Надеюсь, я правильно понял, ваше величество, суть вопроса, ибо мне становится страшно, когда я смотрю в бездну, на дне которой находится вероятное будущее монархии…

— То есть вы ощутили прикосновение топора к своей шее? — спросил король. И Грэшем, несмотря на алкогольный туман, явственно почувствовал холодное дыхание смерти.

— С этим ощущением я прожил почти всю свою сознательную жизнь, ваше величество. Честно отвечу на ваш вопрос, коль вы пожаловали сюда в поисках истины: нет, не ощутил.

— А зря, сэр Генри. Зря. Оказывается, вы не столь проницательны, как привыкли о себе думать! — В голосе Якова звучали торжествующие нотки. — Вы намеревались очернить сэра Эдварда или моего покойного главного секретаря, а мое горе сделать поводом и средством для вашей личной мести. Я бы мог презирать вас за это. Вы не просто читаете Макиавелли, вы сами есть Макиавелли. И вы бы умерли, от топора ли или от яда — не суть важно. Главное, вы бы умерли.

Грэшем мысленно усмехнулся. «И ты считаешь, что сумел бы пронести сюда яд таким образом, чтобы я об этом не узнал? Даже в свою собственную тюрьму, где ты содержишь обреченные души? Что ж, тебе ничего не стоит меня убить. Но для этого тебе понадобится топор, а сама казнь состоится на открытом воздухе, где идущий на смерть может по крайней мере в последний раз набрать полную грудь воздуха — но только не в этих мрачных, сырых стенах».

В комнате воцарилось молчание. Грэшем даже не обратил внимания, сколько оно длилось. Первым заговорил Яков:

— Полагаю, сэр Генри, что вы говорите мне всю правду. — В голосе короля слышалась жалость к самому себе. — И таких людей, как вы, можно пересчитать по пальцам. Теперь вы будете работать на меня, а не на сэра Эдварда Кока и не на… других. Вы свободный человек, Генри Грэшем. Вы можете покинуть эти стены. Но есть два условия. Вы примете от меня поручение выяснить правду о смерти моего сына. И вы скажете мне эту правду. Если же эта правда потребует ответных действий, вы станете выступать от моего имени и проследите за тем, чтобы эти действия состоялись.

Грэшем вскочил и склонился в почтительном поклоне. Яков, еле держась на нетвердых ногах, тоже поднялся с места. Он посмотрел на золотой кубок, который не выпускал из рук, и поднес к губам, чтобы допить остатки вина.

— Вам наверняка будет интересно узнать, что некий человек, который находится сейчас под моей опекой… человек, который так неловко метает ножи… бежал из-под нее три дня назад. Он обещал доставить мне кое-какие бумаги. Нет, не письма, о которых вам известно, сэр Генри. Другие бумаги.

— Скажите, ваше величество, а эти «другие бумаги» как-то связаны с театром?

Глаза короля блеснули — то ли лукавством, то ли болью. Трудно сказать. Яков посмотрел на дверь. Та была плотно закрыта, никто из слуг при всем желании не мог подслушать.

— О да, связаны, — ответил Яков и, подлив себе в кубок вина, сделал большой глоток. — Так что второе условие таково. Завтра вечером в моем дворце Уайтхолл у вас состоится встреча и беседа с двумя людьми. Они объяснят суть второго поручения, которое я для вас приготовил. Лучше будет, если вы все узнаете именно от них… В шесть часов, сэр Генри. К тому времени вы уже успеете обнять супругу, а может, и сотворить с ней кое-что еще, смею предположить.

Склонность короля к сальным шуткам и интерес к интимной жизни других людей были хорошо известны. Яков мрачно посмотрел на золотой кубок в своей руке — теперь уже пустой — и, прикинув его вес, бросил Грэшему, который ловко поймал его. Затем позвал в комнату слугу и кивком подал знак. Слуга отвесил Грэшему глубокий поклон и передал ему сложенный в несколько раз лист бумаги.

— А это подарок вашей супруге. Оба кубка — и мой, и тот, что у вас в руках. Хотя, смею полагать, эту бумагу она сочтет куда более ценной, нежели какое-то золото.

С этими словами Яков, покачиваясь, вышел из комнаты и вновь окликнул слугу. Скорее всего, он направлялся назад в Уайтхолл — к рыдающей королеве и растерянным вельможам, во дворец, который полнился домыслами, подозрениями и интригами. Впрочем, в таком окружении монархи живут всю свою жизнь.

Интересно, подумал Грэшем, не захватил ли с собой Яков вместе с указом о его освобождении заодно и указ о его казни?

Глава 17

Фортуна весела

И в этом настроении даст нам что угодно…

Уильям Шекспир. «Юлий Цезарь»

11 ноября 1612 года

Дом на Стрэнде

Не дожидаясь, пока король изменит решение, Грэшем поспешил покинуть Тауэр. Ворота уже были заперты на ночь, однако королевского ордера оказалось достаточно, чтобы засовы были сняты. Три огромные двери со скрипом отворились. Цокая копытами по грязным камням, откуда-то появились лошади, и Грэшем в сопровождении двух слуг, приставленных к нему королем, выехал за ворота. Когда на него упала тень Львиной башни, сэр Генри на мгновение весь напрягся, ожидая, что сейчас его окликнут и раздастся бряцание оружия. Но нет, ничего подобного не последовало.

Он был действительно свободен.

Опасаясь за Джейн и детей, сэр Генри уже давно отправил домой Маниона — было гораздо спокойнее на душе от мысли, что при них постоянно находится верный страж. Грэшем не стал посылать впереди себя посыльного. Когда он, проехав мимо громады собора Святого Павла, свернул к Стрэнду, сделалось совсем темно. Подъехав к дому, сэр Генри остановил бедную задыхающуюся клячу, которую ему выдали в Тауэре, кинул поводья ошеломленному привратнику и бросился в дом.

Джейн сидела у себя в комнате, куда Грэшем обычно не решался входить. Вот и сейчас он не переступил порога, а лишь широко открыл дверь. Джейн испуганно обернулась. Было видно, что она плакала. Леди Грэшем давала волю слезам по ночам, когда дети и слуги не могли ни видеть, ни слышать ее рыданий. Все — за исключением Маниона, чья накрытая походным матрацем койка стояла за дверью.

От сэра Генри не скрылось выражение ужаса в ее глазах, и он мысленно отругал себя, что явился без предупреждения.

— Нет, — произнес он в ответ на немой вопрос жены, разгоняя ее тревоги. — Я не сбежал из Тауэра, не поднял восстание и не спасся бегством из-под топора палача. Скажи, что бы ты предпочла в первую очередь? Два золотых кубка, оба — подарок от короля, или его указ, в котором говорится, что благородный сэр Генри Грэшем свободен от каких-либо подозрений в измене?

Он держал кубки в одной руке, королевский указ — в другой.

Джейн какое-то мгновение смотрела на мужа, после чего бросилась ему на шею. Сэр Генри выронил из рук и кубки, и королевский указ, а сам оказался загнан в угол и буквально пришпилен к стене.

— Ты действительно свободен? — спросила Джейн, делая шаг назад, чтобы лучше рассмотреть блудного супруга. От волнения у нее перехватило дыхание, к лицу прилила кровь.

— Свободен, как небесная: пташка, иными словами, свободен до тех пор, пока какой-нибудь монарх не сочтет нужным упрятать меня за решетку, или же меня попытается убить маньяк-сифилитик, или…

— Прекрати! — велела она мужу и, взяв в ладони его лицо, заглянула в глаза, как будто в них была спрятана некая чудесная неизведанная страна. — Хотя бы раз в жизни не говори чушь.

Но тут рядом с Грэшемом вырос верный Манион, и хозяйка дома была вынуждена ретироваться от двери к стене. Следует воздать Маниону должное: совершив чудеса ловкости, он поймал на лету и кубки, и королевский указ, и прежде чем аккуратно положить их на пол в крошечной прихожей, по достоинству оценил и то и другое. Взяв в руки королевский указ, верный слуга принялся изучать его, рассчитывая на то, что супружеская чета, словно пара голубков, проворкует всю ночь и он им не понадобится. Более того, Манион уже собирался выйти вон, когда глаза его выхватили в указе одну любопытную фразу.

Манион читать умел, причем очень даже неплохо. Правда, он привык делать вид, будто грамоте не обучен, да и вообще, зачем она ему — пустое занятие для щеголей и бездельников. На этот раз, прочтя на бумаге строчки указа, он расплылся в ухмылке, а в глазах его заплясали чертики.

— Простите, что прерываю вас, ваша милость, — обратился он к Грэшему нарочито громко. — Но я подумал, что лучше спросить у вашей милости, нуждаетесь ли вы в моем дальнейшем скоромном присутствии, или мне лучше оставить лорда и леди Грэшем…

— Что ты несешь? — спросил его Грэшем, не поняв, к чему он клонит. Джейн как жена обычно обращалась к нему «милорд», так было заведено в семьях. Но никаких членов палаты лордов в этой комнате вроде бы не было.

— Вы что, разве не читали, что написал король? — спросил Манион и расплылся в ухмылке еще шире. — Прочтите все, с начала и до конца. Согласно королевскому указу, вы не только вновь свободный человек, вскоре вы будете называться Генри Грэшем, первый барон Грэнвилл. Поздравляю вас, милорд.

Грэшем растерялся, не зная, что сказать.

— Еще два часа назад я был пленником в Тауэре… Не понимаю, что все это значит…

— А по-моему, это значит, — ответила Джейн, и лицо ее озарилось светлой улыбкой, — что король наконец-то счел тебя достойным своего доверия.

Глава 18

Весь мир — театр,

Все люди в нем — актеры.

Уильям Шекспир. «Как вам это понравится»

13 ноября 1612 года

Дворец Уайтхолл, Лондон

Если мир безумен, то средоточие его безумств — это дворец Уайтхолл. Столько свечей, ламп и фонарей ослепительно сверкали здесь этим ноябрьским вечером, что со стороны казалось, будто дворец объят пламенем — огромный погребальный костер королевских финансов. Каждый день и каждый вечер тут за счет его величества кормили такое количество людей, что одна газетенка однажды назвала Уайтхолл приютом для титулованных дармоедов. Здесь даже слуги имели собственных слуг. Кстати говоря, если вам требовался конюх или лакей, то на поиски нужного человека уходило никак не меньше десяти минут.

Грэшема и Маниона провели по дворцу. Два молодых лакея, сопровождавших их, пока они шли бесконечными коридорами, смотрели, широко открыв от удивления глаза, на творящуюся вокруг вакханалию. Интересно, что эти ребята станут рассказывать по возвращении из дворца? Даже в это время суток, то есть около шести часов вечера, им попалась парочка пьяных, посапывающих в углу. Из одной комнаты, хихикая, выбежала женщина, на вид из благородных. Одна грудь наружу, другая — на подходах к свободе в вырезе дорогого платья. Она налетела на Маниона и от неожиданности отшатнулась назад, изумленно выгнув брови, после чего вновь захихикала и бросилась прочь.

«Интересно, очень даже интересно», — подумал про себя Манион. Король отвел им личную столовую покойного Роберта Сесила, которой тот пользовался последние годы, — длинный стол и резные дубовые стулья прекрасной работы. Сесилу нравилось запугивать сидевших в них гостей. Правда, сегодня, когда дверь распахнулась, взору предстал отнюдь не бывший хозяин столовой, а Бэкон в обществе епископа Эндрюса.

Завидев Грэшема и Маниона, оба поднялись с мест и протянули для рукопожатий руки.

— Примите мои поздравления по поводу освобождения, милорд, — произнес сэр Фрэнсис Бэкон с открытой улыбкой.

— Примите и мои наилучшие пожелания в адрес вашей чести, — добавил епископ Ланселот Эндрюс. Он так же был искренне рад видеть не просто сэра Генри Грэшема, а первого барона Грэнвилла.

Бэкон и Эндрюс уселись по обе стороны стола. Бэкон, который, похоже, чувствовал себя во дворце более привычно, указал Грэшему на его место — во главе стола. То самое, где когда-то, со злорадной улыбкой поглядывая на своих гостей, восседал Сесил. Бэкон, несомненно, являл собой первый ученый ум во всем королевстве. Эндрюс же был единственным епископом, к которому Грэшем питал уважение.

— С вашего позволения, я, пожалуй, откажусь от этой чести, сэр Фрэнсис, — произнес сэр Генри. — Не думаю, что я достоин места во главе стола. Сегодня вечером я бы предпочел быть третьим, пусть даже третьим среди равных.

С этими словами он опустился на стул рядом с Эндрюсом. Кроме всего прочего, эта позиция позволяла ему видеть лицо Бэкона. Тот куда более явно выдавал свои истинные чувства и мысли, нежели епископ. Сэр Фрэнсис улыбнулся и позвал слугу. Своего личного, отметил про себя Грэшем, — ворчливого старика, которого он видел и раньше. В отличие от Бэкона Эндрюс слуги при себе не имел.

Те из слуг, кто доставил угощения, были, по всей видимости, новичками и с нескрываемым любопытством глазели по сторонам, пока несли подносы с дымящимися яствами. Судя по всему, они ожидали, что их оставят прислуживать за столом, и были крайне удивлены — а точнее сказать, оскорбились, — когда им было велено выйти вон.

— Давайте есть и одновременно вести беседу, — предложил Бэкон, как всегда — сама учтивость. — Нам предстоит многое обговорить. Скажите, согласится ли ваш человек обслуживать нас?

Грэшем вопросительно посмотрел на Маниона. Тот кивнул.

— Я бы хотел знать правду, — произнес сэр Генри. — В меня стреляли из арбалета, я подвергся нападению со стороны целой банды головорезов, едва не расстался с жизнью на крыше храма и провел несколько месяцев пленником в Тауэре. Вам может показаться, что в этом нет ничего удивительного. — Он потянулся к середине стола и положил себе на тарелку рыбы. — Тем не менее, хотелось бы знать, почему со мной такое происходит, отчего меня пытаются избить, убить, заточить в темницу. Что это за такие «театральные бумаги», хотелось бы мне знать, из-за которых вся эта катавасия?

— Их три вида, если быть точным, — ответил Бэкон, с явным удовольствием потягивая вино.

Его личный слуга суетился вокруг, предлагая блюдо за блюдом. Все до одного были холодными, отметил про себя Грэшем. Предложив угощение хозяину, старый слуга с почтением принял блюдо назад и повернулся к Эндрюсу. Проделав ту же церемонию с епископом, он с презрением посмотрел на Грэшема и, ничего не предлагая, поставил блюдо на стол, правда, в пределах досягаемости.

«Бога молю, чтобы Бэкон не вздумал влить в меня бутылку вина, прежде чем мы начнем наш разговор», — подумал Грэшем. Судя по всему, его молитва была услышана.

— Первые из этих «театральных бумаг» представляют собой полный текст пьесы. Весьма скверной пьесы, честно говоря. А коль мы здесь для того, чтобы говорить правду и только, то просто омерзительной. Принято считать, будто сие гнусное творение вышло наряду с другими из-под пера некоего Уильяма Шекспира. Известно оно под названием «Все верно, или Генрих Восьмой». Однако истинный ее творец — король Яков Первый. Между прочим, Шекспир почти не приложил руки к этому, с позволения сказать, произведению. Текст был настолько убог, что, когда ему принесли экземпляр, он сделал с него копию и отправил Флетчеру с просьбой хоть как-то его приукрасить. Флетчеру это не удалось.

«Понятно, — подумал Грэшем. — Король пробовал руку в сочинении пьесы для простых исполнителей. Это уже нечто новенькое. Да что там — удивительная новость!»

— Кроме того, помимо нашей злосчастной пьесы, есть еще две, чье авторство, как и в первом случае, приписывается Шекспиру. «Сон в летнюю ночь», если не ошибаюсь, более старая из двух, и «Буря». И в той, и в другой речь идет о колдовстве, и обе они — плод трудов присутствующего здесь Ланселота Эндрюса, епископа епархии Или.

Бэкон кивнул в сторону епископа, но тот лишь махнул рукой — мол, продолжайте.

— И, наконец, эти так называемые театральные бумаги включают рукописи таких пьес, как «Бесплодные усилия любви» и «Виндзорские насмешницы». Они написаны моей рукой при небольшой помощи со стороны друзей.

Бэкон откинулся на спинку стула, положил в рот кусок мяса, после чего вновь обернулся к Грэшему.

— Как вы понимаете, милорд, для человека, имеющего самое непосредственное отношение к созданию нового прекрасного перевода Библии для его величества короля Якова, нежелательно, если вдруг кто-то узнает, что в свободное от государственных дел время он занимается написанием каких-то там пьесок для публичных представлений.

«Милорд». Грэшем внутренне содрогнулся, услышав это новое, все еще непривычное обращение к своей персоне.

— Кроме того, вряд ли стране пойдет на пользу, если люди узнают, что уважаемый представитель нашего славного духовенства написал пьесу, в которой повествуется о человеке, чья власть над другими людьми зиждется на волшебстве. Равно как не пойдет ей на пользу и то, если откроется, что ведущий юрист королевства пишет легкомысленные пьески на потребу простонародья.

Бэкон и Эндрюс в упор смотрели на Грэшема.

— Что касается короля, — продолжал Бэкон, — один Бог ведает, какой хохот поднимется, узнай кто-либо, что его величество тайком сочиняет для театра. Особенно если учесть, что произведение на редкость слабое.

Это не что иное, как воздаяние, подумал Грэшем. Божественное воздаяние за то, что он взвалил на Шекспира так много дел, которые тот должен был решить за столь короткое время. Выхватив из бурлившего вокруг него водоворота одну мысль, он спросил:

— Мне понятно, сэр Фрэнсис, почему вы решили испробовать свои силы в написании пьесы. Это новое для вас средство, причем обладающее мощнейшей силой — воспламенять человеческие сердца, будить мысли, воображение. Но зачем понадобилось писать пьесы королю? Что касается вас, милорд епископ, разве не хватает с вас проповедей? Неужели у вас и впрямь возникла необходимость заработать лишний пенс сочинением текстов для раскрашенных лицедеев?

— Для каждого из трех авторов существует свой ответ. Я не возьму на себя смелость отвечать за второго. Что касается третьего, то он здесь и способен все объяснить сам. Так что я буду говорить только от имени первого.

Бэкон сидел, ковыряясь в тарелке. В камине, прогорев, рассыпалось полено; на миг окрасив лицо философа в адские багровые тона, в дымовую трубу устремился целый вихрь искр.

— Все началось с Сесила. Он первым понял, что театр способен влиять на толпу, способен овладевать умами и сердцами людей. Однако вместо того чтобы уничтожить это зло в зародыше, он лишь держал его перед своими зоркими очами, не давая выйти из-под контроля. В ту пору лорд Солсбери был еще молод, являя собой всего лишь тень своего отца. Ему стало известно то — и одному Богу известно откуда, — что знали лишь считанные единицы: так называемый Шекспир не более чем ширма для Кристофера Марло. Созданная, между прочим, самим Марло. Неотесанный селянин и посредственный щелкопер. Надо воздать ему должное: он умел слагать гладкие строчки, однако настолько слабые, что даже не слишком искушенный ценитель мог распознать бездарность. «Ричард Второй» — это Марло. «Юлий Цезарь» — тоже Марло, равно как и все другие пьесы, в которых монарх погибает на сцене. Кристофер обожал убивать на сцене королей.

— А вы, сэр Фрэнсис? Ваш ум был не в состоянии противиться искушению, тем более что посмотреть представление пришли бы три тысячи душ?

— Ха! Какая власть открывалась тогда! Это случилось вскоре после так называемой первой «смерти» Марло. Если не ошибаюсь, «Ричард Третий» — первая пьеса, написанная им с того света. Закрытое представление, после которого мы угощали актеров. Я разговорился с одним из них. Его звали Уильям Шекспир. Вино текло рекой. Подозреваю, мы оба выпили лишнего. Кажется, я спросил, как он смотрит на то, если человек моего положения испробует руку в сочинительстве. А может, это он предложил сделать так, что за соответствующее вознаграждение — весьма приличное, кстати говоря, — я смогу увидеть свое детище на сцене. Скажу честно, не помню, как все было. В любом случае это не столь важно. Так возникла наша группа — я, Рутленд, Оксфорд, Дерби. А уж как мы повеселились!

На лице Бэкона возникло озорное, мальчишеское выражение.

— Насколько понимаю, это были незабываемые деньки, — заметил Грэшем, вспомнив безумные девяностые, когда было возможно буквально все.

— О, еще как! Каждый из нас считал себя достойным чести стать главным министром королевы, И все мы как один были заговорщиками, поклявшимися хранить молчание, если вдруг политические амбиции любого из нас будут поставлены под угрозу театральными экзерсисами. И все же смею полагать, в глубине души мы все как один жаждали того момента, когда сможем наконец-то честно признаться в своем авторстве, когда появится возможность купаться в лучах славы, не опасаясь, подобно зеленым юнцам, что на нас ляжет черное пятно.

— Это Сесил вам все испортил? — высказал предположение Грэшем.

— Как вы угадали? — удивился Бэкон. — Солсбери узнал о существовании нашей группы, как мы сами выяснили всю правду о Марло. И тут же без особой огласки, но с завидным упорством принялся нас шантажировать.

— Это как же? — спросил заинтригованный Грэшем. — Он ведь не нуждался в деньгах. И хотя те, кого вы упомянули, были наделены и богатством, и властью, однако в то время вряд ли принадлежали к самым влиятельным персонам.

— Нет, конечно, но мы были на виду. А Сесил любил держать под контролем любого, кто был хотя бы как-то известен или же мог приобрести вес в обществе.

Верно, согласился про себя Грэшем. Он по собственному опыту знал, что такое — ежечасно ощущать на себе железную хватку Сесила.

— Но дело не только в этом, позволю заметить, — подал голос Эндрюс. — Я был в числе самых первых рекрутов, правда, приложил руку только к одной пьесе, пока благоразумие не подсказало мне оставить эти игры. Скажу честно, я поддался искушению вторично, но уже в более зрелом возрасте. В последние три-четыре года прошлого века лорд Солсбери взялся возводить фундамент своей истинной власти. Наследника у Елизаветы, как вы сами знаете, не было. Если бы новым монархом стал шотландский король, или выдвиженец из рядов нашей знати, или же кто-то, приглашенный из Испании или Франции, — все это таило в себе угрозу смуты и едва ли не гражданской войны. И Сесил принялся давить на членов нашего кружка, заставляя нас сочинять пьесы, в которых бы превозносилась абсолютная власть короля.

— Что, в свою очередь, привело к новым проблемам, — заметил Бэкон. — «Генрих Четвертый» задумывался как панегирик торжеству монархии над неуправляемой вольницей. Увы, немытое большинство предпочло королю пьяницу Фальстафа! Сесил рвал и метал от гнева!

Грэшем на минуту задумался.

— Мне понятно, почему вы, милорд епископ, человек умный и проницательный, наделенный недюжинным писательским даром и потребностью обращаться со словом к аудитории — как вы делаете это на ваших проповедях, — мне, говорю я, понятно, что именно соблазнило вас заняться подобного рода экспериментами. Но что, скажите на милость, подтолкнуло к этому короля Англии?

За епископа ответил Бэкон:

— Понимаете ли, король мнит себя писателем и философом, и ему неприятна сама мысль о том, что он наделен более чем скромными дарованиями. Да еще Роберт Карр предложил Якову испробовать силы на писательском поприще — еще до того, как им обоим стало известно об услугах, кои с удовольствием оказывает другим Шекспир. Стоило Эндрюсу узнать об этом, как он тотчас впал в панику — в той мере, в какой милорду епископу известно значение этого слова. Он уговорил короля не печатать пьесу под собственным именем, зато рассказал про услужливого Шекспира.

— И, поступив так, я тем самым признался, что тоже вовлечен в это дело.

— И как же Яков отреагировал на ваше предложение?

— Сначала оно его позабавило, но потом король не на шутку разгневался. Он очень горд своей Библией, полагая, что тем самым возвел себе в глазах последующих поколений духовный памятник, выше которого стоит разве что его мастерство как охотника. Яков почему-то решил, что если вдруг станет известно о моем участии в написании пьесы, это обесценит его любимое детище. Ведь король постарался принизить в глазах людей мою роль в создании перевода Библии. Я стал и до сих пор остаюсь всего лишь окончательным редактором текста. Перевод же — плод трудов нашего славного короля. И я склонен полагать: в истории так все оно и останется.

— Как результат вы не получили кафедру в Кентербери? — уточнил Грэшем.

— Как видите, не получил, — ответил Эндрюс. — Справедливое возмездие за юношеское тщеславие. Король прямо сказал, что случись мне получить кентерберийскую кафедру, само существование этой пьесы будет постоянно висеть надо мной дамокловым мечом. Или же я услышал эти слова из уст Овербери и Карра?.. Точно не помню.

— А как же Марло?

— Он пришел к его величеству — кстати, Кок посодействовал в этом — и заявил, что ему известно местонахождение рукописей, принадлежащих моему перу и перу короля. Некая сумма денег и беспрепятственный выезд в Европу станут гарантией их возвращения. Яков пригрозил бросить его в пыточную. Марло расхохотался ему в лицо. А заодно спросил: известно ли королю о том, какие мучения он и без того вынужден ежечасно терпеть? Рассмеялся и сказал, что ждет не дождется собственного смертного часа. Судя по всему, он пригрозил, что в случае его внезапной смерти о рукописях тотчас станет известно, — сказал Эндрюс.

Грэшем неожиданно подумал: а ведь если Яков до сих пор и прислушивается к мнению кого-то из этой парочки, то этот кто-то наверняка Эндрюс, а не Бэкон.

— И король согласился?

— Да, — ответил епископ, — однако по иным причинам. Как вам известно, Яков страдает непреодолимым страхом перед смертью и всем, что с ней связано. Когда умирал принц Генри, он даже убежал из Лондона. Скорее всего его не будет на похоронах собственного сына. В некотором роде Марло превратился в глазах Якова в олицетворение смерти.

— И что теперь? — спросил Грэшем.

— Марло исчез. Бог ведает, где он теперь, — сказал Бэкон. — Не исключаю, что он безумен, однако Марло поступает как человек, отдающий отчет в своих действиях. Шекспира не видели с того момента, как Уэйд схватил вас с супругой на его квартире. Письма Якова к Карру до сих пор не найдены…

Тут Бэкон и Эндрюс одновременно вопросительно посмотрели на Грэшема. Сэр Генри ответил спокойным взглядом; на губах его играла знаменитая полуулыбка.

— И вот ситуация. В любую минуту может стать известно, что пьесы, чье авторство приписывается постороннему человеку, на самом деле являются творениями определенной группы весьма влиятельных людей. Некоторые из тех, кто создал так называемые шекспировские пьесы, хотели бы, чтобы сей факт остался в секрете, ибо, если о нем узнают, их репутация и положение в обществе могут серьезно пострадать. Есть и другие — кто хотел бы, чтобы их гений наконец-то получил заслуженное признание. В общем, как вы сами видите, полная неразбериха… Кроме этого, — добавил сэр Генри, — уже поползли слухи, будто принца Генри отравили — что, между прочим, я должен подтвердить или опровергнуть перед королем. Повисла гнетущая тишина.

— Так его отравили? — спросил Грэшем, глядя в глаза Бэкону.

— Не знаю, — ответил тот спустя пару секунд. — Хотя лично я сильно в этом сомневаюсь. Единственное возможное объяснение — Овербери страшился, что Генри подорвет позиции Карра, а значит, и его самого. Хотя на самом деле не было ничего даже близко похожего. Яков не прислушивался к Генри, считая старшего сына ханжой и лицемером. Генри, в свою очередь, считал отца распутником.

— Так кто же писал шекспировские пьесы? — спросил Грэшем.

Бэкон с Эндрюсом переглянулись.

— Вы действительно хотели бы это знать? — произнес Бэкон. — Боюсь, что подобного рода знание может вам навредить как физически, так и морально.

Грэшем внутренне сжался.

— Скажите мне, — проговорил он. — Мне нужна правда.

— Что ж, — ответил Бэкон, — коль вы настаиваете… Разумеется, здесь присутствующие, то есть я и епископ. Король. Графы Оксфорд, Рутленд и Дерби — в той или иной мере. Напоминаю, что порой над одной и той же идеей работали двое, а то и трое из нас. Марло. Вдовствующая графиня Пембрукская, которая, между прочим, пыжится больше всех, утверждая, что именно ей принадлежит авторство двух пьес — «Как вам это понравится» и «Двенадцатая ночь».

Бэкон усмехнулся.

— Ее сын, нынешний граф Пембрук, водит дружбу с актерами. Нет, вношу поправку. Он помешан на них. Правда ему известна, и он ненавидит собственную мать. Пембрук только тем сумел заткнуть ей рот, что пригрозил лишить ее всех денег. Шекспиру он говорит, что делает это исключительно ради него, но это неправда. Просто ему неприятна сама мысль о том, что его мать способна снискать себе имя, — с жаром произнес Эндрюс. Семейные склоки Пембруков были его излюбленной темой, и епископ был готов говорить о них до бесконечности, лишь бы собеседник попался терпеливый.

— И кое-кто еще, — добавил Бэкон.

Грэшем не мог промолчать:

— Сэр Уолтер Рейли.

— Верно, — подтвердил Бэкон.

Его герой и спаситель. Человек, в честь которого он назвал своего первенца. Человек, которого он навещал и поддерживал все годы, пока тот находился в тюрьме, в том же самом Тауэре, сырые стены которого сам Грэшем только что покинул. Человек, который счел нужным скрыть этот факт от своего младшего друга, зная, что тем самым ставит сэра Генри под удар с того самого момента, когда тот принялся распутывать клубок тайн, окутывающих эти злосчастные пьесы.

* * *

Всю обратную дорогу домой Манион хранил мрачное молчание. Наконец он не выдержал и, сплюнув, обратился к Грэшему:

— Король неспроста подарил вам свободу, кубки и дворянский титул. Теперь он будет ждать от вас результатов. И чем раньше, тем лучше для вас.

— Понимаю, — ответил Грэшем. — Я займусь этим делом, будто семью разными делами.

— Что ж, — ответил Манион. — Кажется, почти все понятно. Во-первых, нужно решить, что делать с письмами. Здесь я согласен с ее милостью. — Он произнес новый титул Джейн без всякой иронии. — Притворитесь, будто вы их нашли. Избавьтесь от них и сообщите об этом королю. Или же, что еще лучше, верните их ему. Во-вторых, выясните, отчего скончался принц. То ли его обычным путем прибрал к себе Господь, то ли к смерти Генри приложил руку Овербери. В-третьих, в очередной раз отправьте Марло на тот свет, только теперь уже окончательно.

— В-четвертых, в-пятых, в-шестых… Также сущие мелочи. Найти Шекспира, обезвредить Овербери, обнаружить пропавшие рукописи.

— Согласен, — кивнул Манион. — А что в-седьмых?

— Встретиться с Рейли и спросить его, почему он никогда не рассказывал мне о «шекспировском заговоре».

— Готов помочь вам в первых шести делах, — произнес Манион. — В седьмом же я, увы, бессилен.

«Верно. И ты, и кто-либо другой», — подумал Грэшем, чувствуя, как в нем закипает гнев.

— А почему вы решили не трогать Кока? — искренне удивился Манион. — Что-то я не припомню, чтобы вы раньше кому-то прощали обиды. Ведь это он упрятал вас за решетку.

— Вон ты о чем! — воскликнул Грэшем с хитрой улыбкой. — На сэра Эдварда у меня особые виды.

Глава 19

Вы нам даете яд, так почему ж мы живы?

Уильям Шекспир. «Венецианский купец»

21 ноября 1612 года

Дом Саймона Формана

Ламбет, Лондон

Доктор Саймон Форман снимал в Ламбете очаровательный дом: по соседству — река, а рядом — огромный сад, чьих щедрых плодов хватило бы для торговли на рынке. В это холодное, с легким морозцем, утро, когда дыхание у людей изо рта струилось белым паром, ветви деревьев были в инее. Сад напоминал белую сказку, волшебный мир — прекрасный и неподвижный. Грэшему недоставало Саймона Формана, самозваного лекаря, астролога и торговца секретами. На протяжении почти всей жизни Формана осаждали и богатые, и бедные — в его талантах врачевателя нуждались и те, и другие. Лондонские медики смотрели на него в лучшем случае как на шарлатана, как на злого колдуна, в худшем — подвергали всяческим гонениям. Хотя Грэшем никогда не просил у Формана советов как у астролога, он не раз обращался к нему как к врачу и специалисту по ядам.

Старина Форман умер в сентябре — с ним случился удар, когда он в одиночку на лодке переплывал Темзу. По словам его вдовы Анны, астролог за неделю предсказал собственную смерть. «Что ж, если вам хочется в это верить, — подумал Грэшем, — верьте».

В последующие дни у дверей дома Формана выстроилась целая вереница карет — слуги просили у бедной вдовы вернуть им письма и любые бумаги, какие только их хозяева могли в свое время отправить покойному. Сейчас рядом с домом стало тише, толпы схлынули. Единственным посетителем был задумчивый бородатый мужчина — доктор Напьер из Букингемшира, близкий друг и ученик знаменитого астролога. Он приехал в Ламбет, чтобы забрать причитавшееся ему наследство — библиотеку Формана, книги и рукописи с описанием лечебных снадобий. Вот уже целую неделю он занимался тем, что кропотливо перебирал и изучал бумаги, решая, что лучше увезти к себе в Линфорд, а что уничтожить на месте. Как врач, Напьер не привык действовать сгоряча. Грэшем доверял ему и, узнав, что наследник старого друга сейчас находится в его доме в Ламбете, попросил о встрече.

— Поздравляю вас, милорд! Теперь вы титулованная особа! — напыщенно, однако вполне искренне произнес Напьер. Прокламация короля не заставила себя ждать, что выглядело даже несколько странным для такого ленивого человека, как Яков. А вот формальности были еще впереди.

— По-моему, это скорее аванс для будущих поручений, нежели вознаграждение за выполненные, — ответил Грэшем с улыбкой. — Чтобы закрепить за собой новый титул, мне требуется мнение врача.

— Вы можете на него рассчитывать, насколько позволят мои умения, — ответил Напьер, в душе весьма польщенный. Впрочем, актер из него был никакой, и все мысли врача оказалось нетрудно прочесть по его лицу.

— Давайте не будем ходить вокруг да около, — произнес Грэшем. Напьер был посвящен в невероятное количество секретов, и, насколько сэр Генри мог судить, лекарь хранил их свято. — Я хотел бы знать, отчего умер принц Генри. Была ли причина его смерти естественной, или кто-то дал ему яд?

При этих его словах Напьер слегка побледнел, однако сохранил внешнюю невозмутимость.

— Мне известно лишь то, что говорят по этому поводу досужие языки. Его высочество принц был якобы болен.

— Я уточнил, как протекала его болезнь. — С этими словами Грэшем вручил лекарю бумагу с историей болезни принца. — Изложу вкратце суть дела. Принц впервые почувствовал недомогание весной. Упадок настроения, потеря веса и, по его собственным словам, приступы головокружения и головной боли. Он пытался бороться с недомоганием физическими упражнениями и спартанской диетой, но безуспешно. С каждым днем Генри все больше уставал, его мучили сильные головные боли. Осенью прибавились лихорадка и понос. Его стул сделался желтым, как гороховый суп. Затем начались кровотечения из носа. Принц слег. Генри не мог выносить света, губы его сделались черными, он постоянно жаловался на страшную сухость во рту. Конвульсии, припадки, боль во всем теле. Остальное вам известно.

Напьер хмыкнул и уселся читать принесенные Грэшемом бумаги, в которых также описывались методы лечения.

— Идиоты! — воскликнул он спустя какое-то время. — Полные идиоты!

— Это почему же? — поинтересовался Грэшем. — Здесь говорится, что за советом обращались к самым лучшим лондонским врачам.

— Жаль, что единственный, кто мог бы ему помочь, скончался в сентябре, — хмуро ответил Напьер. — Эти кретины обрили ему голову и прикладывали к ней еще теплые тушки голубей. Если кому-то и была от этого польза, так только лакею. Он хотя бы получал на обед жареного голубя. Нет, вы только посмотрите на это! — Напьер перевернул страницу и с видимым омерзением принялся читать: — «Рог единорога, смешанный с перемолотой в порошок костью оленя и жемчужиной»!

— По-моему, звучит очень даже внушительно, — заметил Грэшем.

— Вот именно, звучит, — резко ответил Напьер. — А вот какова польза? Единорог — мифический зверь. Но даже будь все по-другому, кто поручится, что вместо молотого рога принцу не дали перемолотый в порошок мел? Скажите, какой лондонский аптекарь устоит перед соблазном надуть безмозглого лекаря, тем более что за снадобье ему заплатят по-королевски — в прямом и переносном смысле! Ба! Рог единорога! Тогда заодно пропишите бедняге толченый пенис самого дьявола!

Грэшем едва не спросил, есть ли такое средство в распоряжении хороших врачей, однако воздержался — при всех достоинствах его собеседника чувство юмора явно не входило в их число.

На чтение бумаг у лекаря ушло около часа. Расположившись у камина с кружкой эля в руке, Грэшем приятно расслабился, чего с ним уже давно не случалось. Рядом сидел Манион, а четверо слуг, состоявших при Грэшеме в качестве телохранителей, отдыхали в кухне. Судя по доносившемуся оттуда визгу и хохоту, они отлично ладили с парочкой горничных.

Грэшем понимал: на карту для него поставлено все — и честь, и сама жизнь. Но он хотя бы знал, в каком направлении действует и каких целей хочет достичь. Игра продолжалась, и сэру Генри были ясны и ее правила, и желаемый исход.

Напьер трижды вставал с места, чтобы свериться с книгами, а один раз долго вчитывался в убористый текст, написанный рукой Формана. Наконец он подошел к камину и сел рядом с Грэшемом.

— Итак, вот мое заключение, — произнес он в свойственной ему напыщенной манере и выдержал театральную паузу. — Вы должны понять, что я был лишен возможности лично осмотреть пациента, и потому мои выводы строятся на ряде допущений.

Напьер умолк.

— Так каково же ваше заключение? — поинтересовался Грэшем, сгорая от нетерпения. Впрочем, торопить Напьера было бесполезно.

— Симптомы свидетельствуют о специфической лихорадке. Даже будь это не так, то, как развивалась болезнь, как постепенно ухудшалось состояние больного, — все это говорит против яда. Большинство ядов поражают желудок и пищеварительную систему, и лишь редкие из известных мне поражают голову. Более того, голова — это та часть нашего организма, куда яд проникает труднее всего. Болезнь развивалась долгое время. Согласно этим записям, принц изменил своим привычкам в питании, более того, временами он практически отказывался от пищи. Будь принц отравлен, он попросту не смог бы прожить долго при такой диете.

— То есть вы считаете, что яд тут ни при чем? Его не отравили?

— Наоборот, я считаю, что без отравления не обошлось.

Грэшема словно поразил удар молнии.

— Это как же?

— Думаю, принц был отравлен питьевой водой. Лихорадка, о которой я веду речь, связана именно с дурной питьевой водой. Принц был брезгливый человек. Так что воду ему доставляли из самых чистых колодцев. В данном случае достаточно перепутать два ведра. Либо слуга, которого послали к колодцу, был болен сам, либо же вместо того чтобы пойти к самому чистому источнику, он поленился и взял воду из ближайшего. Или поставил ведро рядом с отхожим местом. В свое время доктор Форман предостерегал, что ни в коем случае нельзя пить простую воду. Если мучает жажда, утолите ее элем.

— Понятно, — произнес Грэшем. — В таком случае отцу покойного принца эта лихорадка не грозит.

— Это почему же? — искренне удивился Напьер, в очередной раз продемонстрировав полное отсутствие чувства юмора.

— Его королевское величество известны своей нелюбовью к употреблению воды, — ответил сэр Генри и в результате был вынужден прослушать пространную лекцию по поводу того, какими тяжкими последствиями чревато злоупотребление вином. Когда же Напьер закончил свою речь, Грэшем, рассыпавшись перед лекарем в благодарностях, покинул Ламбет.

* * *

Сэр Генри и Манион сидели на корме лодки, пока гребцы держали путь к другому берегу.

— Каждый раз нам ваши затеи обходятся в кругленькую сумму, — недовольно буркнул Манион.

— Что поделать. Мы обязаны разыскать Марло и Шекспира.

Грэшем дал задание всем своим соглядатаям в Лондоне смотреть в оба глаза и слушать в оба уха и хоть из-под земли откопать знаменитых писателей.

— Смотрю, и тот и другой — великие мастера прятаться. Оба как сквозь землю провалились! — не унимался Манион.

Зимой, когда дороги подчас становились непроезжими, искать человека — все равно что искать иголку в стоге сена. Более того, ни Марло, ни Шекспира в Лондоне явно не было. Оно и понятно, ведь любопытных глаз и болтливых языков здесь не счесть. В Стратфорде Шекспира тоже не оказалось, хотя, казалось бы, где ему в первую очередь искать убежище, как не в родном городе.

— Что, по-вашему, собирается делать Марло? А Шекспир? — поинтересовался у хозяина Манион.

— С Шекспиром проще, — ответил Грэшем, едва устояв перед искушением опустить палец в воду, пока лодка плавно скользила по середине реки. — Он впутался в неприятную историю и не знает, как из нее выбраться. Вот он и дал стрекача, как кролик от гончей. Возможно, Марло догадывался, где спрятаны рукописи, написанные рукой самих авторов, однако Шекспир уже успел их перепрятать. Он единственный, кому известно их нынешнее местонахождение, если только Марло, король или ты и я не развяжем ему язык. Неудивительно, что он постарался скрыться и замести следы.

— А что мешает ему просто их сжечь?

— Кто ему поверит? В таком случае Шекспиру светит разве что дыба и виселица. Нам ведь известно, что он знал, где они были спрятаны, и ему будет нечем откупиться.

— А Марло?

— С этим сложнее. Ему нужно, чтобы стала известна правда о пьесах, которые он написал под именем Шекспира. Он мечтает увидеть свое новое творение на сцене. А еще Кит мечтает о свершении возмездия перед тем, как болезнь сведет его в могилу. Но больше всего ему хотелось бы доказать свое авторство. Однако вот незадача — стоит ему поднять голову, как тем самым он подпишет себе смертный приговор. Учти, за Марло охочусь не только я. За ним охотится сам король. Думаю, и за Шекспиром тоже. Нам позарез нужно найти рукописи. А Шекспир — единственный, кто знает, где они спрятаны.

— Вот будет потеха, — воскликнул Манион, верный своей привычке ковыряться в зубах, — если он все-таки их сжег! А если все мы охотимся за тем, чего уже давно и в помине нет?

— Да уж, и впрямь весело, — буркнул Грэшем. — Веселее не бывает.

Эта мысль уже давно не давала ему покоя. Жизнь ведь способна выкидывать и не такие шутки.

Глава 20

О, ненужное письмо!

Уильям Шекспир. «Король Лир»

Ноябрь — 15 декабря 1612 года

Кембридж

Король так и не вернулся в Лондон — ни на похороны родного сына, ни на церемонию посвящения нового барона. Столицу он не любил, тем более что теперь на ней лежало черное пятно — смерть наследника. Двадцать четыре капеллана, пажи покойного принца и вся его свита, советники, конюхи, камергеры, лакеи и прочая челядь, прислуживавшая ему за столом и в опочивальне, виночерпии и его секретарь, казначей и главный мажордом, представители титулованных семейств Англии, послы европейских стран, а также еще четыре тысячи человек, пришедших проводить принца в последний путь, будь то простолюдины или благородные господа, в течение четырех часов двигались в траурной процессии от дворца к Вестминстерскому аббатству, где должна была состояться незабываемая по своей пышности заупокойная служба.

Главным на этих похоронах был принц Карл, который после смерти старшего брата стал наследником трона. Отца и матери у тела покойного сына не было.

Для Грэшема было важно видеть рядом с собой Кока, Бэкона и Эндрюса в тот момент, когда состоится его встреча с королем. Посыльные взяли свежих лошадей. Место встречи говорило само за себя. Грэнвилл-колледж и Кембридж, а вовсе не излюбленные королевские охотничьи угодья в окрестностях Ройстона или Ньюмаркета, где для его величества был построен роскошный дом.

Пир в колледже прошел тихо, без веселья и шума. Студенты едва осмеливались открывать рты в присутствии облаченного в траур короля Англии. Даже профессора, и те не проронили ни слова, пока король молча пил вино. И хотя выпил он его изрядное количество, настроения ему это не прибавило. Было сказано, что это «частный визит». Впрочем, если к вам нагрянул сам король Англии, да не один, а со свитой в несколько сот человек, отчего ваш дом буквально трещит по швам, о каком «частном визите» может идти речь?

Приватная встреча состоялась после обеда. В зале, помимо короля, присутствовали Грэшем, Бэкон, Кок и Эндрюс. И, разумеется, за их спинами маячил верный Манион. Этот зал, известный как «профессорский», Грэшем построил специально для того, чтобы в ней могли собираться преподаватели. В камине ярко пылал огонь. Прекрасный дубовый стол, за которым любили сиживать коллеги; во главе стола — резной стул с высокой, украшенной королевским гербом спинкой. Не стул, а настоящий трон. Остальные стулья с этой стороны стола были убраны, а с другой — поставлены лишь четыре, менее внушительных размеров. Напротив королевского трона стоял серебряный кувшин с излюбленным десертным вином его величества, рядом с кувшином — золотой кубок. Один из двух, подаренных Яковом Грэшему после их знаменитой беседы в Тауэре. Есть в этом нечто символичное, подумал сэр Генри. Главное, не загордиться. То, что король дал, он может столь же быстренько взять обратно.

Грэшем отвесил монарху глубокий поклон, потом жестом пригласил остальных подойти ближе и занять свои места. Было видно, что Кок готов лопнуть от злости.

Сэр Генри отошел к другой стороне стола и, став напротив короля, подозвал к себе Маниона. Тот вручил Грэшему сверток, который он тотчас вскрыл. Внутри оказались два письма, написанных на тонкой дорогой бумаге. Сэр Генри достал письма и показал их Якову. Послания, адресованные королем своему любовнику. Их автор не стеснялся в выражениях.

— Ваше величество, — произнес Грэшем, — три дня назад мой слуга — он перед вами, — с этими словами сэр Генри кивком указал на Маниона, который, в свою очередь, низко поклонился, — узнал, что эти письма, если можно так выразиться, выставлены на продажу. Смею подозревать, что именно Николас Хитон отправил их гулять на свободе, рассчитывая на скорую выгоду от своего вероломства. Новый владелец писем не счел смерть Хитона веской причиной для того, чтобы отсрочить их продажу. Узнав об этом, я тотчас отправил моего слугу, и он приобрел письма для меня.

— И он заплатил за них звонкой монетой? — поинтересовался король.

— Нет, он заплатил за них, но несколько иначе, ваше величество. Вернее, их владелец заплатил жизнью. Надеюсь, это те самые письма? Те, что были написаны вашим величеством? Ведь только вы, ваше величество, способны подтвердить, они это или нет.

С этими словами Грэшем вручил злосчастные послания Якову. Тот быстро пробежал по ним глазами, однако в руки не взял, словно боялся замарать о них пальцы.

— Да, они самые, — брезгливо произнес он. — И я благодарю вас за то, что вы сделали нечто такое, чего не смогли сделать другие. — Он даже не посмотрел в сторону Кока, однако тот внутренне сжался. — Можете оставить их на столе.

Грэшем положил письма.

— Могу ли я обратиться к вам с предложением, ваше величество? — Яков ничего не ответил. — Некоторое время назад епископ епархии Или спросил меня, нельзя ли ему забрать эти письма себе. При условии, если они будут найдены.

Услышав его слова, Яков резко вскинул голову.

— Эти письма опасны. Я полагаю, епископ попросил об этом лишь для того, чтобы уничтожить их. Потому что если такой человек, как он, скажет, что письма сожжены, так оно и будет. А вот такому человеку, как я, доверия нет. Бумаги таят в себе угрозу, ваше величество. — В голосе Грэшема звучала едва ли не мольба. — Поскольку именно я их нашел, могу ли нижайше просить вашего позволения вручить их епископу епархии Или, дабы он мог предать их огню прямо здесь, в этой комнате?

Яков по-прежнему даже не прикоснулся к письмам. Он посмотрел на Грэшема, затем на Эндрюса и кивнул. Никаких слов — один только короткий кивок.

Епископ почтительно склонил голову и взял письма. Он не стал даже рассматривать почерк, а лишь медленно подошел к камину и протянул руку к огню. Бумага вспыхнула. Эндрюс дождался, когда она почти вся почернела, и лишь тогда бросил ее догорать в камин. Теперь он был спокоен: ни клочка не вылетит через трубу на кембриджскую улицу.

— Ну вот, их больше нет, — произнес епископ. — Господи, благодарю тебя.

— Ваше величество, вы также поручили мне второе задание, — обратился к королю Грэшем.

Возникла пауза.

— У меня есть основания полагать, что ваш сын скончался от естественных причин.

При этих его словах Яков удивленно приоткрыл рот, потом поспешно поднес к губам золотой кубок, который осушил до дна. Манион тотчас подошел к столу и, не проронив ни слова, вновь наполнил сосуд до краев.

— Вот бумаги, подписанные ведущими докторами Лондона. — С этими словами Грэшем извлек из кармана новые листы. — Каждый составил свое заключение по поводу болезни принца Генри. Одно из них принадлежит ученику Саймона Формана. Никто из врачей не был столь сведущ в ядах, как Форман, который, к сожалению, недавно отошел в мир иной. Его ученик полагает, что ни один из симптомов не свидетельствует в пользу отравления. Лихорадка, от которой скончался ваш сын, известна врачам. Более того, события в жизни принца Генри, предшествовавшие его трагической кончине, исключали для отравителя любую возможность сделать свое черное дело. Я не вижу никого, кто осмелился бы на такое злодеяние, ибо какую выгоду извлек бы для себя этот человек, тем более, если сопоставить ее с тем риском, какому он себя подвергал? Я убежден, что ни одна живая душа не повинна в безвременной кончине вашего сына. Позволю себе сказать, что это сам Господь призвал его к себе.

— Благодарю вас, барон Грэнвилл, — ответил Яков. — Вы разрешили для меня еще одну загадку. А мудрые мужи, собравшиеся сегодня здесь, — король жестом указал на Кока, Бэкона и Эндрюса, — согласны ли они с вами?

Бэкон вопросительно посмотрел на остальных и уже открыл было рот, однако Кок заговорил первым:

— Я не согласен с Грэшемом буквально во всем.

Яков удивленно изогнул бровь. Бэкон вздрогнул, Эндрюс оставался бесстрастен.

— Кроме этого его мнения, ваше величество.

У остальных присутствующих вырвался едва слышный вздох облегчения.

— Третье поручение, данное вашим величеством, мне еще предстоит выполнить, — продолжил Грэшем. — Я имею в виду театральные пьесы. Марло до сих пор разгуливает на свободе. Шекспир ушел в подполье и боится поднять голову. Но я их найду. Обоих. А значит, найду и другие бумаги, написанные вашей рукой. Как и письма, они тоже будут уничтожены, даю вам мое слово.

— Скажите, а почему вы настаивали на том, чтобы эти трое достойных людей присутствовали при нашей сегодняшней встрече? — спросил король, глядя на горстку пепла, оставшуюся от его посланий к возлюбленному. Затем Яков встал, подошел к огню, взял кочергу и разворошил золу. Подхваченный тягой пепел мгновенно устремился вверх, в трубу.

Поскольку король поднялся с места, его примеру последовали и остальные. Трое почтенных мужей застыли рядом со столом, словно нашкодившие школьники перед грозным учителем с розгой.

— Я получил немало негодных советов, ваше величество, касательно данных мне поручений, — произнес Грэшем и встал рядом с остальными лицом к королю. Тот стоял спиной к камину — жутковатый красный силуэт на фоне пляшущих языков пламени. — Да что там, сколько интриг плелось вокруг меня, сколько лжи, сколько желания добиться для себя выгоды!

Ни Кок, ни Бэкон даже не шелохнулись при этих его словах.

— Для меня, да и для вашего величества тоже лучше, чтобы любое суждение, какое я смею озвучить перед вами, делалось если не публично, то хотя бы в присутствии тех, кто пользуется вашим доверием. Дабы устранить любое недопонимание.

Грэшем сделал паузу, чтобы присутствующие осознали весь смысл сказанного.

— Поручение найти письма я получил от сэра Эдварда. Вот почему я отчитываюсь за результат моих поисков перед ним. Что касается пьес, то просьба исходила от епископа Эндрюса и сэра Фрэнсиса. Очевидно, в скором времени я смогу дать ответ и им. Если мне это будет позволено — надеюсь, мне простят этот маленький каприз, — то можно смело утверждать: тем самым мы устраним любой возможный обман и любую интригу.

— Ха! — воскликнул король. — В Шотландии это прошло бы. Вы мыслите как настоящий шотландец. Может, вы примете от меня шотландское пэрство? Конечно, при условии, что переедете туда и станете вместо меня, но от моего имени бороться с тамошними кознями и злоупотреблениями.

— Ваше величество, — ответил Грэшем, — позвольте мне для начала разобраться с кознями и интригами здесь, у себя в Англии.

— Вы просите моего позволения взяться за распутывание клубка интриг, участники которых находятся здесь, — произнес король.

Возле камина стоял небольшой табурет — по всей видимости, его просто оставили без внимания, когда в спешном порядке комнату готовили к визиту высокого гостя. Яков пододвинул табурет к себе и сел. Половина его лица была ярко освещена пламенем камина, другая половина оставалась в тени. Своего рода символ самого себя, подумалось Грэшему.

Король жестом велел им сесть. Сэр Генри остался стоять.

— Когда сэр Эдвард, как вы выразились, давал вам «поручения», в одной комнате с вами присутствовал еще один человек. Сэр Томас Овербери. Вы почему-то не сочли нужным пригласить его сегодня к себе.

— Ваше величество, — сказал Грэшем, — таких судей, как сегодня, вы редко увидите вместе. — С этими словами он указал на Эндрюса, Бэкона и Кока. — Святой, грешник и знаток законов. И разумеется, моя скромная персона.

— Ну-ну, — усмехнулся король и сделал знак. В следующее мгновение его рука уже держала золотой кубок с вином. Манион давно ждал сигнала и единственный его понял. — «Моя скромная персона» — это явно не про вас. Святой, грешник, знаток законов и — какое слово вы лично сами предпочли бы, барон Грэнвилл?

— Опасное слово. С моей стороны было бы в высшей степени неразумно произносить его в присутствии короля, который еще совсем недавно усомнился в моей преданности его величеству. Однако если таково ваше желание, я, так и быть, рискну сказать вслух и добавлю это четвертое слово, — сказал Грэшем. — Святой, грешник, знаток законов и счастливчик, которому повезло остаться в живых. Возможно, именно по этой причине здесь сегодня присутствуют и предыдущие двое.

За каминной решеткой трещал огонь. Еще одно полено прогорело, и вверх взметнулся сноп искр.

— Я бы советовал вам проявлять осмотрительность, Грэшем, — произнес король и в упор посмотрел на него. — Согласен, порой счастливчикам везет. Но какова цена, которую они платят за это везение?

— Знаю, — спокойно ответил сэр Генри и после короткой паузы заговорил вновь: — Я презираю сэра Эдварда в той же мере, в какой он презирает меня. И он покривил душой, сказав, что не согласен со мной во всем, кроме одного. Мы с ним, как кровные враги, сходимся в двух мнениях.

— И что же это за второе?

— Это касается вашего первого вопроса. Сэр Томас Овербери. У вас есть тайный совет, ваше величество. В нем заседают лучшие умы этой страны. — «А также Роберт Карр», — мысленно добавил он про себя. — Скажите, сегодня вечером вы прислушаетесь к совету этих людей, достойных вашего доверия?

— Я выслушаю его, — ответил король.

— Мы согласны в одном, не считая, разумеется, нашей общей преданности вам, ваше величество, — продолжал Грэшем. — Мы считаем, что для тех, кто состоит при вашем дворе, было бы прекрасным опытом послужить какое-то время вашему величеству в других странах. В первую очередь это касается человека по имени Томас Овербери. Нам кажется, он слишком долго засиделся на одном месте. К тому же ему явно недостает дипломатических умений.

При этих его словах Кок негромко фыркнул, Бэкон же ограничился улыбкой, словно его это позабавило.

— Мудрый король наверняка счел бы нужным обучить человека искусству дипломата, а также еще теснее привязать его к себе, ваше величество. Для этого достаточно назначить его послом вашего величества. Послом в другую страну. И чем дальше, тем лучше.

В зале воцарилась тишина, которую, однако, вскоре нарушил смешок.

— Насколько мне помнится, за вами еще одно поручение, барон Грэнвилл. Кажется, я вам дал задание что-то найти?

— О да, ваше величество!

— Вот и найдите, — резко ответил король. — Наградой станет моя щедрость. Будьте моим ястребом, барон Грэнвилл, как Сесил был моей ищейкой.

Король не раз называл в разговорах лорда Солсбери этой кличкой.

— Что касается остального, то я все выслушал. Как король, я попадаю в затруднительное положение даже чаще, чем простые смертные. И все же никогда не поздно прислушаться к добрым советам.

С этими словами Яков встал, а вслед за ним и все остальные.

— Мой святой. — Взгляд короля задержался на Эндрюсе. — Но святость не заработаешь, кроме как вынеся все испытания. Однако, став святым, человек должен отрешиться от политики. Мой грешник? Передо мной их сегодня как минимум четверо. — И он посмотрел на Бэкона. — Грехи можно простить, если своей преданностью человек заслужил подобное прощение. Мой знаток законов? Насколько я понимаю, их сегодня здесь двое. — Яков перевел взгляд на Кока, а потом снова на Бэкона. — А мой счастливчик? — Король посмотрел в глаза Грэшему. — Тех, кто поставил перед собой цель выжить, объединяет некая связь. А еще есть особая связь между теми, кто готов сохранить свою жизнь во что бы то ни стало, и теми, для кого важнее собственная честь и доброе имя. Скажите, Генри Грэшем, барон Грэнвилл, вы бы хотели укрепить эту связь? Лично я в этом сомневаюсь. Ваше стремление выжить неизменно связано со стремлением к независимости. Однако если мой ястреб должен вернуться и снова сесть ко мне на перчатку, он должен знать, что я его хозяин. — Король сделал паузу, а затем добавил, не сводя с сэра Генри пристального взгляда: — Благодарю вас. Думаю, что такая встреча состоится еще раз — встреча моих личных советников. Но это произойдет лишь тогда, когда наше дело будет окончательно завершено.

С этими словами Яков вышел из зала. Страх, охвативший всех присутствующих, нашел свое воплощение в тех глубоких поклонах, которые они отвесили вслед удаляющемуся монарху.

* * *

Тем же вечером, несколько часов спустя, Грэшем лежал в постели рядом с Джейн. В доме стояла тишина, огонь в камине давно потух, и лишь одна-единственная свеча отбрасывала слабый свет.

— Значит, письма уничтожены.

Джейн вздохнула, впервые за много месяцев испытав облегчение. Она лежала, положив голову мужу на грудь и обняв его, словно искала в его объятиях защиту от превратностей судьбы. А может, наоборот, пыталась сама защитить Грэшема. Джейн была обнажена, и сэр Генри чувствовал, как ему в бок упираются ее соски — первый признак возбуждения.

— В некотором роде, — ответил он и слегка отодвинулся.

— В некотором роде? Что ты хочешь этим сказать? — удивилась Джейн. В ее голосе прозвучала нескрываемая тревога, сама она заметно напряглась.

— Скажем так, король и два ведущих юриста страны стали свидетелями того, как один из наиболее уважаемых епископов Англии предал их огню, — ответил Грэшем, чувствуя, что надвигается буря.

— И? — спросила Джейн.

— Именно по этой причине встреча надолго затянулась. Мне требовалось время, чтобы все сделать так, как надо. Самое главное, чтобы Яков не сумел внимательно изучить эти письма. Иначе зачем, по-твоему, нам нужно было собираться в профессорской, когда уже стемнело? Кстати, освещение там всегда оставляет желать лучшего.

— Ну и зачем, скажи на милость, тебе понадобилось плохое освещение? — мрачно поинтересовалась Джейн.

— Сожженные письма — не что иное, как хорошая подделка. Непревзойденная подделка, я бы сказал. Думается, король не отличил бы эти бумаги от настоящих даже при самом ярком солнечном свете. Однако я решил, что лишняя осторожность не помешает.

— Но зачем понадобилось сжигать поддельные письма? — Джейн была сбита с толку.

— Затем, чтобы я мог оставить себе оригиналы — на случай, чтобы мне было чем торговаться, если король вдруг задумает свернуть шею своему ястребу. Никогда не знаешь, когда могут пригодиться такие вещи.

«Боже, на какие низкие уловки только способен этот человек!» С досады Джейн перекатилась на живот и ударила кулаком в подушку. Тем самым она обнажила перед мужем все свое тело.

— Надеюсь, они в надежном месте?

«Они-то да, в отличие от тебя», — подумал Грэшем, глядя на изгиб ее спины и то, что находилось чуть ниже, а вслух произнес:

— Не волнуйся, в безопасном. Бумаги там, где их никто никогда не найдет, а если к ним потянется чья-то чужая рука, они тотчас будут уничтожены.

— Разве это не предательство? Ведь король наградил тебя дворянским титулом, одарил своим доверием!

— Я служу королю лучше, чем кто-либо другой, — ответил Грэшем, — и предан ему всей душой. Если потребуется, ради него я готов рисковать собственной жизнью. Но вот чего никогда не следует дарить коронованным особам, так это доверия. Никогда. Вернее, никогда и никому, если тебе дорога собственная шкура. Доверять сполна можно только самому себе. Его величеству известен этот мой принцип. Впрочем, он и сам следует ему.

— А как же я? Должна ли я понимать, что этот твой принцип распространяется и на меня тоже? Или же я отступление от золотого правила? Есть ли что-то такое, что ты от меня скрываешь? Какую-то часть своей души?

Грэшем обернулся к жене. Его взгляд скользнул по восхитительным изгибам ее тела.

— Сейчас я тебе докажу, что ничего от тебя не скрываю. Никакой части себя, — пошутил он. — А что касается ответа на твой вопрос… Да. Я дал моим слабостям взять над собой верх, чего раньше никогда себе не позволял. И все потому, что впустил тебя в мое сердце. Ладно, довольно пустой болтовни! Повторю: я впустил тебя в мое сердце. Может, и ты в ответ впустишь меня… и не только в сердце?

При прикосновении его рук по телу Джейн пробежал легкий трепет.

— Хорошо, — ответила она, глядя на него из-под полуприкрытых век едва ли не с детской невинностью. — Думаю, хуже мне от этого не станет.

Глава 21

И так всю жизнь

Осады, битвы, войны — год за годом.

Испытывал судьбу на суше и на море,

Бывал на волосок от смерти.

Уильям Шекспир. «Отелло»

Декабрь 1612 года — февраль 1613 года

Река Темза

Поскольку Грэшем уже давно не верил во Христа, Рождество Христово мало что для него значило. И все же он с удовольствием готовился к веселому празднику в двух домах, в Лондоне и Кембридже, видя в этом не столько свой христианский долг, сколько способ отблагодарить слуг. А какая радость читалась на лицах детей! Подсознательно сэр Генри даже начал воспринимать эти двенадцать праздничных дней глазами, ушами и желудками собственных чад.

…Уничтожить письма короля. Уничтожил, и тому есть свидетели. Выяснить, отчего умер принц Генри. Выяснил. Обезвредить Овербери. Пока не обезвредил, но дело идет к тому. Он подбросил Якову хорошую идею — отправить сэра Томаса послом с глаз подальше. Осталось только выждать время, когда в голове короля созреет решение, а оно наверняка созреет.

Найти Марло. Пока не найден и разгуливает на свободе, превратившись в угрозу для него самого и его семьи. Найти Шекспира. Тоже пока не найден, а ведь только ему известно, где спрятаны бумаги. Уничтожить рукописи. Не выполнено. Господи, сколько еще предстоит сделать! К примеру, набраться храбрости и встретиться с сэром Уолтером. Грэшем в буквальном смысле кипел от злости, в том числе и на самого себя, хотя внешне и не показывал виду.

И все это время ему подспудно не давала покоя одна мысль. Сэра Генри мучило смутное подозрение, что он чего-то не понимает. Какая-то важная улика ускользала от него. Или это виноват он сам? Его взгляд по-прежнему чего-то не замечал, и это тревожило, волновало, пугало. Страх, постоянно точивший Грэшема изнутри, рос с каждым днем, превратившись в головную боль. А ведь, сколько ни тряси головой, болеть меньше она не станет.

Король, похоже, пребывал в прекрасном расположении духа, очень довольный тем, что траур закончился и теперь ничто не мешает предаваться рождественскому веселью. В числе прочих празднеств была и постановка «Бури» Шекспира. Вернее, пьесы его преосвященства Ланселота Эндрюса, епископа епархии Или. Грэшем надеялся, что либо Марло, либо Шекспир клюнут на этот крючок. Увы, его ждало разочарование.

Сэр Генри намеревался посетить как можно меньше мест увеселений, и то лишь затем, чтобы не давать повода для досужих разговоров. Но даже для этих немногих праздников Джейн нуждалась минимум в двух новых нарядах.

— Скажи, это целиком все платье или же только его нижняя половина? — ворчливо поинтересовался Грэшем, недовольный глубоким вырезом, открывавшим взору посторонних не только шею супруги, но и многое из того, что было ниже.

— Милорд, — ответила Джейн, — по сравнению с тем, во что сегодня будут одеты другие дамы, это верх скромности.

Что верно, то верно, был вынужден согласиться Грэшем. По крайней мере, платье его жены прикрывает грудь, чего наверняка не скажешь про большинство придворных дам. Одетые в вызывающие наряды, они, изрядно выпив вина, будут трясти своими прелестями, хихикать и истерически повизгивать на протяжении всего вечера.

Празднества при королевском дворе в этом году планировались пышнее обычного. В ноябре в Англию пожаловал немецкий курфюрст, решивший сочетаться браком с принцессой Елизаветой, и лишь смерть принца Генри стала причиной того, что со столь радостным событием пришлось повременить. Курфюрст задержался в Англии, и в течение всего его пребывания то и дело устраивались разного рода праздники, которые теперь грозили затянуться до февраля.

* * *

Прошел декабрь. Вступил в свои права январь. В предвкушении предстоящего бракосочетания при дворе царило веселье, которого Грэшем никак не разделял. Как ни пытался он выяснить местонахождение Шекспира и Марло, ответом на его вопросы было молчание, и в сердце ему постепенно начал закрадываться страх. Сэр Генри с болью осознавал, что Джейн тоже живет в постоянном страхе. И хотя он выставил вокруг обоих своих домов дополнительную охрану, кто поручится, что где-нибудь в ветвях деревьев не затаился безумец с арбалетом, который дожидается, когда она пойдет прогуляться по саду.

— А может, его уже нет в живых? — сказала Джейн как-то утром, когда за окном шел дождь, плотной пеленой укрывая мир. — Вдруг он убил Шекспира, а потом и сам умер от своей постыдной болезни.

Эх, будь оно так на самом деле! Как хотелось ее успокоить, согласиться с ней! Но нет — даже ложь во спасение сейчас опасна, ибо так недолго и бдительность утратить.

— Возможно, только вот нам с тобой лучше думать по-другому, — произнес Грэшем, ненавидя себя за собственные слова.

— Интересно, как там его болезнь, — вставил слово Манион. — Мне случалось видеть, что с такой хворью, как у него, жили еще год, а то и больше.

Джейн не скрывала радости по поводу предстоящих свадебных торжеств. Обычно она с презрением отзывалась о царивших при дворе нравах, однако стоило впереди замаячить какому-то празднику, как леди Грэшем начинала ожидать его приближения с восторгом ребенка. Главным событием накануне бракосочетания стало возведение на южном берегу Темзы, рядом с Ламбетом, крепости — вернее, точной копии стен города Алжира. Предполагалось устроить потешные бои. Для проведения столь грандиозного мероприятия в Лондон в срочном порядке перебросили более пятисот гребцов и около тысячи мушкетеров. В Рочестере и Чэтеме не осталось ни одной лодки, баржи или баркаса, к которой бы не приделали мачты и где не поставили хотя бы по пушке.

За день до бракосочетания при дворе царила обычная суматоха. Славные елизаветинские времена, когда все было чинно, важно и расписано буквально по минутам, канули в Лету. Главным распорядителем при дворе короля Якова стал его высочество хаос. Королевская часовня в Уайтхолле была невелика, и здравый смысл подсказывал перенести церемонию в более просторное помещение. Вместо этого решили ограничить число приглашенных — это право получили лишь бароны и обладатели более высоких дворянских титулов. Однако для того чтобы все желающие могли взглянуть на новобрачных, те должны были прошествовать к часовне окружным путем. К великой досаде Грэшема, ему было приказано явиться на репетицию торжественной церемонии.

— Готов поклясться, что ни короля, ни королевы на этой чертовой репетиции даже духу не будет, — кипятился он, надевая придворное платье.

К великому веселью слуг, роль Джейн он поручил исполнять Маниону. Зачем бедняжке лишний раз бить каблуки, чтобы в очередной раз стать свидетельницей толкотни и полной неразберихи? В любом случае сэр Генри еще увидит ее и детей сегодня вечером, во время потешного сражения. Кстати, дети ждут не дождутся праздника с той самой минуты, когда им было обещано, что их тоже возьмут с собой.

* * *

Так получилось, что 13 февраля Джейн оказалась предоставлена самой себе. Она легко управлялась с их огромным лондонским домом. Обязанности хозяйки давно стали ее второй натурой, Джейн взвалила их на свои плечи еще будучи совсем юной девушкой, когда в качестве подопечной Генри Грэшема впервые шагнула под мрачные своды дома на Стрэнде. В ту пору дом пребывал в запущенном состоянии, слуги все как один были нечисты на руку. Грэшем своей семьи не имел, так что лондонский дом для него был не более чем экстравагантным, но, увы, разорительным наследством, доставшимся от отца, которого он, в сущности, почти не знал. Зато теперь их жилище — образец для подражания во всем Лондоне. То была своего рода плата со стороны Джейн за то, что Грэшем ее когда-то спас, избавил от прозябания в сельской глуши и взял в жены, подарив ей руку и сердце.

День тянулся долго. Весело напевая что-то себе под нос, Джейн проверяла запасы в кладовой — надо было убедиться, что их хватит и на весну, — как неожиданно пожаловал посыльный. Юный Том был внуком Старого Тома, который, в свою очередь, долгие годы служил у Грэшема главным конюшим. Надо сказать, что слуги в доме хотя и не могли похвастаться столь же благородным происхождением, что и хозяева, однако генеалогию имели не менее древнюю. Юный Том, которого, по всей видимости, будут так называть и в глубокой старости, прослужил всего год и пребывал сейчас в том возрасте, когда юноша уже не мальчик, но еще и не мужчина. Сейчас было видно, что он сильно запыхался.

— Пожалуйста, госпожа, хозяин говорит, что вас срочно вызывают во дворец, там у них все поменялось, и еще вы должны захватить с собой детей. Он сказал, чтобы вы взяли карету, потому как безопасней, а еще все причалы забиты лодками из-за сегодняшнего праздника и, пожалуйста… — Юный Том выпалил все это на одном дыхании.

Джейн рассмеялась, поблагодарила его, хотя в душе была слегка раздосадована. Во дворце имели привычку в последнюю минуту менять планы, а то и обходились без таковых вообще. Более того, на бракосочетаниях высокопоставленных особ сейчас все больше входило в моду выставлять напоказ детей — их превратили едва ли не в своего рода аксессуары, одевали в самые модные наряды, будто кукол. «Что ж, если им так хочется увидеть моих детей, они их увидят», — подумала Джейн. Правда, Уолтер явится ко двору в более чем скромной курточке и панталонах, а юная Анна — в простеньком платьице. Никаких фижм, никаких рюшей, никаких драгоценностей.

Стоило Джейн вывести детей к поджидавшей во дворе карете, как сердце ее наполнилось каким-то недобрым предчувствием. На козлах сидел не верный Джон, а Николас, один из помощников кучера. И хотя его семья давно, уже многие годы, состояла в услужении у Грэшемов, до этого он ни разу не брался за поводья, а ведь везти ему предстояло столь ценный груз, как господских детей. Не развеяло тягостных подозрений Джейн и то, что Джон якобы накануне перебрал в таверне и не вернулся домой, чего раньше за ним никогда не замечалось. О случившемся Маниону наверняка доложили бы еще утром, но тот уехал рано вместе с хозяином. Поставить в известность о происшествии Джейн никому и в голову не пришло.

— Скажи, Николас, вы можете доставить нас в целости и сохранности? — обратилась она к слуге вроде бы в шутку, после чего села в карету. От Джейн не укрылось, что кучер подозрительно бледен, однако она отнесла бледность на счет волнения — ведь ему впервые выпала честь править экипажем, в котором сидела сама хозяйка и ее дети. Николас ничего не ответил и лишь махнул рукой — мол, ничего, справимся!

Процессия собралась во дворе, как и велел Грэшем.

Двое верховых впереди, двое по бокам и двое сзади. Рядом с Николасом уселся еще один слуга, вооруженный на всякий случай пистолетом. Огромные ворота распахнулись, и процессия во всем блеске выехала на Стрэнд. Гарцевавшие впереди верховые, зная, что путь их лежит в Уайтхолл, повернули коней налево.

Николас щелкнул кнутом, прикрикнул на лошадей и почему-то свернул направо. Оглянувшись на стук копыт, прохожие в ужасе увидели, что на них, набирая с каждым мгновением скорость, несется запряженная прекрасными лошадьми карета. Люди стали разбегаться, раздались крики.

Джейн почувствовала, как ее резко качнуло, и тотчас поняла, что они свернули не в ту сторону. «Боже, — подумала она, — не иначе как Николас заметил какую-то опасность».

Ехавшие впереди всадники не сразу поняли, что кареты позади них нет. К тому моменту как они остановили своих скакунов, та уже исчезла из виду. Слуги стали растерянно переглядываться, потом развернули коней и понеслись вдогонку за экипажем. В их ушах эхом отдавались наставления, данные им Манионом: всякий раз жди какой-нибудь неожиданности. А ведь они, как и полагалось, ехали впереди кареты, расчищая путь, гордясь тем, что состоят на службе у первого барона Грэнвилла. Слугам тотчас стал понятен весь ужас случившегося. А каковы будут последствия? Завтра их с позором выставят за порог, и тогда кто, скажите на милость, примет таких разгильдяев к себе на службу? Охватившая слуг паника еще больше отбила у них способность здраво мыслить, и они погнали лошадей не дальше вдоль Стрэнда, а к воротам лондонского дома.

— Вон там! Смотри! — крикнул тем временем Николас, махнув рукой своему соседу по козлам.

Тот непонимающе посмотрел на него, затем перевел взгляд туда, куда ему указывал кучер. В следующее мгновение кто-то резко толкнул его в бок, и слуга полетел вниз — прямо под копыта скакавшей слева от кареты лошади. Еще мгновение — и от бедняги осталось лишь кровавое месиво. Сама лошадь споткнулась и упала, сломав ногу, а ее всадник, отлетев на приличное расстояние, кубарем покатился на землю. Лошадь билась в конвульсиях, ездок остался недвижим.

Оставшиеся пятеро всадников оторопели, отказываясь верить собственным глазам. Что стряслось с Николасом? Уж не дьявол ли в него вселился? Или он заметил что-то такое, чего они сами не разглядели?

Впрочем, замешательство длилось недолго. Карета с грохотом неслась по направлению к Сити — тесному лабиринту узеньких улочек. Свернув налево, Николас направил экипаж вдоль шумного переулка, который вел к реке. Он знал, что это значит, знал заранее. Николас бросил лошадей, которые были теперь все в пене, в узкое горлышко переулка. Инстинкт подскажет животным, как поступить.

Лошади устремились вперед, вдоль бедных домишек, тянувшихся по обеим сторонам улицы, и вскоре карета оказалась зажата с обеих сторон, словно пробка в бутылке.

Сопровождавшие карету всадники не ожидали, что экипаж свернет вправо. Оказавшиеся с внутренней стороны резко натянули поводья, так как карета грозила на повороте раздавить их о стену. Испуганные лошади в панике заметались. Единственный всадник, сопровождавший карету с внешней стороны, пронесся мимо. Двое скакавших сзади едва успели остановить коней. Те встали на дыбы, но оба всадника сумели их осадить, дали шпоры и погнались за удаляющейся каретой. В этот момент двое мужчин, прятавшиеся в переулке, натянули поперек улицы две веревки — одну на уровне лошадиной морды, другую — на высоте головы наездника. Обе лошади, заметив первую веревку, инстинктивно опустили головы и на полном скаку понеслись на вторую, однако споткнулись и упали. Всадники, не выпуская из рук поводьев, полетели вперед. Один наскочил на веревку грудью, другой — горлом.

Оба рухнули на землю, а в следующий миг по переулку прогрохотала обычная крестьянская повозка. Ее возница перерезал поводья, и его лошадь ускакала прочь. Повозка перегородила собой узкий переулок. Откуда ни возьмись в переулке появились четыре человека с дубинками в руках.

Три оставшихся всадника эскорта перестроились. Никому из них нельзя было отказать в мужестве. Все были готовы сквозь землю провалиться от стыда. Они подвели хозяина и хозяйку, и теперь ей и детям грозит несомненная опасность. Не проронив ни слова, слуги подхлестнули лошадей и устремились на барьер в надежде взять его одним прыжком и догнать хозяйку. В следующее мгновение раздался свист арбалетных стрел. Ржание раненых лошадей заглушило предсмертные хрипы людей.

Одна из лошадей, падая, налетела на крестьянскую повозку и сломала ее колесо. Повозка слегка развернулась. В перегородившей переулок баррикаде образовалась брешь, вот только не нашлось никого, кто мог бы ею воспользоваться.

Впрочем, нет. Кое-кто нашелся.

* * *

Когда Юный Том доставил хозяйке записку, он дал себе пару минут, чтобы отдышаться. Слуга привык, что горничные и без того вечно отпускают замечания в его адрес. Что же они скажут, когда увидят его запыхавшимся и взмыленным? Юный Том и так произвел в доме переполох, прибежав с посланием от хозяина. Во дворе уже начали седлать лошадей и готовить карету. Что ж, значит, ему можно пройти на кухню и потребовать свой законный кусок хлеба с сыром. Ведь он свое дело сделал, верно? Неожиданно ему в голову пришла мысль, которая оказалась даже сильнее голода. А как же лошади? Человек, который вышел от его хозяина, сказал, что найдет мальчишку, который присмотрит за лошадьми. Вдруг незнакомец не сдержал своего слова и кони останутся без присмотра? А Юный Том отвечает за них головой.

И молодой слуга выбежал во двор, напрочь позабыв и про хлеб, и про сыр, в надежде уговорить хозяйку, чтобы та разрешила ему ехать на крыше кареты, ведь он должен как можно скорее вернуться к доверенным ему лошадям.

Опоздал. Карета уже выезжала из ворот. Что же ему теперь делать?

«К черту хлеб с сыром! — подумал Том. — Лошади важнее». И он пустился бегом вслед за каретой. Но что это? Почему экипаж покатил не в том направлении? Юноша бросился вдогонку за ним, чувствуя, как сердце громко стучит в груди.

Он увидел, как Николас, его кумир, указал куда-то в сторону, а потом сбил с козел того, кто сидел с ним рядом. Юный Том увидел, что стало с телом несчастного, когда тот упал прямо под лошадиные копыта. А потом, когда он, выбиваясь из последних сил, бежал по улице, когда сердце грозило вот-вот выпрыгнуть из груди, а надрывное дыхание — взорвать легкие, Том увидел, как карета резко, на полном ходу свернула в один из переулков. Молодой слуга остановился, жадно хватая ртом воздух, и никак не мог отдышаться и в следующее мгновение услышал, а потом и собственными глазами узрел, как выпущенные из арбалета стрелы вспарывают человеческую плоть. Услышал и увидел смерть тех, кто помогал ему, опекал и направлял его, тех, на кого он привык смотреть с бесконечным уважением и любовью.

Но что это? Так и есть, проход. Между телегой и поворотом, в переулок. Брешь, которую пробили все еще корчащаяся в муках лошадь и ее ездок, неподвижно распластавшийся на земле. Интересно, люди с арбалетами исчезли столь же бесшумно, как и люди с дубинками? Или они по-прежнему затаились где-то рядом?

И Юный — а вскоре ему предстояло стать уже не столь юным — Том подумал, что в такие мгновения человеку в голову приходят именно такие мысли, а не что-то другое: «Какие хорошие люди погибли сегодня! И если сегодня погибну и я… что ж, значит, и я такой, как они». С этой мыслью он устремился прямо в брешь.

Ничего. Ни ударов, ни криков. Юноша помчался дальше.

Он все бежал и бежал, а дома заслоняли ему солнце. Вскоре его охватило отчаяние. Хозяйки здесь нет. Как долго предстоит нестись по этому извилистому переулку? Надежда. Карета. Стоп!..

Том застыл на месте.

Они находились у реки. Их было четверо или пятеро, и они вытаскивали его хозяйку из кареты. Леди Джейн упала, потом поднялась… кажется, она что-то говорит. Похоже, пытается приподнять юбку. Один из негодяев набросился на нее и повалил на землю. Вот она лежит там, на грязном берегу, без движения. Детский крик — кричит дочка госпожи. Рядом с ней стоит мальчик, Уолтер, и смотрит на того, кто только что сбил с ног его мать. Видно, как эти четверо или пятеро о чем-то совещаются. Двое подобрали тело хозяйки и тащат куда-то, другие подгоняют в том же направлении детей.

Переулок заканчивался причалом, рядом с которым покачивалась лодка. Длинная и тяжелая, в таких обычно перевозят грузы, и ей, как правило, требуется не менее четырех гребцов. Работой на таких лодках кормится добрая половина жителей Лондона. Пленников перебросили на борт. Лодка была без названия, или же оно давно смылось речной водой. Злоумышленники вытащили весла, вставили их в уключины и приготовились грести, невзирая на порывистый ветер. В следующий миг откуда-то из-за лачуг, притулившихся на берегу реки, показалась человеческая фигура. Это был невысокий сутулый мужчина со странной подпрыгивающей походкой и в смешном парике. Он на мгновение остановился, что-то приказывая одному из гребцов. Тот кивнул, стукнул себя по лбу и поспешил назад в переулок. Чтобы не быть замеченным, Том прижался к стене. Впрочем, в этом не было необходимости. У злоумышленника на уме были куда более важные дела, нежели какой-то зеленый юнец.

Юноша застыл в нерешительности, не зная, как поступить. Что делают люди в такие минуты? Порывшись в кармане, он нащупал монетку. Вдруг ему повезет нанять лодочника и пуститься вдогонку за похитителями? Но даже если он и узнает, куда те увезли хозяйку и ее детей, какая польза будет от него, простого посыльного? Так что, не лучше ли вернуться в Уайтхолл и все рассказать хозяину?

Юный Том взрослел прямо на глазах. «Пусть за меня решит Бог, — подумал он. — Я встану сейчас на причале, подниму руку и крикну: „Эй, мне на запад!“ И если ко мне подплывет лодка, я отправлюсь вслед за похитителями. Если же нет — со всех ног брошусь назад, к хозяину».

Стоило ему поднять руку, как к причалу подплыла первая же лодка. Прежде чем сесть в нее, Том показал монету — таково было правило для всех слуг.

— Следуйте вон за той лодкой! — велел он лодочнику тоном, не терпящим возражений, а сам молил в душе небеса, чтобы принятое им решение оказалось правильным.

Со своего места Том видел, как похитители о чем-то спорят. Затем детям заткнули кляпами рты — при этом Уолтер громко кричал, пытаясь привлечь к себе внимание, — и вместе с матерью затолкали в передний трюм. Глаз у Тома был острый: во рту у хозяйки юный посыльный тоже разглядел кляп. Оставалось только молиться, что они ее не придушили…

* * *

Марло охватило возбуждение — непреодолимое и жгучее. Терпение для умирающего — трудная вещь, однако Кит сумел побороть себя, ведь оно единственный путь к успеху задуманного. Месть, подумал он, хороша на вкус тогда, когда подается к столу докрасна раскаленной. Он изведает ее, сполна насладится. Надо лишь немного потерпеть.

Лодку качало; сама река превратилась сегодня в шумную улицу, на которой полным ходом шли приготовления к вечернему празднику. Суденышко имело палубу, для спуска в трюм в ней были устроены люки. Клетушка в носовой части, где обычно хранилась якорная цепь, отличалась на редкость большими размерами. В ней покачивался одинокий фонарь, слабо освещая набитые соломой матрацы и внутреннюю поверхность деревянных бортов. В доски были вбиты три железных кольца, каждое с короткой цепью, заканчивающейся железным ошейником. Судя по щепкам и светлым участкам в потемневшем дереве, железные кольца были приделаны к бортам относительно недавно.

Леди Грэшем бесцеремонно бросили на грубый, набитый соломой матрац, мокрый от речной воды. Во рту у несчастной женщины был кляп, руки заведены за спину и связаны веревкой, на ногах — тоже веревки. А теперь в придачу к ним шею ей сжал тяжелый железный обруч. Пока что она была в сознании, и взгляд ее скользил по темному трюму. Дети находились рядом с ней, тоже с ошейниками. Дочка беззвучно плакала, сын изо всех сил пытался унять слезы.

— Добро пожаловать на мою королевскую барку, леди Грэшем, — произнес Марло. — Я рад наконец-то встретиться с вами.

Джейн затрясла головой, пытаясь говорить сквозь грязную тряпку, которой был забит ее рот.

— Убрать кляп, ваша милость? О нет, не думаю, что стоит это сделать.

Ее страдания доставляли ему немыслимое удовольствие, куда более сильное, нежели предполагал Марло. Как приятно вновь ощутить себя властелином! Он даже почувствовал возбуждение.

— Видите ли, вы станете кричать и тем самым привлечете внимание к этому утлому суденышку. Я надеюсь, что принятые мной меры предосторожности, — с этими словами Марло указал на холщовые мешки, — сделают этот кусочек рая звуконепроницаемым, однако не хотелось бы понапрасну рисковать. Повторю: вы ведь можете закричать, леди Джейн. Более того, полагаю, что через минуту-другую вам наверняка захочется кричать. Я хочу, чтобы вы все почувствовали и прочувствовали… — Он вплотную придвинул к Джейн свое омерзительное лицо. Зубов во рту почти не было, а те, что остались, представляли собой почерневшие гнилушки. — Зато я позволю себе производить шум, какой только захочу.

На него с мольбой смотрела пара карих глаз. Откуда-то с палубы раздался крик, и суденышко накренилось. Гребцы разразились проклятиями, а кто-то громко обругал какую-то лодку, что посмела приблизиться к ним вплотную.

— Так что же мне делать? — произнес Марло. — Этот вопрос вы бы наверняка с удовольствием задали сами, будь у вас такая возможность.

Трюм сильно провонял дегтем и рыбой, доски натужно скрипели с каждым резким движением лодки.

— Вы станете моей местью. Моей местью вашему мужу. Он притворялся, что собирается мне помочь, а сам все это время пытался продать меня в рабство, хотел, чтобы я стал доносчиком Сесила.

Джейн энергично затрясла головой, но Марло не внял ее протестам. Веревки с такой силой впились в руки пленницы, что из ран на запястьях уже сочилась кровь; по ослепительно белым кружевным манжетам темного платья пролег кровавый след.

Марло перевел взгляд на грудь своей жертвы — та высоко вздымалась и опускалась под тканью платья. Затем — на будто высеченное резцом скульптора прекрасное лицо. Медленно, нарочито медленно, он наклонился вперед и приподнял край юбки — все выше и выше, до самых колен. Ноги в шелковых чулках были гладкими и вместе с тем мускулистыми, как у бегуна. Но самое главное, они дрожали, злорадно отметил для себя Марло. Он дернул юбку еще выше. Раздался треск рвущейся ткани. Теперь эти восхитительные ноги предстали перед ним во всей своей красе, от бедер и до ступней.

— Да, леди Джейн, гордая леди Джейн… Я намерен взять вас силой. Знаете, это давняя традиция: победители всегда утверждали свою власть над побежденными, насилуя их женщин.

Даже через кляп донеслись сдавленные всхлипы. Что это, слезы бессилия? Или гнева? Жертва отчаянно извивалась, пытаясь освободиться от пут. Отлично, подумал Марло. Когда он овладеет ею, это только прибавит ему удовольствия.

— Ваши дети? О нет! Их я насиловать не намерен. Однако думаю, им будет полезно увидеть, как их мать наконец-то узнает своего истинного повелителя. Ах да, и еще кое-что. У меня дурная болезнь. Подумать только, какой позор! Тем не менее, в моем бедственном состоянии это лучший подарок, какой только я могу преподнести вам и вашему супругу.

В следующий миг Джейн изо всех сил лягнула своего мучителя связанными ногами. Впрочем, Марло это предвидел. Он еще ближе придвинулся к ней, и Джейн была вынуждена извиваться сильнее. Все же ей удалось нанести удар ему по запястью. Оно было перевязано, и из-под грязных бинтов сочился желто-зеленый гной. Марло вскрикнул и согнулся пополам, прижимая к груди больную руку. Когда же он вновь выпрямился, в глазах его читалась едва ли не животная ненависть, какой ни Джейн, ни любой другой представитель рода человеческого не видели даже в страшном сне. Этот взгляд будет преследовать Джейн до конца ее дней.

Пошатываясь, Марло наклонился к ней, схватил ее и грубо перевернул на живот — Джейн не ожидала, что в этом карлике окажется столько силы. Крахмальный воротник больно сжал шею, словно петля палача, но она продолжала отчаянно отбиваться. В следующее мгновение сверху на нее навалилась какая-то тяжесть. Марло разрезал путы, которыми были связаны ноги Джейн, и, стукнув по ним кулаком, попытался их раздвинуть, а заодно ножом располосовал нижнее белье. Теперь она была целиком в его власти. Марло торжествовал: на лице выступили капли пота, черные губы скривились в похотливой ухмылке. Тяжело дыша, он дрожащими от нетерпения руками попытался стащить с себя панталоны.

Откуда-то снаружи раздался треск, за ним последовал толчок, и насильник скатился вниз. Крики. Топот ног по палубе. Лодка покачнулась, потом еще раз и еще. С гребцами кто-то разговаривал — резкими, не терпящими возражений голосами.

— Именем короля! — прорычал чей-то голос. — От Чэтема нам не хватает десяти лодок, и ваша посудина поступает в распоряжение его величества. Живо всем закрыть рты! Вам заплатят!

И вновь удар, крики, топот ног по палубе. Похоже, гребцы решили дать отпор людям короля. Грязно выругавшись, Марло поднялся, схватил ноги Джейн, вновь туго связал их веревкой, потом направился к люку.

На корме шла потасовка. Кит выскользнул на палубу и, прежде чем кто-то успел заметить, плотно задраил люк. Его гребцы явно сдавали позиции — еще бы, численный перевес был не на их стороне. Солдатами короля командовал парламентский пристав. Видно, это королевский двор исчерпал все ресурсы, коль человеку столь высокого положения было поручено прочесывать реку в поисках свободных лодок. И тут, к ужасу Марло, парламентский пристав крикнул:

— Эй! А ты, случаем, не Корнелиус Вагнер?

В надежде, что Марло отважится прийти на постановку «Бури», при дворе всем до единого раздали подробное описание его внешности — под именем, которое Кит сам себе выбрал.

Марло быстро оглянулся и прыгнул в реку. Темза была сплошь усеяна лодками — завидев, как к одному из суденышек пристала королевская барка, они поспешили к нему. Отовсюду раздавались крики, свист, улюлюканье. Еще бы: теперь владельцу лодки ничего хорошего в этой жизни не светит. Те, кто работал на реке, и солдаты короля не испытывали друг к другу особых симпатий. Не успел Марло прыгнуть в реку, как грубые руки вытащили его из воды.

* * *

Парламентский пристав времени зря не терял. Кому какое дело до какого-то идиота, который сиганул в реку и которого оттуда уже вытащили! Главное, что сейчас катастрофически не хватает лодок для потешных боев и — что еще хуже — времени на то, чтобы украсить и оснастить уже имеющиеся в распоряжении.

Неожиданно поднялся сильный ветер. Парламентский пристав рявкнул на солдат, чтобы те развернули куцый парус, посадил на весла четверых своих людей и отправился на поиск новых лодок. Слух об этом распространился быстро, и вскоре на реке уже не было видно ни единого суденышка.

* * *

В переднем трюме Джейн и ее дети лежали, скрючившись, на грязных матрацах — связанные, шеи по-прежнему сдавлены железными ошейниками, глаза широко открыты от ужаса. Хотелось кричать, но мерзкий кляп превращал крик в сдавленный стон. Джейн извивалась изо всех сил. Кое-как ей удалось переместить подол платья ниже и тем самым закрыть от детей свой позор.

* * *

Юный Том видел, как королевские стрелки высадились на суденышке, увозившем его хозяйку, это его приободрило. Он кричал и махал руками, пытаясь привлечь к себе внимание, но, увы, безуспешно. Их разделяло слишком большое расстояние. Затем юноша с ужасом заметил, как парус опал, но уже в следующее мгновение с громким хлопком снова наполнился ветром, и лодка устремилась в сторону Ламбета, увозя с собой госпожу и ее детей. Ветер был попутный; лодка быстро набирала скорость и вскоре слилась с темной массой других судов, скользивших по глади реки.

* * *

День клонился к вечеру, но пока у Уайтхолла ничего существенного сделать не удалось, разве что увеличился хаос. Грэшем давно уже махнул на все рукой и теперь, усевшись на каменную кладку колоннады, от нечего делать принялся читать книжку. Неожиданно его нос уловил какой-то дурной запашок.

Ну, конечно же! Сэр Томас Овербери! Лицо заклятого врага сэра Генри горело возбуждением.

— Добрый день, Грэшем! — произнес он и остановился, спесиво выпятив подбородок.

Грэшем ничего не ответил, как и не счел нужным привстать со своего каменного сиденья. Он лишь смерил Овербери равнодушным взглядом. Тот, судя по всему, решил удалиться, однако передумал.

— Следи хорошенько за своей женой! — грубо бросил он Грэшему.

Внутри у сэра Генри похолодело.

Он тотчас вскочил. Овербери гнусно усмехнулся и собрался было уйти, но дорогу ему преградила массивная туша Маниона, который возник неизвестно откуда. Сэр Томас хотел что-то сказать, однако в следующее мгновение неожиданно вскочил на балюстраду каменной арки, спрыгнул вниз и дал стрекача через газон. Глаза его горели огнем. Что это было? Триумф? Злорадство? Месть?

И Грэшем, и Манион, словно сговорившись, метнулись к лошадям. Не успели они добежать до них, как услышали пронзительный мальчишеский голос;

— Впустите! Впустите меня! Мне нужно к хозяину!

Это был Том — запыхавшийся, испуганный, грязный. Грэшем протянул к нему руку и, кивнув стражникам, привлек к себе.

Предательство! Том на одном дыхании рассказал ему все. Никогда не доверяйся никому полностью. Кучер верой и правдой служил их семье целых десять лет, а до этого еще отцу сэра Генри. И что же?

Джейн и дети в плену, задыхаются в грязном трюме лодки, которой приказано принимать участие в сегодняшних потешных боях. На реке сегодня будет добрая сотня таких суденышек, наскоро оснащенных для того, чтобы быть похожими на галеасы, галеоны, барки и галеры, так что теперь ее вряд ли узнаешь.

— Передай домой, — приказал Грэшем, — чтобы сегодня на реке была каждая лодка, каждый гребец из наших. Скажи всем, что при необходимости пусть пробиваются через заграждения.

Та часть реки, где должен был состояться потешный бой, была отгорожена как ниже, так и выше по течению.

— Останавливайте все лодки, проверяйте, открыт ли передний люк и что везут в трюме. Объясните, что похитили человека.

А если Марло последовал за лодкой и вновь исхитрился попасть на ее борт? Какую мерзость он успел сотворить с Джейн, прежде чем ему пришлось прыгнуть в воду?

Мимо проходили люди, торопясь занять места на специально сооруженных трибунах, с которых открывался вид на потешное сражение. Постепенно вечер вступал в свои права: то тут, то там зажигались факелы.

— Хозяин! — обратился к Грэшему Манион. — Похоже, собираются стрелять по-настоящему. Много суденышек пустят на дно.

— Бери Юного Тома и других мужчин и иди с ними к берегу! Начните проверять все лодки, одну за другой. Нам примерно известно, каких она размеров. Еще мы знаем, что на ней только одна настоящая мачта. Думаю, это упростит поиски. А теперь ступайте!

* * *

У Грэшема ушло полжизни на то, чтобы разыскать сэра Роберта Манселла, казначея адмиралтейства, — именно ему была поручена организация сегодняшнего торжества. Несмотря на холод, сэр Роберт взмок от пота. Он был взвинчен и зол.

— Да нет же, черт побери, нет! — рычал он на каких-то людей. — Нам нужно больше венецианцев! Больше венецианцев! Вы меня поняли? Поэтому вашим гребцам достаточно лишь поменяться местами, а все остальное они уже репетировали.

На реке царил полный хаос. Кое-кто из лодочников был пьян — чтобы соблазнить на участие в празднике, многим заплатили авансом. А еще буквально повсюду виднелись огромные запасы пороха. Некоторые бочки стояли открытыми, причем в опасной близости от пылающих факелов. К палубам лодок в спешном порядке крепились пушки. Было видно, что некоторые суденышки перегружены — столько на них навалили оружия, запасных мачт и всякого такелажа.

Согласно разработанному Манселлом плану, наступающие силы должны были отплыть со стороны Уайтхолла, чтобы на середине реки встретиться с судами защитников крепости. После морского сражения атакующие суда с вооруженными ополченцами на борту высадят в Ламбете десант, который начнет штурмовать крепость. Главным моментом штурма станет невероятной силы взрыв, от которого крепостные стены взлетят на воздух. Из образовавшейся бреши защитники города ринутся в свой последний бой, однако перевес будет на стороне атакующих, и это решит исход битвы.

— Милорд! Отмените сражение! — крикнул Грэшем. — На борту одного из судов находятся моя жена и дети. Их похитил враг нашего короля!

Манселл непонимающе уставился на него:

— Отменить? Отменить сражение? Да ведь оно уже началось — или вы не видите?

Над рекой прогрохотал пушечный залп. Повисла пелена дыма. Это выстрелило первое орудие. На стенах потешной крепости расцвели первые огненные цветы. Мушкеты, с удивлением отметил про себя Грэшем, хотя какой идиот будет стрелять из мушкетов, если еще не высадился ни один вражеский солдат?!

— Но ведь наверняка вы знаете, как можно отозвать лодки! — не унимался сэр Генри, стараясь перекричать грохот сражения.

— Милорд, говорю вам: я ничего не могу поделать. Поверьте, я не знаю, как остановить этот… хаос!

И Манселл в досаде развел руками, словно хотел заключить в объятия царившую вокруг неразбериху. Поблизости раздался треск, потом донеслись крики. Только что укрепленный рангоут на одном из крупных судов сорвался с временной мачты: два человека оказались погребенными под спутанными канатами и куском парусины, которая тут же загорелась от бочки, где поддерживали огонь, чтобы запалить фитиль пушки. Вокруг бегали солдаты, метались и кричали слуги. Чтобы не потеряться в этом хаосе, Грэшем был вынужден ухватить Манселла за руку.

— Если все обстоит так, как вы говорите, милорд, то, скорее всего, те, кто конфисковал лодку, уже обнаружили ваших близких, — произнес распорядитель, глядя куда-то милю Грэшема. — Половина конфискованных лодок не дошла до Уайтхолла. Даже если ваша жена находится сейчас на каком-то из суденышек, те из них, что должны взлететь на воздух, готовились загодя, за несколько недель. Они отделены от остальных специальным заграждением. А настоящими ядрами будут стрелять только пушки, нацеленные на нижние участки крепости.

С этими словами Манселл поспешил по своим делам и вскоре исчез в толпе.

Грэшем похолодел. Впрочем, теперь не время искать виновных. Сейчас для него самое главное сосредоточиться, решить для себя, что он еще в состоянии сделать. Во-первых, разделить имеющиеся силы. Во-вторых, по возможности взять под свой контроль большую часть реки. Сэр Генри бросился к берегу. Что ж, придется захватить чью-то лодку. Если понадобится, он обыщет каждое суденышко на реке.

* * *

Сражение явно шло не так, как было задумано. Ветер вновь стих почти до полного штиля, а если иногда над рекой и проносился легкий порыв, то он дул в нос лодкам на северной стороне реки, относя их назад при первой же попытке отчалить от берега. Лишенные помощи попутного ветра, перегруженные барки беспомощно колыхались на воде, пока течение не подхватывало их и не сносило ниже. Мелкие лодчонки на дальней стороне сновали туда-сюда, не зная, что им делать, так как обещанный враг так и не появился. Если же все-таки вражеской лодке удавалось доплыть до середины Темзы, ее тут же брали в кольцо пять или десять суденышек из сил обороны крепости. В реальном сражении такая ситуация означает, что вас сейчас потопят, — и силы атакующей стороны были вынуждены с позором ретироваться. Вслед за каждым пушечным залпом раздавался нестройный треск мушкетов. Зрителям на трибунах, в том числе и королю с королевой, подобное зрелище наскучивало с каждой минутой.

А вот для тех, кто сидел в лодках, начался сущий ад. На одном судне, как раз в тот момент, когда матросы готовились выстрелить из пушки, кто-то из них бросился бегом через палубу к своим товарищам. Увы, ядро в пушку заложено не было, и беднягу опалило облаком горящего пороха. Кожа моментально сошла с несчастного словно перчатка. Объятый пламенем, он с криками боли и ужаса заметался по палубе, пока его не бросили в реку. В другом месте какой-то парень подбежал к орудию, чтобы заложить в еще дымящееся жерло новый заряд пороху, позабыв о том, что сначала это самое жерло необходимо охладить. От случайной искры вспыхнула новая партия пороха, которую он только-только засыпал в пушку. В следующее мгновение на глазах у изумленного матроса из ствола, унося вместе с собой и его руку, вылетел банник. А поскольку главный пушкарь был не готов к преждевременному выстрелу, то спокойно стоял позади орудия. А зря: пушка тотчас откатилась, превратив в кровавое месиво его ноги, а самого прижав к мачте. На крик несчастного сбежалась остальная команда, в том числе и рулевой. Оставшись без управления, судно сошло с курса и его понесло течением. Вскоре оно налетело на другую лодку. Раздался оглушительный треск, несколько матросов полетело за борт. Надо сказать, что плавать из них умели немногие.

* * *

Джейн казалось, что ей больше никогда не набрать полную грудь воздуха. Она впивалась зубами в мерзкий кляп, пыталась смочить его слюной — все безрезультатно. Кричать она по-прежнему не могла. Судя по всему, судно поймало попутный ветер — оно легло на нужный ему курс и устремилось вверх по Темзе. Пленникам в трюме было слышно, как речные волны бьются о нос лодки.

Джейн перекатилась на спину и постаралась расслабиться. Ее до сих пор передергивало при мысли о том, что ее касались покрытые язвами мерзкие руки сифилитика. Собравшись с силами, она попыталась принять сидячее положение, чтобы прислониться спиной к борту. Но нет, голова ее по-прежнему лежала на грязном матраце. Может, ей стоит начать биться о деревянную стену? Глядишь, на шум сбегутся матросы — посмотреть, что такое творится в трюме. Джейн перевела взгляд на детей. В ответ на нее уставились две пары наполненных ужасом глаз. Поборов отчаяние в собственной душе, она ободряюще подмигнула им: «Не падайте духом. Мама с вами. Этот жуткий человек оставил нас в покое. Кто-то наверняка придет на помощь».

Увы, было видно, что дети ей не поверили. С палубы доносились крики, затем лодка накренилась, дернулась вперед — судя по всему, это опал парус — и легла на обратный курс.

Собрав остаток сил, Джейн попыталась закричать. Заметив ее попытку, дети попробовали сделать то же самое. Однако им удалось издать лишь невнятное, сдавленное мычание, не громче мышиного писка, но даже его тут же поглотила солома, дерево бортов и промасленная парусина.

Шаги на палубе. Тишина. Люди ушли. Легкий крен вправо. Кто-то привязал к лодке канат. Движение, но не такое стремительное, когда они шли под парусом. И вновь тишина — ни голосов, ни топота ног. Ага, похоже, их тащат на буксире. Но куда?

И вновь крики. На сей раз откуда-то издалека. Движение прекратилось. Кто-то снова прошелся по палубе. Судя по всему, лодку поставили на прикол, но где? Легкое покачивание. Они явно стоят в тихой воде, однако где-то по соседству проплывают другие суда. Тяжелые удары по палубе в кормовой части. Странный гул — нет, это просто голоса, искаженные расстоянием.

Джейн знала, что за торжества запланированы на этот вечер. Предполагалось, что она с детьми будет наблюдать за ними с трибун Уайтхолла. И тут до нее дошло: лодку конфисковали для участия в потешном морском сражении. Сами того не подозревая, люди короля спасли Джейн от жуткого унижения. Если бы не они, быть ей навсегда оскверненной и потерянной для любимого человека. Возможно, команда еще вернется на борт. Тогда ее с детьми найдут, и они будут спасены. Сердце Джейн наполнилось надеждой.

И в этот момент фонарь, покачивавшийся на крючке над их головами, предательски замигал, а потом и окончательно погас. «Боже, только не это!» — в ужасе подумала Джейн. Еще мгновение — и в трюме воцарилась кромешная тьма. Было только слышно, как лодка тяжело покачивается на речной волне.

А наверху, над их головами, на палубе стояли пять невысоких, но толстых бочек, и к каждой из них вел запальный шнур. Чуть дальше по палубе шнуры соединялись в один, протянутый через шпигат и повисший ниже уровня палубы на фут-другой над водой. К доскам шнур был грубо приколочен гвоздем. Если подплыть к обреченному суденышку в небольшой лодке и поджечь запал, можно успеть вернуться на берег до того момента, как стоящие на палубе бочки с порохом взорвутся.

* * *

Грэшем пытался пробиться к реке сквозь царивший вокруг хаос. Все больше и больше лодок пробовали отчалить от берега, чтобы атаковать крепость, но большинство из них сносило вниз течением. И лишь считанные единицы, чьи гребцы налегали на весла из последних сил, медленно приближались к крепости на противоположном берегу. То там, то здесь какая-нибудь из лодок останавливалась, и обессиленная команда выбывала из сражения; судно тут же подхватывало неумолимое течение.

На одном из суденышек какой-то молодой человек осыпал проклятиями пятерых матросов. Похоже, им удалось отчалить, но их снесло течением вниз, и теперь люди гребли из последних сил, пытаясь пробиться вверх по реке к Уайтхоллу. Судя по всему, капитан намеревался повторить попытку с самого начала. Грэшем направился к нему.

— Я умоляю вас оказать мне неоценимую услугу, — произнес он. — Не могли бы вы хотя бы назвать свое имя, чтобы я знал, с кем разговариваю…

Молодой человек вопросительно посмотрел на незнакомца — высокий, одет в черное, каждая складочка камзола выдает в нем человека благородного происхождения и, несомненно, состоятельного. Сапоги на ногах дорогие, из мягкой кожи, но почему-то все в грязи. Судя по всему, придворный. Но не простой. Было в незнакомце нечто такое, с чем капитан столкнулся впервые. Человек в черном буквально буравил его взглядом, отчего молодой человек внутренне поежился.

— Меня зовут Уолтер, — произнес он.

— А меня — Генри Грэшем, — ответил сэр Генри, а про себя взмолился: «Ну, давай же, Уолтер, поживее, промедление смерти подобно!..»

«Так я вам и поверил, — подумал Уолтер. — Не иначе как вы какой-нибудь граф или что-то вроде того, простые люди в таком платье не ходят». Однако ведь незнакомец все-таки назвал свое имя.

— Рад познакомиться с вами, — сказал капитан и протянул руку, а сам подумал: «Ну, все. Назови графа по имени, и на следующее утро твоя голова закачается на речных волнах». — Я — Уолтер Эндрюс.

«Какое совпадение!» — изумился Грэшем. Первое слово — имя его сына. Второе — единственного епископа, который пользовался его уважением. Уж не знамение ли это? Хоть Генри Грэшем не верил в приметы, но все равно внутренне возликовал.

— Рад познакомиться с вами, Уолтер Эндрюс, — произнес он, крепко пожимая протянутую руку. — А теперь ближе к делу. Моя жена и мои дети — у меня их двое, мальчик и девочка — стали жертвами похищения. Они находятся в одной из лодок где-то посреди этого… хаоса.

И будто в подтверждение его слов, прогремел взрыв, вверх взвился огненный столб, раздались крики.

— Я бы просил вас вместе со мной проплыть по реке и проверить все лодки…

Грэшем давно научился владеть собой. Привыкнув с самого раннего детства сносить оскорбления и косые взгляды, когда ему в лицо бросали обидное «Ублюдок!», он давно уяснил для себя: проявить истинные чувства — значит проявить слабость. Правда, подобная жизненная философия зиждилась на его же собственном эгоизме всеми отвергаемого одиночки. Раньше он не допускал и мысли о том, что некая женщина и двое ее детей пробьют в этой крепкой броне зияющую брешь. Всего лишь второй раз в жизни сэр Генри позволил чувствам взять над собой верх. Презирая и ненавидя себя за свою слабость, он ощутил, как к глазам подступили слезы. Да что там подступили — еще мгновение, и они уже катились по лицу, словно огнем обжигая ему щеки.

— Прошу вас, помогите мне найти жену!

Уолтер повернулся к своим матросам. Те наблюдали за этой сценой, открыв рты от изумления. Разумеется, они слышали все.

— Ну что ж, — ответил Уолтер. — Что касается лично моей персоны, то впервые за весь вечер меня просят сделать хоть что-то полезное. Что до этих ублюдков, — он обернулся на своих матросов, — то они взбунтовались. Отказываются грести. Выбились из сил, видите ли. И я сильно сомневаюсь, что они согласятся попотеть еще раз, ради того, чтобы…

Уолтер еще раз обернулся на подчиненных.

— Ублюдки! — выкрикнули те дружным хором с удивительной радостью в голосе.

— Уолтер Эндрюс, даже не проси. Ради тебя мы и пальцем не пошевелим, — произнес старший из них, поднимаясь на ноги.

Внутри у Грэшема все оборвалось.

— А вот ради него — еще подумаем! — крикнул матрос, указывая на сэра Генри. — Эй, господин, показывай нам дорогу к твоей женушке. Мои ребятки знают свое дело.

И с сиплыми криками матросы схватились за весла.

— С ними нелегко, — признался Уолтер. — Такие доконают кого угодно. Но если они берутся за дело, то им цены нет.

Грэшем улыбнулся, чувствуя, как в нем просыпается азарт погони, и схватил его за руку.

— Одномачтовая, довольно большая. В носовой части люк, и еще один — на корме. Конфискована ближе к вечеру, наверное, установлены дополнительные мачты, и все.

— Найдем, — заверил его Уолтер Эндрюс. — Если, конечно, ваша лодка там.

Глаза молодого человека уже высматривали путь через заторы речных судов. Он поднял руку, готовясь дать сигнал своим гребцам, чтобы те опустили весла в воду. Стал виден проход, и Эндрюс дал отмашку. Вскоре они проплыли мимо трех галеасов, запутавшихся в собственных парусах и канатах.

— Откуда вы хотите начать? — спросил капитан.

— Оттуда, где наиболее опасно, — мрачно произнес Грэшем.

* * *

Роберт Манселл давно уже понял: обещанное сражение не состоится. Поговаривали, что король с королевой выразили желание покинуть трибуну — настолько им наскучило наблюдать за возней на реке и слушать оглушительный треск мушкетов. Когда же король узнает, во что обошлась казне вся эта затея, подумал сэр Роберт, к скуке наверняка добавится высочайший гнев. Что ж, на этот случай у него припасен козырь. Половина крепости должна была взлететь в воздух в самый разгар сражения. Туда заранее свезли бочки с порохом, так что обмазанные гипсом деревянные стены разлетятся на мелкие щепки от одного лишь заряда. Однако до того момента, как взорвется сама крепость, предполагалось, что та же участь постигнет три из атакующих лодок, когда их накроет огонь береговой артиллерии. Порох, заложенный в крепостных «стенах» и в трех лодках, не простой артиллерийский порох. В него добавлены цветные заряды для фейерверка. Так что лодки взлетят на воздух, объятые ярким голубым пламенем, а в небо устремятся ракеты. Взрыв крепости должен был сопровождаться огромным красно-оранжевым облаком.

И вот сражению конец, а с ним, судя по всему, и его положению при дворе, и его репутации. Течение, ветер и прилив сделали все для того, чтобы два противоборствующих флота так и не сошлись в настоящей морской битве. Не говоря уже о пьяных матросах и вопиющей бесталанности придворных. И все-таки, все-таки еще не все потеряно…

«К черту!» — с досадой выругался про себя Манселл. Если крепость не взорвется, то ее разберут лишь на следующий день. Что ему терять? Его репутация загублена, но ее еще не поздно восстановить.

Главное — взорвать чертову махину до того, как его величество уйдет с трибуны. И сэр Роберт спешно принялся отдавать распоряжения. Один из его помощников, самый надежный, находился рядом с ним. В его лодке — шесть свежих гребцов. Там же дожидалась своего счастливого часа перекрученная веревка, по которой огонь побежит к пороховым бочкам. Сэр Роберт велел грести к трем суденышкам, стоявшим на приколе со стороны Ламбета.

* * *

— У Ламбета находятся три лодки, все до отказа набиты порохом. Они должны взорваться до того момента, как начнут рушиться стены крепости, — доложил Грэшему Уолтер, стараясь перекричать треск мушкетов, уханье пушек и вопли покалеченных матросов.

— И что это значит? — спросил Грэшем.

— Одна из них получила пробоину. Мои матросы говорят, что срочно понадобилась замена. На поиски новой лодки отправили королевскую стражу.

— И что дальше?

— Взгляните сами! — Уолтер указал на противоположный берег. Потешную крепость освещало несколько тысяч факелов. А перед ней у причала темнели три лодки, поставленные на якорь. Две из них, обыкновенные грузовые баржи, были превращены в венецианские галеасы с двумя якорями. Третью не успели толком переоснастить и украсить. В отличие от двух других она держалась на одном якоре и имела всего одну мачту. На фоне ярко освященной крепости зловеще вырисовывались силуэты пороховых бочек.

Сердце Грэшема наполнилось надеждой. Он кивнул. Уолтер резко повернул руль и отдал команду гребцам. Те и без того дружно налегали на весла, но теперь удвоили усилия.

Увы, несмотря на все старания, мимо них стремительно пролетело другое судно, на носу которого, насколько можно было разглядеть в темноте, стоял кто-то из придворных. Стоило судну пересечь фарватер, как к нему навстречу кинулись «турецкие» лодки: ветер для них был теперь попутным. Человек в парадном камзоле громко закричал:

— Назад! Кому говорят, назад! Уступить дорогу! Приказ короля! Уступите дорогу!

Стоявший на носу своей лодки Уолтер жестом подозвал к себе Грэшема, приглашая встать рядом.

— Назад! Уступить дорогу! Назад! Приказ короля! Уступить дорогу!.. — повторил он распоряжение, указывая на вельможу на другом судне. «Турецкие» лодки застыли на месте, а затем отгребли назад.

Королевская лодка устремилась вперед, к галеасам, стоявшим на приколе выше по течению. «Что ж, тогда нам нужно к той, что стоит ниже. К самой дальней. К той, куда идет самый длинный запальный шнур».

Грэшем тронул Уолтера за руку и указал ему на цель: темный, лишенный каких-либо украшений баркас, который немало потрудился на своем веку, перевозя грузы по реке. Лишь пять пороховых бочек выдавали его истинную роль в предстоящей драме.

Уолтер Эндрюс склонялся к тому, что суденышко нужно зацепить абордажным крюком — пусть железо покрепче вопьется в дерево. Но тут его лодку занесло, и она с оглушительным треском врезалась в борт стоявшего на приколе баркаса.

На среднем галеасе был выставлен стражник. Заметив столкновение, он тотчас соскочил со своего насеста и принялся что-то кричать, явно требуя, чтобы они отошли прочь, подальше от бочек с порохом.

Не обращая на него внимания, Грэшем спрыгнул на борт баркаса, сжимая в руке парадную шпагу, которую он захватил с собой по случаю праздника. Ага! Есть!.. Люк, ведущий в главный трюм, буквально у него под ногами. А ближе к носу — другой, чуть меньше размером.

* * *

Королевская барка по распоряжению сэра Роберта Манселла приблизилась к первому из украшенных галеасов. На борту находился какой-то человек, по всей видимости, стражник. Твердо, но учтиво ему было приказано оставить пост и пересесть в его собственную лодку. Стражник взял за конец тлеющий шнур и присоединил его к фитилю, который свисал с борта галеаса. Слава Богу, хоть что-то сегодня удастся сделать так, как надо, подумал вельможа, глядя на то, как от тлеющего шнура, разбрасывая в разные стороны искры, занялся фитиль. «Вперед, ко второму галеасу», — приказал он. Гребцов не пришлось уговаривать дважды.

* * *

На втором люке оказался замок. Как быть? У Грэшема при себе имелась лишь шпага. Продев ее в кольцо, он резко дернул вверх. Раздался треск — клинок разломился пополам. Сэр Генри в отчаянии оглянулся по сторонам. Позади, держа в руке нечто среднее между зубилом и железным молотком, стоял Уолтер. Он не стал тратить понапрасну время на борьбу с замком. Вместо этого Эндрюс изо всех сил взялся крошить палубный настил, чтобы вырвать замок с мясом. Вскоре ему удалось освободить один из крепежных крюков.

Темнота. Грэшему в нос ударил затхлый запах трюма — воняло рыбой, дегтем, маслом. К этой вони примешивался и другой запах — человеческий.

— Свет! — рявкнул он, вне себя от ярости. — Скорее свет!..

Уолтер сначала растерялся, но потом отдал нужную команду матросам. Раздалось потрескивание, и в следующий момент Грэшему передали грубый фонарь, в котором едва-едва тлел огонек. Схватив его, сэр Генри устремился в черную пасть трюма, перепрыгивая через ступени. В тусклом свете он увидел связанных по рукам и ногам жену и обоих детей. Во рту кляпы. Глаза широко раскрыты от ужаса. На шеях — грубые железные ошейники.

Сначала Грэшем попытался развязать узел кляпа на шее Джейн, однако, потеряв терпение, не стал возиться дальше, вытащил висевший на поясе кинжал и резко полоснул по ткани. Кляп слетел, а Джейн, согнувшись пополам и жадно хватая ртом воздух, вцепилась в мужа мертвой хваткой утопающего. Но уже в следующее мгновение она поспешно отвернулась, чувствуя, как к горлу поднимается рвота. Грэшем тем временем разрезал путы на ее руках и ногах. От него не укрылось, что белые кружевные манжеты платья перепачканы кровью. Ошейник, грубый железный ошейник по-прежнему сжимал шею Джейн. Грэшем крикнул Уолтеру — и тот своим зубилом раскрошил обшивку вокруг кольца. Сэр Генри с предельной осторожностью, чтобы не доставить жене новых страданий, оттащил Джейн прочь, после чего взялся развязывать детей — сначала Анну, а затем Уолтера.

Глухой стук взрыва докатился до них прежде, чем они увидели огромный слепящий сноп огня. Это первый галеас взлетел на воздух. Правда, те, кто его взорвал, не ведали о том, что король уже покинул трибуну. Рассыпая во все стороны бело-голубые искры, огненный столб устремился к небесам, превращая ночь в яркий день. Королевская барка с Робертом Манселлом тем временем направилась ко второму галеасу. Стражник на палубе кричал и размахивал руками, но капитан барки сделал вид, что ничего не замечает, и спустя мгновение врезался галеасу в бок. Прямо напротив него болтался фитиль. Капитан подпалил его и лишь тогда услышал, что именно кричит стражник.

— Лодка сдвинулась! Сдвинулась! Якоря больше нет!..

Боже милостивый! Канаты обоих якорей, на носу и корме, которые должны были прочно удерживать галеас на одном месте, оборвались, и сейчас галеас сносило на середину реки, в центр огромного скопления людей и лодок. Сыпля проклятиями, капитан попробовал обрубить горящий фитиль, однако в этот момент три короткие волны подбросили его барку вверх, и он полетел вниз, в образовавшийся зазор между двумя суднами. Но тут набежала следующая волна, которая прижала барку к галеасу. Зажатая между двумя бортами, голова капитана треснула, словно раздавленный апельсин. Матросы, увидев, что фитиль уже горит, поспешили отвести свое суденышко в сторону. Испуганный стражник запрыгнул к ним в лодку, отчего та дала опасный крен, грозя в любую минуту перевернуться.

Кольцо выскочило из борта вместе с куском дерева. Теперь Джейн была свободна, хотя для того, чтобы освободиться от ошейника, ей понадобятся услуги кузнеца. Она поднялась на ноги, придерживая рукой тяжелую железную цепь. Грэшем тем временем пытался вырвать кольцо, удерживающее Уолтера, — и вот его усилия увенчались успехом: железо выскочило из деревянной обшивки. Придерживая рукой тяжелый ошейник, чтобы тот не давил на нежную шейку ребенка, сэр Генри подхватил на руки дрожащую Анну. Джейн попыталась взять на руки Уолтера, однако рядом тотчас вырос Уолтер Эндрюс и мигом освободил ее от ноши. Они поднялись на палубу. Гребцы уже были наготове — протянули руки, чтобы принять Джейн и детей на борт.

И тут откуда-то из темноты, словно призрак, вынырнул второй галеас — лишенный руля и ветрил, он несся на них на полном ходу. Его нос задел лодку Уолтера и оттолкнул ее в сторону, словно бумажный кораблик. Дерево борта выдержало удар, однако само суденышко при этом резко подбросило вверх. Первыми в воду полетели матросы, затем опрокинулась и сама лодка. Несколько секунд она, словно не зная, что ей делать, крутилась на одном месте, а потом ее начало медленно сносить вниз по течению.

После столкновения с королевской баркой неуправляемый галеас тараном пошел на суденышко Грэшема, однако неожиданно замер на месте, словно попал в полный штиль, и лишь изредка подпрыгивал на волнах. И в этот момент Грэшем с ужасом увидел буквально в паре ярдов от себя дымящийся фитиль — с треском и шипением огонь подбирался все ближе и ближе к пороховым бочкам, стоявшим на палубе.

Откуда-то с другого борта донесся пронзительный крик. Грэшем бросился туда. В темноте он разглядел крохотный челнок, в котором сидели двое — пожилой лодочник и Том.

— Второй корабль вот-вот взорвется! — крикнул сэр Генри. — Сюда! Забери детей!

Том схватил запасное весло, развернул челнок и подвел его к борту баркаса. Уолтер Эндрюс пытался разглядеть в темноте, что там случилось с его суденышком и матросами — живы те или нет. Переживая за их судьбу, он поспешно вручил мальчика Тому. Грэшем, передав на борт шлюпки Анну, повернулся, чтобы предупредить Эндрюса о грозившей опасности, однако того и след простыл. Спрыгнув с борта в воду, он уже плыл на крики своих матросов к перевернутой лодке, едва различимой в ночной мгле.

Грэшем посмотрел на челнок, в котором приплыл Том: тот сидел низко, вода доходила почти до края бортов. Возможно, еще одного человека он и выдержит, да и то вряд ли. Если в него сядут двое, он точно пойдет ко дну.

— Давай! — крикнул он Джейн. Жена вопросительно посмотрела на сэра Генри и сжала его руку. Или это только ему показалось?

Утлая лодчонка осела еще глубже. И тут стало понятно, что цепь на шее Анны за что-то зацепилась. Юный Том и Джейн схватились за железо, стараясь перетянуть вес лодки на себя, ведь иначе тяжелые железные звенья могли потащить девочку за борт. Один рывок — и шея ребенка переломилась бы, как тоненький прутик.

Проклятие! Грэшем проводил взглядом цепь. Все понятно — та зацепилась за ржавый гвоздь. Одним сверхчеловеческим рывком он освободил ее конец. Шлюпка отвалила от борта баркаса и вскоре растворилась в темноте. Сэр Генри обернулся. Огонек запала подкрался к пороховым бочкам почти вплотную. Что ж, настал его черед прыгать в воду. Остается только молиться.

Грэшем повернулся лицом к воде и потому не видел, как огонек, пробежав последние два-три дюйма, пробурил себе путь в самую сердцевину порохового заряда. В следующее мгновение он почувствовал, как чей-то мощный кулак — не иначе как самого Господа — нанес ему удар по спине, от которого у сэра Генри перехватило дыхание. Одновременно что-то резко дернуло его за руку. Его тело — уже не принадлежащее ему, а живущее своей собственной жизнью — взлетело вверх над поверхностью реки: руки распростерты, словно крылья у птицы… или нет, скорее, как у Спасителя на распятии. В те мгновения, показавшиеся Грэшему вечностью, когда он парил над водой, сэр Генри почувствовал, что теряет сознание, понял, что нечеловеческой силы удар обрушился сзади и покалечил его, однако боли пока не ощущал. И главное — он понял, что настал его смертный час. Воды реки сомкнулись над его головой. Манион — последний, кого увидел Грэшем. Странно, подумал он с той удивительной ясностью, какая бывает у умирающих. Почему Манион? Почему не Джейн? А потом все было кончено.

Его поглотила тьма.

Глава 22

Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж…

Уильям Шекспир. Сонет № 66

Конец февраля — начало марта 1613 года

Дом на Стрэнде, Лондон

Одно сэр Генри знал доподлинно: он попал в ад. Тело его терзала мучительная, жгучая боль — впрочем, такая и полагалась грешникам в этом месте. А еще жар — нестерпимый, непрекращающийся жар. Но почему здесь так темно? Неужели Люциферу не угодно, чтобы его пленники не только чувствовали прикосновение языков пламени, но и видели их? И откуда здесь взялись какие-то голоса? Негромкие, невнятные, доносящиеся словно издалека. А еще редкие мгновения умиротворения, когда его будто обволакивает прохладный бальзам… Непонятно. Впрочем, на то, чтобы понять, у него впереди есть целая вечность.

Хотя Грэшем почувствовал лишь один взрыв, на самом деле их прогрохотало два. Первый — когда огонь подобрался к пороховым бочкам на неуправляемом галеасе. Второй — когда баркас, с которого Грэшем спрыгнул в воду, тоже взлетел на воздух — не иначе как из чувства солидарности с венецианцем. Этот взрыв был направлен главным образом вверх — инженеры укрепили пороховые бочки железными листами так, чтобы в небо вырвался фонтан разноцветного огня. И все равно взрывная волна накрыла шлюпку, в которой сидела Джейн с детьми. В какой-то момент та уже видела себя вместе с Уолтером и Анной на дне реки, с железными ошейниками на шее, однако в следующее мгновение рядом раздался глухой удар, и к ним протянулись чьи-то руки. Дом. Дом на Стрэнде. Их собственная лодка, самая большая, самая крепкая и устойчивая, и главное — в ней были люди, ее верные слуги.

Манион находился во второй лодке. В какой-то миг он увидел на фоне озарившегося ослепительной вспышкой неба силуэт хозяина, взмывшего ввысь подобно птице. Сам он лишь слегка пригнулся, когда их накрыло на удивление слабой взрывной волной — лодка закрутилась на одном месте, а людям на какое-то время заложило уши. Потом Манион увидел тело на поверхности воды — одежда разорвана в клочья, кровавый след на белой коже. Он тотчас велел своим людям налечь на весла, но когда от тела хозяина его отделяли считанные ярды, оно пошло ко дну. Не раздумывая Манион прыгнул в воду, опускаясь все ниже и ниже в кромешную черную мглу. Но вот его руки что-то нащупали. Волосы! Волосы хозяина! Крепко обхватив сэра Генри за грудь, Манион рванулся вверх.

Сначала все решили, что Грэшем мертв. В предплечье, чуть повыше локтя, застряла острая щепка. Одна нога сломана. Дыхания нет. Манион положил сэра Генри и трижды изо всех сил нажал на грудь. Затем перевернул хозяина на живот, свесил его голову через борт и несколько раз стукнул кулаком по спине. Минута. Две. Никакого результата. Но что это? В следующий миг тело утопленника дернулось, затем изогнулось, а потом изо рта Грэшема фонтаном хлынула рвота. Манион подождал, пока изо рта хозяина вытекут остатки речной воды, затем перевернул его и вновь принялся давить на грудную клетку. Затем вновь пару секунд выждал, после чего припал ртом к его рту. Он убрал свои губы от холодных и посиневших губ сэра Генри, лишь когда тело Грэшема вновь содрогнулось в конвульсиях, а губы сами втянули воздух. Обхватив хозяина, словно ребенка, плотно прижав его к себе, Манион велел грести домой.

Они не отходили от его постели. Дыхание было слабым, прерывистым и грозило прекратиться в любое мгновение. Сам сэр Генри находился без сознания, которое, похоже, не спешило к нему возвращаться. Приглашенные врачи лишь покачали головами, сбились кучкой в углу, о чем-то посовещались, а потом предложили обильное кровопускание.

Грэшем и без того был весь в крови, когда его принесли домой, так что Джейн возмутилась против такого решения, особенно когда представила себе, как острый скальпель вонзается в истерзанное тело мужа. Господь наполнил его организм необходимым количеством крови, едва ли не половину которой он уже потерял. Так зачем отнимать последние остатки? Манион стал на ее сторону.

— Послушайте, хозяйка, — сказал он. — Пусть я никакой не лекарь, но мы с хозяином насмотрелись на своем веку, как люди истекают кровью, да и самим не раз случалось получать раны. Скажу прямо — сэр Генри не любитель кровопусканий. Однажды у него была лихорадка, и он не дал пустить себе кровь. Просто наотрез отказался. Мы с ним повидали, как люди истекают кровью. Я имею в виду: по совету врачей. И ни разу я не заметил, чтобы им после этого бывало лучше. Обычно становилось только хуже.

Так как же поступить?

— Нет, — негромко, но твердо ответила она докторам. — Никаких кровопусканий. Оставьте его в покое.

Доктор Напьер заставил ждать себя целую вечность — по крайней мере, им так показалось, хотя Джейн и знала, что он примчится к ним по первому же зову. Между тем состояние сэра Генри резко ухудшилось. Рана в предплечье, откуда они вытащили щепку, побагровела и не затягивалась, грозя в любое мгновение обернуться гангреной, а это значило, что в лучшем случае ее муж лишится руки, в худшем — они потеряют его самого.

Напьер провел у постели больного около часа. Первым делом он потребовал, чтобы в камине развели огонь и закрыли всё окна и двери. Как только в спальне сделалось жарко, он снял с кровати все простыни и раздел самого Грэшема донага.

— Теперь его нужно вымыть. Пусть принесут горячую воду и мыло, — распорядился он, после чего обратился к Джейн и Маниону: — Я прошу, чтобы вы поняли одну вещь. Полагаю, вы сильная женщина, судя по тому, что вам пришлось пережить на реке. Иногда, когда человек попадает в воду и какое-то время не дышит, с его мозгом происходят странные вещи. Такое впечатление, что его покидает все на свете — способность мыслить, способность отвечать за свои поступки, он словно перестает быть самим собой, а его мозг следит лишь за тем, чтобы тело выполняло свои основные функции. И я не могу гарантировать вам, что такого не произойдет с вашим мужем. Вы должны быть готовы ко всему.

— Это все? — спросила Джейн упавшим голосом.

— О, если бы! Во-первых, вот это. — И он достал две коробочки с мазями: одна с белой, другая с коричневой. — Каждый вечер, в девять часов, кладите ему на кончик языка вот такое количество лекарства… Обязательно следите за тем, чтобы ваш муж не выплюнул даже малой толики. Мазь сама растворится во рту. Главное, чтобы дозу он получал регулярно, строго по часам и полностью.

— Что это? Уж не рог ли единорога? — поинтересовался Манион, охочий до экзотических снадобий.

— Нет, — резко ответил Напьер. — Первая приготовлена из плесени, растущей в сырости на коре некоторых деревьев. Вторая представляет собой особое сочетание корней и трав.

— Наверное, как корень мандрагоры, — не унимался Манион. Он слышал, что мандрагора вырастает в тех местах, где мужчина изверг на землю свое семя. Говорили также, что она кричит, когда ее пытаются выкопать. Напьер не удостоил его ответом: вместе этого он давал дальнейшие указания. Больного следовало держать в тепле, однако каждый час протирать влажной тканью. И еще нужно постоянно вливать ему в рот говяжий бульон.

— Большую часть он будет извергать с рвотой, но кое-что задержится в желудке. Кладите ему в рот по крошке пшеничного хлеба, но следите за тем, чтобы она не попала в дыхательное горло. Пусть она будет у него во рту, пока не растворится. Давайте также ему мед и сласти. Любую здоровую пищу, которая быстро растворяется. — Напьер посмотрел на больного и задумчиво сказал: — По всей видимости, ему кажется, будто он умер. Смерть еще не забрала его к себе, но непременно сделает это, если сэр Генри слишком надолго задержится возле ее дверей. Нам, простым смертным, никак не достучаться до сознания того, кто там стоит. А вот обоняние — сильное чувство, и запахи ваш муж в состоянии улавливать. На какой из них он особенно сильно реагирует?

— Мои духи, — смущенно ответила Джейн, потупив взор.

— Свежий хлеб и бекон, жаренный на вертеле, — поспешил добавить Манион. — А еще хорошее вино…

— Музыка! — воскликнула Джейн. — Он обожает музыку!

— В таком случае капайте ему на подушку ваши духи, — ответил Напьер, — и пусть в его комнате играет музыка. Да, полчаса музыки, полчаса тишины. Держите в комнате свежий хлеб. Жарьте бекон. И молитесь.

— Мой муж не верит в Бога, — ответила Джейн. Страшное признание, за которым могло последовать не менее жуткое наказание. Однако она верила этому странному педантичному человеку.

— Зато Бог наверняка верит в него, — с улыбкой ответил Напьер и вздохнул. — Ваша милость, если вы позволите, я останусь при сэре Генри, пока он не выздоровеет.

* * *

Так начались их бдения. Джейн проводила у постели мужа почти все время. Лишь когда усталость начинала брать свое и она буквально валилась с ног, ее сменял верный Манион. Несколько часов благословенного сна, и Джейн вновь спешила к постели больного. По совету Напьера к Грэшему несколько раз приводили детей.

— Дети сильнее, чем мы о них думаем, — сказал врач. — Они живут в мире, который не понимают, и это непонимание постоянно порождает в их душах страх. Чем чаще они — в разумных пределах, разумеется, — сталкиваются с реальной жизнью, тем меньше в них страха. Чем меньше в них страха, тем смелее они станут, когда вырастут.

«Не многовато ли они уже узнали?» — спрашивала себя Джейн, когда перед ее мысленным взором возникали сцены пережитого ужаса.

— Тот человек был ублюдком? — спросил ее как-то раз Уолтер, вспомнив слова Грэшема.

— А что такое дурная болезнь? — невинно поинтересовалась Анна.

Внешне ни один из детей не выказывал признаков потрясения, однако оба предпочитали не заговаривать на эту тему. Джейн попросила слуг, чтобы те ненавязчиво расспросили их, но сын и дочь упорно молчали. После подобных расспросов Анна как-то раз проснулась ночью с криком, и Джейн решила оставить детей в покое. Телесные раны заживут быстро, душевные затянутся со временем, но никогда не заживут полностью, с грустью подумала она. Ни ее собственные раны, ни раны ее детей.

Бдения продолжались. Мазь, которую Напьер велел давать больному, кажется, подействовала. Во всяком случае, краснота вокруг раны в предплечье спала. Сломанная нога также потихоньку срасталась. Но сам Грэшем по-прежнему сохранял неподвижность: дыхание едва уловимо, глаза закрыты, лицо — отрешенная маска.

* * *

Если кто и выиграл в этой ситуации, так это Манион. Рядом с постелью Грэшема он устроил настоящую кухню — на вертеле с веселым шипением жарился бекон, нос щекотал аромат свежеиспеченного хлеба, не говоря уже о вине. Вино Маниону приносили для того, чтобы сэр Генри обонял его аромат. Но коль бутылка открыта, что еще остается? Разве только осушить ее до дна. А стоило Маииону опорожнить бутылку, как он заваливался спать где-нибудь в углу, и тогда стены комнаты сотрясал могучий храп. Для Джейн постоянное присутствие Маниона стало столь же естественным, как небо над головой, она даже не будила его.

— Самое опасное время — это раннее утро, — с самого начала предостерег ее Напьер. — В эти часы я бы советовал вам не отходить от него. Говорите с ним. Понимаю, вам будет нелегко, и все же говорите.

* * *

Была половина третьего. И Лондон, и их дом были объяты сном. Лишь пламя свечи давало дрожащий неверный свет. С минуты на минуту придет слуга, чтобы подбросить в камин угля. Где-то через час, крякнув, проснется Манион, увидит, что уснул в углу, начнет извиняться. Она, конечно, не станет даже его слушать, лишь отойдет в сторонку, чтобы ополоснуть лицо, а может, даже сумеет урвать несколько часов спасительного сна. Затем постепенно проснется и весь дом, и лишь для ее мужа утреннее пробуждение ничего не значит, словно он лишен и зрения, и слуха. Он лишь лежал на постели и еле слышно дышал.

И Джейн заговорила с ним. Она рассказала мужу о том, что случилось в их доме. О том, как глупый поваренок добавил в мясной пирог сахару вместо соли и как рассердился на него повар. О том, что родители Юного Тома подхватили лихорадку, которая, казалось, вот-вот сведет их обоих в могилу, и что бедняга Том разрывался между ними и своим любимым сэром Генри. О том, что в городе трудно купить хорошее свежее мясо, а которое есть — слишком дорого, а вчера молоко принесли уже кислым, хотя крестьянин клялся и божился, что оно только-только из-под коровы. Наверняка какая-нибудь старая ведьма сглазила его стадо. Во всяком случае, именно это прохиндей заявил в свое оправдание.

Когда новости кончились, Джейн принялась рассказывать Грэшему о детях. Как маленькая Анна спросила у нее, что такое дурная болезнь, и как она попыталась ответить, стараясь не навредить своим ответом невинной детской душе, но Анна есть Анна, дочь моментально поняла, что мать от нее что-то утаивает, хотя и не стала задавать новых вопросов. Видимо, внутреннее чутье подсказало малышке, что не стоит лишний раз огорчать маму.

А потом Джейн заговорила о том, как любит его. Как, будучи еще маленькой девочкой, которая за свою короткую жизнь натерпелась и голода, и побоев, увидела, что к ним в деревню въехал верхом худой, осунувшийся мужчина, однако, судя по виду, лорд, а рядом с ним другой человек, огромный, как гора. «И как только богач может быть таким худым и таким несчастным?» — подумала она тогда. Но зато какой красавец! Он заговорил с ней у пруда, но тут из дома вышел отчим и принялся хлестать ее розгой, и тогда он… он сломал отчиму руку. Завязалась драка, и все кончилось тем, что она уехала вместе с ним из ненавистной деревни. Увозил ее оттуда, посадив в свое седло, человек-гора. Она кричала, требовала, чтобы ее выслушали, и им ничего другого не оставалось, как ее выслушать, и она заявила, что коль скоро спас ее именно он, то она согласна ехать лишь на его лошади и ни на какой другой. И тогда Грэшем, презрительно скривив рот, посадил ее к себе, и они с триумфом въехали в Лондон. И в тот самый первый миг, едва увидев его, своего рыцаря в грязных доспехах, она решила, что он будет единственным мужчиной в ее жизни. До этого ей не раз приходилось отбиваться от домогательств со стороны других мужчин и даже парней из числа прислуги. Правда, стоило смерить такого навязчивого ухажера презрительным взглядом, как тот спешил оставить ее в покое. Она была создана не для них, не для этих мужланов. А дальше она взялась вести его дом, сама не отдавая себе в том отчета, стала его экономкой, а потом, в один прекрасный вечер, заставила его взглянуть на себя как на женщину.

А поскольку Джейн была одинока, страшно одинока и более чем когда-либо боялась потерять того, кто был смыслом всей ее жизни, то поведала ему о пережитом ужасе, когда она, прижимая к себе детей, тряслась в карете, а карету швыряло из стороны в сторону, и она боялась, что они вылетят на дорогу. И как потом карета замерла на месте, и чьи-то руки грубо вытащили ее наружу, и она в гневе и страхе потянулась за ножом, который всегда носила в ножнах на ноге, но в этот момент кто-то нанес ей удар по голове. Она рассказала, как потом пришла в себя и, к своему ужасу, обнаружила, что, словно рабыня, связана и скована по рукам и ногам. Рассказала о полной своей беспомощности перед лицом жуткого монстра. О том, как укоряла себя за то… что сразу не заподозрила неладное. Вот он, ее муж, на ее месте сразу бы все понял. Она же просто слабая, глупая женщина — ее место в кладовой, где она проверяла припасы; когда же ей выпало настоящее испытание, она сделалась беспомощной, как ребенок. А потом она с ужасом поняла, что сейчас произойдет с ней, и ее едва не вырвало от омерзения. Сейчас, на глазах у детей, это гадкое, покрытое гнойными язвами чудовище надругается над ней, и она не сможет ничего сделать! Машинально Джейн сильнее сжала руку мужа в своей, а сама посмотрела на огонь, словно в языках пламени узрела свой собственный ад. Неужели она родилась на свет для того, чтобы принять в себя этого гнусного сатира? Впрочем, со многими женщинами случались вещи и похуже, но они молча сносили унижения. Да, но только не на глазах у детей! А дурная болезнь! Ведь это наверняка сифилис. И как потом жить, хотя неизвестно, сколько еще проживешь, как потом посмотреть в глаза мужу? И тогда пришел ответ: она откусит себе язык и умрет. Она как можно шире открыла рот, готовясь исполнить намерение, но в этот момент в их лодку врезалась другая…

Джейн тяжело дышала, ее пальцы впились в руку мужа. Ответное рукопожатие. Не веря своим глазам, она посмотрела вниз. Его рука нежно сжимала ее пальцы.

Джейн склонилась над сэром Генри. Его глаза были по-прежнему закрыты. Из глаз жены на веки Грэшема капнули, одна за другой, три огромные слезы.

— Тепло, — произнес он. — Тепло.

Открыв один глаз, сэр Генри пару раз мигнул и вновь прикрыл веко. Джейн тотчас схватила лежавшее рядом полотенце и вытерла мужу лицо. Он говорил с трудом, едва слышно, полушепотом. Джейн припала ухом почти к самым его губам.

— Почему я не там… — прохрипел он, — почему я не там… — Затем что-то еще, на этот раз чуть слышнее и с открытыми глазами: — Ты для меня никогда не умрешь… Никогда.

Джейн закричала от радости, закричала во весь голос, чтобы ее слышали все в доме. Разбуженный криком Манион вскочил, словно услышал сигнал тревоги и сейчас ринется в бой с проклятыми испанцами.

«Если он вдруг очнется, — еще в самом начале предупредил доктор Напьер, — говорите с ним, постарайтесь не дать ему снова впасть в забытье».

В своей решимости Джейн не ведала меры. Она плакала, трещала без умолку, не давая мужу сомкнуть глаз, заставляла говорить его самого — в общем, заставляла жить.

«Быть мертвым гораздо легче, — подумал Грэшем. — Гораздо спокойнее. Гораздо тише. Но здесь все-таки лучше». Он заглянул Джейн в глаза и улыбнулся.

Глава 23

Я столь же правдив, как простота правды,

И проще, чем ее младенчество.

Уильям Шекспир. «Троил и Крессида»

Конец марта — 27 июня 1613 года

Лондон

Дел было невпроворот. Но пройдет еще много месяцев, прежде чем ему хватит сил взяться за них. А пока Грэшем, недовольно ворча, продолжал лежать в постели, ожидая, когда срастется сломанная нога. Что поделать, ведь от того, насколько точно он выполнит предписания врачей, зависит, будет ли он потом хромым или нет. Сэр Генри распорядился, чтобы ему принесли гири, и часами истязал себя упражнениями, стараясь сохранить силу мышц хотя бы в верхней части тела.

Рука его зажила наилучшим образом. Нет, конечно, на ней остался шрам. Скажем так, новый след составил компанию старым, которых на теле Грэшема хватало с лихвой, однако силы и ловкости рука не утратила, а это самое главное.

Всего во время гонки за каретой они потеряли пять человек, еще один на всю жизнь остался калекой. Кучер Джон отыскался, правда, в весьма плачевном виде, в каком-то закоулке. Кто-то раскроил ему череп. В принципе удар должен был его убить; судя по всему, так было и задумано. Двое слуг были на реке и у театра «Глобус», когда на них напали какие-то головорезы. Каждую смерть Грэшем ощущал почти как смерть своего брата. Раны затягиваются, но шрамы остаются. Люди умирают, и ничто их уже не вернет. Юный Том получил повышение до помощника кучера. Ни один генерал не обозревал свою армию с такой гордостью, с какой Том смотрел на карету, когда в одно прекрасное утро ему было доверено самому сесть на козлы. Экипаж был тяжел и неуклюж, но для Юного Тома не нашлось бы ничего прекраснее на целом свете. Каждый раз, когда карета выезжала за ворота дома, в сундучке на всякий случай лежали пистолеты и четыре заряженных обрезками гвоздей мушкетона. Уолтер Эндрюс и его матросы тоже перешли на службу к Грэшему.

В конце концов, отыскался и Николас. Марло… здесь Грэшем и Манион с горечью осознавали, что их самый главный враг залег на дно и до времени затаился. Как и все шпионы Уолсингема, он получил хорошую выучку. Николас же оказался обыкновенным предателем.

Он не стал отрицать свою вину и без каких-либо пыток рассказал все как на духу. Однажды, когда он сидел в таверне, к нему подошел странный незнакомец — исхудавшее лицо, руки в гнойных язвах — и предложил полный кошель золота.

Таких денег Николас не заработал бы за всю свою жизнь. Так он решился на предательство, тем самым перечеркнув всю свою предыдущую верную службу.

Случись этот разговор раньше, вопрос решили бы моментально. Грэшем не раздумывая собственной рукой убил бы предателя на месте. Увы, сейчас он лежал в постели и вынужден был лицезреть, как Николас, размазывая по лицу слезы, каялся в своем проступке. Джейн не спускала глаз с человека, предавшего ее и детей. С трудом верилось, что это он гнал карету по узким улочкам, что это он едва не обрек ее на позор, который был бы во сто крат хуже смерти. Ведь лишь по чистой случайности тогда их лодку конфисковали люди короля.

— Пусть себе ступает прочь, — тихо произнесла она, — и никогда даже близко не подходит к нашему дому.

Боже, сколько вокруг страданий, сколько крови! Одной смертью меньше, одной больше, невелика разница.

Но Манион был настроен решительно. Он выволок предателя к воротам и, поставив перед собой, смерил свирепым взглядом. Николас, уверенный в том, что его сейчас настигнет расплата, что-то лепетал в свое оправдание. «Эх, взять бы сейчас золото, которым тебе заплатили, приятель, — подумал Манион, — расплавить, пока не польется, как вода, и залить тебе в глотку…» Он еще раз хмуро посмотрел на жалкое существо, которое шмыгало носом и растирало по лицу слезы.

— Если тебя хоть раз застукают в Лондоне или Кембридже или ты появишься хотя бы на расстоянии сотни миль от моего хозяина или хозяйки, тебе не жить, — произнес он. — Попадешься мне на глаза — считай, что ты уже мертвец. Вообще-то я должен убить тебя на этом самом месте… — Манион на минуту умолк, а потом добавил: — Ты пришел в этот мир голым, голым ты сейчас отсюда уйдешь.

С этими словами он повернулся к стражникам, которые несли караул в привратницкой. Их не надо было приглашать дважды — в мгновение ока, заливаясь хохотом, они не оставили на предателе даже клочка ткани.

— Хозяйка сказала, чтобы я тебя не убивал, — сказал Манион. — И я не стану нарушать ее волю.

С этими словами он изо всех сил врезал Николасу пудовым кулачищем в лицо. Было слышно, как хрустнула кость. Физиономия предателя превратилась в кровавое месиво. Отплевываясь собственными зубами, Николас полетел на землю. Как ни странно, но он не потерял сознания, что было еще более унизительно. Пока Николас поднимался из пыли, у Маниона уже было готово раскаленное клеймо с буквой «П», которое он с видимым удовольствием припечатал ко лбу своей жертвы. Бывший помощник кучера взвыл и забился от боли.

— А теперь, мастер Николас, — нарочито учтивым тоном произнес Манион, — можете идти, пусть мир видит вас таким, каким вы сами предпочли стать. Это был ваш собственный выбор.

Четверо стражников схватили предателя за руки и за ноги и, раскачав, вышвырнули, словно мешок, на улицу, после чего захлопнули ворота.

* * *

Сначала Грэшем и Манион подумывали о том, а не похитить ли им Овербери. Они могли часами обсуждать этот вопрос, пока Джейн отлучалась от постели больного. Похитить и прикончить. С одной стороны, сделать это было несложно. Овербери — птица не столь высокого полета — он не лорд, на страже которого и верная охрана, и толстые стены дома, и тяжелые замки на воротах. Но все же и не простолюдин, о котором, случись ему сгинуть без следа, никто и не вспомнит. Подумаешь, очередное тело, всплывшее в Темзе, очередное исчезновение — был человек и вдруг исчез, как сквозь землю провалился. Роберт Карр наверняка поднимет шум, и даже король, насколько они могли судить, мог тоже поднять шум, пусть даже из симпатии к своему любовнику.

Но тут помогла судьба. Один человек из челяди Овербери — если точнее, его мажордом — выразил желание кое-что рассказать. По его словам, к хозяину ночью приходил человек. Мажордому случалось видеть его и раньше. Более того, он не раз впускал незнакомца в дом, когда бывали веселые вечеринки с вином, которые так любит устраивать хозяин. Странная фигура, с маленькой головой и бесформенным телом. А еще походка, словно он подпрыгивает при каждом шаге. Человек этот сказал, что у него якобы есть бумаги, за которые хозяин наверняка захочет заплатить огромные деньги. И хотя мажордом понимал, что наверняка совершает ошибку, он все-таки впустил этого человека из опасения навлечь на себя гнев хозяина. Увидев гостя, Овербери схватился за шпагу и прижал его к стене.

— Вор! — закричал он. — Предатель!

— Нет, — ответил человек на редкость спокойно, хотя к горлу его было приставлено острие шпаги. — Я лишь исполнитель твоей мести.

В какой-то момент мажордом испугался, что хозяин пронзит гостю шею. Но Овербери опустил шпагу и тоном, не допускающим возражений, велел мажордому выйти. Что ему оставалось? Он подчинился приказу, однако со всех ног поспешил в нишу, которую должны были заполнить кирпичом, когда строили дом, но потом почему-то забыли это сделать. Оттуда мажордом подслушал разговор хозяина с гостем. И вот что выяснилось. Сэра Томаса побил и унизил некто по имени Грэшем, не так ли? У гостя имелся безотказный план мести. Она ляжет на Грэшема черным пятном, которое ему никогда с себя не стереть. Память об этом унижении бессильны будут предать забвению даже воды Леты. А для того, чтобы осуществить этот план, нужно совсем немногое — подкупить слуг и нанять лодку. В качестве платы за услугу, помимо упоительной мести, он передаст ему бумаги. Бумаги, способные навредить королю, епископам и министрам! Бумаги, которые Овербери всегда сможет употребить с выгодой для себя. Бумаги — в обмен на украденные письма. И когда этот человек пронзительным голосом стал излагать подробности плана, рассказывать, как он надругается над женой этого самого Грэшема, мажордому вдруг сделалось страшно. Он сидел, дрожа, в своей нише и не мог пошевелиться, скованный по рукам и ногам неописуемым страхом. Ему был омерзителен его хозяин, омерзителен этот человек, появившийся словно из-под земли. И он решил рассказать то, что слышал.

Месть состоялась в другом месте. В апреле к Грэшему, сияя от уха до уха улыбкой, пришел Манион и доложил, что Овербери было предложено отправиться послом в Россию. А поскольку он отказался, то король заточил его в Тауэр и, судя по всему, не имеет намерения оттуда выпускать. Эта история вызвала у обоих мужчин приступ гомерического хохота, от которого еще долго сотрясались стены лондонского дома.

* * *

Сначала Грэшем склонялся к тому, чтобы рассказать королю про ночь на реке. Сидя в постели, обложенный со всех сторон подушками, держа перо в дрожащей руке, он уже собрался позвать секретаря, чтобы тот написал послание за него. Однако сэр Генри тотчас устыдился собственной слабости и решил писать сам. С великим трудом выведя всего четыре строчки, он скомкал бумагу и забросил ее в угол. И тотчас приготовился писать снова — взял чистый лист и обмакнул в чернила перо. Сэр Генри изложил все предельно просто: рассказал о похищении жены, о плане Марло, о том ужасном вечере, когда его величество покинул трибуну, ибо праздник не удался, в то время как на реке десятками гибли люди. Имени Овербери он даже не упомянул.

Грэшем даже не рассчитывал на получение ответа, он лишь объяснил причину своего бездействия — мол, со сломанной ногой прикован к постели. Каково же было его удивление, когда к нему явился посыльный от самого короля, и не как-нибудь, а торжественно, под звуки трубы! Но и это было не все. Посыльный рассыпался перед ним в самых льстивых выражениях, пояснив, что шкатулка предназначается леди Грэшем. Сэр Генри и Джейн открыли подарок вместе. Внутри оказался огромный рубин, вставленный, чтобы еще больше оттенить красоту камня, в простое золотое кольцо.

— Такой стоит целую… тысячу, да нет же, две тысячи! — ахнула Джейн. К подарку прилагалась записка на дорогой тонкой бумаге. «За ваши страдания». И королевские инициалы.

— М-да… — скептически протянул Грэшем.

— Какая прелесть! — воскликнула Джейн и надела кольцо на палец.

* * *

Вскоре сэр Генри впервые за долгое время встал на ноги. Врачи сняли с его бледной, ставшей какой-то усохшей ноги лангет. После нескольких месяцев, проведенных в постели, было непривычно вновь набрать полную грудь воздуха. Грэшем сел на кровати и попытался свесить ногу вниз. Увы, та отказывалась его слушаться. Тогда он строго велел ей подчиняться. Нога нехотя ему подчинилась.

Джейн не спускала с него глаз. Манион не спускал с него глаз. И даже доктор Напьер, полный долготерпения, педантичный, непревзойденный доктор Напьер, тоже не спускал с него глаз.

Грэшем поднялся — нет, не резко, конечно, а предельно медленно, щадя больную конечность. И все-таки он стоял на обеих ногах — стоял минуту, другую, третью…

Все трое дружно принялись ему хлопать, а он стоял и счастливо улыбался в ответ.

Все прекрасно. Но куда подевался Шекспир? Марло тоже затаился и не дает о себе знать. Всякий раз, вспоминая его, Джейн словно заново испытывала пережитый тогда ужас. Меры безопасности, как в доме, так и вокруг, начинали тяготить ее. Сказывались и бесконечные бдения у постели больного мужа. Иногда ей хотелось кричать от усталости и отчаяния.

Возможно, именно эта усталость и это отчаяние и стали тем ключиком к загадке, которую Джейн подсознательно пыталась разгадать все последнее время.

Теперь Грэшем спал днем гораздо меньше. Правда, в качестве компенсации за то, что он часами истязал себя физическими упражнениями, доктор Напьер прописал ему послеобеденный сон. Джейн сидела у окна, читая поэму Шекспира «Венера и Адонис».

— Ах, как прекрасно! — вздохнула она. — Жаль, что ему никогда не давали писать свои собственные пьесы…

И тут ее озарило. Как будто она смотрела на себя в зеркало в тот момент, когда кто-то одним ударом разбил стекло и мир куда-то исчез. Зато теперь Джейн смотрела в глаза правде.

— Быстрей! Быстрей!.. — Она вскочила на ноги и поспешно схватила Грэшема за руку. — Помнишь бумаги, которые ты забрал у Марло? Те самые рукописи, что были вместе с письмами короля? Где они? Они мне нужны. Срочно!

— Ты с ума сошла? — нахмурился Грэшем. — Куски пьесы, к тому же, написанные разными почерками, которые мы даже не можем распознать. Вот и все. Больше там ничего нет.

— Ну, как ты не понимаешь? Они важны, коль скоро Марло положил их в сумку. Отдай их мне, прошу тебя!

Грэшем свесил ноги с кровати, с радостью отметив про себя прибывшие во всем теле силы. Когда несколько минут спустя он вернулся, Джейн уже успела побывать в библиотеке и теперь сжимала в руках запыленный томик.

— Тебе повезло, — сказал он. — Большая часть моих бумаг по-прежнему спрятана в другом месте, где им не страшен никакой обыск. Я принес назад лишь некоторые из них, самые безобидные. Вот они, если ты так настаиваешь.

С этими словами сэр Генри протянул жене листки бумаги. Джейн села в кресло и принялась пожирать глазами испещренные затейливым почерком листы. Потом она порылась в книге, которую принесла с собой, нашла нужную страницу, а затем и нужные строки.

— Вот! — торжествующе воскликнула Джейн. — Как ты этого не заметил?

— Не заметил чего? — искренне удивился Грэшем.

— Помнишь «Гамлета»? Мы с тобой смотрели его несколько раз, здесь и в Кембридже. Неужели не помнишь?

— Как не помнить! Мы не раз обсуждали его с тобой.

Строчки из «Гамлета» буквально звенели в его сознании.

— «Готовность — все. Все остальное — тишина».

— А ты помнишь строки, посвященные смерти?

— Разумеется. «Безвестный край, откуда нет возврата земным скитальцам».

— Тогда взгляни вот на это.

Волнение Джейн было столь велико, что она едва не выронила книгу, которую дала в руки мужу. Называлась книга «Гамлет», и на титуле утверждалось, что сия пьеса шла на подмостках Оксфорда и Кембриджа.

— Вот! — указала она пальцем в нужные строчки. — Читай!

И сэр Генри начал читать:

Быть иль не быть. И в этом весь вопрос.

Уснуть ли? Умереть? Иль разницы в том нет?

Уснуть и видеть сны, связать себя навеки…

Грэшем едва не расхохотался.

— Связать себя навеки! Но ведь это полная чушь! Это совсем не тот монолог, что мы с тобой слушали.

— Читай дальше! — велела ему Джейн.

Грэшем нехотя подчинился:

И в этом смертном сне, когда проснемся,

Представ под взором строгим Судии,

В стране, откуда людям нет возврата,

Узрев которую счастливый улыбнется,

А проклятый свое проклятье примет.

Не будь надежда сладкая дана

Познавшему сполна презрение и лесть,

В сем мире, что презираем богачом

И где богач навеки проклят нищим?

— И что это за книга? — спросил он, с отвращением глядя на пыльный том.

— Вышла в свет в 1603 году, — ответила Джейн. — А теперь взгляни вот на это.

И она сунула ему в руки бумаги Марло. Монолог, тот самый монолог, написанный причудливым, размашистым почерком.

— А теперь читай! — Джейн сунула мужу в руки оставшуюся часть бумаг. — Вот здесь. Читай вслух.

И Грэшем начал читать:

Быть или не быть — таков вопрос.

Что благородней — духом покоряться

Пращам и стрелам яростной судьбы?

Иль, ополчась на море смут, сразить их

Противоборством? Умереть, уснуть —

И только; и сказать, что сном кончаешь

Тоску и тысячу природных мук,

Наследье плоти? — Как такой развязки

Не жаждать? Умереть, уснуть. — Уснуть!

И видеть сны, быть может.

Вот в чем трудность,

Какие сны приснятся в смертном сне…

— Восхитительно! — выдохнул Грэшем. Строчки эхом отдавались в его мозгу, еще более сильные, чем тогда, когда он слышал их из уст Бербеджа. Он перевел взгляд ниже, на нужные ему строки.

…Кто бы плелся с ношей,

Чтоб охать и потеть под нудной жизнью,

Когда бы страх чего-то после смерти, —

Безвестный край, откуда нет возврата

Земным скитальцам, — волю не смущал…[1]

Сэр Генри задумался. Интересно, бывал ли тот, кто написал эти строки, там, где побывал он сам? Неужели автор, как и Грэшем, едва не пересек заповедную черту между жизнью и смертью? Кто бы ни написал это, он побывал везде, где только могут побывать люди, побывал в далеких краях, о которых другие могут только мечтать.

— Ну, как же ты не видишь?! — в отчаянии воскликнула Джейн. — Мы привыкли считать, что Бэкон, Марло, Оксфорд и прочие посылали Шекспиру свои пьесы, а он лишь слегка обрабатывал их произведения, чтобы те лучше смотрелись на сцене, после чего давал им свое имя. А вдруг все эти рукописи, которые они присылали ему, полная чушь, бездарные вирши, совершенно ни на что не годные? Что, если этот самый Шекспир наделен талантом? Что, если у него есть дар взять чью-то посредственную пьеску и превратить ее в нечто удивительное, в нечто прекрасное и возвышенное?

Грэшем сидел как громом пораженный.

— Так, может быть, все эти пьесы и впрямь обязаны гению Шекспира?..

И все тотчас встало на свои места, словно нашелся недостающий фрагмент мозаики.

— Ты хочешь сказать, что деревенский парень из Стратфорда, именем которого прикрывалась добрая половина наших аристократов и который сам не в состоянии написать ни строчки, однако способен создавать шедевры, если ему подбросить чужие мысли… Что он наделен удивительным даром языка, который и сам в себе не осознавал, пока на его стол не легли рукописи, вышедшие из-под пера других людей… Что он просто начал добавлять свое, улучшая тем самым оригинал, поначалу — небольшие куски, порой, словно вопреки самому себе, а потом, видя, что зрителям это нравится, все больше и больше, и постепенно вошел во вкус и…

— И аристократы ничего не могут с этим поделать, потому что сказать правду — значит разоблачить самих себя. Все узнают, что они написали более чем посредственные вещи. Или же эти бездари станут притворяться друг перед другом, будто они и есть настоящие авторы, ведь они явно не прочь искупаться в лучах славы…

— Боже, какая неразбериха! Честное слово, и смех и грех… и главное, как все запутано! — воскликнул Грэшем, не зная, то ли ему смеяться, то ли плакать. — Так что это за бумаги?

— Думаю, что та, на которой настоящий монолог, принадлежит самому Шекспиру. А если тебя интересует мое мнение, то убогая версия вышла из-под пера графа Оксфорда.

— Почему именно его?

— Помнишь, как ты вышел, чтобы принести вина и еды, когда мы были дома у Шекспира? Я только и делала, что расспрашивала его про пьесы, а он отделывался отговорками или молчанием. Но стоило мне спросить его о «Гамлете», потому что на тот момент это была твоя самая любимая пьеса, как он сказал, что граф Оксфорд терпеть не может ее постановку. После этого Шекспир и дальше уклонялся от любых расспросов, и это показалось мне странным, ведь он только и делал, что увиливал от ответа. Готова поспорить: строчки на второй бумаге принадлежат Оксфорду и это его собственная рука. Кстати, книжку, которая лежит на кровати, наверняка напечатал все тот же Оксфорд.

— Это почему же?

— Насколько ты помнишь, умер он в 1604 году, а до того долго хворал. Говорили, что под конец жизни Оксфорд стал странным, едва ли не помешался. Наверное, он вообразил, будто его версия — настоящая и лучшая. Вот Оксфорд и решил ее напечатать, тем более что чувствовал приближение смерти.

— Хочешь сказать, что это своего рода его завещание? — спросил Грэшем. — Но если он рассчитывал войти с этими строчками в вечность, то просто обезумел.

— Возможно, это отчасти и свело его в могилу, — задумчиво произнесла Джейн. — Книга полностью провалилась в продаже. Иначе почему, по-твоему, я приобрела ее у книготорговцев за сущие гроши? Думаю, Оксфорд рассчитывал, что его творение начнут превозносить как шедевр, но, узнав, что над ней потешаются в книжных рядах, умер от позора.

— Оксфорд умер от чумы, — поправил жену Грэшем. — В Хэкни. Или ты забыла? По этому поводу еще разразился громкий скандал. Судя по всему, он не оставил никакого завещания, и его сын забыл поставить ему надгробный памятник.

— Значит, если бы он оставил завещание, отписав все рукописи…

— Завещание пропало, — сказал Грэшем. — Наследник закопал его, потому что не хотел иметь с ним ничего общего. Просто потрясающая версия. А чтобы ее подтвердить, нам нужно найти хотя бы одну бумагу, о которой точно известно, что она написана самим Шекспиром.

* * *

Правда, нашлось кое-что получше.

Раздался стук в дверь. На пороге возник Манион и что-то швырнул к их ногам. Это оказался Шекспир — весь мокрый продрогший до костей. Одет он был в женское платье, усы и борода сбриты, однако на верхней губе уже отросла щетина, производившая странное впечатление на фоне кружевного воротника и пышной юбки.

— Вы только посмотрите, какую кралю я откопал! — гордо заявил Манион. — Решил пройтись прогуляться, а заодно поговорить с нашим человеком, который дежурит рядом с «Глобусом». Он парень зоркий, вдруг чего-нибудь углядит. И что я вижу? Откуда-то из театра выплывает вот эта самая бабешка. Ей-ей, отродясь не встречал баб с такой походкой. Вот я и решил к ней подвалить и проверить поближе — чисто из любопытства, а все остальное видите сами. Эх, знали бы вы, как он смотрелся в своем чепчике! Да не повезло, снесло ветром, когда мы ехали в лодке через реку.

— Ты, жирный, безмозглый идиот! — Такого Шекспира им еще не доводилось видеть. Выпрямившись во весь рост, он смотрел в глаза Маниону, готовый лопнуть от злости. Впервые в жизни Грэшем видел человека, которого в буквальном смысле слова трясло от гнева. — Я шел на встречу с твоим хозяином!

Даже Манион, и тот притих, видя, как разгневан человек в дурацком женском наряде. «Да, интересная фигура Уильям наш Шекспир», — подумал Грэшем. Судя по всему, драматург сдерживался всю дорогу от театра до дома на Стрэнде, однако стоило ему переступить порог, как он тотчас выплеснул все, что накопилось в его душе. Такое впечатление, будто этот человек запасает чувства, как иные запасаются на зиму провизией, чтобы потом по мере надобности извлекать ее из кладовой.

— Все кончено! — воскликнул Шекспир, поворачиваясь к Грэшему.

Его гнев явно пошел на убыль — как камень, сорвавшись с обрыва, сначала катится на полной скорости, но стоит ему достичь ровной поверхности, и он замедляет ход, останавливаясь.

— Что кончено? — не понял его Грэшем, чувствуя, как в нем самом начинает закипать гнев. Будь этот чертов лицедей либо великим артистом, либо великим мошенником — одно из двух, — сколько жизней удалось бы спасти, сколько человеческих страданий предотвратить! Так нет же. Он одновременно и великий артист, и мошенник, что только усложняет дело.

— Марло. Ваш друг Марло.

Грэшем скорее почувствовал, нежели увидел, как Джейн вся сжалась, как при упоминании этого имени ее буквально передернуло от омерзения.

— Он пришел к Бербеджу, Хеммингу и Конделу. Глупец, и я еще считал этих подлецов друзьями! Стоило им услышать звон монет, стоило им увидеть рукописи, как они предали меня…

По щекам драматурга катились слезы — нет, не жалости к самому себе. Слезы бессилия и гнева. Грэшем предложил ему сесть, Манион побежал за вином. Шекспир посмотрел на предложенный стул, сел и тотчас весь поник, словно проткнутый пузырь, из которого вышел воздух.

— Как они могли вас предать? — негромко спросил Грэшем.

— Они сказали ему, где я храню рукописи. Оригинальные рукописи. Те, что написаны рукой короля, Эндрюса, Бэкона, Оксфорда, Дерби, Рутленда, Рейли, — при перечислении имен у Грэшема зажглись глаза, — графини Пембрукской — да что там, всей этой компании! — и, конечно, Кристофера Марло. Все трое знали об их существовании. Знали с самого начала. Более того, это они уговорили меня принять участие в обмане…

— А было ли им известно, что большинство рукописей претерпели значительные изменения, причем в лучшую сторону, после того как вы приложили к ним руку? Было ли им известно, что хотя идеи вы черпали у других, гениальными эти пьесы становились лишь благодаря вам, мастер Шекспир? Было ли им известно, что любая их этих пьес давно бы сошла с подмостков и о ней забыли бы уже на следующий день, не вложи вы в нее всю свою душу?

В голосе Грэшема звенела сталь.

Вернулся Манион с кувшином вина и налил Шекспиру. Тот принял кубок, однако не сделал даже и глотка. На глаза его навернулись слезы и в следующий миг, прочерчивая по пыльным щекам две светлые полосы, устремились вниз.

— Они знали… и были готовы меня предать. Мои друзья, друзья всей моей жизни! Они заключили с ним сделку. Марло получит все до единой рукописи. Бербедж, Хемминг и Кондел — круглую сумму каждый. Будет дан спектакль, грандиозный спектакль. И тут появится Марло. Надеюсь, вам понятно, что именно об этом он и мечтал. Это был бы самый драматичный момент всей его жизни. Кристофер Марло, великий Кристофер Марло, крестный отец английского театра, мастер белого стиха… жив! Вот он, во плоти, стоит на сцене! Ибо его главного врага — Сесила — в живых уже больше нет.

В это мгновение в голову Грэшема пришла леденящая душу мысль, вернее, пронеслась сквозь его сознание, как сани, которые летят со снежной горы — беззвучно, но стремительно.

— И после того как он появится на сцене, словно чертик из шкатулки, зрители ахнут и откроют от изумления рты, — продолжил он за Шекспира, — Марло сделает заявление. Дескать, пока поклонники его таланта считали его мертвым, он был мертв для них лишь на бумаге. На самом деле он продолжал творить вплоть до этого самого дня. Известны ли им пьесы Шекспира? Неужели они и впрямь столь доверчивы, что считают, будто их мог написать неотесанный деревенский парень, не получивший образования? Конечно же, нет! Это он, Кристофер Марло, находясь в ссылке, лишь прикрывался именем Шекспира — точно так же как другие благородные умы тысячу лет назад прикрывались именем Теренция.

Грэшем вскочил со стула. Встав посреди комнаты, он раскинул руки на манер великого Бербеджа и заговорил тоном трагического героя:

— Я — Марло, и я жив! Я — Шекспир, и на протяжении двадцати лет я жил рядом с вами в этом театре — жил как Шекспир! Мои враги мертвы! Властитель театра вернулся к вам!

В комнате воцарилось молчание.

— Боже милостивый! — воскликнул Манион. — Неужели этот ублюдок и впрямь произнес бы такие слова? Упивался бы ими?

Джейн изо всех сил пыталась побороть в себе отвращение, убедить себя, что не утратила способности мыслить разумно и взвешенно при упоминании его имени.

— А разве другие авторы не пожаловались бы? Не стали бы отстаивать свое авторство?

— Как вы не понимаете?! — воскликнул Шекспир. — Он умнее всех нас, вместе взятых! Многие из авторов не хотели бы выдавать себя. И потому предпочтут промолчать. Представляете, каким посмешищем выставила бы себя при дворе графиня Пембрукская, возьмись она утверждать, что пишет пьесы! Да и кто ей поверит! В лучшем случае ее заявление сочтут неуместной шуткой. Потому что в противном случае это означало бы, что придется навсегда пересмотреть взгляды на женщину, на ее ум, на ее таланты! Имея на руках рукописи, тем более что половина их авторов уже в могиле, Марло может торжествовать, его никто не разоблачит. И если Бербедж, Хемминг и Кондел предадут меня — а они готовы это сделать, — ему ничего не стоит заявить, что он и есть автор всех этих пьес. Он совершит это с той же легкостью, с какой ястреб ловит кролика!

— А вы уверены в том, что они готовы вас предать? — спросил Грэшем и, поднявшись со стула, налил своему бывшему врагу полный кубок вина.

— Уверен. Последнее время они держатся со мной как-то странно, но даже не в этом дело. Они заключили с Марло в «Глобусе» сделку, пока обедали, и так увлеклись, что совершенно забыли о слуге, который подавал им на стол, и потому говорили свободно, не задумываясь, что их могут услышать. Слуга насторожился и пришел ко мне. «Простите меня, мастер Шекспир, — сказал он, — но, похоже, мастер Бербедж, мастер Хемминг и мастер Кондел собираются передать права на авторство всех ваших пьес какому-то человеку. По-моему, это неправильно…» О, этот честный человечек! — воскликнул Шекспир с горькой усмешкой. — То, что он услышал, стоя за дверью, оскорбило в нем чувство справедливости, задело до глубины души. Слава Богу, он не знал, что это Марло.

— А что, слуги часто с вами разговаривают? — спросил Грэшем, вспомнив хмурого старика в доминиканском монастыре.

— Все время, — задумчиво ответил Шекспир. — Сам не знаю почему. Но так было всегда. Помните строки в «Короле Лире» о тех несчастных, что вынуждены сносить любую непогоду?

Грэшем кивнул.

— Их я позаимствовал у того самого человека, который предупредил меня о предательстве Бербеджа. Как-то раз, придя ко мне промокшим до нитки, он пожаловался, что таким беднягам, как он, ничего другого не остается, как терпеливо сносить непогоду.

— И вы вставили его слова в свою пьесу?

Шекспир поначалу не понял его вопроса и даже растерялся.

— То есть?.. Ах да, конечно! В некотором смысле он придумал эти строчки вместо меня. Вы это хотите сказать?

— Отнюдь, — ответил Грэшем, глядя на Шекспира новыми глазами. — Он лишь подал вам идею. Сырой материал. Необработанный. Поэзией же вас одарил Бог — если он, конечно, существует, в чем лично я сильно сомневаюсь.

В комнате воцарилось молчание.

— Ладно, сейчас не об этом. — Шекспира вновь стало не узнать. Теперь перед Грэшемом сидел торговец зерном из Стратфорда, которому не терпится поговорить о деле, потому что время не ждет. — Думаю, когда Марло произнесет со сцены свою патетическую речь, в которой присвоит себе все мои произведения, то он оставит меня в покое. Действительно. Кто станет слушать Уильяма Шекспира, необразованного Уильяма Шекспира?! — С этими словами он повернулся к Джейн. — Как, по-вашему, мои сонеты он тоже припишет себе? А мою «Венеру и Адониса»? А «Похищение Лукреции»? Что ему мешает это сделать? Ведь у него на руках все остальное…

Не договорив, Шекспир разразился рыданиями. Он всхлипывал и сотрясался всем телом, отчего казалось, будто в него одна за другой впиваются острые стрелы. Джейн бросилась к нему, чтобы утешить. Грэшем не стал останавливать ее. Она обхватила несчастного драматурга за плечи и, прижав к себе, словно ребенка, принялась покачиваться, словно баюкая. Кому, как не ей, было знать, как это больно, когда творение вашей фантазии присваивает кто-то другой. Джейн нравился Бен Джонсон, она даже по-своему любила его. Но каково было знать, что большая часть его «Вольпоне» принадлежит ей самой…

— По-моему, если кому-то и следует воздать должное за ваши творения, мастер Шекспир, то это только вам самому. — Голос Грэшема прозвучал как гром среди ясного неба. — И я сделаю все для того, чтобы так и было.

Шекспир поднял на него глаза и едва не расхохотался, но что-то остановило его. Что-то такое, что вселяло в него ужас.

— Где хранятся рукописи? — негромко спросил Грэшем.

Загнанный в тупик, Шекспир не стал уходить от ответа:

— Под крышей Галереи лордов. Я перепрятал их туда после того, как Марло обшарил кладовку. Подумал, ему и в голову не придет, что рукописи вновь оказались в «Глобусе».

— Надеюсь, у вас имеются копии всех пьес? А еще лучше — оригиналы, которые вы храните в более надежном месте. Я хочу сказать, не в «Глобусе», а где-то еще.

— Да, все до единой…

— И когда же состоится тот спектакль, на котором Марло должен заявить о себе?

— Через два дня. Постановка «Все верно», — ответил Шекспир. — Актеры называют эту пьесу «Генрих Восьмой». Впрочем, какая разница… Главное, что она написана королем. И она ужасна. Зато в ней немало пышных сцен, ярких костюмов, грандиозных массовок. Мои актеры решили, что народ повалит на этот спектакль толпами.

— Скажите, вы готовы поверить, что я верну вам то, что другие, в том числе Марло, пытаются отнять? Ваше имя, ваше право называться истинным автором этих творений?

Шекспир посмотрел на Грэшема. Неужели перед ним тот самый человек, который еще недавно был его заклятым врагом и мучителем? И вот теперь он почему-то готов протянуть ему руку помощи.

— Откровенно говоря, нет, — честно ответил Уильям Шекспир. — Скажу больше. Я сильно сомневаюсь, что такое по силам даже самому дьяволу.

* * *

Сэр Томас Овербери с унылым видом сидел на своей постели в лондонском Тауэре. Другой заключенный сидел напротив — на стуле, который по распоряжению Овербери был доставлен сюда из его апартаментов. Этот второй заключенный являл собой жалкое зрелище. Такое ничтожество еще несколько недель назад сэр Томас даже не удостоил бы своим вниманием.

— Я был прав, когда отказал королю! — обиженно воскликнул Овербери. Его сокамерник хлебнул прокисшего вина — ничего другого заполучить в камеру Овербери не удалось — и кивнул. — Подумать только! Меня собирались отправить послом в какую-то забытую Богом дыру! Можно подумать, я не понимаю, что у них на уме. Да их замысел понятен как божий день! Убрать с глаз подальше, а когда меня с моими мозгами рядом не будет, избавиться от Роберта Карра.

Пошатываясь, Овербери поднялся на ноги, чтобы тоже сделать глоток вина.

— Стоит мне уехать, как мой милый друг Карр не протянет и недели в этом… отхожем месте под названием «королевский двор»!

— Вам была предложена должность посла? Самим королем? — переспросил Овербери его товарищ по тюремной камере, который проклял короля, ни разу его не увидев. Возможно, ему предстояло встретить смерть, так и не повидавшись с проклинаемым. Он не знал, то ли ему смеяться над Овербери, то ли склонить перед ним голову.

— И я отказался! Конечно же! Кто такой этот король, чтобы указывать, что мне делать?

Услышав такие слова, второй пленник побелел как полотно. Уж он-то знал, кто такой король. Начать с того, что его арестовали именем короля. Судя по всему, тем же именем будут пытать, или отправят на виселицу, или же оставят гнить в этом сыром каменном мешке. И ему сделалось страшно. Кто он, этот сэр Томас Овербери, что сидит перед ним? И стоит ли вместе с ним пить?

— Меня не продержат здесь долго! Увидите сами. Королю ничего другого не останется, как выпустить меня. Карр его уговорит! Да ради меня он будет рассыпаться перед Яковом мелким бисером! — Овербери принялся нервно расхаживать по тесной камере. — И тогда я отомщу всем моим врагам! Всем тем, по чьей вине я сейчас обязан гнить в этой вонючей развалине! Я нужен Карру! Я нужен самому королю!

«Нет, этот человек безумец», — подумал второй заключенный. Он поставил стакан и боком начал пробираться к двери.

— К дьяволу заключение! — кричал тем временем Овербери, уже не замечая своего собеседника. Двор был средоточием интриг, туда стекались последние новости, а он вынужден прозябать здесь, за высокими стенами, словно корабль, севший на мель. Бездействие терпеть было невозможно!

А в нескольких милях от него сэр Генри Грэшем не скрывал своей радости по поводу того, как ловко ему удалось обезвредить Овербери. Однако даже он не понимал, что стоило ему упрятать своего врага в клетку, как тотчас нашлись другие, кто был готов нанести пленнику смертельный удар.

Глава 24

Сам великий шар,

Все, что ему достанется в наследство, сгинет

И, как и этот отшумевший праздник,

Пройдет бесследно…

Уильям Шекспир. «Буря»

29 июня 1613 года

Театр «Глобус»

— Ну как, готов к нашему великому дню? — с ухмылкой поинтересовался Джон Хемминг у Генри Кондела.

— Ты уверен… что мы не совершаем ошибки? — вопросом на вопрос ответил тот.

— Подумай сам, — стараясь не выдать своего раздражения, сказал Хемминг, словно пытаясь что-то объяснить малому ребенку. — Мы ведь с тобой актеры. Лицедейство — то, чем мы занимаемся. В свое время Кит Марло был легендой — благодаря тому, что он писал, что он делал и кем был. Бог знает, какие слухи ходили о его смерти. И вот теперь, когда доподлинно известно, что Кит Марло жив, что он не умер в 1593 году, что он наблюдал за нами в течение двадцати лет, — да это будет самое великое торжество над смертью со времен Иисуса. Самый драматический момент нашей жизни! Да что там нашей! Всех, кто будет при этом присутствовать! Вспомни речь старого Уилла в «Генрихе Пятом»! О том, как те, кто не участвовал в битве при Азенкуре, будут всю свою жизнь кусать локти. Подумай сам, как будут терзаться те, кому не довелось увидеть, как великий Марло вновь заявит о себе во весь голос. И где? В самом театре «Глобус»! Перед королевской труппой! А на следующий день ее актеры уже сыграют на этих самых подмостках его запрещенную пьесу. — Хемминг подошел к Конделу и обнял его за плечи. — Иногда сама история ставит перед нами вопрос, и ответ на него может быть только утвердительным.

Кондел на минуту задумался.

— Но ведь это не так! — возразил он. — Можно подумать, ты не знаешь, что представляли собой тексты, которые присылал Марло. «Ричард Второй», «Ричард Третий», «Юлий Цезарь»… Нет, и в них, конечно, имелись удачные места — но по большей части это были безумные, никому не понятные вирши! Мы с тобой прекрасно знаем, что лишь стараниями Уилла они превращались в пьесы, которые можно ставить для зрителей. Так неужели теперь возможно предать его ради человека, который в первой своей жизни только и делал, что отравлял людям существование, и, похоже, намерен делать то же самое и после своего воскрешения? Джон, неужто мы откажем нашему другу в праве считаться истинным автором этих пьес? Это равносильно тому, как если бы у него отнять искусство!

— Искусство! — фыркнул Хемминг. — К черту искусство! Какое отношение к нему имеем мы, актеры? Наше дело сделать так, чтобы народ, позабыв о делах, толпами валил на этот берег реки взглянуть на нас. Нет, безусловно, здесь ценят самих себя. Мы не устраиваем после спектакля петушиных боев или травли медведя, — после этих слов Хемминг принялся расхаживать взад-вперед, — как эти жалкие дешевые театрики, где играют на потребу простонародья. А разве мы, случись выбирать между пустым брюхом и сытой жизнью, разве мы погнушались бы и не опустились бы до дешевых потех? Ты согласен голодать во имя искусства? Согласен? Признайся честно.

— Пожалуй, нет, — ответил со вздохом Кондел, — но будь я королем и веди я переговоры о заключении мира, то предпочел бы встать на сторону Шекспира, а не Кита Марло.

— Забудем об этом! — воскликнул Хемминг. — Не переживай, Уилл как-нибудь справится. По крайней мере, без денег он не останется.

— И все равно мне как-то не по себе…

— Довольно! Всю жизнь он только тем и занимался, что присваивал себе чужие заслуги. И вот теперь один из настоящих авторов потребовал свою законную долю. Воистину длань Божья! А Шекспир пусть возвращается к себе в Стратфорд, там у него и недвижимость, и свое дело. Не так уж и плохо для заурядного актеришки. Так что не мучайся. Не пройдет и полугода, как мы будем сидеть с ним где-нибудь в таверне и со смехом вспоминать эту историю!

Последнее утверждение показалось Конделу весьма сомнительным, тем более что в задуманном спектакле ему предстояло сыграть свою роль. Одно он знал наверняка: сосредоточиться на пьесе ему не удастся. Потому что его мысли будет занимать другое — то, что за ней последует и как это воспримет публика. Подумать только, Кит Марло! Убитый в пьяной драке двадцать лет назад в самом расцвете творческих сил. И что же? Оказывается, он жив! И сейчас находится не где-нибудь, а здесь, в театре «Глобус»! Более того, все эти годы Кит продолжал пусть даже из могилы общаться со своими почитателями. Нужно непременно уговорить его, чтобы он написал продолжение «Доктора Фауста»! А то вдруг опять умрет. По-настоящему. Ведь это лишь вопрос времени, причем весьма скорого времени, если судить по тому, как он выглядит. А пока Марло жив, было бы грешно на нем не заработать.

Им крупно повезло, что Кит Марло пришел именно сюда. Хемминг никак не мог успокоиться. Что было бы, отправься он в «Розу» или «Красного быка»? От одной только подобной мысли Хемминг был готов скрежетать зубами. К счастью, это все-таки «Глобус». Впрочем, так должно было быть всегда.

— И когда же его выход? — спросил вслух Кондел. Они с Бербеджем доверили переговоры Хеммингу.

— Он… не сказал… — рассеянно ответил тот. — Известно лишь, что как только спектакль закончится, Марло обратится к публике с Галереи лордов. Он написал для Бербеджа десять строк, и когда тот их произнесет, заговорит сам.

Та часть театра, где располагалась сцена, имела соломенную крышу, нижняя часть которой представляла собой раскрашенный свод. Лишь пара футов отделяла крышу от башни, с которой трубачи возвещали о начале спектакля или же, если требовал сюжет какой-либо пьесы, палили пушки. Непосредственно под крышей располагалась так называемая Галерея лордов. Места на ней предназначались для привилегированной публики, готовой выложить за это удовольствие лишнюю монету. С высоты сцена была видна как на ладони. Правда, имелось одно неудобство: нередко место на галерее приходилось делить с музыкантами. Однако сегодня музыкантов отсюда прогнали, и те были вынуждены расположиться сбоку от сцены. Билеты для зрителей на галерею также решили не продавать. Сегодня ее хозяин — Марло; это трибуна, с которой он возвестит о своем втором пришествии.

Поговорив, Хемминг с Конделом разошлись. Оба влились в шумную толпу актеров, которым сегодня предстояло сыграть для почти полного зала пьесу «Все правда».

* * *

Сколько же времени Кит Марло вел жизнь человека-невидимки? Все эти годы, а если быть точным, два десятка лет он был вынужден скрывать от людей то, чем гордился больше всего, — свое имя. Два десятка лет, прожитых в страхе быть узнанным. И вот теперь судьба подарила ему шанс вновь во всеуслышание заявить о себе.

Нет, Кит не станет входить в театр в самом начале спектакля. Этим он только привлечет ненужное внимание, тем более что его наверняка ищут. К чему рисковать? Марло уже и без того упустил один момент торжества — когда леди Грэшем и ее дети были полностью в его власти. А все потому, что его узнали. На сей раз он дождется начала представления и лишь затем проскользнет на Галерею лордов, закутавшись в плащ и надвинув на лицо капюшон. Нож, который Марло прихватил с собой, был острым как бритва. Он легко разрежет холст, натянутый под самой крышей. И тогда в образовавшееся отверстие на зрителей полетят рукописи пьес шарлатана по имени Шекспир, они появятся на свет, как младенец из чрева матери, вспоротого ножом хирурга. Чистовики рукописей. Он поймает один или два из них. «Ричарда Третьего» — это наверняка, а может, еще и «Ричарда Второго». Марло написал его давным-давно, находясь в далекой стране, причем его версия гораздо лучше той, которую приписывает себе этот стратфордский выскочка, со всеми якобы сделанными им «улучшениями и поправками». Затем он дождется окончания спектакля. Великий Бербедж произнесет свой текст — вместо эпилога он прочтет десять строчек, которые великий Кристофер Марло написал собственной рукой, которые на протяжении двадцати лет не раз переписывал, мечтая о том моменте, когда они прозвучат со сцены. После чего он возвестит о себе. И когда переполох в зале уляжется, Кристофер Марло объявит, что на следующий день зритель увидит его новый шедевр — «Падение Люцифера».

Как только представление началось, улица перед «Глобусом» словно вымерла. Уличные торговцы ушли, и только слуги сторожили лошадей по ту сторону выбеленных известью стен. Марло прошмыгнул внутрь сквозь черный вход. Привратник был предупрежден и кивнул в знак того, что узнал его и пропускает внутрь. Дальше лестница — хочешь не хочешь, а придется ее преодолеть. Вот только как это сделать, если ноги не ощущают под собой деревянных ступеней? Марло почувствовал, как в нем закипает гнев. Как это, должно быть, смехотворно смотрится со стороны — вот он шагает вверх, а взгляд устремлен под ноги, подошвы ног осторожно нащупывают ступени.

Ага, вот и Галерея лордов. Прямо над головой, скрытая за натянутым холстом, соломенная крыша. Марло положил на пол свою собственную рукопись «Падение Люцифера», достал нож и полоснул по холсту. Тот провис, а потом один за другим словно бы выплюнул три перевязанные лентами свитка. Воистину кесарево сечение — с той разницей, что на бумагах нет ни капли крови.

Внизу, на сцене, облаченный в смехотворно пышный костюм, к зрителям вышел Пролог. Его появление тотчас вызвало в зале свист и улюлюканье. К сожалению, Галерея лордов была скрыта занавесом, отчего произносимые на сцене слова звучали глухо и неразборчиво.

— Я не затем пришел, чтоб вас смешить! — объявил Пролог.

— Да нам и без того смешно! — раздался чей-то возглас, и зрительный зал взорвался хохотом.

…и вот теперь,

Столь чинно, благородно

Мы поведем торжественный рассказ,

Историю, что ранит прямо в сердце,

И вас самих растрогает до слез.

Итак, мы начинаем наше…

Пролог произносил свои слова, а тем временем из прорези в холщовом потолке сыпались все новые и новые рукописи. Марло опустился на колени, ловил их дрожащими руками, разворачивал, пробовал читать.

Тем временем приближалась кульминация пьесы. Ага, вот и нужные слова. Мальчик, игравший Анну Болейн, тоненьким голосом продекламировал:

— Вы не могли бы показать мне…

И лорд Сэндис отвечал:

— Я уже сказал вашей светлости,

что они будут говорить еще раз…

И в этот момент пропели трубы, раздалась барабанная дробь, где-то наверху дважды прокатился раскат грома, от которого содрогнулись тонкие театральные стены. Это на башне вхолостую выстрелили две пушки. От произведенного ими грохота зазвенело в ушах.

— Боже милостивый!.. — воскликнул человек, приставленный к пушкам.

Сегодня утром он заранее заложил в орудия заряды послабее, после чего ушел в таверну побаловать себя элем. По звуку выстрелов пушкарь тотчас сообразил, что что-то не так. Из жерл обоих орудий вырвались огромные языки пламени, а вслед за ними — какие-то пылающие комья. Пушкарь мог поклясться, что не забивал в стволы ничего подобного. Огненные клубки упали по обеим сторонам соломенной крыши. Пушкарь в панике искал глазами ведро с водой и песок, которые на всякий случай всегда держал под рукой. Проклятие! На месте их не оказалось. И куда только они могли подеваться?

Солома вспыхнула почти мгновенно. В первые минуты было больше жара, чем дыма. Единственным признаком того, что крыша горит, было дрожащее марево раскаленного воздуха. Но уже в следующую минуту огонь проник под первый слой соломы, и та задымилась. Сначала едва заметно, потом все сильнее и сильнее.

Зрители ничего не замечали — их внимание заворожили уханье пушек, рев труб и барабанная дробь. Между тем огненный язык уже бежал дальше по соломенной крыше, и не было никого, кто мог бы его остановить. Вернее, сразу два языка устремились навстречу друг другу с обеих сторон сцены, чтобы встретиться как раз посередине, над Галереей лордов.

Наконец-то до зрителей дошло, что происходит. Марло удовлетворенно отметил про себя, что народ в зале переполошился. Правда, дальше разглядывать рукописи, выпавшие из прорехи в холсте, ему помешала отнюдь не паника среди зрителей. Внимание Кита привлекли какие-то непонятные звуки. Показалось, будто рядом с ним был кто-то еще. Хемминг? Кондел? Марло обернулся с заискивающей улыбкой на лице. Через мгновение улыбка пропала.

— Добрый день! — спокойно обратился к нему Генри Грэшем. — Если не ошибаюсь, мы уже встречались с вами раньше. Ах да, вы уже знакомы с моей женой.

* * *

Генри Кондел ткнул носком башмака в небольшую кучку золы. Вот и все, что осталось от «Глобуса». Его «Глобуса». Как же они надеялись, что 29 июня 1613 года войдет в историю как день, когда Кристофер Марло восстанет из гроба! Ведь они дали ему эту возможность. Впрочем, 29 июня все равно войдет в историю — как день, когда театр «Глобус» сгорел дотла. Одному Богу известно, куда подевался Марло. Никто не видел, как он входил в театр. Что до бесценных рукописей Уилла, то теперь, как говорится, пиши пропало. Наверняка канули в небытие вместе с театром. Впрочем, спасибо и на том, что их не украли. Марло наверняка потребует назад деньги, а заодно захочет, чтобы поставили его пьесу.

При этой мысли Конделу сделалось веселее на душе. Черт возьми, они ведь еще могут выполнить вторую половину сделки. Ведь еще остался «Блэкфрайерс». Нет, конечно, зальчик там крохотный, но все-таки это тоже театр. А они по-прежнему лучшая актерская труппа во всей Англии. Все, что им нужно, — это текст пьесы. Марло обещал принести рукопись еще вчера. «Ничего, потерпим. Уж если он двадцать лет жил после собственной смерти, то что нам стоит подождать еще пару дней?» А когда Марло вновь придет, на этот раз с рукописью, они заключат с ним новый договор. Какая ему разница, где вновь предстать перед зрителями: в «Глобусе» или в тесном зальчике театра «Блэкфрайерс»?

Взгляд Кондела привлек какой-то черный комок в куче золы. Он подошел ближе. В нос ему тотчас ударил тошнотворный запах. Актер поморщился. Наверное, под крышей театра свили гнезда какие-то птицы, иначе откуда здесь вонь обгоревшей плоти? Хорошо еще, что обошлось без человеческих жертв. Пожар начался с крыши, и первой загорелась Галерея лордов. Им еще крупно повезло — Марло звонкой монетой заплатил за то, чтобы на галерею никого не пустили.

Народ из зала вывели быстро. Правда, на одном из зрителей, когда тот выходил на улицу, загорелась одежда. И вновь везение — рядом оказался какой-то любитель Мельпомены, который сообразил потушить пламя бутылкой эля.

Кондел взял в руки палку и поковырял комок. Половина его была бесформенной, расплавившись в горниле пожара, однако вторую половину при желании можно было узнать. Это был железный ошейник, от которого тянулся обрывок цепи. Черт побери, в каком же спектакле они пользуются этой бутафорией? Ах да, в «Тамерлане», там у них массовка с пленниками. И как он сразу не вспомнил? Наверное, ошейник свалился откуда-то с Галереи лордов. Да, жаль, что их старый добрый «Глобус» был построен не из железа, вздохнул Кондел. Тогда бы он точно не сгорел.

Ладно, будем утешать себя тем, что это несчастный случай. Ведь ни Марло, ни Шекспиру не пришло быв голову подпалить театр.

Эпилог

Представление окончено.

Уильям Шекспир. «Буря»

12 августа 2013 года

Библиотека Кембриджского университета

Кембридж, Англия

Во время долгих летних каникул библиотеку закрывали в семь вечера. Это вызывало у него досаду, потому что он мог приехать сюда только в августе и два-три дополнительных часа, как бывало, когда шли занятия, стали бы для него подарком судьбы. Родной колледж помогал найти крышу над головой, а вот с питанием было туго. Эти три недели интенсивного поиска в Кембридже оставались для него почти непозволительной роскошью. Приходилось экономить на всем — ведь у него молодая жена и малолетние дети.

До закрытия библиотеки оставался еще один час, однако ретивая администрация уже развернула кампанию по выдворению посетителей из читального зала. Напоминания о том, что выдача книг прекращена, начались уже в половине шестого и достигли своего пика в шесть. После шести персонал библиотеки, обычно всегда готовый помочь, начал выразительно покашливать и демонстративно собирать личные вещи, всем своим видом давая понять, что рабочий день окончен.

Посетитель еще не просмотрел до конца даже один ящик из восьми, заказанных сегодня утром, — с документами, посвященными жизни и деятельности Ланселота Эндрюса, епископа епархии Или. «Неужели я когда-нибудь закончу свою диссертацию?» — подумал он. А ведь на нем еще висит целый приход, занимающий добрую часть Ланкашира. Теперь же к этим заботам прибавились еще двое детей и тяжкая необходимость зарабатывать деньги. Ученый торопливо пробегал глазами бумаги — а ведь в юности наверняка бы провел целое утро за изучением одного-единственного листка.

Он уже почти встал, чтобы отнести ящик назад к столу библиотекаря, когда что-то привлекло его внимание.

Согласно каталожному шифру, в ящике хранились неопубликованные бумаги, имевшие отношение к проповедям покойного епископа. В принципе ничего вдохновляющего. Ланселот Эндрюс писал четко, гладко и с похвальным знанием темы. И если он что-то выбросил, то, скорее всего, как малоценное. По всей видимости, в ящике хранились бумаги второстепенной значимости, от которых вам, если вы посвятили себя исследованию жизни великого человека, не будет никакой пользы. А вот современные методы консервации старинных документов поражали. Процедура инъекции — кажется, ее правильное название «осмос» — предохраняла старые рукописи от воздействия высоких температур и света. Правда, это означало, что бумаги можно было класть лишь друг на дружку, а брать в руки — лишь смазанными вазелином пальцами, дабы не повредить невидимый барьер. Еще эта методика помогала сохранить естественный цвет бумаг. Именно по этой причине и привлек его внимание этот ящик: оттуда торчал уголок листа, отличный по цвету от тех, которые он уже просмотрел. На вид — скорее век XVIII, нежели XVII. И ученый вновь опустился на стул — опустился тяжело и устало, хотя сам ни за что бы в этом не признался. Может, все-таки открыть ящик? Если в конце дня он скажет библиотекарю, что они ошибочно поместили один документ не туда, то это будет своего рода достижением.

Оказалось, это папка — неуклюжая, сделанная в XVIII веке версия современной папки с кармашками. В описи она значилась как «ГРЭШ». Историк, занимающийся периодом конца XVI — начала XVII века, тотчас узнал бы в этом сокращении имя «Грэшем». Судя по всему, папка вела свою историю от одной из первых попыток привести в порядок бумаги семейства Грэшемов, то есть примерно с 1780-х годов. Все бы хорошо, но, увы, несмотря на благие намерения, безвестному архивариусу явно не хватало научной четкости. Папка, безусловно, являлась частью коллекции Грэшема, однако на какой-то стадии ее переместили в собрание бумаг Эндрюса. Очень интересно, подумал он, и мысль его вновь пришла в движение. Мимо тяжелой походкой прошел библиотекарь. Сделав вид, что ничего не заметил, посетитель открыл папку.

Вот она! Знакомая бумага, какой обычно пользовался Эндрюс, узнаваемый размашистый почерк — после трех лет кропотливых трудов он читал его с той же легкостью, как и свой собственный. А потом еще несколько листков, исписанных уже другим почерком. Бумага тоже другая. Ладно, эти могут подождать. И он переключил внимание на письма, вышедшие из-под пера Эндрюса.

Шифр! Эндрюс пользовался для своих писем простым кодом — например, когда переписывался со своим другом Фрэнсисом Бэконом или когда хотел сказать что-то расплывчато-неприличное об их общем знакомом, священнике или придворном. Смышленый библиотекарь в XVIII веке заметил шифр и понял, кому тот принадлежал. Одно «но»: ключа, чтобы расшифровать код, у него не оказалось. С редкостной свободой, свойственной тому времени, библиотекарь переместил бумаги из папки «ГРЭШ» в папку «ЭНДРЮ» в надежде, что позднее кто-нибудь их расшифрует.

Впрочем, вполне может статься, что овчинка выделки не стоит: очередные придворные сплетни. И все же какое-то подспудное чувство вынудило его вынуть из собственной палки таблицу и перевести шифр на английский. Текст начинался обращением. Сидевший за столом библиотекарь принялся с шумом разбирать книги, бумаги и ящики. Он сделал вид, что не замечает этой бурной деятельности.

Милорду Генри Грэшему, первому барону Грэнвиллу и другу моего сердца.

Я уже одной ногой в могиле, мой друг, и вскоре узнаю, какой приговор вынесет моей жизни мой Создатель, в которого я верю всем своим сердцем…

Боже, неужели он читает эти строки? Ранее неизвестное завещание великого человека!.. Обращенное к одной из самых прославленных фигур того времени! Да пусть библиотекарь хоть лопнет от злости, он сделает вид, что его это не касается. Человек бросил взгляд от ключа к оригиналу, и его руки затряслись от волнения. Сжимая дрожащими пальцами дешевую шариковую ручку, он принялся выводить на стандартном листе бумаги текст — выводить нарочито медленно, хотя мысли его успели убежать далеко вперед.

…Вы спасли мою репутацию и, возможно даже, мою душу, когда забрали у меня мои пьесы и передали их Уильяму Шекспиру. Сейчас я готов признать то, что отказывался признать раньше. Они всегда принадлежали ему, хотя тщеславие пыталось убедить меня в том, будто они принадлежат мне.

Уильям Шекспир?.. Он вновь пробежал глазами по символам шифра. Нет, он не ошибся. Шекспир. Уильям Шекспир. Пьесы? Пьесы, написанные человеком, которому приписывается большая часть перевода Библии короля Якова? Ученый решил продолжить расшифровку дальше, но тут его внимание привлек нижний листок в ящике. Совсем другая бумага, дешевая. И почерк другой, более мелкий. В ту пору хорошая бумага была дорогим удовольствием. Лишь епископы да самые богатые из лордов могли позволить себе писать размашистым почерком на столь ценном писчем материале.

Славный и досточтимый лорд!

Честь, какую Вы оказали мне, прислав последний пакет, не знает границ, равно как и мое восхищение тем мастерством, какое Вы привносите в это самое благородное из всех искусств. Что может предложить Вам взамен такой скромный бумагомаратель, как я, ведь даже самые искренние слова благодарности прозвучали бы подобно оскорблениям. Именно по этой причине, полагая, что даже самое благородное здание нуждается в труде простого каменщика, дабы приобрести завершенные формы, я нижайше прошу Вашего согласия позволить мне приложить к нему мою скромную руку. Именно по этой причине я прежде всего хотел бы спросить у Вас, достаточно ли название этого произведения, а именно «Волшебство человека», отражает его непревзойденную ценность. Не уместнее ли будет сказать, что столь великая пьеса, как Ваша, способна разбудить в умах у зрителей бурю мыслей, а в душах их — бурю чувств…

Письмо было длиной в пять страниц. Прежде чем продолжить расшифровку, он сдвинул верхние листки, чтобы посмотреть на последнюю из пяти.

Подпись:

Уильям Шекспир.

На какое-то мгновение мир вокруг него словно куда-то пропал. Затем постепенно цвет, свет и звуки вернулись в него, а вот сердце продолжало бешено биться, готовое в любую минуту выскочить из груди.

Рядом возник библиотекарь:

— Извините, сэр, но мы закрываемся. Я бы просил вас…

Посетитель поднял взгляд и указал на нижнюю часть листка. Затем схватил все пять, словно то были души его двоих детей, и протянул библиотекарю.

— Письмо, — произнес он. — Пять страниц, написанных рукой Уильяма Шекспира. Доселе неизвестных, — добавил он.

Библиотекарь удивленно посмотрел на него. Было в этом моменте нечто такое, что поразило его, поразило их обоих. Неожиданно библиотекарь почувствовал — да нет, понял! — что этот миг он будет прокручивать в памяти снова и снова, прокручивать до тех пор, пока существуют те, для кого слово «искусство» не пустой звук.

— Не завещание, не юридический документ или что-то там про его вторую хорошую кровать, — произнес посетитель, обращаясь к библиотекарю. — Письмо в пять страниц, в котором в мельчайших подробностях говорится о том, кому принадлежит авторство шекспировских пьес. Письмо, — добавил он для пущего эффекта, — обнаруженное в архивных фондах библиотеки Кембриджского университета.

— Письмо… самого Шекспира? — с дрожью в голосе уточнил библиотекарь.

— Как вы думаете, — произнес ученый, собравшись с мужеством, — нельзя ли попросить ваше начальство, чтобы библиотеку сегодня закрыли хотя бы на часик позже?

Посетитель не мог видеть, что ждет его в будущем. Просто передал в руки рядовому библиотекарю пять страниц, которые пролежали несколько столетий, невидимые миру. Слава, известность, развод, непонимание со стороны детей, унижения и насмешки и, наконец, в старости пост капеллана Грэнвилл-колледжа, где он проводил большую часть времени в тесной квартирке, лишь изредка выходя из дома, и в эти редкие моменты вслед доносились перешептывания туристов…

И все-таки даже в этот миг сердце подсказало ему что-то. Все книги, написанные о Шекспире, или те, где этот великий человек, пусть даже походя, был упомянут, в одночасье стали не нужны. Все фильмы, все пьесы, все пародии не нужны. Огромное, величественное здание научной шекспирианы, освященное епископами от литературоведения, лежало в руинах, пустое и никому не нужное. Сотни тысяч голосов тех, кто на протяжении четырехсот лет насмехался над своими оппонентами, утверждая, что Шекспир был и остается единственным автором своих пьес, вмиг стали никому не нужны. Сотни тысяч ученых мужей, объединенных в разного рода академические кружки и общества, которые дружным хором доказывали — нередко с издевкой, — что Шекспир никак не мог быть автором пьес, которые ему приписываются, а на самом деле эти пьесы принадлежат перу Оксфорда, Марло, Рутленда, Дерби, — их голоса также вмиг стали никому не нужны.

Огромная, с доходами в миллионы долларов, индустрия, эксплуатирующая имя Шекспира, также стала никому не нужна.

«Бог мой, — подумал он, прежде чем в мозгу выкристаллизовалась крупица истины. Бог, в которого он верил столь же свято и непоколебимо, как и епископ Ланселот Эндрюс. — Что же я наделал?..»

Исторические заметки

Первое полное собрание шекспировских пьес было опубликовано в 1623 году под редакцией его старых друзей, Джона Хемминга и Генри Кондела. В предисловии к этому первому собранию его сочинений, которое теперь известно как «Первое фолио», они отмечали, с какой поразительной легкостью и быстротой Шекспир сочинял свои пьесы, подтверждая эту мысль тем, что рукописные оригиналы, которые легли в основу публикации, почти не содержат авторских поправок. С момента первой публикации не стихают споры по поводу того, является ли человек, известный нам под именем Шекспира, автором самых знаменитых драматических произведений.

Ланселот Эндрюс (1555–1626). В 1609 году получил епископскую кафедру в епархии Или. Он ключевая фигура в великом деле перевода Священного Писания на английский язык, который ныне известен как Библия короля Якова. Современники отмечали его острый ум, великолепное владение как родным английским языком, так и рядом иностранных. Ему прочили кентерберийскую кафедру, однако свой шанс он упустил и в 1619 году был назначен епископом Винчестерским. На протяжении всей своей церковной карьеры Эндрюс отказывался от каких-либо комментариев по поводу политических событий его эпохи.

Фрэнсис Бэкон, первый барон Веруламский и виконт Сент-Олбанский (1561–1626). Поддерживал короля Якова в его воззрениях на абсолютный характер монаршей власти. В 1613 году был назначен генеральным прокурором, а в 1618 году — лорд-канцлером. Превозносил тогдашнего фаворита, Бэкингема, однако в 1621 году был смещен с должности — не в последнюю очередь по этой причине, — заточен в Тауэр и был вынужден заплатить штраф в размере 40 тысяч фунтов. И хотя спустя несколько дней был выпущен на свободу, однако с достоинством принял отставку и посвятил остаток своей жизни написанию книг. Бэкон был первым научным философом Англии и, судя по отзывам современников, величайшим мыслителем своей эпохи.

Роберт Карр, граф Сомерсет (1586–1645). Фаворит короля Якова, в 1615 году уступил свое место новому фавориту его величества, коим стал Джордж Вилльерс, впоследствии герцог Бэкингем. Карр и его жена (в декабре 1613 года он женился на знаменитой Фрэнсис Говард, графине Эссекской) предстали перед судом по обвинению в убийстве сэра Томаса Овербери (см. «Убийство Овербери. Генри Грэшем и Алая Женщина») и были приговорены к заключению в Тауэре, откуда их выпустили лишь в 1621 году. Карр вел уединенную жизнь в своем поместье вплоть до самой смерти, последовавшей в 1645 году.

Сэр Эдвард Кок (1552–1634). Был снят со своей должности генерального прокурора в 1613 году, когда его место занял Фрэнсис Бэкон. Поговаривали, что причиной немилости стали письма короля Якова к его любовнику Роберту Карру. И хотя впоследствии Кок вернул себе монаршее расположение, он оставался фигурой одиозной — своего рода острой занозой в теле монархии — по причине своего стремления законодательно ограничить абсолютную власть короля. В спорах между парламентом и королем Кок часто занимал сторону парламента, а в 1628 году стал одним из основных соавторов Петиции о правах.

Король Яков I (1566–1625), его преемником на троне стал его второй сын Карл I.

Сэр Томас Овербери (1581–1613). В сентябре 1613 года умер от яда в Тауэре, куда был заточен по распоряжению короля. Это событие легло в основу книги «Убийство Овербери. Генри Грэшем и Алая Женщина».

Уильям Шекспир (1564–1616). Умер в апреле 1616 года в Стратфорде, где, судя по всему, запомнился главным образом как торговец зерном. Шекспир скончался вскоре после того, как в марте 1616 года из лондонского Тауэра на свободу был выпущен сэр Уолтер Рейли. В том, что касается споров по поводу авторства его пьес и его возможной роли как доносчика, см. авторское примечание в начале книги.

Примечания

1

Отрывок приводится в переводе М. Лозинского. — Примеч. пер.

Content

Мартин Стивен
«Совесть короля»

Благодарности

Замечания автора

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Эпилог

Исторические заметки

Примечания