Доминик Сильвен

Когда людоед очнется

Шел я как-то мимо леса,

Совы там кричат: «Ух! Ух!»

Я-то сразу догадался:

«По башке ему — бух-бух!»

А я раз — и был таков!

Шел я как-то мимо леса,

Дятлы там стучат: «Тук! Тук!»

Я-то сразу догадался:

«Посади его в сундук!»

А я два — и был таков!

Акадийская[1] считалка

*

Пряный аромат магнолий напоил Хармони-стрит благоуханием, но девушка чувствовала только запах перегара, которым разило от паршивого коротышки, притиснувшего ее к стенке фургона.

— Ты, больной, отвали!

— Куда ж мне без сиделочки вроде тебя!

Она не верила своим ушам. На что рассчитывает средь бела дня вонючий хорек в гавайке, да еще и росточком с Микки-Мауса? На севере зловещей горой клубились лиловые грозовые тучи, но прямо над Гарден-Дистрикт солнечный столб, пробив свинцовое небо, припекал белые виллы. Из-за оград доносились обрывки музыки, голоса ребятишек, матерей семейств и нянек.

— Пойди проспись, не то я весь квартал переполошу.

Справа от нее шевельнулась чья-то тень:

— Детка, ты всерьез думаешь, что в этом квартале богатеев кому-то есть до тебя дело?

Она обернулась. Второй был заметно выше первого: не моложе сорока, в мятом костюме и черной рубашке со светлым жестким воротничком, как у проповедника, он смахивал на служителя дьявола. Она вспомнила, как ее приятель Ронни отметелил типа, пытавшегося стырить его куртку. Нацелившись хорьку прямо в лоб, она изо всех сил боднула его. И удрала, чувствуя, как из глаз снопом сыплются искры.

— Езекия! Она меня башкой ударила!

— Хорош ныть, лови ее. Я подгоню тачку, и мы ее заарканим.

Ноги несли ее сами. Сердце колотилось как бешеное, горло перехватило так, что она ощутила привкус собственной крови. И тут впереди возникла темная громадина. Девушка едва в нее не врезалась. Откуда ни возьмись, перед ней встал великан с рожей и грудью гризли. И каким-то воющим орудием в руках.

Гром прокатился над озером Понтчартрейн.

Это конец, подумала она, я еще могу наподдать хорьку, но куда мне против гризли, к тому же с бензопилой. Гарден-Дистрикт — вовсе не шикарный и безопасный жилой квартал. Это последний круг ада, которым заправляет троица демонов.

Человек-гризли бросился на нее с ревом, заглушившим вой пилы. Она лишь застонала, когда он поравнялся с ней. Но он погнался за хорьком, поспешно отступавшим к обшарпанной открытой машине. Проповедник прямо с места запрыгнул внутрь и попытался завести мотор. Вдали сверкнула молния. Карлик нырнул в машину рыбкой, что-то промычал, засучил ногами в зеленоватых штанах и застыл, словно пучок лука-порея, приложившись головой о стенку. Пила впилась в шину. Проповедник рванул было из машины, но двуногая зверюга, которую так и распирало от жира и мускулов, оказалась слишком близко. Визг пилы оборвал нечеловеческий вопль проповедника.

— Черт, так не бывает, — выговорила девушка.

Теперь она видела только спину гризли, подрагивающую в такт пиле. До нее доносились завывания лезвия, кромсавшего плоть, слишком податливую для этого жестокого мира.

Окончив резню, гризли обернулся к ней, подмигнул и спросил, как она. И тут она обнаружила, что проповедник все еще жив, но его вырвало прямо на жилет. Великан воспользовался телефонной будкой, чтобы вызвать полицию и пояснить, что он прихватил двух отморозков, пытавшихся изнасиловать девушку, — одного недомерка и зверя покрупнее.

— Я Брэд Арсено, — представился он, вешая трубку. — А тебя как звать?

— Ингрид.

— Ингрид, а дальше как?

— Ингрид Дизель.

— Не похоже на французскую фамилию.

— Я родилась в Калифорнии.

— А живешь в Новом Орлеане?

— Мы с родителями только что переехали.

— Здесь не каждый день такое творится.

— И на том спасибо.

Первая капля дождя упала ей на плечо. Вторая шлепнулась на нос. Она стерла ее пальцем и посмотрела на небо, готовое прорваться ливнем.

— Ну, сейчас хлынет, пойдем спрячемся от дождя до приезда легавых, — решил Брэд Арсено, показывая на автобусную остановку. И обращаясь к проповеднику: — Ты, не вздумай рыпаться, а не то сделаю из тебя бифштекс по-татарски. Усек?

— Ноу проблемо.

— Говори «да, сэр», дурья башка!

— Да, сэр.

— Так-то лучше, дурья башка.

Ингрид с Брэдом укрылись на автобусной остановке. Пила возле скамейки крутилась все медленнее.

— Лет-то тебе сколько?

— Скоро пятнадцать.

— У тебя ведь не будет психологической травмы, а? Было бы обидно.

— Я постараюсь.

— А чем ты вообще занимаешься? Небось учишься в школе?

— Ну да. А ты?

— Я садовник.

Тугие серебристые струи обрушились на крыши вилл, на навес, на исполосованную пилой машину. У проповедника волосы прилипли к лицу, костюм блестел, будто перья галки, штанины хорька стали бутылочно-зелеными. А человек-гризли улыбался, и пила урчала у его ног, словно кошка.

*

— Не вздумай работать без рукавиц. Виданное ли дело!

— Мне жарко, Брэд.

— Еще столбняк подцепишь.

— У меня прививка.

— Надень-ка эти рукавицы.

Ингрид послушалась и снова принялась наваливать в тачку ветки дуба, которые Брэд искусно обрезал своей верной пилой. Закончив, она вытерла лоб и залюбовалась Магнолия-холлом. В жизни она не видела такой старинной и красивой усадьбы. Брэд рассказывал ей, что усадьба построена в 1852 году по распоряжению достопочтенного Тревора Дешанеля, полковника, который, несмотря на свое грязное ремесло, обладал отменным вкусом и средствами. Белое здание из кипариса с дорическими колоннами, опоясанное балконами из кованой стали, красиво выделялось на фоне зеленого сада, который с любовью возделывал его штатный садовник.

Разумеется, здесь над всем царили полчища сочных магнолий, но божество природы словно посыпало парк волшебным порошком: в каждом его уголке на свет рвалась роскошная, хотя и несколько буйная растительность, которую приходилось укрощать, чтобы она не поглотила всю усадьбу. Пышные лиловые и беловато-кремовые клематисы обвивали высокую черную решетку ограды. Могучие лавры высились среди зарослей форситий и азалий. На широкой подстриженной лужайке, спускавшейся к окаймленному лысыми кипарисами пруду, где распускались кувшинки, ирисы, гиацинты и водяные лилии, то тут, то там росли пальмы.

Шерман Фрэзер купил усадьбу у одного кардиолога в 70-х годах, когда его фирма, «Фрэзер Реалити», приносила рекордные прибыли. Начав с маленького агентства по торговле недвижимостью, он создал одну из самых процветающих компаний в Новом Орлеане. Но в последнее время заметно сдал и все чаще уступал бразды правления своему единственному сыну. После смерти Элеонор Фрэзер, матери Бена, отец и сын жили в просторном доме вдвоем.

Брэд и Бен познакомились еще в ту пору, когда Шерман был простым служащим, а папаша Брэда — сержантом в полицейском участке того же рабочего квартала. Мальчики оставались друзьями с первых совместных рыбалок в протоке до последних вылазок в джаз-бары во Французском квартале. Само собой, Бен был в десять раз богаче Брэда, но он считал делом чести рекомендовать клиентам маленькое предприятие своего массивного товарища.

*

Со времени своего спасения Ингрид проводила в Магнолия-холле уик-энды, приобщаясь к законам растительного мира и пению попугаев.

— Идем перекусим под Великаном, — объявил Брэд, снимая рукавицы и затыкая их за пояс.

Ингрид не заставила себя просить. Она возилась в саду с раннего утра и успела проголодаться. Открыв рюкзачок, она достала картофельный салат с укропом и тыквенный пирог, приготовленные матерью, а напоследок — горсть вишен.

Великан, величественный кипарис весьма почтенного возраста, весь зарос испанским мхом и был населен целым племенем попугаев. Иной раз, когда садовнику взбредало в голову присоединиться к ним, он на удивление легко забирался на кипарис и мог сидеть там часами. Может, взгромоздившись на свое мифическое хвойное дерево, он беседовал с птицами, облаками или богами растительного мира? Ингрид никогда об этом не допытывалась: у нее были дела поважнее, чем приставать с расспросами к человеку-гризли, вольному, как душистый воздух, как маренгуен или уауарон.[2]

Они разложили припасы на клеенке в тени могучего Великана. Вовсю стрекотала саранча: прав был Брэд, называя этих тварей «чертовыми кузнечиками». Ингрид взяла крутое яйцо, а Брэд — порцию салата. Они жевали молча. Их блаженный покой нарушило урчание мотора. Ингрид отряхнула футболку от налипших веточек.

— Чего ты улыбаешься?

— Стоило Бену появиться на горизонте, как мадемуазель принялась прихорашиваться. Ох уж эти девчонки!

Было из-за чего отряхиваться от веточек и всех временных несовершенств, ведь одного присутствия Бена Фрэзера хватало, чтобы прогнать истому, которая наступает к концу пикника, и нарушить покой садов и парков. Глаза у него такие голубые, что волосы кажутся еще темнее, а манеры лощеные, словно глянцевые листья магнолии. И даже костюм не делает его похожим на старого нотариуса. Сегодня на нем был темно-серый костюм в светлую полоску и ослепительно белая рубашка. Галстук он снял, и теперь он торчал у него из кармана.

Он скинул пиджак, уселся на траву и взял кусок пирога. Потом рассказал им, как долго пришлось уламывать капризную покупательницу: ей, видите ли, не нравился прямоугольный бассейн в саду чудесной виллы на Мелроуз-Драйв. Она бы предпочла бассейн в форме фасолины. Явилась она в сопровождении дочерей и собак и позволила своим четвероногим оросить хозяйскую коллекцию бонсай.

— Так она все-таки купила виллу? — спросил Брэд.

— Купила, и я рассказал ей, что знаком с замечательным садовником. Сад ей нравится не больше, чем форма бассейна. Она хочет вырубить кипарисы.

— Я садовник, а не палач, — возмутился Брэд.

Ингрид наблюдала за Беном. Она не очень-то разбиралась в мужчинах, но ей казалось, что этот веселится через силу. Он рассказал им историю о вздорной покупательнице, чтобы не портить пикник и подстроиться под их настроение. Но похоже, сам предпочел бы молча любоваться садом. Впрочем, этим он теперь и занялся.

*

Когда Бен вернулся на работу, девушка набралась храбрости и спросила, почему у его друга нет невесты. Брэд молчал, так что она пожалела о своем любопытстве.

— Я суюсь не в свое дело…

— Да нет… На самом деле у Бена была невеста.

— Была?

— Джулия. Джулия Кларк. Она пропала в январе. С тех пор никто ничего о ней не слышал, но ее родители не дают полицейским покоя. Мало того, они ведут себя просто по-свински. Папаша Джулии намекнул полицейским, что Бен причастен к исчезновению его дочери.

— Вот мерзавец!

— Наоборот, его легко понять. Старик Кларк не нашел ничего лучше, чтобы не свихнуться. А вот жена сидит в четырех стенах. Должно быть, прислуга разболтала, но люди поговаривают, что она похожа на привидение. Отец Джулии еще суетится, но на самом деле его душу гложет та же тоска. Знаешь, наш город красив, но жесток. Хотя ты уже сама в этом убедилась.

На одной из нижних веток Великана Ингрид увидела ворону. Вскоре к ней присоединилась еще одна, потом третья. Их привлекли остатки пикника. Погрузившись в свои мысли, садовник не замечал их. Ингрид собрала припасы в рюкзак. Брэд вынул из бумажника фотографию:

— Вот, это Джулия.

Полненькая красивая девушка со светлыми глазами и длинными белокурыми волосами стояла между Беном и Брэдом. Они обнимали ее за талию. Ингрид вернула снимок. Брэд поднялся и направился к пруду. У нее на языке вертелось столько же вопросов, сколько было веток в тачке, но она оставила его в покое.

*

К вечеру, поработав на славу и извозившись в земле, Брэд и Ингрид по очереди приняли в подвале душ. Пришло время со всеми предосторожностями проникнуть на безупречно чистую кухню Люсинды, прислуги Фрэзеров, и раздобыть чего-нибудь прохладительного. Брэд нашел в холодильнике кувшинчик домашнего лимонада. Они смаковали его перед выходящими на крыльцо широкими окнами. «Тойота» Бена стояла на обычном месте, но за ней была припаркована открытая малолитражка. Брэд и Ингрид услышали голоса. Бен и его собеседница говорили на повышенных тонах: он старался сохранять спокойствие, зато его гостья едва сдерживалась. Ингрид ее голос показался ломким, как у подростка.

— Не забывай, что я тоже Фрэзер!

Они вышли на крыльцо. Гостья явно переусердствовала с макияжем, так что ей удалось состариться на целую неделю: она выглядела девчонкой, разыгрывающей из себя взрослую. Ее треугольное личико почти скрывали огромные солнечные очки и афроприческа цвета карамели. Декольтированное платье, босоножки на платформе, сумочка с блестками, сверкающая как солнце, — все эти ухищрения не могли скрыть ее худобу.

Бен неторопливо вышел за ней, спрятав одну руку в карман, а в другой держа бокал, вероятно со скотчем.

— Опять эта чокнутая притащилась, — проворчал Брэд.

Девушка прижалась к Бену и поцеловала его в губы, прежде чем ему удалось вырваться. Он оттолкнул ее. Процедив какую-то колкость, она села в машину, зажала в губах сигарету и склонилась над бардачком с улыбочкой, не предвещавшей ничего доброго.

Брэд резко выпрямился. Девушка целилась в Бена из пистолета.

— Шарлиз, прекрати! — крикнул он.

Она уверенно держала пистолет. Бен покачал головой, словно осуждая подобные ребяческие выходки.

— А ты, жирный пьянчуга, закрой пасть, — сказала она, направляя дуло себе в лицо.

Пистолет оказался зажигалкой, от которой она прикурила. Включила зажигание, и ее профиль скрыла струя дыма. Ловко развернувшись, она погнала машину по подъездной аллее к воротам.

Бен прочел плохо скрываемый вопрос в глазах Ингрид:

— Шарлиз — моя единокровная сестра. Отец рассказал мне о ней в прошлом году. При жизни мамы такое признание было бы немыслимым.

Впервые Ингрид заметила отзвук горечи в его голосе. Всего лишь каплю. И хотя его дыхание отдавало скотчем, а сам он был печален, Бен оставался самым элегантным мужчиной в мире. Возможно даже, благодаря этой печали.

— Из-за чего она так рассердилась?

— Она хочет войти в совет директоров «Фрэзер Реалити». Я ей объяснил, что сперва ей придется подучиться, а потом начать с более скромной должности.

— А что говорит Шерман? — поинтересовался Брэд.

— С тех пор как мой отец открыл для себя радости гольфа, его уже ничто не беспокоит, он уверяет, что это успокаивает лучше дзен-буддизма. Кстати о релаксации: как насчет того, чтобы порыбачить завтра утром в протоке? И ты тоже приходи, Ингрид.

— Только не слишком рано! — воскликнул Брэд, крепко хлопнув друга по спине. — А я-то думал, мы больше не сунемся в чертову протоку!

Ингрид всегда считала рыбалку одним из самых скучных занятий в мире, вроде вышивания или коллекционирования марок. Но ловить рыбу в обществе Брэда и Бена — совсем другое дело. Дома она не могла отделаться от мыслей о сегодняшней стычке. Брэд не пил ничего крепче лимонада. Почему же та девушка обозвала его пьянчугой? Засыпая, она вообразила, как вместе со своим другом-садовником взбирается по зеленому Великану, раздвигая вьющийся испанский мох и вспугивая попугаев, чтобы разорвать кружево облаков и слиться с небом, а потом склониться над изумрудными просторами Садового района. Оттуда Магнолия-холл казался лишь крохотным кубиком.

1

Стаканчик белого, выпитый у Зазы, оставил во рту приятное послевкусие, и Ману насвистывал, входя в северные ворота Монсури, когда навстречу ему попалась парочка джоггеров. Какого черта они здесь бегают, потея, как тюлени, одержимые своим брюшным прессом? Как бы ему хотелось, чтобы в этот утренний час парк принадлежал ему одному. Но он спохватился: ни к чему невеселыми мыслями портить столь славное начало дня. В туях копошились воробушки, сорока прихорашивалась на самой красивой ветке пурпурного бука, система автоматической поливки разбрасывала там и сям звенящие струйки, и дивный влажный аромат плавал в воздухе, так что Ману казалось, что он заново родился. Он пошел по тропинке вдоль линии скоростного метро. Распускавшиеся у ограды розовые кусты благоухали. Он осмотрел пышущие здоровьем почки мужской особи гинкго билоба. Чудо-дерево, способное выдержать что угодно: сильные холода, затяжные дожди, нашествие паразитов. По слухам, этот вид пережил Хиросиму и человеческий вандализм.

— Привет, Коидзуми! Все пучком, парень? Ну еще бы, ты, как всегда, в отличной форме.

Ману не только беседовал с любимыми деревьями, он к тому же усвоил привычку давать им имена, заимствуя их из мира политики. Спортсмены-тюлени и прочие разношерстные зеваки, заслышав его монологи, смотрели на него жалостливо, словно на умалишенного, что, впрочем, ничуть его не смущало. Скорее наоборот.

Он отправился проведать Тони Блэра. Девонширская яблоня плохо перенесла зиму. Прослушав ее листочки, Ману пришел к выводу, что, хотя Тони знавал лучшие времена, он явно идет на поправку. На станцию с обычным грохотом прибыл поезд скоростного метро, чтобы снова, заскрежетав колесами, тронуться в путь. В звуках парка Монсури чего-то не хватало. Слышалось только пение птиц и гул уличного движения неподалеку. А ведь должна еще разноситься победная песнь пилы для обрезки деревьев. Ману поспешил туда, где росли каштаны. Де Голль нуждался в основательной стрижке. Как, впрочем, и Миттеран, Ширак, Помпиду, Жискар и остальные. Он не удостоил взглядом «арт-объекты», которые уродовали его парк. Уполномоченный по культуре решил осквернить Монсури ордой пугал, созданных пронырами, которые величали себя художниками, хотя их дарования проявлялись преимущественно в выколачивании субсидий, но добрым людям радости не приносили. Безобразные конструкции из всякой дряни, словно подобранные на свалке, никого не пугали, а что до дроздов, те просто смеялись им в лицо. Скорее они вызывали желание пойти куда-нибудь подальше и поискать там травку позеленее.

К своему изумлению, он обнаружил Малыша Луи и Жана-Кристофа развалившимися у водопада. Пугало из ржавых консервных банок пялилось на них с самым идиотским видом.

— Эй вы, подъем! Если еще не заметили, вас ждут не дождутся работа и ветки.

— А мы ждем Бернара, — отвечал Жан-Кристоф с видом молокососа, которого во время первого причастия застукали за распитием церковного вина.

— «Мы ждем Бернара», — передразнил его Ману. — А зачем?

— С какой радости нам вкалывать больше его? — возразил Малыш Луи своим привычным тоном кузена начальника.

— Мне нравится твой ход мысли. А если Бернар заболел, вы так и будете ждать, пока каштаны, словно кошки, сами на себя наведут красоту?

— Ну ладно, сейчас начнем.

Малыш Луи и в самом деле родственник Блеза Макера и иной раз этим пользуется, но он неплохой парень, хоть и размазня. Ману наблюдал за этими шутами, пока они надевали на себя снаряжение, не позволявшее свалиться с каштанов, а потом направился к сараю с инструментами, размышляя, куда же запропастился их товарищ. Несмотря на свое сходство с гориллой, Бернар работы не боялся, и хотя он никогда не порол горячки, это не мешало ему работать за троих Малышей Луи. Если не за четверых.

Погрузившись в свои мысли, Ману миновал Ганди и Горбачева, даже словечком с ними не перемолвившись. Дверь сарая была приоткрыта, и он ускорил шаг. Кто-то взломал замок. Он обнаружил на скамье грузное тело, услышал раскатистый храп и приблизился к спящему. Это был Бернар. Вокруг стоял запах перегара, способный пробудить катакомбы под Монсури. Ману сжал его плечо, потряс, похлопал по щекам. Бернар захрапел пуще прежнего. Что все это значит? Никогда еще гризли не вел себя как забулдыга. Он всегда первым брался за лопату или пилу для обрезки деревьев. Ману вышел из сарая и, обнаружив у себя на ладони красные следы, принюхался. Не похоже на краску или удобрения. Тогда он вернулся к Бернару и не без труда перевернул его на спину. Лицо у того было расцарапано, словно он сцепился с мартовским котом.

Душераздирающий крик заставил Ману вздрогнуть. Женский крик.

Он бросился на шум. Рядом с высоким Кеннеди и вооруженным вилами чучелом из йогуртовых упаковок джоггеры окружили Малыша Луи и Жан-Кристофа. Само собой, эта парочка не упустит возможности подольше отлынивать от работы. И ни одного сторожа в поле зрения. Один из тюленей-спортсменов успокаивал девушку в шортах.

— Черт возьми, что происходит? — вскричал Ману, выведенный из себя тем, что все будто сговорились испортить ему чудесное утро.

И тогда он разглядел туфлю, валявшуюся под секвойей dendrum gigantum.

Он обогнул долговязого Кеннеди. Лужайка плавилась под слепящим солнечным светом, и, вытянувшись, в этом сиянии лежала девушка. Иссиня-черные волосы, в лице ни кровинки, фиолетовые губы, нос и уши в пирсинге, футболка с черепом, кожаные браслеты с заклепками, одной туфли не хватает. Ману подумал об эпилептическом припадке, вспомнил, что нужно поскорее запрокинуть ей голову, чтобы не запал язык. А потом понял, что мозг изо всех сил пытается убедить его, будто девушка еще жива. Ноги подкосились, так что пришлось уцепиться за вилы дурацкого чучела. Глаза умершей остекленели. Он заставил себя коснуться ее предплечья: оно оказалось твердым и холодным, словно камень. Весь дрожа, он вернулся к зевакам, изо всех сил стараясь держать голову прямо.

— Ману, что делать-то будем? — запинаясь, спросил его Жан-Кристоф.

— Иди к сторожам, скажи, чтобы вызвали легавых.

— У меня есть телефон, — предложил один из джоггеров. — Я сам могу позвонить.

Ману заставил себя думать. Стаканчик белого, выпитый у Зазы, этому не способствовал.

— Нет-нет, мы не должны разбредаться, это может все запутать, надо соблюдать правила, сторожа — представители правопорядка, будем действовать через них, это необходимая инстанция, иначе все обрушится на нас, садовников, и с такой высоты, что мало нам не покажется: камнями закидают, как в старину.

Ману попятился, делая вид, что он тут ни при чем, а потом бросился к сараю с инструментами. Его терзало дурное предчувствие. А пока он был готов на все, чтобы разбудить Бернара. Окунуть его головой в тазик с гуано, сунуть нашатырь под нос, уколоть вилами и проделывать это столько раз, сколько потребуется.

2

Все четверо были в плотных комбинезонах, но только судмедэксперт и его ассистент — в защитных шлемах с козырьком. Лейтенант Николе страдал от жары, однако старался выглядеть спокойным и сосредоточенным, как его шеф. Ему еще не случалось вдыхать смрадный воздух Института судебной медицины в такую рань. Саша Дюген горы свернул, чтобы ускорить вскрытие, но свободное время нашлось только в шесть часов утра.

Николе хотелось одного: чтобы все поскорее закончилось. К несчастью, древний медэксперт Арман Дювошель, которого шеф хорошо знал и щадил, не любил суетиться. Он подтвердил, что жертва не подвергалась сексуальному насилию, а потом долго дивился неповрежденным венам и носовым пазухам рокерши, жившей в захватившей пустой дом общине и увлекавшейся вампирским макияжем, неторопливо изучал бледное, все в пирсинге лицо.

— Тебе не кажется, Саша, что эта девица похожа на ночь в полнолуние?

Людовик Николе отнес это неожиданное лирическое отступление на счет весны. Впрочем, замечание никак не подействовало на его шефа. Со слабым вздохом Дювошель раздвинул накрашенные фиолетовой помадой губы, посветив лампочкой, осмотрел полость рта, покопался внутри жутким на вид металлическим инструментом и извлек какую-то белесую полоску. Поддавшись общей атмосфере, Николе подумал о лунном луче. И тут же мысленно дал себе пощечину. Меня как-никак зовут Людовик Николе, а не Артюр Рембо, я легавый, а не какой-нибудь прóклятый поэт,[3] чтоб ему пусто было!

— Фрагмент пластикового пакета, — определил патологоанатом. — Края ровные — вероятно, отход производства.

— Если найдем пакет, возможно, удастся определить отпечатки, — подхватил Дюген. — Как, по-твоему, на нее напали?

— Сзади, если судить по следам на шее. Ей на голову накинули пластиковый мешок, а его ручки затянули на затылке и ждали, пока она задохнется. Это могло продолжаться какое-то время.

Дювошель попросил ассистента помочь ему перевернуть тело и показал гематомы на внешней стороне рук.

— Ее повалили на живот, и убийца коленями прижимал ей руки.

— Мужчина?

— Или решительно настроенная женщина.

— Убийца был один?

— Если у него и был сообщник, он довольствовался ролью простого наблюдателя. Бедняжка не отличалась крепким сложением, но она отбивалась, я нашел следы земли и травы на ее одежде. Из-за того, что ее прижали к земле, под ногтями наверняка осталась почва, но если удастся откопать хотя бы следы ДНК, Саша, можешь считать, что тебе крупно повезло. Ладно. Поверхность тела мне больше ничего не расскажет, попробуем обратиться к внутренностям.

Людовик Николе вынужден был признать, что дорого бы заплатил, чтобы предстоящий час уже остался позади. Дювошель нестерпимо медленно опустил защитный козырек. Он собирался сделать большой продольный разрез от шеи до лобка. И раскрыть тело, будто отравленный плод, пришло в голову Николе. Он снова задумался об этом извержении метафор, которое, очевидно, выдавало его слабость, и взглянул на шефа, пытаясь зацепиться за что-то реальное. Саша Дюген отступил на шаг, по-прежнему скрестив руки и храня сосредоточенное выражение лица.

*

Шаловливое солнце окрасило площадь Маза в желтоватый цвет. Не сговариваясь, они двинулись к Сене: перед глазами на столе из нержавейки все еще лежало бескровное тело тщедушной девушки, страдавшей легкими шумами в сердце, никогда не рожавшей. Тело без шрамов, татуировок, короче, без прошлого — настоящая головоломка, думал Николе, хотя не похоже, чтобы это отсутствие особых примет хоть как-то смущало шефа.

Река перекатывала могучие охряные волны, ветер доносил запах водорослей вперемешку с уличными испарениями, и все-таки воздух казался бодрящим по сравнению с вонью, насквозь пропитавшей Институт судебной медицины. Николе принял таблетку для пищеварения и прислушался к телефонному разговору Дюгена с молодым Ферне. Шеф приказал ему опросить всех окрестных продавцов, которые упаковывали покупки в белые непрозрачные пакеты, и проверить урны в парке. Затем он с довольным видом отсоединился.

— Ферне говорит, что звонил главный садовник Монсури, Блез Макер. Один из его двадцати пяти подчиненных не вышел на работу.

— Возможно, наш клиент?

— Живет в гостинице. По слухам, общительным и покладистым его не назовешь. И выглядит он так, словно его скроили из баобаба. Такой мог оставить гематомы на теле Лу Неккер.

Его прервал звонок мобильного. Он выслушал, что говорила ему лейтенант Корина Мутен, и повторил адрес неподалеку от станции метро «Гласьер».

— Гостиница, где живет садовник?

— Да, с Мутен встретимся на месте.

Николе постарался скрыть досаду. Его раздражало излишнее рвение Мутен. Она готова на все, лишь бы выслужиться перед шефом: показать, что она всегда в полной боевой готовности, безоговорочно предана ему и стремительней самой Сены в половодье. Николе уже пожалел, что принял таблетку для пищеварения на глазах у Саша. Еще подумает, что у него кишка тонка.

— Этот тип нравится мне все больше и больше, — добавил Дюген.

— Почему?

— У него два паспорта. Французский и американский. Согласись, не каждый парижский садовник может этим похвастаться.

3

На улице Шан-де-Л'Алуетт охранник, стороживший вход в Гостиницу искусств, сообщил им о набеге журналистов. Большая часть своры уже рассеялась, но самые упертые засели в кафе.

— Не пускай посторонних и проверяй документы у постояльцев, — приказал ему Дюген.

Настроение у директора было мрачным, под стать общей атмосфере, он жаловался, что нашествие журналистов подмочит репутацию его заведения.

— Директор Гостиницы искусств должен быть не робкого десятка, — с самым невозмутимым видом бросил Дюген. — Какой номер?

— Двадцать третий.

Комнатенка унылая, последний раз ее красили, вероятно, по случаю Освобождения: единственным ярким пятном здесь был CD-плеер ядовито-оранжевого цвета. Дюген и Николе поздоровались с лейтенантом Мутен и сотрудником Службы криминалистического учета, снимавшим отпечатки пальцев. Дюген отметил, что Мутен не пришла в восторг при виде Николе, изображавшего рыбу-прилипалу. Она была в своем неизменном пальто, волосы стянуты в пучок, округлявший лицо. Единственная женщина-офицер в отделе, она злилась на Николе: он был моложе и не меньше ее мечтал о повышении. Здоровая конкуренция, в который раз подумал Дюген.

— Ты это имела в виду? — спросил он, указывая на крафтовский конверт на кровати.

— Да, шеф. Я нашла его в ванной, за водопроводными трубами.

— Сколько?

— Десять тысяч евро. Бумажками по пятьдесят. На всякий случай я послала запрос, чтобы проверили номера банкнот, может, это добыча налетчиков. Но есть кое-что еще.

Дюген и Николе натянули перчатки и стали изучать протянутые им фотографии. На них была изображена жертва, участвующая в выступлении своей группы «Вампиреллас».

— Лежали за плинтусом. Обычное дело.

— Даже слишком, тебе не кажется?

— Так я и подумала, шеф.

— Фото цифровое. Заметны пиксели, — вмешался Николе.

— Глянцевая бумага «Epson», — добавил Дюген, — а на обороте нет номера. Распечатано в домашних условиях.

— Здесь нет ни компьютера, ни принтера, — возразила Мутен.

— А те, что в гостинице? — спросил Дюген.

— Я проверил, они не подходят.

— Он ведь мог распечатать фотографии у сообщника, — продолжал Николе.

— Среди членов общины Лу Неккер, художников и артистов, полно графиков и фотографов. Я пошлю кого-нибудь осмотреть их оборудование.

— А я, шеф? — спросила Мутен.

— А ты разведаешь обстановку в Монсури. Я хочу знать, чем занимается эта орава садовников. Кто-то из них наверняка дал журналистам адрес гостиницы.

Она лишь слегка сжала челюсти. Дюген восхитился ее выдержкой. Мутен любила заниматься чем-нибудь вещественным и терпеть не могла переливать из пустого в порожнее. А это задание грозило затянуться.

— Будешь изображать из себя натуралистку и понаблюдаешь за этими пташками в их естественной среде, — добавил он с легкой усмешкой. — Все ясно?

— Яснее некуда, шеф.

— Еще что-то?

— Паспорта, о которых я вам говорила. Если он действительно американец, то родился в Луизиане и проживает в Новом Орлеане. А к стене была прикреплена вот эта афишка.

Дюген прочел вслух:

— «Качественный массаж на улице Дезир. Гарантирую релаксацию, разумные цены и хорошее настроение! Профессиональная массажистка, владею всеми видами массажа: ши-тцу, балийский, калифорнийский, тайский…»

— Надо полагать, у него был стресс, — заметил Николе.

— Вызови-ка ты мне эту чудо-массажистку, мастерицу на все руки. Прежде чем наш клиент сам не поговорит с ней по душам…

Дюген приподнял два диска, оставленных рядом с оранжевым проигрывателем: на первом один из «Братьев Невилл» сражался на дуэли с самим Отисом Реддингом, а другой диск — в коробочке без названия. Он сунул их в карман.

— Что касается разговора по душам, нас ждет ночной портье, — сказала Мутен.

Дюген и Николе спустились вниз к стойке, чтобы допросить некоего Карлоса. У него был помятый вид, как у человека, которого оторвали от заслуженного сна. Дюген попросил директора принести крепкого кофе, тот неохотно обслужил своего ночного портье. Дюген дал Карлосу отпить глоток, прежде чем приступить к допросу:

— Вы видели этого постояльца вчера вечером?

— Да, он вернулся около двадцати двух тридцати.

— Во времени вы уверены?

— Только что началось «Очевидное-невероятное».

— Как он выглядел?

— Пьяный в дымину. Заговаривал со мной. Первый раз на него такое нашло. «Как дела, дружище Карлос, тебе не скучно здесь одному перед телевизором?» и все в том же духе. Поднимаясь по лестнице, он шумел и даже пытался петь. Постояльцы потом жаловались. Я попросил его успокоиться. У меня душа в пятки ушла, этакий здоровенный детина…

— Он выглядел угрожающе?

— Береженого бог бережет. Сами видите.

— Он на вас напал?

— Нет, но он же удрал.

— У него был с собой мешок, чемодан?

— Нет, ничего такого.

— А как он был одет?

— В зеленый рабочий комбинезон, зеленую майку садовника и просторную клетчатую рубаху.

— А пластикового пакета не было?

— Я ничего не заметил.

— Он сказал, куда идет?

— Нет. Да он и не вернулся.

*

Стоило Дюгену и Николе выйти из гостиницы, как на них набросилась шайка журналистов и фотографов.

— Связываете ли вы убийство в Монсури с задушенной женщиной, найденной в парке Ситроена? — прокричал Морешан из телерадиокомпании RTL, обладатель самого красивого и зычного голоса среди своих коллег.

Остальные заговорили хором, и их вопросы слились в невыносимую какофонию, а Дюген и его лейтенант оказались прижатыми к машине.

— Дайте нам пройти, — приказал майор. — Благодарю, и счастливо оставаться!

Они сели в служебный «рено» и отъехали под перекрестным огнем фотовспышек.

В комиссариате Людовик Николе, не теряя времени, позвонил в США. Саша Дюген отпер ящик стола и достал обе папки. В первой было собрано все, что удалось раздобыть по делу Лу Неккер. Во второй — копии документов, связанных с расследованием убийства в парке Андре Ситроена, предоставленные комиссариатом Одиннадцатого округа. Некоторое время он просматривал их, потом вспомнил о дисках, лежавших у него в кармане. Отис Реддинг, «Братья Невилл». Великие музыканты из Нового Орлеана. Отличный выбор, подумал он. Выбор человека, который не изменил музыке родного края. Он поднялся, чтобы вставить в музыкальный центр безымянный диск. Послышался энергичный рок, начинавшийся дуэтом гитары и бас-гитары. Затем вступил голос. Голос девушки, готовой отдать все, что у нее есть.

Песни мира, его мечты — они для тебя, лишь попроси.

Я только того и жду.

Ярость и страхи мира — они в тебе, отдай их мне.

Я только того и жду…

«Может, у нее и не самый прекрасный голос в мире, — подумал Дюген, — но тембр необычный, и она безусловно личность. И такая щедрость в звучании гитары». Зазвонил телефон, Дюген нажал на паузу и снял трубку. Он различил шум уличного движения, потом раздался голос жены:

— Саша, у меня мало времени. Я обедаю с депутатом Перонте. Как продвигается расследование?

— Пресса нагнетает обстановку, а так все нормально.

— Журналисты отмечают сходство с убийством в парке Монсури?

— Само собой. Я думаю, в этом весь смак.

— И весь интерес. Я могу устроить тебе встречу с отличным психологом. Он жил в Штатах, изучал американские методы психологического портретирования.

— Пока не стоит.

— Дорогой, я уверена, что это дело наделает шуму. Подходящий случай попросить о переводе в Уголовную полицию…

— Всему свое время. Кстати, я тут подумал, что мы могли бы вечерком расслабиться, пойти поужинать…

— Вечером я приглашена в клуб «Рефлексия». Разве я тебе не говорила? Ничего не поделаешь.

— О'кей, никаких проблем.

— Один из их постоянных членов вхож к большому боссу из уголовки…

— Я сам добьюсь перевода в Уголовную полицию, Беатриса. И лучший способ добиться этого — успешно и в срок провести расследование. Главное, быстро, ты же слышала, что бюджет опять урезали.

— Тебе виднее, Саша. Вернусь поздно, лягу в гостевой комнате, чтобы тебя не будить. Целую.

Дюген повесил трубку и какое-то время сидел, уставившись в пустоту. Из задумчивости его вывел Николе:

— Шеф, есть пара минут?

— Да, заходи.

— Американцы сообщили кое-что стоящее. На Брэда Арсено имеется досье в Луизиане. Завсегдатай собраний анонимных алкоголиков своего прихода. Но у него случались срывы. Шум по ночам, порча общественного имущества.

— Неприятности с отделом нравов?

— Я продолжаю копать. У моего источника есть еще информация, но он ждет, пока начальство даст добро.

— Так держать, Людовик.

Дюген знаком предложил ему присесть.

— Что думаешь об этом? — спросил он, указывая на разложенные на столе папки.

— А что, если связь между преступлениями — закрытое лицо, шеф?

— Лу Неккер умерла с пакетом на голове. Натали Пуже найдена на скамейке в парке Ситроена с пиджаком на лице. Здесь можно говорить о модус операнди серийного убийцы…

— Но Пуже изнасиловали, прежде чем задушить, а Неккер нет.

— Как знать, убийцу могли спугнуть.

— Тогда получается, что он собирался изнасиловать ее уже мертвую. С Пуже было не так.

— Нет никаких совпадений. Возраст, внешность, образ жизни — все разное. Но возможно, существует связь, которую мы упустили. Придется пересмотреть оба дела под микроскопом. Но прежде пошли кого-нибудь в эту общину.

— А у вас есть что-то новое?

— Компакт-диск, который я взял в номере у американца. Не исключено, что это запись «Вампиреллас». Проследи, чтобы проверили.

— Американец припрятал фотографии Лу Неккер, но оставил на виду диск. Разве не странно?

Вместо ответа Дюген нажал на кнопку и сделал звук погромче.

Веселье мира, его страсть — они для тебя, лишь попроси.

Я только того и жду.

Кожа мира, его губы — все для тебя, лишь сдайся мне.

Я только того и жду…

4

Ее короткие светлые волосы почти скрывала красная бандана, усеянная зебрами. Любимые шорты (вещица цвета хаки, знававшая лучшие времена и разные широты) в заплатах из смайликов дополнял топик с изображением кирпича, запрещающего проезд, и парочка прочных грубых башмаков «Патогас», а как дань женственности — носки, украшенные миниатюрными жирафами. Она терпеливо ждала в угрюмом коридоре, глаза у нее слипались. Накануне она до двух часов ночи трудилась в «Калипсо», и этот утренний вызов в комиссариат Тринадцатого округа пришелся совсем некстати. В конце концов она заснула и во сне вернулась в свою постель. Фрэнк Синатра собственной персоной пел для нее «Му Funny Valentine».

Посланный за ней молодой человек некоторое время разглядывал ее тропический наряд, прежде чем окликнуть:

— Ингрид Дизель?

— Not now, please… I love this song…[4]

— ИНГРИД ДИЗЕЛЬ!

— Yes, да. Это я.

— Лейтенант Николе. Шеф сейчас вас примет.

Упомянутый шеф оказался мужчиной лет тридцати, невысоким, но крепко сбитым, с коротко стриженными жесткими темными волосами. Он стоял перед письменным столом, на котором высились аккуратные стопки папок. И мужчина и его стопки дышали порядком и покоем. И все-таки она заметила взлетную полосу для лилипутов, пересекавшую его правую бровь. Это была единственная выбоинка, портившая безупречный пейзаж, который являло собой его средиземноморское лицо. Она подумала, не занимается ли он боксом.

— Здравствуйте. Майор Дюген. Присаживайтесь.

Голос был серьезным и властным, но звучал приятно. Она подавила зевок и послушно села. Ей пришло в голову, что он нарочно предложил ей сесть, а сам остался стоять, чтобы подавлять ее волю. Он молча протянул ей листок и жестом предложил с ним ознакомиться.

— Это моя афишка, я использую их для рекламы, — признала Ингрид.

Она приготовилась к неприятному объяснению. Ее занятия стриптизом в «Калипсо» были должным образом зарегистрированы, в отличие от массажного кабинета в предместье Сен-Дени. Хотя она никак не могла взять в толк, что понадобилось от нее полиции другого квартала.

— Я так и подумал, — продолжал Дюген игривым тоном. — Вы делаете любой массаж: ши-тцу, тайский, балийский, калифорнийский — не буду вдаваться в подробности.

Лейтенант Николе уставился на нее пристальным взглядом — излюбленный прием легавых всего мира. Рядом со своим шефом он выглядел тщедушным подростком. Дюген забрал у нее афишку, сделав вид, что с жаром ее перечитывает:

— Это ведь предложение интимных услуг, или я неправильно понял?

— Вы неправильно поняли! Это предложение массажа, допустим, незадекларированного, но вполне серьезного. Можете спросить у моих клиентов и друзей.

— Допустим. Если честно, серьезны ли вы, задекларированы или нет, мало меня волнует.

Он отпустил ей очередную улыбочку. Она ждала продолжения. Он схватил папку, венчавшую стопу, открыл ее и неторопливо перелистал.

— Вам знаком некий Бернар Морен?

— Нет.

— А Брэд Арсено?

Ингрид не смогла обуздать свои чувства. Брэд, магнолии, Великан, попугаи, рыбалка в протоке. Вот уже больше года она не получала от него никаких известий.

— Да, я знакома с Брэдом… Мы встретились в Новом Орлеане.

— Когда?

— Лет четырнадцать назад.

— Как он там оказался?

— Он там родился.

— Род занятий?

— Садовник.

— Как же вы с ним познакомились?

— Брэд спас мне жизнь. Двое мерзавцев напали на меня. Он остановил их и вызвал полицию.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Больше десяти лет назад, когда вернулась с родителями в Калифорнию. После урагана Катрина и всех разрушений я пыталась узнать, как там Брэд.

— И что же?

— Ничего. У меня в Луизиане не осталось знакомых, так что обратиться было не к кому.

— Но до Катрины вы поддерживали с ним связь?

— Время от времени я посылала ему мейлы.

— А точнее?

— Два-три раза в год.

Но с чего вдруг парижский легавый интересуется американским гражданином, к тому же безобидным садовником? И кто такой этот Бернар Морен? Ингрид почувствовала растущее раздражение.

— Вашу афишку обнаружили в его гостиничном номере. Приколотую к стене. Она была там чуть ли не единственным украшением.

— Брэд живет в Париже?

— С августа, по словам директора гостиницы. А вы и не знали?

— Вы хотите сказать, после Катрины?

— Браво, быстро соображаете. Очевидно, именно ураган пригнал его к нашим берегам.

— В чем же вы его обвиняете?

— Да так, сущие пустяки. Например, приобретение поддельных документов.

— На имя Бернара Морена?

— Вот именно. И нелегальная работа садовника, причем на мэрию. Наглости ему не занимать.

— Он говорит по-французски? А я и не знала.

— И так хорошо, что товарищи ничего не заподозрили. Но это только цветочки.

Она видела его всего несколько минут, но уже терпеть не могла.

— Арсено снова снялся с якоря, — продолжал Дюген. — Мы не знаем, какой ненастный ветер унес его на этот раз, зато нам известно, что он оставил после себя подарок.

— Какой же?

— Труп.

Провались сейчас ее сердце в башмаки, ей и то не было бы так худо. Дюген уселся за письменный стол. Николе оседлал один из стульев. Они молча уставились на нее, словно ни на секунду не поверили в ее испуг.

— О чьем трупе речь? — спросила она нервно.

— Молодой женщины. Найдена задушенной несколько дней назад.

— Как задушенной?

— Пластиковым пакетом. Медленная и мучительная смерть.

— Медленная и мучительная… — пробормотала Ингрид, чувствуя, что бледнеет.

Ей казалось, что своими суровыми взглядами они пытаются пробуравить ей череп. Дюген в медленном, навязчивом ритме вертел ручку.

— Убита на рассвете, — уточнил он ровным голосом. — Вы разве не читали в газетах?

— No.

— Странно, журналисты подняли шум из-за этой истории.

Она чуть было не принялась оправдываться, объяснять, что узнает новости из англоязычных газет в Интернете, но передумала. Пусть она выбита из колеи, но не настолько, чтобы позволить издеваться над собой заносчивому цинику и мрачному недоноску.

— Где ее нашли?

— В парке Монсури. Там, где работал ваш приятель и соотечественник. Пока не испарился.

— Погодите-ка! А доказательства у вас есть?

Он лишь вздохнул, не сводя с нее пристального взгляда.

— Брэд лучше всех на свете, — продолжала она. — К тому же в Монсури есть и другие садовники.

— Разумеется, но только он был знаком с жертвой. Он работал у нее под окнами.

— Вы только что сказали, что он работал в парке Монсури.

— Скажем, он еще и подрабатывал. Мне трудно поверить, что он так и не связался с вами. Вы утверждаете, что он спас вам жизнь. Обычно это сближает.

— Повторяю, после Катрины я не получала от Брэда никаких известий. Если вы думаете, будто я знала, что он во Франции, то вы очень сильно заблуждаетесь.

— А если вы думаете, что со мной можно разговаривать таким тоном, то заблуждаетесь еще сильнее.

Ингрид смерила его самым холодным взглядом, на какой только была способна. В ответ он одарил ее очередной беглой ухмылкой.

— Хотите чего-нибудь попить? — поинтересовался он слащаво.

— No.

— Напрасно. Мы здесь надолго.

*

Солнце заливало Париж золотистым сиянием. Ингрид шла вверх по бульвару Опиталь, твердя себе, что весна слишком прекрасна, чтобы предаваться унынию. Доказательством тому служили улыбки парижан, синее чудо-небо, по которому скользили чудо-облака, и внезапный ветерок, веявший свежестью и шаловливо ласкавший кожу, так что хотелось бродить по улицам до самой ночи. Она заставила себя сделать несколько глубоких вдохов и улыбнуться. Где-то она прочла, что для хорошего настроения достаточно придать лицу правильное выражение, а тело, повинуясь душе, довершит начатое. Но, добравшись до Питье-Сальпетриер, она заметила скамейку напротив цветочного магазинчика и села, позволив себе наконец излить душу:

— Fuck! Fuck! Fuck!

Этот чертов майор продержал ее больше трех часов. Они с его тощим помощником-подпевалой допрашивали ее, сменяя друг друга. Но почему они не желали верить, что она знать ничего не знала о приезде Брэда в Париж? Она снова попыталась отвлечься и сосредоточилась на алюминиевых ведрах с цветами, выставленных на тротуар. Азалии, лилии, даже мимоза, такое редкое и хрупкое растение. Она закрыла глаза, пытаясь уловить ее аромат, но все заглушали выхлопные газы.

Она и подумать не могла, что Брэд мог уехать из Штатов и приобрести поддельные документы. Конечно, у него французские корни, но где он научился говорить по-французски как заправский француз? И почему не навестил ее? Откуда у него ее афишка? Какое отношение он имеет к этому жуткому убийству? Задушена. За-ду-ше-на. У нее было ощущение, что это слово, уродливое и труднопроизносимое, бьется у нее в голове, как муха о стекло. Задушена. Задушена.

— Fuck! Fuck! Fuck!

В одиночку ей ответа не найти. В одном она уверена: несмотря на все свои таланты в области защиты зеленых насаждений от любых летучих и ползучих гадов, Брэд и мухи не обидит. И уж тем более не станет убивать бедняжку в парке Монсури.

Решительным шагом она направилась к станции «Сен-Марсель». Ей известно, где найти собеседников, способных на большее, чем без конца задавать одни и те же идиотские вопросы, надеясь добиться результата. Между прочим, почему о полицейских допросах говорят «поджаривать на медленном огне»? Ведь между поварами и полицейскими нет абсолютно ничего общего.

5

— На закуску я тебе советую взять спаржу.

— Просто спаржу, без ничего?

— Ну что ты! Поджаренную с пармезаном и пармской ветчиной.

— Недурно. А потом?

— А потом ножку ягненка.

— С картошкой?

— Молодой и рассыпчатой.

— А вино?

— Легкое «кот-роти». Я только что его получил. Весьма недурное. Начнешь с него?

— Если ты отведаешь его вместе со мной, Максим.

— Ладно, но только один глоток, Лола. Сейчас начнется запарка, мне надо быть в форме.

Лола Жост проследила взглядом за тем, как Максим Дюшан бодрым шагом устремился к винному погребу. У нее тоже было приподнятое настроение. Она встала рано утром и смаковала кофе, облокотившись на подоконник открытого окна, выходившего на улицу Эшикье, осененную благодатью.

То было великое таинство. Каким образом лишенная деревьев городская магистраль с редкими цветочными горшками на подоконниках могла передавать это ощущение бурлящей природы? Хотелось верить, что воздух был насыщен не только пыльцой, а еще и частицами, заряженными животворной силой.

«Животворная сила! И что это на меня нашло?» — улыбнулась она про себя.

Лола села за свой обычный столик, откуда открывалась панорама «Дневных и ночных красавиц», хотя слово «панорама» было слишком звучным для скромного местного ресторанчика. Появился Максим с вином и штопором. От одного взгляда на этикетку у Лолы потекли слюнки. Хлоя, официантка, хорошо знавшая пристрастия хозяина и отставной комиссарши полиции, поставила на стол вазочку с зелеными оливками.

Максим разлил вино, и Лола вдохнула содержимое своего бокала.

— Знаешь, что сказал бы Рабле, Максим?

— Нет, но хотел бы узнать.

— «Насколько же запах вина соблазнительнее, пленительнее, восхитительнее, животворнее и тоньше, чем запах елея!»[5]

— Поддерживаю, — сказал Максим, отпивая глоток.

Лола последовала его примеру и удовлетворенно причмокнула. Тут она увидела фигуру Ингрид, промелькнувшую за широкими окнами «Красавиц». Когда та вошла, Лола заметила, как измучена ее подруга. Она хотела было предложить ей присоединиться к ним за чашей «кот-роти», но вовремя одумалась. Американка придерживалась разумного и здорового образа жизни и до самого вечера не брала в рот спиртного.

Ингрид рухнула на стул, словно пестрый мешок с картошкой. Высмотрев в ведерке бутылку, она налила себе, даже не взглянув на этикетку, не полюбовавшись цветом вина, не насладившись его букетом, и залпом проглотила чудесный нектар. Максим и Лола воздержались от каких-либо комментариев: ситуация была не из простых, а заряженные животворной силой частицы явно не подействовали на Ингрид Дизель. Они молчали, давая ей подыскать нужные слова, и когда она их нашла, голос ее был искажен неизъяснимой яростью:

— Они вызвали меня в нерассветную рань и сообщили, что один из моих лучших товарищей убил девушку, словно свинью, а потом слинял, как последний трус.

— Спокойно, — сказала Лола. — Давай по порядку. Кто это «они»?

— Твои экс-коллеги.

— Легавые из Десятого округа?

— Нет, с площади Италии. Майор Саша Дюген, невыносный тип.

— Ты хочешь сказать, невыносимый?

— Невыносимый, невывозимый, какая разница!

— Я знаю о нем понаслышке. Честолюбив. Между прочим, он самый молодой майор в Париже. К тому же женат на высокопоставленной чиновнице из Министерства внутренних дел, такой же честолюбивой, как он сам. А что за друг?

Ингрид набрала в грудь побольше воздуха и заговорила о Брэде Арсено, Новом Орлеане, нападении, спасении, Магнолия-холле и даже о попугаях, орущих на ветках Великана, о лимонаде, поджидавшем их в холодильнике, и о рыбках, резвившихся в протоке. Лола и Максим позволили ей размотать до конца клубок воспоминаний. Не только потому, что воспоминания были колоритными: повествование явно шло на пользу Ингрид, певшей дифирамбы своему другу-садовнику. Лола, как истинный комиссар полиции в отставке, подумала, что ее американская подруга пытается убедить саму себя в непричастности этого Брэда к преступлению, так как не в силах полностью избавиться от подозрений.

— А что за убийство? — спросила она.

— Убита девушка. Задушена в парке Монсури. Медленно и жестоко. Пластиковым пакетом.

— Кажется, я что-то такое читала в газете, — подтвердила Лола. — А когда это было?

— Ну конечно! — вмешался Максим. — Совсем недавно. Девочки, дальше можно не искать.

— Да и зачем? — хмыкнула Лола. — Чего нам еще искать — такое вино, такая компания. И славная страшилка на закуску.

— Как ты можешь шутить, Лола? Это ужас что такое!

— Я спускаю пар. И тебе советую.

— Чтобы расшевелить твое волнение и выгнать покой, придется попотеть.

— Лучше говорить «взволновать» и «нагнать страху», Ингрид, но это все мелочи.

— «Взволновать» — гадкое слово.

— Не спорю, но оно значит именно то, что значит.

Ингрид пожала плечами и снова налила себе вина.

Максим вернулся со старым номером «Франс суар». Разгладив газету, он протянул ее Лоле.

УБИЙСТВО В МОНСУРИ!

В среду, 22 марта, в 6.45 утра, пара джоггеров наткнулась на чудовищную находку. Безжизненное тело Лу Неккер, двадцати четырех лет, проживавшей в Тринадцатом округе, лежало в парке Монсури (Четырнадцатый округ). На девушку напали на рассвете; по-видимому, убийца воспользовался пластиковым пакетом, чтобы задушить жертву. Преступление было совершено до открытия парка, но комиссариат на площади Италии обращается к возможным свидетелям. Расследование ведет майор Саша Дюген.

Рядом с номером телефона была помещена фотография, судя по следу печати, взятая из документа, удостоверяющего личность. Брюнетка со светлыми глазами, не улыбаясь, смотрела в объектив. Ее лицо с высокими скулами выглядело изможденным, даже костлявым, но в нем чувствовался характер. Ингрид взяла газету и внимательно изучила фотографию. Потом отложила ее, испустив глубокий вздох.

— Ну же, крепись! — произнесла Лола, похлопав ее по руке. — Пожуй чего-нибудь — это очень поднимает настроение.

— Sorry, но мне совсем не хочется есть. К тому же в пятнадцать часов я делаю балийский массаж мадам Анриетте из салона связи на улице Парадиз.

— Само собой, но сейчас только полвторого.

— Сперва мне надо успокоиться. Нельзя отбивать клиентам мышцы, если ты сама на грани нервного срыва.

Лола предпочла не уточнять, что умение отбивать мышцы, пожалуй, нужнее мяснику, чем массажистке. Сейчас не время придираться к словам.

— Медленно задушена, ты только представь себе! — повторила Ингрид, вставая из-за стола.

Лола на своем полицейском веку повидала и не такое, но кивнула в ответ с самым сокрушенным видом. Ингрид удалилась довольно вялой походкой, конечно, если сравнивать с ее обычным пружинистым шагом.

— Увидимся позже? — бросила ей Лола.

Американка лишь махнула рукой, оставляя вопрос открытым, но закрыла за собой дверь «Красавиц». Лола подумала и набрала номер Жерома Бартельми, своего бывшего подчиненного в комиссариате на улице Луи-Блан.

«Давненько я не просила его об услуге. Как бы у этого откормленного поросенка мозги не заплыли жиром».

6

Лейтенант Людовик Николе ослабил галстук, налил себе еще кофе и вновь погрузился в поиски хоть какой-нибудь детали, которая позволила бы связать убийство в парке Андре Ситроена с делом Неккер. Натали Пуже, пятидесятилетняя бездомная, страдающая депрессиями, была настолько неосторожна, что заснула прямо на скамейке среди зарослей бамбука и водяного ириса. Из-за своей немощи она не могла оказать сопротивление убийце. Этим объяснялось отсутствие ДНК у нее под ногтями, кроме того, насильник воспользовался презервативом. Возможно, она знала нападавшего, и то, что началось по взаимному согласию, обернулось насилием. Ясно, что проводить аналогии в подобных случаях совсем непросто. Из лаборатории пришли еще не все результаты проб по убийству в парке Монсури. Впрочем, анализ крови подтвердил, что Лу Неккер не принимала наркотики. Молодой рокерше очень нравились парки, но она не ночевала там, как Пуже. Она проникала туда на рассвете, перебравшись через ограду, чтобы попрактиковаться в одной из тех странных гимнастик, которыми увлекаются люди, помешанные на тайнах космоса. Назначила ли она свидание партнеру, еще более повернутому на этой почве? Хороший вопрос.

Николе снова рассмотрел посмертные фотографии Пуже. Одутловатое лицо алкоголички со следами лишений. Куда ей до Неккер, которая, с ее бледностью и прикидом графини Дракулы, даже после смерти оставалась эффектной. В кармане завибрировал мобильник, сбив его с мысли. Звонил лейтенант Дейв Паркер из Нового Орлеана. Николе бросился в кабинет Дюгена.

Майор заговорил на довольно беглом английском. Конечно, с заметным французским акцентом, но справлялся он неплохо. Николе, у которого мать была англичанкой, сдержал улыбку, услышав несколько чисто французских оборотов, но вообще оценил выступление своего шефа как вполне достойное.

Довольный Дюген вернул Николе мобильник.

— Ты не напрасно давил на американцев, Людовик. Они подозревают, что Брэд Арсено убил одного из своих друзей.

— Бенджамина Фрэзера, того, что занимался недвижимостью? Паркер упомянул это имя, но в подробности не вдавался.

— Фрэзера застрелили в собственной усадьбе в Новом Орлеане сразу после урагана Катрина. Конечно, все можно списать на мародеров, которые тогда распоясались, особенно в богатых кварталах, но наши коллеги из Луизианы не прочь побеседовать с Арсено. К тому же лет десять назад бесследно исчезла подружка Фрэзера Джулия Кларк.

— Американцы подозревают Арсено?

— У них нет ничего конкретного. Папаша Кларк обвинил тогда Фрэзера. Исчезновение Джулии могло стать причиной размолвки между Арсено и его приятелем.

— А дело становится все более масштабным, шеф.

— Пресса не даст нам покоя.

Николе задумался, так ли уж Саша недоволен вниманием журналистов.

— А загадочный диск?

— Это действительно запись «Вампиреллас», шеф. Похоже, они сделали ее для звукозаписывающих фирм. Я поговорил с ударницей. Ей казалось, она его потеряла. Это наводит на мысль, что Арсено был просто одержим Лу Неккер.

— Может, да, а может, и нет.

Майор сцепил руки на затылке и потянулся, словно довольный кот. Надо будет спросить адрес его клуба тайского бокса, подумал Николе, он в потрясающей форме, и все стрессы ему нипочем, а ведь за спиной о нем чего только не болтают. Поговаривают, что Дюген просто так ничего не делает и готов вылизать любую задницу, лишь бы добиться повышения. Утверждали, что и супругу он выбрал по расчету. Беатриса Дюген, урожденная Бертийон, занимала теплое место в Министерстве внутренних дел, а связей у нее было хоть отбавляй. Ее отец, Жан Бертийон, в свое время прослыл суперполицейским. Большая шишка в Управлении по борьбе с бандитизмом, он был настолько же хорош в деле, насколько популярен в средствах массовой информации. Великий человек скончался. Говорили, что Беатриса Бертийон помешана на карьере мужа и мечтает сделать из него легендарного полицейского, подобного папаше Бертийону. Но Николе эти слухи не волновали. Рядом с Саша ему хотелось разбиться в лепешку ради дела. И он чувствовал себя вправе быть таким же честолюбивым.

— Я вот думаю, с какой стати он держал у себя афишку высокой блондинки, — вдруг сказал Дюген.

— Хотите сказать: и не зашел повидаться с ней?

— Любой нормальный мужик захотел бы с ней повидаться, как думаешь?

— Чем-то она похожа на рекламу скандинавских йогуртов.

— А по мне, так просто класс, особенно для девушки, которая раздевается лучше, чем одевается.

— Считаете, шеф, она нам наврала?

— Наоборот, мне показалось, что она говорила искренне. Но все-таки установи за ней слежку.

— В пригороде Сен-Дени или у Пигаль?

— И там, и там. Ведь у мисс Дизель двойная жизнь.

*

Лола вошла в приемную на улице Дезир. На переливчатых диванах — розовом и оранжевом — ни одного клиента, зато из массажного кабинета волнами накатывали азиатские мелодии. Она порылась в стопке иллюстрированных журналов. Легкое постукивание по серебристому линолеуму заставило ее вздрогнуть. Обернувшись, она обнаружила далматинца Зигмунда. Антуан Леже, лучший психоаналитик Сен-Дени, человек очень занятой, отправляясь на встречу с клиентом, иногда оставлял пса у Ингрид. Это чувствительное четвероногое в горошек не выносило одиночества.

— Как поживаешь, мальчик мой? — поинтересовалась она у прекрасного животного, взирающего на нее большими, полными древней мудрости глазами.

Она принялась за статью о наших родственных связях с весьма несхожими приматами — шимпанзе и бонобо. Шимпанзе — агрессивные, скорые на расправу твари, улаживают все трения с помощью зубов; напротив, бонобо — прелестные обезьянки, сторонники мирного сосуществования, всегда готовы заменить насилие сексом. Журналист утверждал, что человек многое унаследовал от обоих видов и что наши кровные связи с волосатыми братьями куда теснее, чем можно себе представить.

— Порой я чувствую, что мы — форменные шимпанзе. Особенно когда кого-нибудь убивают в парке. Как по-твоему?

Пес положил морду на вытянутые лапы, и Лоле почудился вздох.

Из кабинета вышла дама с серебристо-сизыми волосами и сияющим видом, характерным для всех клиентов, которые прошли через умелые руки Ингрид. С почетным эскортом в лице Зигмунда американка проводила ее до дверей, потом села напротив Лолы. Той показалось, что Ингрид выглядит усталой, о чем она ей и сказала.

— Я как раз собираюсь подлечить нервы в спортивном клубе. Ты бы здорово меня выручила, составив на пару часов компанию Зигмунду.

— У меня есть идея получше, — возразила Лола. — А не прогуляться ли нам в Тринадцатый округ?

Ингрид снова села и с загоревшимся взором ждала продолжения.

— Я позвонила Бартельми, — пояснила Лола.

— Yes.

— Ему известны все подробности дела Лу Неккер.

— Yes.

— Я узнала, что Неккер была рокершей и жила в общине художников на перекрестке улиц Толбьяк и Бобийо.

— Yes.

— Вот я и подумала: а неплохо бы туда заглянуть. Знаешь, я обожаю богемную среду.

— Что с тобой, Лола?

— А что не так?

— Обычно именно мне приходится упрашивать тебя выйти из дома. В чем дело? На тебя так весна действует?

— Ну да. За зиму я немного размякла, но теперь мне гораздо лучше. Разве ты не чувствуешь, как молекулы, заряженные животворной силой, незримо парят в воздухе?

— Чем-чем наряженные?

— Только не выкручивай мне мозги, я тебе не карманный французско-английский словарь. Надевай-ка кроссовки и пошли.

— Лучше я надену патогас.

— Это был стилистический прием. Не об одежде речь. О твоем внешнем виде я не беспокоюсь. Давным-давно.

Ингрид окинула взглядом наряд Лолы. Платье в стиле «джутовый мешок», застегнутое на все пуговицы, похоже, заказано по специальному каталогу для тех, кому за шестьдесят. Она промолчала и натянула свои патогас. А Зигмунд Леже уже держал в зубах поводок. Строгий и шикарный поводок с серебряной бляхой, на которой было выгравировано его имя.

7

Товарищи Лу Неккер обосновались в здании с голливудским фасадом. На фронтоне из светлого камня пара атлетически сложенных нимф обрамляла элегантную надпись «Механические мастерские Жерве Жармона». Рядом с мощными чугунными опорами особенно удачно смотрелись изящные мозаики в пастельных тонах, оттененные позолотой. Ингрид восторженно охала, пока Лоле не удалось затащить ее под арку. Деревянный щит был завешан афишками, извещавшими о концертах, выставках и перформансах. Не обошлось и без листовок с пламенными призывами. Одна из них начиналась словами: «Все на защиту Художественного центра Жармона!»

Ингрид своим решительным шагом уже вступила на лестницу, но Лола удержала ее, указав на приоткрытую калитку, за которой что-то зеленело. Они обнаружили пышно цветущий сад, окруженный стенами домов. В нем трудился лысый коротышка в сером комбинезоне. Немного поколебавшись, Зигмунд дал понять Ингрид, что не прочь поближе познакомиться с этим удивительным буйством зелени. Она сняла поводок и вдруг хлопнула себя по лбу:

— Holy cow![6]

— Что с тобой?

— Вспомнила одну мелочь, Лола! Теперь я понимаю, о чем говорил майор Дюген.

— Поздравляю тебя.

— Брэд подрабатывал на стороне. И он знал Лу Неккер. Потому что работал у нее под окнами. Может даже, в этом саду!

— Ничего себе мелочь!

Поразмыслив, Лола отправила Ингрид поподробнее изучить афишки, а сама решила поближе познакомиться с этим неожиданным эдемом. Полюбоваться стеной, увитой клематисами, и зарослями штокроз. Тугие белые венчики напоминали атласную кожу. Лола наклонилась, чтобы вдохнуть их аромат. «Волшебный», — подумала она, закрыв глаза. Более насыщенный, чем у жасмина, более плотный, чем у апельсинового дерева. Она с усилием выпрямилась, сбросив сковавшие обоняние чары. Буйно цветущий боярышник смешался с изобилием роз, чья палитра менялась от перламутра до самого густого багрянца. Чуть подальше согласно пламенели настурции, герани, гвоздики и маки. Лола разглядела теплицу из металла тонкой работы, окаймленную оранжевыми гладиолусами и кустиками дрока, за запотевшими стеклами виднелись пальмы и лианы.

Голова садовника была гладкой, как цветочный горшок, но густые бачки разрослись до самого подбородка. Он оторвался от прополки и приветливо кивнул ей. Она не пожалела времени, чтобы воздать должное красотам его сада, сделав упор на розы и штокрозы, и лишь потом предъявила ему старое полицейское удостоверение, память о том времени, когда она управляла комиссариатом на улице Луи-Блан. Украшенный славным бюстом Республики, документ создавал необходимую иллюзию.

— Вы знакомы с Бернаром Мореном?

— Забавно, ваши коллеги меня уже об этом спрашивали.

— Всегда полезно сопоставить полученные сведения, знаете ли.

— Сопоставляйте, сопоставляйте, мне это ничего не стоит. И потом, вы симпатичная — сад мой похвалили. И собака у вас симпатичная — не роется в земле, не подрывает корни.

— Да, Зигмунд прекрасно воспитан, — заметила Лола. — Так что вы сказали моим коллегам?

— Что Бернар — славный малый. Сестра Маргарита его недолюбливает, а мне он по нраву.

— Сестра Маргарита?

— Настоятельница монастыря Милосердия. Сад вообще-то их. И дома эти тоже их. Кроме бывших мастерских Жерве Жармона. Старика Жармона я видел-то всего пару раз. К тому же мельком. Вот и с сестрами так.

— Они редко покидают монастырь?

— Во-во. Я здесь еще и за сторожа, потому и живу тут, — уточнил он, показывая на небольшую постройку за теплицей, — но почти никого не вижу. Я как одинокий страж рая. А Бернар был мне за товарища.

— Вы с ним разговаривали?

— Он мог и подсобить. Задаром.

— Неужели?

— Точно говорю. Да еще он мне насчет кизила столько всего присоветовал.

— А почему сестра Маргарита его невзлюбила?

— Да кто ее знает. Накинулась тут на меня. Нельзя нанимать себе помощников и впускать кого попало, запрещается оставлять сад и теплицу открытыми, и, добрый мой Ромен, то, и, добрый мой Ромен, се. Только я прикинулся глухим дурачком. Здорово помогает, если хочешь, чтобы от тебя отвяли. Хотите покажу?

Он свинтил с лейки насадку, засунул носик в ухо и принялся гримасничать. Зигмунд подошел поближе и уселся, надеясь на продолжение. Но садовник привинтил насадку на место.

— Впечатляет, — улыбнулась Лола.

— Сестра Маргарита всегда за соблюдение устава. Кто бы спорил.

— Бернар никогда не говорил вам, что привело его в Париж?

— Разве он не здесь родился?

— Нет, он американец.

— Поди ж ты! Вот бы не подумал. А ведь у него мать живет неподалеку.

— Это он вам сказал?

— Уже и не помню. Только когда цвели магнолии, Бернар спросил — можно ему сделать букет для своей матушки. И спрашивать нечего, парень, говорю я ему. Цветы — загляденье, только вот живут недолго!

Поколебавшись, Лола спросила:

— А моим коллегам вы говорили, что мать Бернара живет поблизости?

— Нет. Они же ничего не сказали про мои розы и штокрозы. Так, слово за слово, лепесток за лепестком, мы с ними далеко не ушли.

— А вы не могли бы помолчать об этом еще некоторое время?

— Полицейские разборки?

— Скорее размолвки. Но все по-честному.

— В вас-то я не сомневаюсь. Тогда по рукам! Ни слова им не скажу.

Лола поблагодарила его и присоединилась к Ингрид, которая все еще внимательно изучала листовки. Американка объяснила ей, что художники выступали против крупной сделки с недвижимостью. Некий подрядчик положил глаз на весь комплекс зданий с центральным парком, чтобы перестроить его под фешенебельный квартал. Проект «Толбьяк-Престиж», предполагавший соединить монастырь восемнадцатого века с механическими мастерскими, существовал пока только на бумаге. Ордену, к которому принадлежали монахини Милосердия, предстояло продать свои владения фирме «Батикап».

Со своей стороны, Лола пересказала беседу с садовником Роменом.

— Мать — француженка! — воскликнула Ингрид. — What the fuck!

— Пока об этом знаем только мы. Не стоит терять преимущество.

Лола позвонила в телефонную справочную. Ей объяснили, что в Тринадцатом округе проживают два Арсено, и оба они — в закрытом списке телефонных абонентов. Она позвонила лейтенанту Бартельми и попросила его по своим каналам связаться с Франстелекомом и органами социального обеспечения, а также поискать информацию о дорожных штрафах на имя мадам Арсено, матери Брэда, или даже Брэдфорда, с той же фамилией, проживающей в Тринадцатом округе, а возможно, в окрестностях Толбьяк-Корвизар.

Лола предложила Ингрид нанести визит сестрам Милосердия. Они поднялись по улице Толбьяк и вскоре заметили вход в монастырь. Монахиня-привратница окинула беспокойным взглядом Зигмунда и Ингрид, но при виде респектабельной Лолы тут же согласилась позвать сестру Маргариту. Ингрид объяснила Зигмунду, что ему придется подождать в холле.

— Этот пес выполняет все, что прикажет ему моя подруга, — заверила Лола встревоженную монашку. — Да-да, сами увидите. Просто поразительно.

— Но у нас даже некуда его привязать. Вы уверены, что…

— Что он будет паинькой, да-да. К тому же вам, наверное, знакома цитата из Вилльмеца?

— Увы, нет, мадам.

— «Не держите собаку на поводке, если хотите сохранить ее привязанность».

— Нет, этого я не знала, но вы и вправду уверены…

— А вот эта пословица — прямо из Персии: «Ласковым словом можно и слона на волоске водить». Я уверена, что у вас найдутся ласковые слова, сестра.

Наконец-то Лола заставила ее улыбнуться. Завязалась непринужденная болтовня о животных всех мастей. Их прервало появление еще одной монахини. Подруги последовали за ней по лабиринту, где витали запахи капусты и мастики, а стены украшала череда портретов служителей церкви: кардиналы с суровыми лицами, утопающие в роскоши, миссионеры, обращающие в христианство далекие жаркие страны, экзальтированные монахини. Только три последние картины выбивались из общего ряда. На всех был изображен дворянин в нарядном мирском костюме, румяный, с блестящим взором и непокорной белокурой гривой, стянутой лентой. В конце коридора их ждала строгая монахиня, за плечами у которой, похоже, было не меньше семидесяти весен. Спина у нее была согнута, а руки изуродованы артритом, но взгляд сохранил твердость стали. Так что Лола не стала щеголять перед ней ни цитатами, ни просроченным удостоверением, а просто изложила ей цель своего визита.

Мать-настоятельница знаком предложила им войти. Лола увидела великолепное собрание старинных изданий. Над камином, в котором можно было бы зажарить быка вместе с рогами, она узнала все того же улыбающегося дворянина. На портрете он был изображен во весь рост рядом со столом, украшенным экзотическими фруктами и листьями. На заднем плане команда с помощью грузчиков снаряжала каравеллу. Лола миновала вольтеровское кресло, на котором валялись плед и книга, обернутая в крафтовскую бумагу. Паскаль или Блаженный Августин, предположила Лола, пока сестра Маргарита усаживалась за секретер, который она, надо думать, раздобыла у первоклассного антиквара. Монахиня указала на два кресла и подождала, пока ее гостьи усядутся, прежде чем сухо произнести:

— Ваше знакомство с этим Мореном-Арсено никак не оправдывает независимое расследование, которое вы затеяли.

— Я бывший комиссар полиции, — спокойно возразила Лола.

— И тем не менее!

— Когда я была подростком, двое мужчин пытались меня изнасиловать, — бросила Ингрид. — И не подмогни мне Брэд, я сейчас не докучала бы вам в этом распрекрасном кабинете, отвлекая вас от важных дел. Вы должны нам помочь, ваше высоко-настоятельство! У Брэда сердце большое, как вся ваша обитель, и мы страшно за него беспокоимся.

Ингрид сидела слишком далеко, чтобы Лола могла как следует врезать ей по лодыжке, поэтому пришлось просто испепелить ее взглядом. Но американку уже во весь опор несло по бескрайним прериям чувств, и обуздать ее не было никакой возможности. Лола уловила едва заметную перемену в лице монахини. Теперь мать-настоятельница была не просто раздосадована, а категорически не согласна с Ингрид.

— Вы не верите словам моей подруги о том, что Брэд ее спас? — спросила Лола.

— Прошу прощения! — процедила оскорбленная в лучших чувствах монахиня.

— А ведь вам бы следовало уважать тех, кто не боится быть откровенным. Откровенность нынче не в цене.

— Дело в том, мадам, что я как раз высоко ценю откровенность. И мне неприятно сообщать вам о том, что ваш друг лишен этой добродетели.

— О чем вы?

— Ну, если вам так хочется знать, этот человек — вуайерист! Он воспользовался простодушием Ромена, чтобы проникнуть в наш сад, и бесстыдно подглядывал за Лу Неккер со своего насеста.

— Насеста?

— Обрезая наши каштаны, он подсматривал за девушкой.

— Вы видели это собственными глазами?

— Как сейчас вижу вас, и из этого кабинета.

Мать-настоятельница поднялась и резким движением отдернула тяжелые шторы. Лола подошла к окну из которого открывался вид на два безупречно подстриженных каштана и мастерские художников.

Молодой человек курил, облокотившись о подоконник, смешливая девушка позировала фотографу — похоже, она успела перебрать какого-то запрещенного законом вещества, из-за широких окон доносился жесткий рэп. Между религиозной и художественной общиной ощущалась заметная дисгармония.

Телефонный звонок прервал размышления Лолы. Сестра Маргарита вступила с кем-то в оживленный разговор о монастырском хозяйстве. Лола взглянула на Ингрид. Едва сдерживаясь, та в упор смотрела на монахиню. Лола шепотом попросила ее успокоиться и направилась к библиотеке, где обнаружила множество старинных трудов по ботанике. Подойдя к картине, она прочитала надпись на медной табличке: «Луи-Гийом Жибле де Монфори, 1745–1794». Уютное кресло, камин и улыбка щеголеватого дворянина в этом просторном строгом кабинете напоминали о радостях жизни. Не удержавшись, Лола схватила книжку и улыбнулась при виде названия. Тут она услышала, что сестра Маргарита завершила разговор.

— Сударыни, я вынуждена прервать нашу беседу. Меня призывают мои обязанности.

— Мы все понимаем, матушка, и благодарим за то, что вы согласились нас принять, — ответила Лола самым нейтральным тоном, не сводя глаз с разъяренной Ингрид.

Монахиня, которая привела их сюда, ожидала за дверью. Они пошли с ней к выходу, и Лола, воспользовавшись извилистостью пути, расспросила ее о том дворянине. Выяснилось, что это был великий ботаник, ученый с душой авантюриста, благодаря которому в Европе появились многие ценные растительные виды.

— Эти строения принадлежали ему, — уточнила монахиня. — Он разместил здесь свои покои, лабораторию и даже торговлю пряностями. Сад, теплица — дело его рук. Вернее, то, что от них осталось.

— Даже сейчас это истинное чудо.

— Сад Луи-Гийома Жибле де Монфори, когда его только разбили, был в четыре раза больше.

— А почему повсюду его портреты?

— Он предок сестры Маргариты.

— Монастырские постройки принадлежат вашей матери-настоятельнице?

— Теперь уже нет. После смерти своих родителей сестра Маргарита передала их в дар Ордену.

— Почему же сейчас все продают?

— Не знаю, мадам. Решения принимаются в высших сферах.

Лоле не удалось узнать, имелись ли в виду небесные сферы, — слишком энергично двигалась Ингрид. Оказавшись на улице, американка дала волю гневу, за которым беспокойно наблюдал Зигмунд, в то время как Лора оставалась невозмутимой.

— Настоятельница! Настоятельница! Нет в этой матери Маргарите ничего наставительного. Она невыносная. И не смей поправлять мой французский!

— Да ты все правильно говорила. Конечно, не считая слова «подмогнуть».

— А вот хочу и буду говорить «подмогать», раз мне так нравится! Отличное слово!

— Договорились. Но что касается психологического портрета сестры Маргариты, ты бы все же сбавила тон.

— Sister Margarita противная, как капустный сок.

— Ты перегибаешь палку.

— Коридоры провоняли капустой. Просто нечеловечная обстановка.

— Мастикой там тоже попахивало. Ничуть не меньше. К тому же сестра Маргарита отдыхает, украдкой почитывая «Код да Винчи». И она не устояла перед соблазном украсить суровую обитель развеселыми портретами своего соблазнительного предка. Понимаешь, люди не бывают такими монолитными, как может показаться.

— А что такое монолит?

— Это вроде менхира.

— Вот-вот! Мать-настоятельница — худший из менхиров. Читает она «Код да Винчи» или нет!

— Главное — продвигаться вперед. Даже если путь к истине усеян шипами.

— Назвать Брэда вуайеристом! What a fucking story![7]

— Давай-ка навестим художников. Так мы проветрим мозги.

8

— Ну а я вам расскажу совсем другую историю, — объявила Альберта, в последний раз ударяя палочкой по малому барабану.

Ингрид, Лола и Зигмунд только что познакомились с перкуссионисткой и ударницей «Вампиреллас», группы Лу Неккер, и она согласилась сообщить им свое мнение о россказнях сестры Маргариты.

— Для начала учтите, что она нас на дух не переносит. Ее воротит от нашего стиля, образа жизни, а больше всего — от нашей музыки.

Огненно-рыжая Альберта была одета в футболку, густозаселенную героинями манги, черную кожаную мини-юбку, рваные колготки сеточкой и фиолетовые мартенсы. Макияж придавал ее лицу мертвенную бледность, а глазам — керамический блеск, губы и нос украшал пирсинг. Яснее ясного, что у монахинь обители Милосердия и племени «Вампиреллас» представления о приличной одежде и духовных ценностях сильно разнились.

— Бернар сидел на своем каштане, обвязавшись веревкой, с пилой в руках, и пялился на нас. Пусть так. Но кто поступил бы иначе? Я не удивилась бы, обнаружив, что на дереве гнездится пятнадцать мужиков, развесивших уши, как слоненок Дамбо.

Лола и Ингрид вопросительно приподняли брови.

— Мы репетировали с распахнутыми настежь окнами. Угарный кусок, который Лу написала в припадке безумного вдохновения. Ее пальцы порхали по «гибсону», она была словно в трансе, а голос звучал, как никогда, пронзительно. Я лупила по барабанам, а Кармен пилила на басу. Мы были…

Альберта замолчала и уставилась в пустоту. Потом бросилась на один из матрасов, разбросанных по цементному полу, и разрыдалась. Ингрид опустилась рядом на колени и обняла ее. Рокерша не противилась и выплакалась от души. Лола подошла к окну и представила, как толстяк в костюме садовника сидит на ветке и наслаждается лучшим концертом в своей жизни. Она заметила движение за одним из окон напротив. Это было в кабинете сестры Маргариты.

Альберта уже успокоилась. Ингрид дала ей бумажные носовые платки и угостила завалявшейся в кармане резинкой. Благодарно взглянув на нее, рокерша приняла и то и другое.

— Вот так Лу и Бернар подружились, — продолжала она, хлюпая носом. — Классным людям нравилась Лу. Я в жизни не видала другого такого терпимого и креативного человека. Ее все вдохновляло. Даже завывания добрых монахинь.

— Разве добрые монахини воют? — заинтересовалась Ингрид.

— А ты и правда прикольная. Случайно, не музыкантша?

— Нет, я массажистка. И танцовщица.

— Так я и думала! А в каком стиле?

— Стриптиз. В «Калипсо», Пигаль.

— Мы с подружкой обожаем смотреть стриптиз. Только не говори мне, что ты та самая Габриелла Тижер Пламенная!

— Yes, it's me, dear![8]

— Прости, в этих тряпках тебя и не узнать. Да еще без твоей рыжей гривы.

Не удержавшись, Лола возвела очи к небу. Впервые хоть кто-то согласился с Ингрид, сочтя ее раздевания художественным танцем. Она дала девушкам пощебетать по душам, прежде чем вмешаться в разговор:

— Хотелось бы мне знать, почему Лу нашли в Монсури.

— Потому что она там часто бывала, — ответила Альберта. — Занималась тай-чи.

— Обычно это делают в группе.

— Лу не нравились группы, конечно, кроме нашей. Она уединялась среди зелени. Рано утром.

— С открытием парка?

— До открытия.

— А как?

— Перелезала через решетку и забиралась в свой заросший кустами уголок. Чтобы никто не мешал ей заниматься китайщиной. И чтобы сочинять песни. Лучшие наши вещи осенили ее в парке на рассвете. Ты мне не веришь?

Лола только поморщилась.

— Знаю я, о чем ты думаешь! Пусть мы готы и играем рок, это еще не значит, что мы пьем, ширяемся и ведем ночную жизнь. Лу была ранней пташкой.

— Только не нервничай. Лу была ранней пташкой. Вот и отлично.

— Я и не нервничаю. Просто объясняю. Понимаешь, здесь, в общине, жизнь бурлит, порой даже через край. Всегда полно народу, шумно. К тому же сестра Маргарита не пускала нас в сад. Послушать ее, так мы дикарки, не способные ценить красоту. Надо же такое придумать. Если бы она позволила Лу заниматься тай-чи в монастырском саду, ничего бы не стряслось. Так ведь нет, рай не для живых. Мы здесь для того, чтобы страдать. Прикинь, как она рассуждает?

— Лу участвовала в защите мастерских?

— Еще бы! Она-то и придумала ЦИЖ.

— Центр искусств Жармона?

— А ты соображаешь, когда захочешь. Даже приятно. Сама видишь — если кто и хотел вырвать сад из лап подрядчиков, так это Лу, а вовсе не мать-настоятельница.

Их прервали громкие крики и топот. Альберта и бровью не повела. Зигмунд насторожился. Лоле послышалось лязганье железа и пронзительные вопли. Некоторое время ничего не происходило, затем бешеная девица с цыганской шевелюрой ворвалась в студию с тонкой тростью наперевес. Лола отступила на шаг, осознав, что это шпага-трость. Зигмунд вытянул к ней морду и подошел к Ингрид, готовый ее защитить. Воительница была такой же высокой, как американка, но на вид на ней было килограммов на двадцать побольше мускулатуры. Одета она была в редингот, словно снятый с кучера времен Луи-Гийома Жибле де Монфори, бордовые панталоны, слишком туго ее обтягивающие, и ботфорты из пластика.

— Двоих уложила! — возвестила она победно.

Заметив бумажные платки Ингрид, она вытащила из пачки один, чтобы протереть клинок. Затем убрала его обратно в трость и бросила в угол. Рухнув на матрас, она принялась разглядывать гостий и далматинца.

— Это Кармен, — объяснила Альберта. — Наша басистка.

— Ага, и я только что уложила двоих, — повторила вновь прибывшая. — Двоих!

— Крупных? — спросила Альберта.

— Довольно крупных для грызунов. Но не слишком — для крыс.

— Rats! Please, no![9] — завопила Ингрид.

Басистка насмешливо глянула на нее, прежде чем утратить к ней всякий интерес. Она подобрала валявшийся на матрасе журнал «Метро» и погрузилась в чтение. Лола встряхнула Ингрид, чтобы привести ее в чувство. Обычно американка была отважна, словно бешеный пират, но грязь и миазмы неизменно потрясали ее нервы до самых оснований.

— Да уж, с тех пор как «Батикап» задумал прибрать к рукам механические мастерские Жармона, мы постоянно натыкаемся на крыс и использованные шприцы, — заметила Альберта. — Ни с того ни с сего.

— То есть подрядчик «Толбьяк-Престиж» запугивает вас, чтобы заставить убраться отсюда?

— Ты все правильно поняла, мадам, — вмешалась Кармен. — Но нас не так-то легко запугать. Верно, Альберта?

— Да уж, нелегко.

— А Лу думала так же? — спросила Лола.

— Не то слово. Лу знала, как действовать. У нее был подход к старику.

— К старику?

— Жерве Жармону, владельцу механических мастерских. Он хоть и древний старик, но молодежь ему по душе. Как и искусство.

— Лу всегда находила с ним общий язык, — уточнила Кармен.

— Когда мы сюда только вселились, старик заявился, чтобы нас выставить, — продолжала Альберта. — Но Лу не сдрейфила, а сумела заговорить ему зубы. Показала студии, объяснила, как важно то, что мы делаем, и упросила предоставить нам эти помещения, пока здание не продадут. Обещала, что здесь не будет ни беспорядка, ни наркоты. Убедила его, что сад следует включить в Список объектов всемирного наследия. А не отдавать на съедение бульдозерам. Старик усек и согласился.

— Но потом на горизонте появился Жильбер Марке, — добавила Кармен. — Настоящая язва.

— А кто он? — спросила Лола.

— Генеральный президент фирмы «Батикап», — объяснила Альберта. — Он вел переговоры с монашками о выкупе их здания. При виде мастерских он тут же учуял золотое дно. Короче, он выкладывает тридцать миллионов евро за монастырь, мастерские и сад, перестраивает их в апартаменты класса «люкс», сад превращает в лужайку и парковку и перепродает все за бешеные бабки.

— То есть втридорога, — уточнила Кармен.

— А если он выкупит только монастырь с садом, окна шикарных апартаментов будут выходить прямиком на студии. И престижность снизится на порядок. Так ведь? — сказала Лола.

— В точку, мадам, — устало вздохнула Кармен.

— Но что за выгода Жерве Жармону дарить мастерские общине, если подрядчик готов выкупить у него недвижимость?

— Сказано тебе: он совсем старый! — заорала Кармен. — Ты что, не догоняешь?

— Хочешь сказать, он уже из ума выжил?

Кармен брезгливо поморщилась и снова уткнулась в журнал. Зигмунд тем временем подобрался поближе и обнюхивал ее сапоги.

— У него и так денег навалом, — усмехнулась Альберта. — Чуть больше, чуть меньше — какая разница в его-то возрасте? Вот он и вбил себе в голову, что затея с Центром искусств Жармона — самое стоящее, что он может сделать, прежде чем сыграть в ящик. И по-моему, он прав.

Возмущенно фыркнув, Кармен вскочила на ноги. Зигмунд поспешно ретировался за развалившееся кресло. Кармен рывком открыла помятый металлический шкаф. На обратной стороне дверцы были крупно выведены десять цифр.

— Телефон старика, — сказала она. — Можешь надоедать ему своими вопросами напрямую.

Лола невозмутимо записала номер. Альберта вышла вместе с ними.

— Вы уж извините мою подругу. Мы все переживаем по-своему. Я чувствую себя как выжатый лимон. А Кармен в бешенстве. Мы потеряли не только лучшую подругу, но и опору «Вампиреллас». Не представляю, что теперь с нами будет.

— Никогда не надо отчаиваться, — подбодрила ее Ингрид. — Мы здесь, чтобы выяснить, кто совершил это жуткое злодейство. К тому же мы куда добротнее, чем майор Дюген со своим прилипалой. Ты в надежных руках!

— Ты хотела сказать, «куда добрее»?

— Ну если тебе так больше нравится.

Лола не смогла удержаться от улыбки. Ингрид рождена, чтобы переделывать на свой лад французский язык и ободрять всех встречных-поперечных.

— А кроме Жильбера Марке, у Лу были враги? — спросила она.

— Я же сказала — ее все уважали.

— А дружок у нее был?

— Она встречалась с Норой.

— В самом деле?

— И что такого?

— Ничего такого. А что потом?

— Кажется, долго это не продлилось. Потом еще Юпитер…

— Художница?

— Художник. Мы с Кармен — лесбиянки. А Лу была бисексуалкой. Это ведь ее право?

— А я и не вижу здесь ничего предосудительного. Кто такой Юпитер?

— Юпитер Тоби — его псевдоним. У него скульптурная мастерская на первом этаже. Если хотите, можем к нему спуститься.

Воспользовавшись предложением Альберты, они осмотрели мастерские. На втором этаже изможденная брюнетка трудилась над большим полотном, изображавшим трио музыкантш на кроваво-красном фоне. Девушка с мертвенно-бледным лицом в центре картины, казалось, истошно кричала. Из ее электрогитары глубокого черного цвета вырывались оранжевые языки пламени.

— Это Нора. Она работает над картиной без передышки. Почти не спит.

— Она рисует «Вампиреллас»? — спросила Ингрид.

— Да, в память о Лу.

— На этой красивой черной гитаре только что играла Кармен?

— Да, на «гибсоне» Лу. Чудо-гитара. Кармен пытается ее приручить. Гриф из черного дерева, черный корпус и адское звучание. Мы даже не знаем, сохранить ли ее на память. Или продать. Она стоит уйму денег.

Лола заметила, что не все помещения заняты.

— После того что случилось с Лу и из-за грязных проделок Марке немало народу съехало, — с горечью объяснила музыкантша. — А ведь ЦИЖ — потрясающая идея.

Они проходили мимо фотостудии. Там был обеденный перерыв. Фотограф и модель ели сэндвичи. Девушка выглядела спокойной и вполне вменяемой. Лола убедилась, что и прежде она была не под кайфом, а просто выполняла указания фотографа. Но для очистки совести она спросила у Альберты:

— Ты можешь подтвердить, что наркота у вас не в ходу? Сама понимаешь, это важно. К тому же я уже не служу в полиции, так что не стесняйся…

— У нас была цель. Мы собрались здесь, чтобы вкалывать. И у нас были свои правила. Строгие правила: соблюдать порядок и никакой дури.

Лоле показалось, что та говорит искренне. И она решила ей поверить. В мастерской Юпитера Тоби было пусто. Три больших деревянных ящика, очевидно, ожидали, когда их заберут. Тут в мастерскую влетела разгневанная Нора и бросилась к Альберте:

— Видала, Юпитер свалил по-тихому?

— Да ты что? А я и не заметила!

— Я узнала, что он подыскал себе мастерскую. А где, не сказал. Но я спросила у грузчиков. Прикинь, он неплохо устроился в Монруже. На бывшей фабрике керамической плитки. Только подумай, целая фабрика ему одному. Я слышала, как они с Лу поцапались, теперь понимаю из-за чего. Смазливый подонок!

— А вы присутствовали при их ссоре? — спросила Лола.

Нора окинула ее подозрительным взглядом, затем вопросительно посмотрела на Альберту. Музыкантша кивнула.

— Я знала версию Лу, — продолжала Нора. — Она называла Юпитера предателем. Мне он не нравится, но готова признать: у него есть талант. Лу считала, что с его уходом ЦИЖ много потеряет. К тому же она воспользовалась его дружбой с сестрой Маргаритой, чтобы попытаться убедить ее отказаться от сделки.

— Скульптор и мать-настоятельница дружили? — удивилась Лола.

— Юпитер умеет втираться в доверие, — отвечала Нора. — Он тебе и мусорщик, и папа римский, меценат и консьерж в одном лице. К тому же он немного смахивает на ботаника, предка сестры Маргариты.

— Монфори?

— На него. Надо сказать, Юпитер сделал немало растительных скульптур и статуэток из разноцветных пряностей. В монастырской библиотеке полным-полно старых книг по ботанике. Юпитер ими бредил. Да и садом тоже. Там есть редкие растения из дальних стран. Между прочим, Юпитер подружился с Болодино.

— А он кто такой?

— Писатель, который сорвал банк. Раньше он тоже здесь жил. До тех пор пока не додумался написать книгу о Луи-Гийоме. Называется «Господин пряностей» — настоящая бомба. И Лу приложила к этому руку.

— То есть?

— Для Центра искусств любая реклама была кстати. Она из кожи вон лезла, чтобы поддержать Болодино. Попросила Юпитера уломать сестру Маргариту, чтобы та предоставила исторические документы. А он отказался. Но Лу удалось раздобыть их самой.

— А как?

— Не представляю. Только знаю, что это было непросто. Без нее «Господин пряностей» не имел бы такого успеха. Получилась бы обычная биография. А вместо этого вышел бестселлер.

— Юпитер уехал из центра из-за ссоры с Лу?

— Вряд ли. Я бы поставила на синдром Болодино. Мастерские Жармона годились во времена тощих коров. Теперь, когда его котировки растут, Юпитер метит выше.

— Мог бы и попрощаться с нами, — заметила Альберта.

— Ну ты размечталась, детка! — бросила Нора на ходу.

Лола взглянула на часы: у нее была назначена встреча с одним из ее прежних осведомителей. Пропускать свидание не следовало: он обещал вкратце рассказать ей о новом поколении изготовителей поддельных документов. Похоже, что все старые мастера ушли на покой.

— Чтобы найти того, кто сделал Брэду фальшивое удостоверение, я должна обновить старые связи. Ты со мной?

— Если ты не против, я еще побуду здесь, — откликнулась Ингрид.

— Как хочешь.

Она подозревала, что Ингрид уже вынашивает несколько грандиозных планов. Поддержать Альберту, укротить Кармен, оценить размах утраченной мечты о Центре искусств Жармона и представить себя на месте Брэда Арсено, который, взобравшись на столетний каштан, изучает вокальную технику рокерши в трансе. Или обойти все студии, приветствуя новых знакомых и отзываясь об их последних шедеврах. А еще, подумала она, Ингрид невольно поддается моему влиянию. Она верит в гнев Кармен и печаль Альберты. Но ей трудно представить, чтобы дружба между готкой из района Бобийо-Толбьяк и садовником из Нового Орлеана выросла, как плод на дереве.

9

— Здравствуйте, мне, пожалуйста, «Кот довинчен».

— Простите?

— Ну, американскую книгу, там еще полно саспенса и наконец-то раскрываются все тайны Ватикана…

Фредерик Анслен улыбнулся и извлек экземпляр из стопки. Под насмешливым взглядом Лолы он протянул девушке пакет с книгой и кассовый чек. Сияющая юная покупательница вышла из магазина.

— Это еще что, вот в прошлый раз у меня попросили «Имя позы», — вздохнул продавец. — А в позапрошлый — «Дьявол несет правду» и что-нибудь про Гарри Постера.

— Прелесть, — заметила Лола.

— Насчет прелести не скажу, но точно обхохочешься. А ты за чем пожаловала?

— За «Господином пряностей» какого-то Болодино.

— Пойду гляну, остался ли он у меня. Я уже столько его продал.

Фредерику Анслену удалось отыскать последний экземпляр.

— Книга-то стоящая? — поинтересовалась Лола.

— Нечто среднее между захватывающим и прекрасно написанным романом и документальной биографией. История мужчины, который добился всего, но потерял любимую женщину. Книга вызвала скандал, который только увеличил продажи. Кажется, уже продано больше ста пятидесяти тысяч экземпляров.

Анслен объяснил, что потомки Жибле де Монфори обвинили Даниеля Болодино в том, что он «запятнал фамильную честь», придав дворянину-ботанику макиавеллиевские черты. Дело дошло до суда. История получила огласку в СМИ, вновь подлив масла в огонь вечного спора о правде и вымысле в литературе. Даниель Болодино ловко выпутался благодаря знаменитому литературному агенту, который нашел для него блестящего адвоката и помог продать американскому продюсеру права на экранизацию.

Лола покинула книжный, зажав под мышкой свою покупку. Она боролась с острым желанием отправиться домой и погрузиться в чтение в компании портвейна пятидесятилетней выдержки, но встреча с осведомителем делала эту мечту неосуществимой. Бывают такие вечера, когда долг важнее удовольствия. И все-таки она решила позволить себе короткую передышку. Зайдя в прилегающее к книжному магазину кафе, она заказала ванильный чай, чтобы проникнуться духом пряностей, и приступила к чтению.

Каждый из нас носит в себе свой идеальный сад. В том, который вынашивал Луи-Гийом Жибле де Монфори, сочетались изящество и роскошь, былая любовь и будущие влюбленности, прохлада и тень. В этом саду, пышном и потайном, сияющем и погруженном во тьму, запахи детских воспоминаний сливались с ароматами далеких и неведомых стран; корнями он уходил в путешествия юного ботаника, которому суждено было долгие годы грезить о нем и целую жизнь взращивать его на благодатной земле Франции.

Собирая растения на Африканском континенте, Луи-Гийом изменился навсегда. Юноша писал о том, как ему открылась «морщинистая темная кора, подобная слоновьей шкуре, древесные соки, похожие на густой ликер». Блистательный юный ботаник в четырнадцать лет отправляется в Африку со своим дядей по материнской линии, капитаном корабля. Тогда он еще не знал, что привезет оттуда двести живых растений и создаст первое иллюстрированное описание баобаба. Ученый в душе, он остается поэтом: его волнуют погребальные камеры, выдолбленные в волшебном стволе дерева, которое торговцы целебными снадобьями почтительно именуют египетским словом «бу хобаб». В самом сердце края, раскинувшегося на берегах Нигера, в чреве этих великанов крестьяне подвешивают трупы своих бродячих музыкантов. В таких природных усыпальницах тела поэтов и целителей — колдунов, которых боятся и почитают, после смерти медленно превращаются в мумии наедине со злыми духами, обитающими там веками…

*

Нагруженная покупками Ингрид поднималась по улице Толбьяк. Она зашла в бакалейную лавку на Мулине и теперь возвращалась в общину. Вдоль тротуара были припаркованы три машины, в них, чего-то ожидая, сидели молодые люди. Внимание Ингрид привлекла их темная одежда и застывшие позы. Им даже не пришло в голову включить музыку, чтобы скоротать время. Она не представляла, как можно вот так торчать в машине без музыки. То, что они сидели как истуканы, заставило Ингрид запомнить номер первой машины.

Она набрала входной код, который узнала от Альберты. Обитатели общины были погружены в работу, и только несколько художников ели лапшу, рассевшись вокруг складного столика. Фотограф со своей музой закрылись, повесив на дверь табличку «Не беспокоить», явно прихваченную из гостиницы. Отложив кисти, Нора издалека рассматривала свое полотно. В вечернем свете девушки на картине будили щемящее чувство.

Лежа на матрасе, Альберта уставилась на клочок фиолетового неба. Полоски света пробивались из-за закрытых ставней в кабинете сестры Маргариты. Ингрид с горечью подумала, как мало времени понадобилось Брэду, чтобы нажить себе врага в лице настоятельницы.

Кармен доигрывала соло на черной гитаре. Что-то грустное и красивое. Ингрид слушала не двигаясь и лишь затем положила припасы на деревянный ящик, окруженный почтенными кожаными пуфами. Она купила продукты для сэндвичей, фрукты, воду и бутылку вина. Кармен бережно поставила гитару на подставку и открыла металлический шкаф. Молча достала посуду и штопор. Наполнив три бокала, протянула один Ингрид:

— Спасибо за жратву и спасибо за вино.

— Не за что.

— Так Брэд Как-его-там, он же Морен, — твой ДРУГ?

— Брэд Арсено.

— Он вроде америкашка. Ты тоже? У тебя чудной акцент.

Ингрид ограничилась кивком. Альберта продолжала лежать, уставившись в никуда.

— Слушай, твоя приятельница — настоящая пиявка, — продолжала Кармен. — Я уж думала, она никогда не отвяжется. На что тебе сдалась бывшая легавая?

— Лола — комиссар полиции в отставке и очень порядочный человек. Единственное, чего она хочет, — помочь мне доказать, что Брэд невиновен.

— Какое там.

— Why?[10]

— Твой приятель не слишком похож на невиновного.

Поставив бокал, Ингрид постаралась взять себя в руки.

— Я-то всегда считала, что он темнит, — продолжала Кармен.

— О чем ты?

— Непонятно откуда взялся, задаром стал помогать старику Ромену. Дальше — больше. Я видела, как он шнырял по коридорам. Надо думать, не из любви к искусству

— Шнырял?

— Вечно что-то вынюхивал. Про крыс хоть знаешь, чего им нужно. А Брэд Как-его-там был темной лошадкой. Я так и сказала легавым. Вообще-то я не стукачка. Но тут такое дело…

— Может, он помогал убираться. Здесь бы не мешало навести порядок.

— Ты хоть и красивее своей толстой подружки, но такой же тормоз.

— Ты бы расслабилась, Кармен, — вмешалась Альберта, вставая.

— Да я уверена, мерзавец Марке нанял Брэда шпионить за защитниками Центра.

— Жильбер Марке, подрядчик «Толбьяк-Престиж»? — спросила Ингрид. — Ты видела его с Брэдом?

— Ничего я не видела — у меня своих дел по горло, и за твоим Брэдом я по пятам не ходила. Только меня не проведешь.

Альберта вынула из кармана нож «Опинель» и молча принялась нарезать сэндвичи с ветчиной. Она приготовила большущий сэндвич для Кармен, средний для Ингрид и маленький для себя. Из монастыря доносились заунывные звуки. Альберта открыла окно, чтобы лучше слышать пение монахинь.

— А хорошо поют, — заметила она, вгрызаясь в свой сэндвич. — В последнем куске, сочиненном Лу, чувствуется то же настроение. Теперь я понимаю…

— Сочиненном Лу и мной, — вмешалась Кармен. — Слова всегда были ее. Но музыку мы писали вместе.

— Не понимаю, какая теперь разница, — вздохнула Альберта.

— Мне бы так хотелось послушать ваши песни, — сказала Ингрид.

— Придется подождать, пока я доберусь до нашей записи. Мы подготовили потрясную вещицу для одного продюсера, знакомого Лу. Ума не приложу, куда она ее задевала.

— Тем более надо начинать все по новой, — бросила Кармен с досадой. — Спустись Лу на пять минут с того света, она сказала бы тебе то же самое.

Альберта только плечами пожала. Комнату наполнил запах свежей зелени. Кармен протянула Зигмунду кусочек ветчины. Поколебавшись, далматинец обнюхал лакомую подачку и осторожно слизнул ее. Понемногу басистка скормила ему треть своего сэндвича. Распробовав его, Зигмунд вытянулся рядом и уткнулся мордой ей в сапоги.

— Что бы ты там ни говорила, — обратилась Альберта к Кармен, — Лу симпатизировала Брэду. А в людях она разбиралась не хуже этого далматинца. Умела распознать порядочного человека.

— Этот далматинец держит меня не за порядочную женщину, а за конкретную дуру. Липнет к моим сапогам, потому что ему по вкусу моя ветчина.

— No way,[11] — возмутилась Ингрид. — У Зигмунда есть голова на плечах. Он не взял бы ветчину у беспорядочной женщины.

— Говорят «непорядочная женщина»! — хором поправили ее Кармен и Альберта.

— Ну да, а еще говорят — падшая женщина и павшая лошадь, и никто не знает, почему!

— Не обижайся, просто так принято, — примирительно заметила Альберта, с одобрением пригубив вино.

Доедали они молча. Ингрид обдумывала сказанное Кармен: она признавала, что рассуждения басистки не лишены определенной логики. В разгар весны, да еще в таком большом парке, как Монсури, работы у Брэда было невпроворот. Что могло его привлекать в саду при обители Милосердия? Наверняка не заунывное пение монашек. И несмотря на несомненный талант «Вампиреллас», он приходил сюда не за тем, чтобы слушать их музыку. Сэм Кук и «Братья Невилл» Брэду Арсено были куда ближе, чем готический рок.

10

Лола поджидала своего информатора в старом бистро на бульваре Ла-Шапель. Погрузившись в чтение, она позабыла о кружке с пивом и не замечала, как за барной стойкой сгущаются облака дыма и все жарче разгораются политические дебаты, не в силах оторваться от захватывающих приключений будущего господина пряностей.

Вернувшись во Францию, семнадцатилетний Луи-Гийом пытается высаживать свои африканские находки в Королевском саду. Его замечает сам Бюффон, управляющий садом, и предлагает место ботаника. Но на месте юноше не сидится. В 1766 году он покидает почетную и выгодную должность и свою прекрасную юную супругу Эглантину де Монсегюр, чтобы отправиться в новое плавание с Филибером Коммерсоном.

Вот уже четыре месяца, как фрегат отплыл из Нанта, а Луи-Гийом Жибле де Монфори неустанно благодарит судьбу. Пусть ему всего двадцать один год и у него мальчишеские повадки, но именно его взял в помощники именитый ботаник Филибер Коммерсон, чтобы исполнить приказ Людовика XV: совершить первое в истории Франции кругосветное путешествие. И во главе экспедиции — сам Луи-Антуан де Бугенвилль.

Молодой человек уединился в каюте, которую делил с Коммерсоном. Тесное пространство уже было загромождено сундуками с книгами по ботанике, зоологии, минералогии и инвентарем, не говоря уже о кое-каком снаряжении астронома Верона. Он открыл свой путевой дневник и продолжил ежедневные записи.

«Я вполне осознаю свою удачу. Из-за того, что прекрасные господа — обитатели полуюта — взяли на борт кучу безделок, дабы с выгодой торговать ими во время стоянок или расположить к себе сливки общества Маскаренских островов,[12] полубак, где теснятся матросы, битком набит не только всевозможной живностью и припасами, но еще и совершенно бесполезными ящиками и тюками, к тому же плохо закрепленными, из-за которых судно того и гляди опрокинется. Несмотря на все эти несносные беспорядки и злоупотребления, недостойные современников философов, все мы, плывущие на «Будёзе», прекрасно понимаем, что вместе переживаем незабываемые мгновения — пересекаем Магелланов пролив…»

Почувствовав на себе чей-то взгляд, Лола оторвалась от книги и посмотрела, кто пришел. Это был ее старый добрый Освальдо: ничуть не похожий на дворянина, полный ноль в ботанике, он зато досконально изучил среду мошенников, подделывающих документы. Со вздохом она положила украшенную колоцинтами закладку в увесистый труд Даниеля Болодино.

*

Зигмунд оторвался от сапог Кармен и подкрался к двери, вытянув шею и принюхиваясь. Из коридора доносилось шушуканье. Кармен схватилась за свою шпагу-трость, Альберта извлекла из шкафа две бейсбольные биты и три шлема. Рокерши надели свои шлемы. Ингрид, не тратя времени на разговоры, тоже водрузила шлем на голову и взяла одну из бит.

Выставив шпагу-трость, Кармен ринулась в коридор.

— ТРЕВОГА! — завопила она.

Ингрид выскочила следом за «Вампиреллас» и увидела трех бугаев в черном и в масках. Они также были вооружены бейсбольными битами.

— Holy shit! А это еще кто?

— Громилы, — пояснила Альберта. — Ну уж теперь мы им покажем!

Громовой клич Кармен возымел действие: скульптор и трое рисовальщиков выбежали из своих мастерских, снарядившись, как для Большого турнира по бейсболу.

Высоко подпрыгнув, громила вдребезги разнес потолочный светильник. Потом второй. Третьим и последним занялся один из его приспешников. В ответ кто-то из рисовальщиков дал ему по почкам. Тот зарычал от боли, все сцепились в рукопашной, и разгорелся бой по всем правилам.

Послышались крики, лязганье железа, звон разбитого стекла. Какая-то женщина кричала, чтобы прекратили побоище.

— Это на первом этаже! — заорала Кармен. — Товарищи не слышали, как они пришли. Идем туда!

Ингрид бросилась следом. Вокруг нее кипела ожесточенная схватка, но силы оказались примерно равными. Ингрид заметила мертвенно-бледную Нору с металлическим ведром в руках. Она выплеснула содержимое на одного из громил. Поток алой краски залил закрытое маской лицо. Амбал продолжил драться, поскользнулся в луже краски и, выругавшись, растянулся на полу. Нора принялась лупить его ведром.

— А ведь только на этой неделе мы установили дверной код! — гаркнула Кармен. — Как эти сволочи сюда забрались?

На первом этаже царила разруха. Две женщины рыдали, прижавшись друг к другу. Мужчина выпускал пар, колотя по двери и вопя, что уничтожен его многомесячный труд. Пол был усеян обломками компьютеров, мольбертов, мебели. Вытянувшись рядом с разбитой скульптурой, молодой человек, морщась от боли, держался за ногу. Альберта бросилась ему на помощь.

— Вон они! — Кармен указала Ингрид на две фигуры, быстро скрывшиеся во тьме.

Девушки ринулись за ними по пятам, бегом спустились по лестнице и оказались в подземном помещении. Ингрид обнаружила просторный сводчатый подвал, загроможденный старыми станками. Рассеянный свет уличных фонарей проникал сквозь окошки, высвечивая контуры копра. Кармен указала на бегущую тень прямо перед собой. Она устремилась в погоню.

— Займись вторым! — крикнула она.

Легко сказать, подумала американка, пробираясь по подвалу, заваленному металлическими прутьями и ржавыми листами жести. Ингрид опрокинула ящик с винтами или с болтами, задела влажные от испарений трубы. Откуда-то издалека донесся голос Кармен, потом смолк и он. Она застыла и различила стук капель, очевидно, из протекавших канализационных труб.

Крик раздался слева. Ингрид отступила. Левую руку пронзила острая боль. Она взмахнула битой, почувствовала что-то твердое и услышала приглушенный стон. Пучок света плясал на сочащихся влагой стенах, отражался от жестяных листов. Ингрид обнаружила, что ее бита в крови. А лицо противника напоминает жуткую маску, с которой стекает что-то алое. Она подумала, что ранила его. Он поднял биту.

— БРОСЬ ЭТО ИЛИ Я СТРЕЛЯЮ! — крикнул кто-то, невидимый за светом карманного фонаря.

Громила замер в нерешительности. Прогремел выстрел, свет фонарика описал зигзаг, а биту разнесло в щепки. Он упал на колени, положив руки на затылок.

— Так-то лучше, — продолжал тот же голос.

Ингрид услышала характерный щелчок наручников. Она узнала Саша Дюгена. Его белая рубашка, на которой выделялась бежевая кобура, была в крови. Сперва Ингрид испугалась, но потом сообразила, кто пленник: тот самый, которого разукрасила Нора.

— А это что за гадость? — буркнул Дюген, потерев рубашку ладонью.

— Слава богу, простая краска, — отвечала Ингрид. — Нора немного перенервничала…

Дюген посмотрел на нее и, убирая пистолет в кобуру, обратился к громиле:

— Кодовый замок на входной двери не тронут. Так что давай рассказывай, как вы сюда пробрались, да поживее.

Парень вгляделся в лицо Дюгена и предпочел сказать правду:

— Через подземный вход.

— Показывай.

Ингрид пошла за ними. Они углубились в узкий проход, потом громила показал на потолок, откуда пробивался лучик света. Дюген ощупал стену и обнаружил веревочную лестницу.

— Говори.

— Забитый колодец. Он выходит в монастырский сад. Через него мы и прошли. Пришлось только разрезать решетку между общиной и садом.

— Кто тебе сказал?

— Никто.

— Ты все равно расколешься. Но уже перед дружками. Так что если не хочешь прослыть стукачом…

— Я заходил сюда осмотреться. Днем здесь проходной двор. Я назвался любителем искусства. Но не я один здесь околачивался. Был еще светловолосый толстяк, вернее, рыжий толстяк. Короче, рыжий блондин.

— Напряги извилины.

— Ну в общем, высокий и толстый.

— Толстый или накачанный?

— И то и другое, а одет как садовник, в резиновых сапогах. Я следил за ним. Какое-то время он разгребал завал, потом нашел проход и сам колодец. А после, уж не знаю зачем, он снова все завалил. Ну а я прикинул, какой мне от этого толк.

— Кто тебя нанял?

— Момо.

— Момо?

— Момо из квартала Сталинград. Но он только связной.

— А он, часом, не связан с неким Жильбером Марке?

— Колите меня перед кем хотите и сколько хотите, больше ничего не вытяните. Момо рассказал мне самую малость. Я навожу шухер, где мне скажут.

— Чудо что за философия, — заметил Дюген, подталкивая его к выходу.

Ингрид пошла за ними следом, держа в руках перепачканную краской биту. Выяснилось, что Норина алая краска поставила жирный крест на ее топике и башмаках.

И снова они оказались в коридоре на первом этаже. К ним бросились лейтенант Николе и два полицейских в форме:

— Шеф, вы ранены?

— Успокойся, это краска. Забирай-ка нашего горе-ниндзя и свяжись с ребятами из Девятнадцатого округа. Господа работают на некоего Момо из квартала Сталинград.

— Понял. А ее куда? — осведомился Николе, указывая на Ингрид.

— Ею займусь я, — отрезал Дюген.

— Я заберу у нее биту, а то мало ли что.

Ингрид позволила себя разоружить.

— Вы не пробовали разговаривать с людьми не так, словно их здесь нет? — поинтересовалась она.

— Иной раз лучше бы их и не было, — отвечал Дюген. — Но увы, они всегда тут как тут. И занимаются черт-те чем. Например, лупят бейсбольной битой недоделанных ниндзя. Кстати, откуда у вас эти шлемы и биты?

— Понятия не имею.

— А вот я знаю, — сказал Николе. — Один из здешних обитателей признался, что стянул их из раздевалки на стадионе Жоржа Карпантье.

— Как интересно. Для инсталляции?

— Для защиты от погромов. За десять дней это уже второе нападение.

— Законная самооборона, возведенная в ранг изящных искусств, — вздохнул Дюген. — Как изысканно.

Николе удалился, а за ним — двое полицейских в форме, конвоирующих задержанного. Чуть подальше громил и художников скопом забирали в кутузку.

— Итак, — произнес Дюген, поворачиваясь к Ингрид.

— Наверняка вы собираетесь спросить, что я здесь делаю.

— Еще как собираюсь.

— Я расспрашивала «Вампиреллас». Насчет Брэда.

— Вы намерены делать за меня мою работу. Угадал?

— Нет.

— Нет?

— Мне кажется, вы и сами с ней справитесь. Вы назвали подрядчика Марке. Я тоже думаю, что он нанял этих типов, чтобы сеять здесь терроризм.

Они уставились друг на друга. Глаза у него были такие темные, что радужка сливалась со зрачком.

— А вас-то кто вызвал? — заговорила она снова.

— Сестра Маргарита. Ей осточертела эта акция устрашения.

— Вообще-то я ее понимаю.

Тут появился Зигмунд и, виляя хвостом, лизнул Ингрид руку. Посмотрел на Дюгена и подошел поближе, чтобы тот его погладил. Майор почесал его за ухом. Ингрид вспомнился разговор с Альбертой и Кармен. «А в людях Лу разбиралась не хуже этого далматинца. Умела распознать порядочного человека».

— А он что тут делает?

— Это собака друга. Он оставляет его мне, когда занят.

— А вашему дружку известно, что вы выгуливаете его далматинца в таких злачных местах?

— Он мне не дружок, а большой друг.

— Ну и отлично.

— Сто восемнадцать AZD семьдесят пять.

— Простите?

— Это номер одной из машин, на которых приехали громилы. Так вам легче будет найти Ноно Сталинградского.

— Момо Сталинградского. Вы очень любезны.

— Пусть будет Момо. К вашим услугам. Ну а теперь чем мы займемся?

Он вытаращил глаза и открыл рот. Но вовремя спохватился:

— Чем мы теперь займемся?! Само собой, пойдем танцевать в кабак!

— Танцевать?

— Вы пойдете домой. И я не желаю, чтобы вы совали свой нос в мое расследование. Я ясно выразился?

— Пока с вашим носом не все в порядке, — сказала она, извлекая из кармана бумажный платок.

Он посмотрел на нее с досадой. Ингрид потерла красную полоску, пересекавшую его нос на манер индейской боевой раскраски.

— Не оттирается. Нужен ацетон.

Она швырнула платок через плечо, улыбнулась и в сопровождении далматинца пошла прочь. Он провожал ее взглядом чуть дольше, чем следовало.

*

В его квартире на улице Корвизар царила тишина. Он разделся на кухне, бросил рубашку и джинсы в пластиковый мешок и завязал ручки, прежде чем выкинуть. Не хотелось, чтобы жена испугалась, наткнувшись на окровавленную с виду одежду. Он долго стоял под горячим душем. Изучил свое лицо в зеркале: красноватая отметина на носу так и не отмылась. Мрачное воспоминание настигло его, словно бумеранг, которому понадобились годы, чтобы вернуться. Тогда он не сразу поверил, что это его кровь. Всплеск адреналина заглушил боль. А ведь обкуренный крэком нарик, напавший на него с ножом, едва его не пришил. Он отделался рассеченной бровью и двадцатью стежками на боку. Он подумал о Беатрисе. О том, что едва ее не потерял. Прошло два года. А кажется, целая вечность.

Он скользнул в постель. Беатриса мирно дышала, отвернувшись к окну. Прежде чем Саша Дюгену удалось заснуть, ему привиделось лицо американки, готовой на самые дикие выходки, лишь бы помочь своему кажёнскому другу. «Он нанял этих типов, чтобы сеять здесь терроризм». «Ну а теперь чем мы займемся?» Эта высокая блондинка… что-то неописуемое… кстати, ножки у нее что надо… даже в патогас.

11

Ему снилось, будто он плывет в бассейне, полном крови. Соперников он не видел, но знал — он впереди. До победы осталось несколько метров. Он вышел из бассейна, по телу струилась кровь, босые ноги оставляли на белом кафеле кровавые следы. Его ждали судьи. Одни старики. Сейчас они вручат ему награду…

— Саша, Саша! Вставай. По телевизору говорят о твоем деле!

Дюген открыл один глаз, увидел Беатрису в белом пеньюаре.

— Только что ведущий объявил, что сейчас покажут репортаж. Ну же, дорогой, поднимайся!

Он пошел к жене на кухню. Завтрак готов, телевизор включен на полную мощность. Показывали громил и художников в одном полицейском фургоне и Николе, который следил за ходом операции. Изображение расплывчатое, тусклое.

— Так я и знал, — бросил он. — Кто-то из местных продал каналу любительскую съемку. А может, один из художников.

Журналист за кадром излагал суть дела Лу Неккер, поясняя, что жертва жила в общине художников, куда прошлой ночью прибыла команда майора Саша Дюгена. Все завершилось массовым задержанием.

— Недурная реклама, — отметила Беатриса. — Даже отличная, если хочешь знать мое мнение. Вспомни папу. Он всегда умел использовать прессу. Особенно телевидение. Он был королем невозмутимости и язвительных реплик. У каждого свой стиль. У меня в министерстве, в Управлении по связям с общественностью, есть близкая приятельница, она могла бы дать пару советов насчет твоего имиджа.

— Там видно будет.

— Хочешь кофе?

— Да, спасибо.

Он смотрел на ее хлопоты: кажется, она похудела.

— Ты уверена, что не переутомилась, Беатриса? Выглядишь усталой.

— Шутишь. У нас аврал, из-за визита министра на Корсику все подняты на борт.

Вы все на борту, а я плыву в бассейне с кровью, подумал он. Потом опомнился. Обнял ее за талию и предложил вернуться в спальню. Она сослалась было на срочные встречи. Он распустил пояс белого пеньюара.

*

Ингрид спустила Зигмунда с поводка и расположилась в приемной. Помахала Антуану Леже, когда он выглянул, воспользовавшись перерывом в приеме.

— Зигмунд не ночевал дома. Я вернулась слишком поздно, чтобы отвести его к тебе. Прости.

— Он был в надежных руках. Что это с тобой? Ты в платье!

Упомянутое платье представляло собой синтетическую вещицу цвета зеленого яблока, без рукавов и с оранжевой пластмассовой лентой вместо пояса. Ингрид решила, что к нему прекрасно подойдут ядовито-розовые кроссовки.

— У нас с Лолой назначена встреча с очень старым господином. Она посоветовала мне надеть что-нибудь более женоподобное.

— Скорее, женственное. Ты похожа на героиню научно-фантастического фильма. Но идея хорошая.

— Антуан, как по-твоему, можно полностью заблуждаться?

— Насчет платья?

— Нет, насчет человека.

Она рассказала о своем знакомстве с Брэдом Арсено в Новом Орлеане и об убийстве Лу Неккер. В заключение поведала о проекте «Толбьяк-Престиж» и о свидетельствах Кармен и громилы, которые видели, как Брэд что-то разнюхивал в мастерских.

— Это человек, которому я вполне доверяю. Но разные люди описывают его красками, которые мне совсем не нравятся.

— Ты достаточно общалась с ним, чтобы узнать, какой он на самом деле, — возразил психоаналитик. — Но не исключено, что он не всегда один и тот же.

— У него может быть несколько личностей?

— Которые сосуществуют, не зная друг о друге. Это бы объясняло абсолютную искренность того Брэда, которого ты знаешь. Но столь серьезные расстройства личности — большая редкость. Так что, возможно, все дело в зависимости. От наркотиков или от алкоголя.

— Кое-кто однажды обозвал Брэда пьянчугой. Но я ни разу не видела, чтобы он пил.

— Бывший алкоголик может приняться за старое.

— Как — приняться?

— Самозабвенно.

— То есть забыть кусок своей жизни?

— Вообще-то это называется амнезией. Проще говоря, это провалы в памяти. Тело действует, а мозг блуждает во мраке. Так может продолжаться несколько минут или несколько дней. Когда приступ проходит, человек не в состоянии вспомнить, что он делал или говорил, пока находился под действием алкоголя. Но на самом деле я должен увидеть твоего друга, чтобы поставить хотя бы предварительный диагноз.

На ее лице отразилась такая решимость, что Леже не сдержал улыбку.

— Тем более мне нужно его разыскать.

Провожая ее, он заметил синяк у нее на левой руке. Она рассказала о своей стычке с громилой.

— За Зигмунда не беспокойся. Он ничуть не испугался.

— А я за него и не беспокоюсь. Мой далматинец не склонен к опасным авантюрам. Чего не скажешь о тебе, Ингрид.

*

После долгих месяцев на рейде в Рио-де-ла-Плата в ожидании южного лета «Будёз» наконец снялся с якоря. «В начале декабря мы вошли в Магелланов пролив, где нас поджидал шквальный ветер. Вихри разогнали туман, в котором до того тонули берега Патагонии и Огненной Земли. Каждое жидкое лезвие гневно взрезало пространство между этими сумрачными вулканическими землями, вздымая нос фрегата, так что обнажалась подводная часть судна. Волны безжалостно хлестали могучие реи, и те стонали, готовые сломиться, предав паруса на волю грозных небес. Пролив превратился в кипящее белесое варево, в котором черные валы перемешались с провалами, глубокими, словно адские бездны. Шквалы ветра гнали к подножию гор эту буйную пену, подобную снегу, извергнутому морем, чтобы поглотить нас. Повсюду метались матросы, захваченные работой, некоторые молились, выполняя команды, которые выкрикивали офицеры. Я испытывал тот же страх, что и эти моряки, и как только мог помогал им, но вскоре тревога исчезла, развеянная моим доверием к экипажу и неукротимой тягой к приключениям.

Я осознавал, что вопреки бурлящему яростью проливу мы на всех парусах мчимся к Тихому океану, и до меня уже доносились ароматы и ласки его пассатов. Обетованная terra incognita обретала плоть. Когда мы пройдем испытание, нам откроется дивная неизвестность, тайна южной земли, до сих пор не позволившей ни одному картографу нанести на бумагу ее очертания. Я воображал густые лианы, нависшие над водой, буйные заросли и тысячи разных пород деревьев в долинах и ущельях, ожидающие нас.

Вопреки неистовству стихий, «Будёз» продвигался вперед. Под командованием Дюкло-Гийо он устоял и храбро плыл по фарватерам, смеясь над коварными течениями и погребальным пением ветров. Дюкло-Гийо был великим мореплавателем и дальновидным человеком. Он предвидел, что неспешное плавание с частыми остановками позволит нам достичь цели. В ожидании изобилия южной земли мы с моим начальником Филибером Коммерсоном во время стоянок предавались радостям сбора растений. Сгибаясь под тяжестью добычи, мы изучали богатство флоры и фауны южной земли».

Лора на миг оторвалась от чтения, чтобы взглянуть на часы, висевшие у нее на кухне. В обществе Луи-Гийома Жибле де Монфори время и на сей раз пронеслось со скоростью пассатов, час встречи с Ингрид неотвратимо надвигался. Она покинула ботаников и мореходов в преддверии Тихого океана и почти с сожалением отправилась на встречу с подругой.

12

— Видишь ли, Лола, то, что Брэд похож на людоеда, — одна только видимость. Сердце у него золотое. А люди, будто отравленные стрелы, всегда спешат судить о человеке по его видению.

— По его виду.

— Как-как?

— Видения как раз — одна только видимость. Это привидения, понимаешь?

— Понимаю. А говорят — невидимость?

— Нет.

— Жаль.

Лола выслушала рассказ американской подруги о ее приключениях в общине и разговоре с Антуаном Леже. Ингрид сама себя успокаивала, ей хотелось верить в невиновность своего друга и соотечественника. Но то, что люди видели, как Брэд Арсено рыскал по коридорам подвала, совсем не нравилось Лоле. «На лицо ужасный, добрый внутри». Такой уж добрый? И вовсе не ужасный? Но Лола знала, что сейчас не время открыто говорить об этом. Дружба для американки — превыше всего. Это делает ей честь, но ее наивность и непосредственность, пусть и трогательные, ослепляют ее. Ингрид понадобится время, чтобы смириться с реальностью. Возможно, и не такой ужасной, какой рисует ее Саша Дюген со своей командой, но не следует слишком доверять почетному члену Общества анонимных алкоголиков, которого к тому же на родине задерживали за то, что он срывал злобу на чужой собственности.

*

Жерве Жармон жил в шикарном доме на бульваре Араго. Дверь им открыла девушка в сером костюме, за ее юбку цеплялся мальчишка.

— Ты кто?

— Меня зовут Лола, я пришла к твоему дедушке.

— У деды никогда нет времени. Потому что он все время работает. А ты кто?

— Ингрид Дизель.

— Смешное имя. А платье у тебя дурацкое.

— Гаспар, прекрати дерзить и поздоровайся с дамами, — устало приказала барышня.

— Не-а!

— Гаспар!

— Я хочу играть в «Total Armageddon-2» на твоем компе.

Девушка виновато улыбнулась Ингрид и Лоле и указала на приоткрытую дверь. Она предложила им войти одним: юный Гаспар связывал ее по рукам и ногам. Лола поблагодарила и последовала ее совету.

— Вот видишь, Ингрид, еще рано отчаиваться. «Бывают минуты, когда отсутствие людоедов ощущается крайне болезненно».

— Это ты придумала?

— Скорее Альфонс Алле.

Они вошли в заставленную гостиную. На позолоченной подставке возвышалась арфа. Дорогие супницы, часы, бонбоньерки, вазы для фруктов, табакерки громоздились на старинных столиках и комодах. Целая коллекция картин воспевала женские прелести. Сцены полевых работ чередовались с изображениями томных пышнотелых богинь, вкушающих отдых под сенью увитых зеленью храмов. Над камином румяная крестьянка в кружевном чепце позировала на тропинке у сверкающей речки. Ее корзинку переполняли яблоки, написанные столь искусно, что казалось, стоит протянуть руку, чтобы отведать сочный плод. На фоне изобилия розовой плоти, сокровищ фруктового сада и нив особенно резко выделялся человек, сидящий за письменным столом из красного дерева: старик, освещенный цветочной лампой в стиле модерн.

Альберта не преувеличивала. Лола подумала, что владелец мастерских похож на столетнюю черепаху, утонувшую в бежевом костюме. Над слезящимися глазами нависали густые брови, контрастирующие с лысиной. Несколько уцелевших прядок торчало из-за ушей с обвисшими, словно у будды, мочками. Гостьи расположились в клубных креслах, в которых, наверное, со времен Безумных годов нежились тысячи седалищ, и Лола поблагодарила Жерве Жармона за то, что он согласился их принять. Она напомнила ему о цели визита.

— Я прекрасно помню о нашем телефонном разговоре, мадам, — промолвил Жармон хрипловатым, но твердым голосом. — Я расскажу вам, что знаю о Лу Неккер. Очаровательная и очень целеустремленная для столь юного возраста особа. Какое чудовищное преступление, не правда ли?

— В самом деле.

— Мы были в прекрасных отношениях, и я намерен поместить ее в свои мемуары. Но прежде всего, не желаете ли портвейна?

— С удовольствием.

Жерве Жармон нажал кнопку звонка на письменном столе, и в дверном проеме не замедлило появиться гладкое и скромное личико мадемуазель Амели.

— Амели, милочка, не будете ли вы так добры принести нам портвейн и четыре бокала?

— Четыре, месье Жармон?

— Один для вас. Я знаю своего внука Гаспара, глоточек портвейна поможет вам продержаться до прихода его родителей.

— Хорошо, месье Жармон.

— Вы ведь тоже артистка, мадемуазель Дизель?

Лола испепелила Ингрид взглядом. Сейчас не время пускаться в разглагольствования о художественном раздевании по методу Дизель. Американка просто пояснила, что она друг Брэда Арсено, которого несправедливо подозревают в убийстве.

— А я был готов поспорить, что вы артистка, мадемуазель. Ваш наряд, стиль, манера держаться… На чем мы остановились, мадам Жост?

— На ваших мемуарах.

— Ах да, на моих мемуарах. Так вот, мадемуазель Амели помогает мне работать над ними. Я задумал написать о необыкновенных людях, которых встречал в своей жизни. Таких, как юная Неккер. Центр искусств Жармона — потрясающая была идея.

— Была?

— Мне бы хотелось помочь этим молодым дарованиям. Но до меня дошли слухи о наркотиках, потасовках, к тому же мне говорили, что помещение плохо содержится.

— Кто-то сообщает вам о состоянии мастерских?

— Я способен распознать тревожные признаки, — продолжал Жармон, пропустив мимо ушей вопрос Лолы. — Так что, вероятно, я продам мастерские подрядчикам, которые сумеют о них позаботиться. В Париже всегда не хватает престижных офисов и квартир.

— Вероятно, продадите?

— У меня впереди уже не девяносто четыре года жизни, но я по-прежнему думаю, что ни одно решение не следует принимать второпях. В нужное время я сделаю правильный выбор.

— Вы готовы сообщить мне, какого вы мнения о Жильбере Марке?

— Хотя вы мне очень симпатичны, мадам, и я ценю вашу преданность другу, которого, несомненно, оклеветали, но я не могу исполнить вашу просьбу. Месье Марке — достойный собеседник, возможный партнер, и, пока не доказано обратное, я обязан проявлять к нему уважение, в котором никому не отказываю.

Пусть Жерве Жармон и смахивал на доисторическую черепаху, голова у него варила. Лола оставила в покое Марке и вернулась к Лу Неккер. Жармон рассказал, что рокерша Лу не скупилась на уговоры, убеждая его стать меценатом. Она все продумала. ЦИЖ был бы обителью творчества. Лу собиралась восстановить подвал, сохранив копер, и устроить там кабаре с умеренными ценами, где проходили бы самые разные представления, от цирковых выступлений до рок-концертов. А еще она мечтала о днях открытых дверей, чтобы публика и СМИ могли увидеть произведения живописцев и скульпторов Центра. Предлагала приглашать европейских художников.

— Где она рассчитывала найти деньги на подобный проект? — спросила Лола. — У вас?

— Обивая пороги. Обращаясь в мэрии, отделы культуры, к частным инвесторам. Эта девушка обладала невероятной решимостью и харизмой. К ней нельзя было не прислушаться. Видите ли, я знал довоенный Париж: по ночам жизнь бурлила, не то что теперь. Развлечения стоили дешево, по вечерам в кабаре и кафе хватало публики. Так вот, Лу Неккер хотела вернуть дух той эпохи, вдохнуть жизнь в свой квартал, заставить людей выйти из дома. Какое чудовищное преступление.

— Я так и не поняла, почему Орден также намерен продать недвижимость.

— Цены в Париже неимоверные. Существующие ограничения в равной степени затрагивают и предприятия, и религиозные организации. Монастырей много, а монахов все меньше. Матье Шевийи, казначей Ордена, весьма компетентный человек. Он находит сделку разумной.

— Вы с ним знакомы?

— Имел удовольствие. Шевийи полагает, что французская экономика переживает не лучшие времена, она на грани банкротства. По его мнению, монахиням стоит перебраться в провинцию. Помимо прочего, Шевийи считает, что цены уже не вырастут и сейчас самое время получить для Ордена максимальную прибыль. Но, несмотря на обоснованность его доводов, ему с трудом удалось убедить сестру Маргариту.

— Почему?

— Она очень привязана к наследию своего предка. Сад и теплица — свидетельства блестящей эпохи. С годами это достояние таяло на глазах. И я признаю, что тут есть и моя вина. Видите ли, я промышленник. Когда я в тридцатых годах приобрел участок под свои мастерские, мне пришлось уничтожить часть великолепного сада. В восемнадцатом веке собственность Жибле де Монфори представляла собой прекрасную дворянскую усадьбу, выходившую на поля.

— Вы согласны сообщить мне координаты Матье Шевийи?

— Мы ведь можем доверять друг другу, не так ли? Мадемуазель Амели с удовольствием вам их передаст.

Попрощавшись, Ингрид и Лола вернулись к девушке. Она освободилась от Гаспара, но все же выглядела расстроенной. Амели увела Ингрид и Лолу подальше от хозяйских ушей.

— За пятьсот евро я готова поделиться с вами сведениями о Жильбере Марке.

У Лолы округлились глаза. Ингрид вынула чековую книжку.

— Ради Брэда, — пояснила она, посмотрев на Лолу.

— Хорошо, но оно того стоит?

— Окупится с лихвой, — заверила их Амели. — Я не хочу на вас давить, но у меня нет выбора. Я магистр экономики, но вот уже два года не могу найти другой работы, кроме поиска информации, машинописи и присмотра за испорченным, избалованным внуком Жармона.

— Договорились. Мы вас слушаем, — сказала Лола.

Амели объяснила, что Жерве Жармон просил ее, используя свои познания в экономике, оценить кредитоспособность генерального президента фирмы «Батикап» и инициатора проекта «Толбьяк-Престиж».

— Жильбер Марке проявил себя в начале восьмидесятых, когда подскочили цены на недвижимость. Но он увлекся. В восемьдесят шестом году он занял сорок пять миллионов франков в Инвестационном банке «Шуллер и Нарбо», чтобы перестроить помещения бывшей фирмы, занимавшейся скачками. Цены рухнули. Марке прогорел. К несчастью, та же участь постигла и банк.

— «Шуллер и Нарбо» обанкротились?

— Вот именно. И теперь во всей Европе не найти банкира, который ссудил бы владельцу «Батикап» даже десять сантимов. Он не раз пытался подняться. Сейчас его загнали в угол. «Толбьяк-Престиж» — его последний шанс. Если он его упустит, для него это конец.

— Но я слышала, что он готов выложить за эту сделку тридцать миллионов евро.

— Все верно. И я полагаю, что он нашел экзотические источники финансирования.

— То есть?

— В любом налоговом раю, кишащем нечистоплотными биржевыми операторами.

— Из тех, что загорают на солнышке, а трудятся в тени?

— Они самые. Но это только догадки. У меня нет возможности ловить рыбку на такой глубине.

Лола задумалась.

— Марке работает в одиночку?

— Поначалу он приходил на встречи один. А потом, получше узнав Жармона, появился с красивой женщиной. Не больше тридцати лет, сексуальная, загорелая. Светлые гладкие волосы, над которыми поработал дорогой стилист. И на наряд она денег не пожалела, выглядела потрясающе. Косметика, громкий смех. Наверняка американка. Марке переводил Жармону.

— Вы знаете, как ее зовут?

— Мадам Хатчинсон. Она просила называть ее Хатч. Так ей больше нравится.

Мадемуазель Амели убрала в карман своего серого костюма чек Ингрид. И, снова став очаровательной секретаршей и нянькой Жерве и Гаспара Жармонов, сообщила гостьям адрес Матье Шевийи и с достоинством проводила их до дверей.

*

Вечером Лола мечтала об одном: поскорее вернуться к приключениям Луи-Гийома. Удобно устроившись в любимом кресле, она, не скупясь, налила своего самого почтенного портвейна и вновь погрузилась в «Господина пряностей».

Луи-Гийом и его спутники открыли Таити. Бугенвилль окрестил остров «Новой Киферой». Луи-Гийом скорее назвал бы его «Утопией»: «Это сладостное имя как нельзя лучше подходит единственной в своем роде стране, где в согласии живут люди, которых не коснулись пороки Запада; свободные существа, не ведающие никчемных ужимок стыдливости, зависти и раздоров…». Однако он тоскует по своей юной супруге. Как хотелось бы ему вместе с ней наслаждаться красотами тропиков! «В этих скользящих или неподвижных облаках я нашел все краски мира. Бронзу горделивых статуй, коричневый цвет плодородной земли, серебристо-серые оттенки, напоминающие дым, ярко-красные, как пламя в кузнечном горне, и фиолетовые — роскошнее, чем сапфиры султана. Ветры здесь подобны ласкам, почти столь же нежным, как ваши, моя душенька Эглантина. И все живое, вплоть до самой мелкой букашки, стрекочет, щебечет, заливается. С крутых горных склонов на золотистые скалы низвергаются бирюзовые потоки…»

13

Ману собрал своих подчиненных под сенью Миттерана, Жискара, Помпиду и такого уродского пугала, что просто руки чесались натянуть на него мешок. Хотя то тут, то там раздавались сдержанные смешки и шепотки, ребята вроде слушали, о чем он толкует, и все пообещали держать этот военный совет в тайне от начальства. Едва прознав об исчезновении Брэда-Бернара, Блез Макер, никого не спросив, позвонил легавым — поступок, достойный самодура и подхалима и не делавший ему чести. Сообща порешили, что в парижских парках орудует серийный убийца, не имеющий ничего общего со стариной Брэдом-Бернаром, и пора им самим загнать зверя, пока полиция идет по ложному следу.

— Заметили, что он нападает, когда парки закрыты? В парке Андре Ситроена убийство произошло посреди ночи. А в Монсури — перед самым рассветом.

Все дружно закивали кепками.

— Вот что я предлагаю: мы поджарим ему задницу.

Послышались перешептывания, а Жан-Кристоф загоготал во весь голос.

— К чему ты клонишь? — насупился Малыш Луи.

— Слыхал об электрических оградах на пастбищах для скота?

— Само собой. Скотов я повидал достаточно.

— Натянем электрические провода у входа в парки и в незащищенных местах, вроде дырявых решеток и низких стен. И будем следить. Как завидим, что кто-то примеривается напасть на женщину, поджарим ему яйца и схватим за шиворот. Потолкуем с ним и, если это тот, кто нам нужен, задаром сдадим в участок. Ясное дело, вы мне скажете, что сотрудничать с полицией негоже.

Послышались невнятные протесты — мол, взбредет же такое в голову!

— Да я и сам знаю, и не будь Брэд-Бернар по уши в дерьме, я бы с вами согласился. И тоже бы заблеял: Ману, ты продажная шкура. Но приходится принимать неприглядную реальность такой, какая она есть. Пора сплотиться и идти в атаку. Так что будем пытать, допрашивать…

— И сдавать легавым, — закончил Жермен Пишон, великий мастер английского паркового рококо.

— Вот-вот. Проще некуда.

— Так ведь по ночам в парках ни души, — заметил Константен-Нормандец. — Ни убийц, ни жертв. Монсури и Ситроен — исключение. И случайность. Если извращенец станет подстерегать женщин в таких местах, к тому же в неурочное время, значит, у него терпение секвойи, у которой тысяча лет в запасе.

Ману понимал, что Константена ему так просто не убедить. Он специалист по корням и привык докапываться до самой сути.

— Этот сукин сын терпелив, — ответил Ману, — но ему не пришлось ждать тысячу лет, чтобы найти две жертвы. А у Брэда-Бернара в запасе только одна его ни в чем не повинная жизнь, и не годится тратить ее на легавых.

Поразмыслив, Константен пожал плечами.

— Ладно, но когда же нам спать? — вмешался Малыш Луи.

— Прячешься за чучело и спишь себе стоя, а начальник ничего не видит, — встрял Жермен Пишон.

— Без паники, — продолжал Ману. — Мы успеем и дело сделать, и выспаться всласть. Все зависит от организации труда. Надо правильно разделить время. Время вкалывать, время отдыхать…

— И время электричество врубать! — добавил Жермен Пишон, чувствуя себя в ударе.

— Вроде того, — подтвердил Ману.

— А сейчас какое время? — поинтересовался Малыш Луи.

— Время обсуждать.

— Про такое ты нам не говорил.

— Это совсем короткое время, заодно прогуляемся. Надо перетереть это дело с садовниками. Не пропустив ни одного. Нам самим не под силу электрифицировать Париж. Покупку оборудования я беру на себя, но нужно, чтобы они показали нам распределительные щиты, да и вообще подсобили.

— Хочешь, чтобы мы разорвались!

— Спокуха, мы разделимся. Малыш Луи, ты пойдешь в парк Келлермана, здесь недалеко. Ты, Жан-Кристоф, в Люксембургский сад. А ты, Жермен…

— В Бютт-Шомон! Там рядом живет моя свояченица. Напрошусь к ней в гости. Она здорово готовит.

— А я могу потолковать с ребятами из Монсо, — предложил толстяк Пьеро. — Мне нравятся девчонки, которые там загорают.

— Тогда я — в Тюильри, — подхватил Константен. — Правда, в сумерках там по кустам больше ошиваются парни, которые любят парней. Можно поджарить не того.

— И то верно. Как-то трудно представить себе извращенца, который набрасывается на женщину в кустах, где уже засели другие извращенцы.

— Ну а я переговорю с парнями из парка Жоржа Брассанса. Заодно загляну и в парк Ситроена. Ведь извращенец запросто может вернуться на старое место.

— Поэтому я проведу ток и здесь, в Монсури, — продолжал Ману. — Говорил я вам, все проще некуда.

— Ну а платить ты как собираешься? — спросил Малыш Луи, у которого даже в это чудесное ясное утро в голове не просветлело.

— Позаимствую в кассе Монсури, черт возьми. И ребятам посоветую сделать то же самое у себя в парках. Помните, что, защищая Брэда-Бернара, мы защищаем самих себя. Пусть и не по правилам, зато ради доброго дела. Это КСО.

— Чего-чего? — переспросил Малыш Луи.

— Касса спасательных операций. Вот видишь, проще не бывает.

*

Саша Дюген собрал свою команду у себя в кабинете. Первым отрапортовал самый младший. Ферне выглядел усталым, но преисполненным рвения. Паренек не побоялся запачкаться и истоптать ботинки, но все впустую. В урнах Монсури не нашлось ничего интересного, а местные торговцы не приметили подозрительных покупателей. Да и в Гостинице искусств дела обстояли не лучше, поиски свидетелей ни к чему не привели. Полицейский, приставленный к телефонному коммутатору, просеивал самые невообразимые звонки. Урожай оказался до обидного скудным.

Настал черед Корины Мутен. Веселья и бодрости в ней было не больше, чем у человека, отмахавшего марафон с наковальнями на ногах. Николе едва ей не посочувствовал.

— Садовники перевозбудились и переживают острый приступ сплоченности. Ведут себя так, словно готовят государственный переворот. Есть там один по имени Ману, который их подначивает, вот они и задумали схватить серийного убийцу. Подбивают садовников в других парках, дальше — больше. По ночам обходят парки дозором. Если так будет продолжаться, у них пышным цветом распустится коллективный психоз.

Похоже, Дюгена ничуть не взволновала угроза крестьянской войны. Николе все больше восхищался выдержкой шефа. И огорчался, что не может преподнести ему Момо Сталинградского на блюдечке:

— Сожалею, шеф. Я поднял своих ищеек. Но загнать его пока не получается.

— Видно, пронюхал, что мы докопались до его деятельности субподрядчика. Ничего удивительного, ведь по меньшей мере двое его громил ушли от нас. А номерной знак, который сообщила Ингрид Дизель, что-нибудь дал?

— Фамилию парня, который понятия не имеет, где залег Момо.

— А слежка за ней самой?

— Тоже пусто. Девушка живет как ни в чем не бывало и не встречалась ни с кем, кто мог бы быть связан с ее приятелем из Нового Орлеана. Но у меня есть новости от американских коллег. Сведения о Джулии Кларк, невесте Фрэзера. Ей было двадцать пять, когда она исчезла.

— Та же возрастная группа, что и у Лу Неккер, — прокомментировал Дюген.

— Точно, и у меня есть фото.

Он показал снимок смеющейся пухленькой блондинки в мантии и шапочке бакалавра.

— Кларк училась в Высшей школе бизнеса.

— В Новом Орлеане?

— Да, в университете Тулейн. К тому же у нее было неплохое место в фирме Бена Фрэзера. Но одна деталь выбивается из общей картины. В свободное время девушка занималась музыкой.

— Но она ведь не была готкой-гитаристкой?

— Исполняла на гитаре блюзы. В студенческой группе.

— Рой в том же направлении, Людовик.

— А та женщина в парке Ситроена тоже музыкантша, шеф? — спросила Мутен.

Николе различил в ее голосе легкую досаду Мутен терпеть не могла, когда совещание переходило в диалог Саша и Людовика.

— Нет, насколько мне известно. Я снова встречался с сестрой Маргаритой. Она судится с Болодино, автором биографии ее предка ботаника. Увлекшись, он сделал из биографии детектив, намекнув, что Луи-Гийом Жибле де Монфори был убийцей. В основу легли документы, которые Лу Неккер якобы одолжила у сестры Маргариты. Если ей верить, Лу Неккер через колодец проникла в сад, а затем и в сам монастырь. Я проверял: колодец не выдумка.

— Это еще не значит, что за убийством Лу Неккер стоит «Опус Деи»… — пошутил Николе. — Любой киношник пришел бы в восторг.

— И ты угадал. Права на экранизацию уже куплены продюсером. Фильм поднял бы акции Центра Жармона, тут Лу Неккер не просчиталась.

— Она только о том и думала, шеф.

— Прежде чем пробраться в монастырь, она уговаривала скульптора Юпитера Тоби обыскать библиотеку вместо нее. Но он отказался. Я сейчас еду к нему. Людовик, ты со мной.

— А я, шеф? — Голос Мутен дрогнул.

— Тебя я наделяю особыми полномочиями, Корина. Мне нужна более разветвленная агентурная сеть. Делай что хочешь, но чтобы в каждом парке был наш наблюдатель. И держи меня в курсе.

Пинок под зад и почесывание за ушком, подумал Николе. Дюген умеет управлять своим войском, а Мутен и сама не замечает, как ей это нравится.

Майор отправил Ферне и Мутен за какой-то папкой.

— Юпитер Тоби пока подождет, и без Момо мы легко обойдемся. Вот что я получил от своего друга Марка Жансона из Финансовой полиции. Здесь все подробности махинаций Жильбера Марке, и они пахнут жареным. Сильно пахнут.

— Неужели, шеф?

— Очень сильно.

14

Просторную мастерскую в Монруже оглашали пронзительные крики мадам Хатчинсон. Словно пение безумной русалки. Словно пение безумной русалки, которая вот-вот утонет. Юпитер Тоби уже в третий раз доводил ее до оргазма, но ему казалось, что он мог бы плавать с ней в этих бурных водах все утро. Кончая, она выкрикнула американское ругательство, перешедшее в утробное урчание. Обливаясь потом, они перекатились на спину. На секунду она замерла, потом повернулась к нему, он пригладил ей волосы. О чем она думает, спросил он себя. Снова послышались протяжные гудки клаксона. Не обращая на них внимания, Хатч вынула из холодильника принесенное с собой шампанское. Встряхнула большую бутылку и, прежде чем он успел сказать хоть слово, вытащила пробку, обрызгав постель.

— Прекрати!

— Почему? В твоей прекрасной стране шампанское льется рекой.

— Смотря для кого.

Она слизнула капли с его груди и живота. Юпитеру пришло в голову, что тело у нее роскошное, но она им злоупотребляет. Присев на край постели, он наполнил два бокала.

— Ты так и не распаковал свои работы, — сказала она, указывая на скульптуры в деревянных ящиках.

— Доставлять тебе удовольствие — еще та работенка, Хатч.

— Надеюсь, ты не собираешься жаловаться.

Снова раздались гудки, на сей раз более настойчивые.

— Твой шофер?

— Мой шофер. Мне правда пора. Вот увидишь, через пару минут ты уже соскучишься.

С обольстительной улыбкой она оделась. Она носила сногсшибательное белье и платье, а ее сумка, туфли и украшения стоили целое состояние. Поцеловав его, она удалилась.

Потянувшись, Юпитер Тоби надел джинсы прямо на голое тело. Включил музыку, выбрав последний альбом Дональда Фагена, глотнул шампанского. Хатч была не в восторге от Фагена. Юпитер рассказал ей, что его первая группа называлась «Стили Дэн» в честь одного придурка из «Голого завтрака» Берроуза. Но добился лишь непререкаемого приговора: «Эта музыка — отстой». Фаген — отстой? Человек с верным, словно музыкальный инструмент, голосом, боготворивший Колтрейна, Паркера и Эллингтона, уж точно не отстой, даже в неполные шестьдесят.

Юпитер знал, что не скоро расстанется с Хатч. Она походила на бескрайние прерии, которые ему предстояло возделать, несмотря на жар, солнечные ожоги и сушь больших каньонов. Как она хороша со всеми своими ухищрениями — бельем дорогой шлюхи, шикарными шмотками, исступлением, ненасытностью. И со своими силиконовыми сиськами. Ненатуральная и вульгарная, искренняя и лживая, опасная и страстная. Она — самая богатая и могущественная из всех, с кем он был близок. «Вот увидишь, через пару минут ты уже соскучишься». Так и есть. Дурманящая Хатч. Иной раз у нее вырывались фразы, выдававшие ее мечты. Слово «корни» звучало особенно часто. Она говорила ему, что готова пустить корни в Париже. «Иногда катастрофа срывает нас с насиженного места, тогда приходится прирастать к новому». Странно было слышать такое от женщины, у которой на уме один секс. А может, внешность обманчива.

Она нашла для него это фабричное помещение в рекордные сроки. Он знал, что не задержится здесь надолго. Но хотя бы временное творческое уединение было роскошью, от которой Юпитер пока не мог позволить себе отказаться.

*

Жильбер Марке расхаживал перед своим «порше». Хатч поняла, что сигналил он, а не Джим. Тем более что Джим преспокойно слушал соул за рулем «даймлера». Она поздоровалась с Марке.

— Не знал, что вы с этим мальчишкой так близки. Ты уверена, что оно того стоит?

— Я редко задаюсь такими вопросами, Жиль. А ты что здесь делаешь?

— Следил за тобой.

— С чего вдруг?

— Заметил, что Юпитер тебе нравится. Хотелось узнать, как далеко все зашло. Ты предложила сдать ему лофт, по-моему, с него довольно.

— Ты встал не с той ноги?

— Меня сегодня вызывают в участок. Каждый развлекается как умеет.

— У них на тебя ничего нет. Ведь это не ты убил бедняжку, верно?

— Все дело в репутации, Хатч. После убийства Неккер Матье Шевийи смотрит на меня свысока.

— Не беспокойся. Орден заинтересован в этой сделке. Они строят из себя недотрог из принципа, хотя прекрасно знают, что недвижимостью занимаются отнюдь не мальчики из церковного хора. Так или иначе, сестра Маргарита мне доверяет. Я часами слушала ее рассказы о ботанике. И обещала ей, что мы не тронем сад. Я околачиваюсь в Париже ради тебя, Жиль. Мы подпишем контракт.

— Тем более не стоит увлекаться. Сестре Маргарите нравится Юпитер.

— И она права. Мне он тоже нравится.

— А если Дюген меня задержит, думаешь, Ордену это понравится?

— Вот поэтому тебе стоит кое-что выложить легавым. Признайся, что громилы, крысы и шприцы — твоих рук дело. Ты не единственный, кто прибегает к таким методам. Ведь никто серьезно не пострадал. И жалобу никто не подал, верно?

— Никто.

— Вот видишь. Не будем делать из мухи слона.

Он бросил на нее красноречивый взгляд. Ему хотелось дать ей пощечину.

— Джим отвезет меня на улицу Фобур-Сент-Оноре. Я там видела платье на тонких золотистых бретельках. Надену его к обеду. Я тебя приглашаю. Ты выберешь для нас прекрасный ресторан. В этом я на тебя полагаюсь. А потом ступай в свой участок.

— А в гостиницу ты заезжать не собираешься?

— Чего ради?

— Например, чтобы принять душ.

— Нет, мне нравится запах моего любовника. Прекрасно сочетается с моими духами, ты не находишь?

Он не выносил, когда она называла его Жиль. Рассказывала о своей жизни и развлечениях, напоминала, как нравится ее общество Жармону и сестре Маргарите. Он сделал над собой неимоверное усилие, стараясь сохранить спокойствие. Она знала, что он поедет за «даймлером», будто собачонка, вытерпит магазины, обед. Без нее он был как без рук. Париж — чертовски веселый город для тех, кто умеет жить.

15

Но вскоре чары рассеялись. Новая Кифера не оправдала их чаяний. Капитан «Будёза» проявил чудеса доблести, чтобы избежать опасностей коралловых рифов. Немало хлопот Бугенвиллю доставил касик, местный старейшина, несговорчивый и придирчивый, как старый нотариус. Им так и не удалось добиться разрешения на желанную долгую стоянку. Из-за провианта пришлось торговаться, словно на константинопольском базаре, и появляться они могли только там, где было дозволено. Понадобились бесконечные переговоры, чтобы разбить госпиталь для тридцати членов экипажа, заболевших цингой. И Коммерсон, и Монфори были вынуждены подчиниться драконовским правилам. Они собирали только те растения и деревца, на которые указывали им племенные вожди…

Лола убрала книгу в сумку, проверила, взяла ли она права и ключи от «твинго», и вернулась к расследованию. Меньше чем за полчаса она добралась до Монружа.

Она пересекла пустынную парковку и остановилась как можно ближе к бывшей фабрике. На кирпичном фасаде выделялись желтые керамические буквы: «Плиточные полы Франкетти». Над металлической дверью висела ламинированная афиша:

«ЮПИТЕР ТОБИ.

«Сны весны».

При поддержке Регионального совета Иль-де-Франс,

Французской ассоциации содействия культурным связям

и отдела культуры мэрии Монружа».

Выставка открывалась через месяц. Заметив, что дверь не заперта, Лола вошла. Потолочные лампы заливали резким светом просторное помещение, в котором там и сям стояли деревянные ящики, точь-в-точь такие же, как в мастерских Жармона. Обстановка спартанская: смятая постель, потертый кожаный диван «Честерфилд», кое-какая кухонная мебель, стеллаж с инструментами. Полуголый мужчина вскрывал ломиком один из ящиков.

Чувственное и веселое лицо в обрамлении светлых волос, глаза, вероятно, серые или зеленые. А в костюме эпохи Просвещения он бы как две капли воды походил на Луи-Гийома, ботаника, подумала Лола. Он подошел к ней, протягивая руку. Она представилась и объяснила, зачем пришла.

— Комиссар полиции в отставке… Майору Дюгену уже не хватает сотрудников?

— Майору Дюгену не понравилось бы, знай он, что я вмешиваюсь в его расследование.

— Он замучил меня вопросами. Это было тяжело и в то же время интересно. Я мог бы часами наблюдать за работой профессионалов.

— Знаете, Юпитер, обычно я сижу дома, складывая пазлы и потягивая портвейн. Но сейчас у меня открылось второе дыхание.

— Второе дыхание?

— Весна гонит меня из дома. А моей лучшей подруге невыносима мысль, что ее друга Брэда обвиняют в убийстве Лу Неккер. Тем более таком жестоком. По-вашему, этого достаточно?

Он от души рассмеялся, сразу помолодев на несколько лет.

— Вы не обязаны говорить мне, почему поссорились с Лу, — продолжала Лола. — Но мне бы хотелось знать.

Она подошла к стеллажу. Потрогала дрель, скобель, молот, покрытый порошком цвета охры, вкусно пахнувшим карри, скульптурную глину, провела пальцами по ручке механической пилы, пощупала пластиковый пакет с веточками.

— Так не пойдет. Вы мне симпатичны, но играть я не стану.

— Мы играем в игру? Какую?

— Вы будто невзначай трогаете пакет. Вот это я и называю игрой. По-вашему, я мог задушить Лу?

По правде сказать, нет, ей легче представить, как он ласкает рокершу, стараясь отдалить ее от Норы. Чутье подсказывало, что странным у Юпитера Тоби было только имя, которое он себе выбрал.

— Вам Нора сказала, что мы с Лу поссорились?

— Ну да.

— Лу не хотела знаться с «продавшимся». Именно это слово она употребила.

— Продавшегося кому?

— По мне, так никому. А она считала, что самому дьяволу. Я уже все рассказал майору Дюгену. Мне ведь скрывать нечего. Жильбер Марке, владелец фирмы «Батикап», предложил мне это помещение на самых выгодных условиях, и я согласился. Он хотел заполучить мастерские, а я был сыт по горло жизнью в ЦИЖ. Настоящий проходной двор. А мне нужно уединение.

— Оно и видно, — заметила она, подходя к разворошенной постели.

Схватив бутылку с шампанским за горлышко, она приложила ее к щеке.

— Еще прохладное, — сказала она.

— Не желаете?

— Спасибо, нет. Но, как я вижу, вы без труда забыли Лу.

— Я никогда и не был в нее влюблен. Она мне очень нравилась, я восхищался ее энтузиазмом, ее смерть меня потрясла, но жизнь продолжается. У меня есть моя работа. Я иду вперед и редко оглядываюсь назад.

Лола решила слегка переиначить реальность:

— Нора утверждает, что Лу пыталась убедить вас обыскать библиотеку сестры Маргариты.

— Лу была одержима сестрой Маргаритой.

Она почувствовала его смущение и поняла, что не подтолкни она его, он бы никогда не заговорил о поведении Лу.

— Одержима?

— В ней она видела олицетворение неудачи Центра Жармона. А сестра Маргарита всего лишь следовала приказам своего Ордена. Ни больше ни меньше.

Лола присела на честерфилдовский диван. Тоби снова принялся за работу. Из ящика вылуплялось ярко-красное блестящее яйцо не меньше метра в диаметре. Лола прочла название: «Эллиптическая кровь». Она ничего не смыслила в современном искусстве, но это произведение излучало силу. Жильбер Марке не брезговал никакими приемами. От грубых, вроде крыс, шприцев и громил, до изощренных, вроде устранения самых талантливых художников ЦИЖ.

— Прежде я работал с растительным материалом. Недавно перешел к бронзе и лаку. Но от пряностей полностью не отказался. Они мне по вкусу.

Лоле нравился его голос, простота и прямота, с которыми он говорил о своем творчестве. Она закурила, положила пачку с сигаретами и зажигалку рядом с собой и стала наблюдать за его работой. У Юпитера были точные, выверенные движения. В нем чувствовалась сила, но не насилие. По крайней мере, на первый взгляд.

Убрав ломик на стеллаж, он подошел к Лоле. Стянул у нее сигарету и устроился на другом конце дивана.

— Если хотите знать, я только что занимался любовью со своим спонсором.

— С Жильбером Марке.

— Издеваетесь? С Хатч.

— С Хатч?

— С его компаньонкой. Соблазнительной мадам Хатчинсон. Она просит называть ее Хатч, такая уж у нее причуда. По ее настоянию Марке сдал мне эту фабрику. Она хитрее его и считает, что не стоит тревожиться из-за мастерских.

— И не стоит подбрасывать крыс и подсылать громил?

— В частности.

Юпитер Тоби поставил диск с джаз-роком. Кажется, Майлз Дэвис, решила Лола.

— Я знаю, что у вас на уме, — сказал он.

— Что же?

— Что Марке склонен к насилию. Что он не остановился на крысах и громилах и зашел слишком далеко: нанял киллера, чтобы устранить Лу. Не думайте, что это не приходило мне в голову.

— Я ничего и не думаю. Просто слушаю вас.

Лоле показалось, что он искренен, но впервые решился с кем-то поделиться своими предположениями. Вероятно, это принесло ему облегчение. «Я иду вперед и редко оглядываюсь назад». Так ли это, Юпитер?

— Убийство Лу невыгодно Марке. Оно разозлило художников. Я с самого начала знал, что не задержусь там. А вот Нора, Кармен, Альберта и другие будут стоять насмерть. Поднимут шумиху в прессе, и это послужит плохой рекламой для «Батикапа». По вашему, Жерве Жармон и монахини одобрят подобное? Сильно сомневаюсь. Овчинка выделки не стоит.

— Убить девушку, чтобы не дать ей сорвать сделку, хотя всем известно, что она именно к этому и стремилась, — слишком грубый прием для торговца недвижимостью. Тут я с вами согласна.

— Немыслимо грубый.

— Если, по-вашему, убийца не Марке, то кто же?

Она ждала, что он назовет Брэда Арсено, но Юпитер только пожал плечами.

— Вы уверены, что не хотите выпить шампанского, Лола? Мне одному с этой бутылкой не справиться.

— Нет, спасибо. Мне достаточно второго дыхания.

— Уверены?

— Ну хорошо, капельку.

16

Ману чуть не выругался, спускаясь в погреб Зазы по шаткой лестнице. Он едва не навернулся, а сейчас не самое подходящее время, чтобы переломать себе кости. Внизу Брэд-Бернар грыз куриную ножку. В подвале горели свечи, и благодаря барахлу Зазы он напоминал дешевую пещеру Али-Бабы, в которой поселился упитанный джинн-неврастеник. Его взъерошенные волосы пылали огнем, но сам он размяк, как подтаявшая свечка. Он даже не притронулся к овощному салату, состряпанному хозяйкой, а ведь это был кулинарный шедевр. Заза носила цветастые фартуки и стоптанные тапки, но обладала сердцем и тактом настоящей герцогини: она бы никогда не подала соус-винегрет из супермаркета и использовала только качественные продукты.

— Как делишки, приятель? — бросил Ману самым развеселым тоном. — Да ты здесь как сыр в масле катаешься! Деревенская курочка, фирменный салат от Зазы. Надо все скушать, чтобы не терять форму.

— Мне кусок в горло не лезет.

Брэд-Бернар положил косточку, на которой было еще много мяса, на садовый стол, ржавый, но покрытый красивой клеенкой, и вытер рот рукавом рубашки. Одежда трещала на нем по швам. Заза подобрала ее из вещей своего покойного супруга, но хозяину бистро, хотя и весьма дородному, было далеко до американца.

— Пошли? — спросил Брэд-Бернар самым разнесчастным тоном.

— Ты уверен в себе?

— Уверен.

— Тогда напяль-ка эту шляпу и куртку. Легавые вовсе не такие простаки, какими кажутся.

Брэд-Бернар послушно натянул на себя рыболовный костюм почившего хозяина и своей тяжелой походкой поднялся по лестнице. Они прошли через пустое кафе. Ману приложил ухо к двери и прислушался к шуму, доносившемуся с улицы Потерн-де-Пеплие, прежде чем свистом предупредить, что путь свободен. Шли они быстрым шагом, притормозив только на бульваре Келлерман. В половине одиннадцатого вечера движение все еще было насыщенным. Никто не заметит, как они пробираются к парку Монсури.

Сегодня во второй половине дня Ману заметил легавого в юбке. Точнее, в старом бежевом пальто. Надо быть начеку. Лучше перелезать через решетку там, где заросли катальпы. Для Брэда-Бернара это проще простого. Ману видел его в деле. Даже удивительно, какой он гибкий. Они легко перебрались через решетку и углубились в сырой от росы парк.

*

Окна в кабинете были распахнуты, но Саша Дюген не разрешил Жильберу Марке закурить. К ночи уличный шум поутих. Без привычной дозы никотина подрядчик истекал потом. Под мышками его шикарной рубашки с элегантной монограммой ЖСМ расплывались пятна. Дюген гадал, что же скрывалось за центральным С? В деле Марке он не заметил второго имени. Наверняка подрядчик использовал эту деталь, чтобы подчеркнуть свое сходство с партнерами по ту сторону Атлантики. Жильбер С.Марке признавал, что добыл деньги на проект «Толбьяк-Престиж» у некой компании с американским капиталом, расположенной в Панаме. Он признавал, что утратил кредит у европейских банков. Но не признавал, что оказывал давление на художников, чтобы выжить их из мастерских Жармона.

— Признайся, что шприцы, крысы и погромы — твоих рук дело, Марке. Мы все выиграем время.

— В конце концов мы разговорим твоих громил, — сказал Николе. — Сам знаешь.

— Я ограничился переговорами. А когда заметил у Юпитера Тоби, самого талантливого из всей шайки, порывы к независимости, предложил ему по сходной цене помещение под мастерскую.

— Бывшую фабрику в Монруже. Ты уже говорил, — продолжал Дюген. — Потеряв Тоби, придурки поутихнут и уберутся подобру-поздорову. Беда в том, что Лу Неккер убралась не подобру-поздорову. А есть свидетели ваших с ней стычек.

— Неоднократных, — добавил Николе.

Раздались трели мобильника. Звонила жена Дюгена. Он передал эстафету лейтенанту и вышел из кабинета.

— Саша, встретиться не получится. Министр только что объявил о своей поездке на Корсику. В другой раз. Обещаю.

Он хотел расположиться в кабинете Николе, но там за компьютером уже сидела Мутен.

— Не бери в голову. Я бы тоже сегодня не смог. Пытаюсь расколоть Жильбера Марке, а он упирается.

— Думаю, он знаком с Перонте. Хочешь, я попробую его разговорить?

Перонте. Можно подумать, что депутат знаком со всем Парижем. Дюген постарался скрыть досаду

— Нет, спасибо. В конце концов мы с Николе его добьем.

— Ретивый у тебя лейтенантик. Тебе с ним повезло.

— У меня есть к нему подход. Ему нравится считать себя моим помощником. Если я не перестану делиться с ним кое-какими секретами, он воздаст мне сторицей. Зато Мутен, сама того не подозревая, работает тем лучше, чем больше ее ущемляют. Только что я видел, как она копается в компьютере Николе. Она пойдет на все, лишь бы я не отдалял ее от себя.

— В сущности, тебя это устраивает.

— Не стану отрицать.

— Нехорошо манипулировать своими войсками, — засмеялась она. — Но ты прав, и потом, я поступаю точно так же.

— Я вернусь поздно, но если ты не очень устанешь, мы все-таки пойдем куда-нибудь выпить.

— Вряд ли, милый. Директор канцелярии хочет все подготовить для Корсики. Нам хватит работы на целую ночь.

— Держись.

Дюген отсоединился и увидел комиссара Кастийо, выходящего от судьи Брисьё. Он, как обычно, смахивал на аскетического жреца, приносящего жертву. Дюген ни разу не видел его улыбки.

— Как продвигается расследование? Брисьё нас торопит.

— Думаю, мы на верном пути, шеф. Мы с Николе допрашиваем подрядчика в моем кабинете.

— Тем лучше. Я говорил о тебе со своим другом Данцигом из уголовки. Ты их заинтересовал. Но ни слова твоей команде. Я никогда не видел, чтобы они так пахали, прежде чем ты стал их начальником. Что мы только будем без тебя делать? Хотя что это я? У нас незаменимых не бывает.

Дюген скрыл свое удивление. Кастийо еще раз поторопил его с расследованием и вернулся к себе в кабинет. Впервые шеф проявил интерес к моей карьере, подумал Дюген. Он поразмыслил. Оказывается, Кастийо знаком со знаменитым Данцигом. Они не принадлежали к одному поколению и вращались в совершенно разных кругах. Что-то здесь не так. Дюген вернулся к своему лейтенанту.

Марке похудел еще на несколько сантиметров.

— Тебе нравится готический рок? — поинтересовался Дюген.

Он достал из папки фотографии «Вампиреллас».

— Не понимаю.

— Мы их нашли у одного не совсем обычного американца. По роду занятий он садовник. Опытный убийца паразитов и сорняков. А еще у него в конверте были наличные. Думаю, ты вывез этого специалиста из Штатов.

— Вы о чем?

— Из твоего паспорта мы много чего узнали. Ты ездил в Панаму и Штаты. Любопытное совпадение: тот, кого мы подозреваем в убийстве Неккер, родом из Нового Орлеана. Брэд Арсено, или Бернар Морен, знаешь такого?

— Первый раз слышу, майор.

— Буду великодушным и дам тебе поспать. У нас есть скромная, но чистая камера. Ни тебе крыс, ни шприцев.

— Хотите меня задержать?

— Пока не решил.

— Я знаком с кучей журналистов и политиков. Произвол полиции нынче не в чести.

— А кто говорит о произволе? Обдумаешь мои слова на досуге, — сказал майор, потягиваясь. — Вспомнишь об Арсено и его методах борьбы с паразитами, о радостях и горестях милой Луизианы, о превратностях мира недвижимости… Завтра мы все обсудим.

Дюген вызвал конвоиров и приказал им отвести подрядчика в камеру.

— Погодите!

— К твоим услугам.

— Что касается запугивания, признаюсь, это на моей совести. Они по-хорошему не понимают. Но я никогда никому не платил за убийство той девки.

— Я вижу, мы сдвинулись с мертвой точки. Так и запишем.

Людовик Николе сел за компьютер, положив руки на клавиатуру.

— Начни с того момента, когда ты отправился в Панаму за инвестициями, — продолжал Дюген. — Ты садишься на самолет, прилетаешь, там жарко, ты полон надежд… Ну же, Марке, расскажи мне все.

— Но мы тут на всю ночь застрянем!

— А мне спешить некуда. А тебе, Людовик?

— Я тоже не тороплюсь, Саша.

Николе разволновался. Имя шефа вырвалось у него помимо воли, но тот и бровью не повел. Все равно, когда ведешь допрос в паре, лучше показать, что вы заодно.

— Чем больше я узнаю подробностей, тем скорее тебе поверю. Я — за великодушие, понимаешь? Так что не стесняйся, выкладывай.

— Я связался со Стивом Хатчинсоном. Он владелец фирмы в Панаме, занимающейся инвестициями в недвижимость. Сначала я вел переговоры с ним, но вскоре его сменила жена. Сейчас Хатч в Париже. Мы партнеры по проекту «Толбьяк-Престиж».

— Хатч?

— Она просит так ее называть.

Николе взглянул на шефа. Тот казался непринужденным: ноги вытянуты, руки закинуты за голову, вид совершенно невозмутимый. Словно приятель рассказывает ему забавную байку. Придраться было не к чему.

17

Лола Жост приложила ухо к дверям салона Ингрид и услышала музыку. Она позвонила. Американка открыла ей с отстраненной улыбкой, вовсе ей не свойственной. Впрочем, улыбка тут же испарилась.

— Что за музыка?

— «Братья Невилл». Любимая группа Брэда. Мы часто слушали ее, когда работали в саду. Музыка придавала нам сил.

Лола предпочла сменить тему разговора, пока Ингрид окончательно не потерялась на улице Ностальгии.

— Я сегодня выпивала с молодым человеком.

Ингрид опустилась на оранжевый диван, ожидая продолжения.

— С Юпитером Тоби.

— С бывшим дружком Лу Неккер?

— С ним самым. Слово за слово, мы с ним уговорили здоровую бутылку шампанского.

— У тебя желудок не опрокинулся?

— Я бы с удовольствием выпила настой ромашки. А вообще желудок — как песочные часы: не столько опрокидывается, сколько переворачивается. Зато человек вполне способен опрокинуть сложившееся о себе представление.

Ингрид пожала плечами.

— Смерть Лу тронула его куда больше, чем он готов признать. А еще он спит с компаньонкой Марке. Марке и есть тот самый любезный спонсор, который предоставил ему мастерскую.

— Нора права! Этот Юпитер Тоби — смазливый подонок!

— Смазливый, только не подонок. Он мне прямо сказал, что за крысами, шприцами и громилами стоит Марке.

— Но он принял от него помощь! Fucking bastard!

— Не берусь судить. Во Франции экономический кризис. Каждый выживает как умеет.

— Я бы выживала еще лучше, если бы спала с клиентами из «Калипсо» и делала тот свинячий массаж, на который намекает майор Дюген! Но по утрам мне было бы fuckingly смотреться в зеркало!

— Свинский, а не свинячий. И потом не строй из себя пуританку, Юпитер спит с мадам Хатчинсон, она же Хатч, потому что она ему нравится, а не потому, что она ему помогает.

— Не велика разница!

— Короче. Я сегодня чудесно провела время, хотя и без особого толка. Зато дома, бинго! На автоответчике меня ждало сообщение от Освальдо.

— Кто такой Освальдо? Еще один переворачивающий представления тип?

— Отнюдь. Но он первоклассный осведомитель. Он узнал, кто подделал документы Брэда! Разве при этой мысли у тебя не открылось второе дыхание, Ингрид?

— Да уж скорее, чем от твоих рассказов о скульпторе-алкоголике — сексуально озабоченном перевертыше.

— А где мой настой ромашки?

*

Едва сев в «твинго», Ингрид подскочила, подавившись ругательством.

— Поаккуратней! Ты чуть не раздавила господина.

— What?[13]

— «Господин пряностей», он же Луи-Гийом Жибле де Монфори. Роман Болодино. Раз уж так получилось, я не могу удержаться, чтобы не прочитать тебе отрывок. Я от него в восторге. От этой книги так и веет природой, морем, пассатами. Так вот:

Душенька моя Эглантина, я покинул вас лишь для того, чтобы быть к вам ближе, о чем, едва я вернусь, поведают вам мысли, запечатленные в моих дневниках. Сегодня ночью вы приходили ко мне во сне. Я лежал на палубе «Будёза» под сияющими звездами, ибо надеялся, что ропот волн изгонит из моей души всякое иное волнение. Мне вас так не хватает, душа моя, что порой меня пронизывает дрожь и сон бежит от меня, несмотря на тяжкую усталость после долгого дня, проведенного с господином Коммерсоном за сбором растений. Я чувствую себя измученным и в то же время упоенным дивной животворящей силой, которую дарует нам Природа, словно каждый миг — это возможность голыми руками разобрать первозданный хаос.

Вы посетили меня вопреки расстоянию, разделяющему нас, и попросили подарить вам частицу рая. Когда на рассвете меня пробудили крики бакланов, мой разум все еще был во власти сна. И тогда я принял великое решение. Вернувшись, я сотворю для вас прекраснейший из садов. Он соединит в себе плодородие земного мира и возвышенность небесных таинств. Он станет для нас прибежищем, где я буду любить лишь вас одну…

— Я понимала с пятого на десятое. Какой-то чудной французский.

— Французский века Просвещения, любезная моя Ингрид. По моему разумению, в твоей далекой Луизиане еще сохранились те, кто выражается подобным образом.

— Я, во всяком случае, таких не встречала. And now, let's get the fuck out of here![14] — воскликнула американка, заводя машину.

*

Ингрид нашла место для парковки на улице Манен, откуда подруги направились к улице Кавендиш. Она вдохнула воздух, полный весенних ароматов. Лола успокоилась: горе, подтачивающее силы американки, пока не убило в ней вкуса к жизни. Чтобы остановить Ингрид, Лола схватила ее за руку. Она указала на дверь гаража с криво прибитой табличкой «Типография Ноде».

— Говорить буду я, — прошептала Лола.

— С моим акцентом вышло бы менее формально.

— Ну-ну, брось. Я всегда питала слабость к облавам. Это напоминает мне о моих похождениях с Бартельми.

Ингрид возвела очи к небу, пока приободрившаяся Лола колотила по облупленной двери.

— Кто там?

— Месье Ноде? Я от одного из ваших лучших клиентов, — отвечала Лола, подражая интонациям Марлен Дитрих.

Из открывшейся двери пахнуло сложным запахом химикатов. Коротышка поставил ногу на тротуар, потом электрическим фонариком посветил экс-комиссару в лицо.

— Сюрприз! — воскликнула она радостно.

Коротышка выругался. Лола ринулась в дверь. Карлик дал стрекача. Ингрид вовремя его перехватила. В добрый час, подумала Лола, рассматривая его лицо. Теперь она его узнала. Его не всегда звали Ноде. В прошлой жизни он откликался на ласковое имя Петр Умелые Руки. Он прошел обучение у покойного Рири Леду, художника в своем роде, способного сделать вам документы лучше настоящих. По словам Освальдо, Петр Умелые Руки был одним из самых талантливых его преемников.

— Я узнала тебя и твои руки, Петр. Полагаю, ты тоже меня припоминаешь.

— А я-то думал, вы в приюте для престарелых, комиссар.

— По роже захотел? Может, я и престарелая, но пока еще не в приюте. Будь паинькой, и все обойдется. Я здесь не затем, чтобы отправить тебя за решетку.

— Все так говорят.

— Я всего лишь хочу, чтобы ты рассказал мне об одном своем клиенте.

— Пусть сперва ваша валькирия отпустит мой воротник!

Ингрид выпустила его и оправила воротник. Бросив на нее змеиный взгляд, он рухнул в подвернувшееся кресло и принялся растирать себе шейные позвонки.

— Как его звать?

— Брэд Арсено. А теперь, с твоей помощью, он Бернар Морен.

— Что-то запамятовал.

Ингрид пустилась в описания.

— А, мастодонт.

— Вот и славно.

— Ему нужен был французский паспорт, да поскорее. С ним вышла одна загвоздка.

— Подробнее, старина Петр.

— Обычно я сам выбираю им новые кликухи. А этот хотел зваться Мореном, и никак иначе.

— Вот так новость. Он сказал почему?

— Нет. Я попробовал его отговорить, не люблю, когда клиенты достают меня своими капризами. Но он ничего не хотел знать. Вот подстава.

— Почему подстава?

— Вы ведь мне не поверите и не отвяжетесь до утра.

— Ошибаешься. Твое присутствие даже второе дыхание перебивает.

И Лола вышла не обернувшись.

— Не понял! — возмутился мошенник. — Какое еще второе дыхание?

— Это уже старая песня, — откликнулась Ингрид с порога.

18

Ингрид догнала Лолу на перекрестке улиц Манен и Кавендиш. Экс-комиссар размышляла, присев на антипарковочную тумбу.

— Он хотел зваться Мореном. Настаивал на этом.

— Yes. А тогда в саду Ромен говорил нам, что ему нужны были магнолии для матери, которая живет где-то неподалеку. Причем мать у него — француженка.

— Ну наконец-то, Ингрид, ты стала прежней. Признаться, твои приступы апатии меня напугали. Знаешь, что я собираюсь сделать?

— Позвонить в телефонную справочную.

— В точку.

— И если у них ничего нет, ты позвонишь своему бывшему помощнику, чтобы он отыскал нам госпожу Морен, проживающую в интересующем нас квартале.

Лола достала мобильник из кармана своего серого платья. Диспетчер сообщил ей, что на территории Иль-де-Франс проживает не меньше двух тысяч восьмисот шестидесяти четырех абонентов по фамилии Морен. В Тринадцатом округе их насчитывается сорок семь, а в Четырнадцатом — пятьдесят три. Без имени легче найти иголку в здоровенном стоге сена.

Лейтенант Бартельми проснулся только после пятого звонка.

— Жером, разыщи-ка мне поскорее в базах данных некую мадам Морен, проживающую в Париже, весьма возможно — в окрестностях Толбьяк-Корвизар.

— Шеф, вы ведь недавно меня об этом спрашивали.

— Проснись наконец, Жером. И слушай меня внимательно.

— Э-э-э, да, шеф.

— Конечно, я просила об этом, но в тот раз речь шла о мадам Арсено.

— Ах да, думаю, вы правы.

— Знай, что жизнь не стоит на месте, Жером.

— Не стоит на месте, шеф?

— Нет ничего постоянного, жесткого, есть лишь непрерывное движение, понятно?

— Не совсем, но пусть так…

— Нам кажется, что ничего не меняется, а на самом деле все развивается. Сегодня распиваешь шампанское с полубогом, а завтра протираешь глаза и штаны над сухими цифрами. Мы должны приспосабливаться к обстоятельствам, если хотим выжить. Не зайдешь ли сегодня ночью в комиссариат?

— Может, лучше завтра утром?

— Сегодня ночью гораздо лучше, Жером. В конторе ни души. Не нарвешься на Садового гнома с его дурацкими расспросами. И позвонишь мне как можно раньше. Все будет шито-крыто.

Лола знала, что упоминание о ее преемнике в комиссариате Десятого округа, неописуемом Жан-Паскале Груссе, станет весомым аргументом. Гном терпеть не мог, когда Лола прибегала к услугам своего бывшего помощника, словно все еще служила на улице Луи-Блан. С довольным видом Лола отсоединилась и знаком предложила подруге следовать за ней.

— Вон уличная скамья раскрывает нам свои объятия.

— А может, лучше забыть о ней и вернуться домой?

— Нам надо поговорить, Ингрид. Прямо сейчас. Как ты знаешь, я занялась расследованием, которое ведет одаренный Саша Дюген, чтобы помочь тебе. Я чувствовала, что иначе ты пустишься во все тяжкие и попадешь в переплет.

— А ты не думаешь, что тебе пора передохнуть? И на сей раз с настоящим пищеварительным отваром?

— Целительная сила ромашки подождет. Я должна сказать тебе что-то важное.

Ингрид с беспокойством смотрела на Лолу.

— Посещала ли тебя хотя бы тень мысли о вероятной возможности вины твоего соотечественника?

— What? Ты о чем?

Лола тяжело вздохнула:

— А что, если Брэд виновен?

Лицо Ингрид замкнулось.

— Погоди! Вернись. Дыши глубже. Расслабься. «Трезвый взгляд наносит раны, подобные благодатному солнцу». Так сказал Рене Шар! Послушай его и меня!

— Брэд был рядом, когда я едва не погибла. Я никогда этого не забуду.

И Ингрид помчалась по улице Манен. Лоле пришлось бежать, чтобы не потерять ее из виду. Странное ощущение. Ей не случалось бегать со времен погони за Жан-Патриком Массоном по кличке Нантец в… 1999 году. После этой роковой даты подошвы за Лолу стирали Бартельми и его молодые коллеги. Лола нагнала американку, когда та перелезала через решетку парка Бютт-Шомон.

— Какая муха тебя укусила?

— Leave me alone![15]

— Ну уж нет! Так просто ты от меня не отделаешься.

Но Ингрид уже приземлилась по другую сторону решетки и растворилась в ночи.

— Ты ненормальная, это опасно!

Быстро оглянувшись, Лола в свою очередь принялась карабкаться по решетке. Приталенная ветровка не облегчала ей задачу. И тут до нее донеслись голоса. Голос американки и двух мужчин. Они ругались.

— ПОЛИЦИЯ! — завопила Лола.

Голоса смолкли. Она представила, что ее подруга попала в лапы хищных маньяков, и сверхчеловеческим усилием оседлала решетку, рискуя напороться на железный прут, свалиться, сломать себе шейку бедра… Она уже почти сожалела о фиесте, проведенной за выпивкой с римским полубогом, когда увидела, что Ингрид галопом мчится обратно.

— Как ты меня напугала!

— Спускайся. Ты разобьешься.

С нескрываемым облегчением Лола вернулась на плоский асфальт. Легким прыжком американка приземлилась рядом.

— Быстро, в машину!

Комиссар в отставке обнаружила, что за ними гонятся двое разъяренных мужчин в рабочих комбинезонах.

Она бросилась бежать. Американка уже была за рулем «твинго». Они сорвались с места и, проскочив на красный свет, оставили мужчин позади, затем свернули на улицу Кавендиш, так что взвизгнули шины.

— Рассказывай, — приказала, задыхаясь, Лола.

— Я перепрыгнула через решетку, чтобы пробежаться и подышать деревьями. Только так я могу успокоить нервы. А из-за тебя я перенервничала!

— У всех свои причуды. Вот я решила завязать с бегом на ближайшие сто лет. Кто эти типы?

— Два садовника.

— Ночью? Уже двадцать три сорок семь, — уточнила она, посмотрев на часы.

— В конце концов они признались, что тянут электрическую проволоку.

— Что за чушь, Ингрид. Бютт-Шомон — не швейцарский луг и не зоопарк.

— Я правду говорю, Лола.

— Но я слышала, как вы спорили.

— Самый разговорчивый сказал своему напарнику: «А что, если серийный убийца — женщина? Об этом мы и не подумали!» И они попытались меня схватить.

— Постой. Ты думаешь то же, что и я?

— Что товарищи Брэда сговорились поймать убийцу Лу Неккер.

— Похоже, майор Дюген влип в историю. Слишком много народу охотится на его территории. Решительно настроенный комиссар полиции в отставке, надоедливая массажистка-стриптизерша…

— И все садовники Парижа.

— Да помогут ему Будда, господин Кришна, Юпитер и весь сонм римских богов, ибо путь его будет усеян не розовыми лепестками, а шипами.

— Ты это сама придумала?

— Да. Хотя с этим вторым дыханием сегодня ночью я себя не узнаю…

*

Саша Дюген обнаружил жену в ванной. Она заснула, прислонившись к ванне, с косметической маской на лице. Маска растрескалась, словно земля Сомали. Он потряс ее за плечо.

Наконец она проснулась, взглянула на него, не узнавая, а потом улыбнулась. Улыбка тут же превратилась в гримасу. Она забыла о стянувшей кожу маске. Поднявшись, она ополоснула лицо.

— Я отключилась, Саша.

На носу у нее остался светло-каштановый след. Он взял банную рукавичку и осторожно стер пятнышко. В памяти вдруг всплыла Ингрид, стирающая бумажным платком краску с его носа. Беатриса прижалась к нему. Он погладил ее по голове и вспомнил, как обнял ее впервые. Тогда она показалась ему маленькой и хрупкой, ее голова покоилась у него на груди. Их прервал телефонный звонок. Беатриса высвободилась и взяла телефонную трубку.

— Это тебя, Саша. Твой лейтенантик.

— Алло! Шеф! Простите за поздний звонок.

— Ничего страшного, Людовик.

— Только что звонил лейтенант Паркер. Мать Брэда Арсено, француженка, родилась в Жантийи в тридцать четвертом году. Она развелась с Джимми Арсено и вернулась во Францию. Последнее известное место жительства — улица Елисейские Поля. В Жантийи. После своей американской отлучки Ирен Морен вернулась к исходной точке. Но тут есть одна загвоздка.

— Да?

— В семьдесят пятом году она погибла в дорожной аварии.

— Завтра едем в Жантийи, Людовик. И еще раз браво, отличная работа.

Беатриса уже легла. Дюген поставил будильник, выключил свет и прилег рядом.

— Хорошие новости? — спросила она сонно.

— Неплохие.

— Я так рада за тебя… Это расследование поможет твоей карьере… Вот увидишь… Именно то, что нам нужно…

Он подыскивал осмысленный ответ, но так ничего и не придумал. Она погладила его по животу, как нередко делала засыпая, и отвернулась к окну.

— Спокойной ночи, милый.

— Спокойной ночи, Беатриса.

19

Ингрид решила надеть узкое прямое платье очень светлого розового оттенка и лиловые перчатки. Платье будет прекрасно сочетаться с белоснежным боа, которое ей одолжила Карлота, стриптизерша с Ямайки. Она задумалась перед коллекцией нижнего белья и остановилась на стрингах и бюстгальтере цвета фуксии и подвязках более насыщенного тона. Затем выбрала серебристые босоножки на прозрачной платформе — они напоминали о теплом дожде над лепестками магнолий.

Ингрид напудрила все тело, чтобы кожа как можно лучше гармонировала с платьем, и оттенила грудь блестками. Она загримировалась, приклеила серые накладные ресницы и накрасила губы сиреневой помадой. И наконец надела платиновый парик и пригладила локоны, так что они обрамляли ее лицо шелковистыми волнами, гладкими, как поверхность пруда на закате солнца. Она посмотрелась в зеркало. Чего-то не хватало. Подумав, она обратилась за советом к костюмерше Мари.

Мари помогала Кейт закрепить крылья бабочки. Но согласилась подыскать для Ингрид желанную деталь. Американка развернула ткань: она оказалась точно того же оттенка, что и водяные ирисы. Ингрид завязала ее вокруг талии наподобие японского оби.

Затем она предупредила звукорежиссера об изменении в программе. Она не будет танцевать под музыку Мисси Эллиот. Ей нужны «Братья Невилл», а точнее, «Yellow Мооn». Лоран подобрал то, что она хотела.

— Ты сегодня другая, — сказал он.

— О чем ты?

— Обычно ты красивая, как ведьма перед шабашем, но сегодня ночью…

— Что — сегодня ночью?

— Ты напоминаешь мне какой-то цветок. Большую лилию.

— Этого я и добивалась, Лоран.

По пути ей попались Карлота и Джульет, новенькая из Майами, они похвалили ее костюм. Ингрид приоткрыла занавес. Синди заканчивала выступление, в одних туфлях она извивалась под музыку Марвина Гэя. «Калипсо» был переполнен. Прожекторы светили на сцену, так что лиц Ингрид не различала, но она могла судить по силуэтам и шуму в зале. Свет погас, зал взорвался аплодисментами, криками, свистом. Мари накинула на плечи Синди белый фирменный пеньюар «Калипсо». Раздались первые такты «Братьев Невилл»:

Yellow moon, yellow moon,

Why you keep peeping in my window?

Do you know something I don't know?[16]

Затем раздался голос Фабриса. Он объявил гвоздь программы «Калипсо»: Габриеллу Тижер Пламенную. Ингрид зажмурилась, потом шагнула на сцену и оказалась в саду наслаждений. Белесый свет превратился в источник, бьющий из скал. Жаркое солнце Луизианы уже коснулось ее кожи. Запах тины, крики попугаев и стрекотание кузнечиков довершили картину. Она протянула руки к мясистым лепесткам магнолий и, словно бальзам вечности, вдохнула их сладковатый запах, приблизилась к пруду. Медленно она развязала оби, думая о водяных лилиях в Магнолия-холле.

И почувствовала, как дрожь пробежала по залу.

Yellow moon, can you tell me,

If the girl's with another man?[17]

Она приподняла тяжелую шевелюру, чтобы легкий ветерок погладил ее затылок. И медленно, словно капля воды скатилась по лепестку кувшинки, стянула перчатку.

Oh yellow moon,

Have you seen that Creole woman?

You can tell me,

Now ain't you a friend of mine…[18]

*

Ингрид снова натянула шорты и майку, надела пробковые сандалии «биркенсток» и убрала кусок ткани в шкафчик Мари. С сумкой через плечо она в унынии вышла на площадь Пигаль и убедилась, что на остановке такси собралась очередь. Ингрид решила добираться до дома пешком. Ночь теплая: она спустится по улице Нотр-Дам-де-Лоретт к Монмартру и дойдет до Сен-Дени по Рише и Птит-Экюри.

Меланхолия окутала ее своими грязными покрывалами. Она надеялась изгнать воспоминания, выставив их перед публикой, но, несмотря на восхищенный свист и горячие аплодисменты, возвращалась домой все с теми же заботами и чувством, что ее затягивают зыбучие пески. Ей не удавалось заглушить в себе тихий голос, твердивший, что Брэд стал другим и теперь он незнакомец, чужак, изменивший прошлому.

На улице Рише толпились люди, машины отъезжали от кабаре «Фоли-Бержер». Она пошла по пустынной улице Птит-Экюри, впереди ей послышались шаги, и она различила мужскую фигуру. Прохожий вошел в дом, а она продолжила свой путь. И тут она поняла, как ей хотелось увидеть живого Брэда и спросить у него, почему он во что бы то ни стало стремится вернуть себе имя и родину своей матери. Почему он больше не похож на того друга, которого она знала.

Оказавшись наконец в своем квартале, она машинально взглянула на витрины. На многих висела ее афишка. Ей вспомнились слова того несносного легавого с черными глазами: «Вы делаете любой массаж: ши-тцу, тайский, балийский, калифорнийский — не буду вдаваться в подробности».

Брэд побывал в ее квартале, сорвал одну из афишек, но к ней не зашел.

На улице Дезир бродяга Деде спал на своем обычном месте перед лавкой старьевщицы, укрывшись рваными коробками. Она поискала в сумке ключи и почувствовала, что рядом с ней кто-то стоит.

Он был одет в темный костюм и темную рубашку. Лицо показалось ей таким же темным.

— Что вам нужно?

— Мне не спалось.

Она отыскала ключи. Он подошел поближе:

— Можно мне зайти на минутку?

— Разве полицейские нуждаются в разрешении?

— Есть легальное время и нелегальное, — отвечал Саша Дюген, переступая через порог. — Сейчас я на нелегальном положении. Вы вправе меня выставить.

Она вздохнула, потом положила сумку на оранжевый диван и направилась к розовому холодильнику:

— Хотите воды?

— Да, спасибо.

— Сегодня вы не такой невозмутимый, как обычно.

— Возможно.

— Ваш лейтенант Николе не притаился поблизости?

— Нет.

— А чем занимается ваша жена?

— Жена спит. А мне спать не хочется.

— Это вы мне уже говорили.

— Вам не следовало возвращаться ночью одной. Надо было взять такси.

— Вы за мной следили?

— Я вас выслеживал.

— Это то, что по-французски называют нюансом?

Он устало запустил руку в волосы.

— В номере Брэда Арсено нашли деньги. И фотографии Лу Неккер. И диск с записью «Вампиреллас». По-моему, он еще во Франции. Он оставил свои паспорта. Настоящий и фальшивый. И я никак не могу понять почему. А еще я не понимаю, почему он хранил в номере вашу афишку. Он знал, что вы занимаетесь массажем. И об оборотной стороне ему наверняка известно.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Он взял из стопки верхний журнал, вынул из кармана ручку и написал на обложке номер.

— Мой мобильный. На всякий случай.

И положил журнал на место.

— Может, вы и привыкли доносить на своих друзей, а я нет, майор.

— Мы можем обмениваться колкостями, как боксеры ударами, но я не вижу в этом необходимости.

— Тогда зачем вы пришли?

— Я бы не хотел… не хочу, чтобы вы попали в беду. Доброй ночи.

20

Ингрид не могла сомкнуть глаз. Она встала, приготовила себе самый крепкий в западном мире кофе и села за кухонный стол. В голове проносились обрывки мыслей. Без определенной цели она вышла из дома. Солнце окутало улицу Фобур-Сен-Дени бледным утренним светом. Ей почудилось, что все вокруг плывет — город, время, ее прошлое. Ее отрочество с Брэдом вторглось в ее жизнь в Париже. В жизнь у канала Сен-Мартен. Она решила дойти до комиссариата Тринадцатого округа. Это неблизкий путь, но он поможет ей успокоиться.

*

Письменный стол лейтенанта покрывали бумаги, пустой стаканчик из-под кофе соседствовал на бумажной салфетке с огрызком круассана.

— Могу я видеть Саша Дюгена?

— В ближайшее время нет.

— Он у себя?

— Шеф там, где ему нужно.

Они уставились друг на друга. Потом лицо лейтенанта расслабилось:

— Вы застали меня врасплох, но если вы желаете сделать заявление, я в вашем распоряжении. Очевидно, это по делу Неккер?

— Нет, я по личному вопросу. Я подожду в коридоре.

— Вы уверены?

— Вполне.

— У нас есть кофемашина.

— Спасибо за информацию.

— Я попытаюсь связаться с Саша по мобильному. Договорились?

Она уселась в коридоре, наблюдая за повседневной жизнью участка. Двое офицеров привели человека в наручниках. Его втолкнули в кабинет. Две женщины что-то обсуждали возле кофемашины. Одна в форме, другая — в пальто, волосы убраны в пучок. Покопавшись в карманах, Ингрид нашла несколько монеток и подошла к кофемашине.

— Пока я теряю время среди садовых тачек и шайки взбудораженных остолопов, шеф и Николе заняты высокими материями. И после этого нам будут втирать о феминизации французской полиции.

— Утро на дворе, а Николе уже с головой зарылся в свои папки.

— Когда шеф вернется из боксерского клуба, он отметит его преданность и трудолюбие. Прелесть что такое.

— Майор занимается боксом?

— Тайским. Каждое утро.

— Как он находит время?

— Клуб здесь неподалеку. К тому же он рано встает.

— Вот почему он всегда такой невозмутимый.

— В этом я не уверена. В последнее время он выглядит напряженным. А срываться будет на мне. В этой роли я его очень привлекаю.

— Человек он непростой, зато сексуальный. Разве нет?

— Согласна, хотя порой я бы предпочла работать с дураком.

Ингрид вышла из комиссариата. У местных торговцев она узнала адрес боксерского клуба в китайском квартале.

*

Саша Дюген встретился с Рашидом Бахри в раздевалке. О таком спарринг-партнере можно только мечтать. Энергичный, доброжелательный, всегда подтянутый, он жил одним боксом. И тот оставил ему бесчисленные воспоминания и шрамы на лице. Они тщательно обмотали руки ремнями и надели шлемы. Рашид рассматривал Дюгена, улыбаясь краешком рта. У него был дар читать по лицу, и он прекрасно видел, что Саша чем-то обеспокоен. Дюген был уверен, что Рашид не станет донимать его расспросами. Он самый сдержанный человек на свете, но умеет выслушивать признания и, когда надо, забывать о них.

Кроме старика Давида, прыгавшего через скакалку, и малыша Венсана, занятого уборкой, в зале никого не было. Они разогрелись на боксерской груше и поднялись на ринг. Рашид начал не спеша, но Дюген быстро дал ему почувствовать, что следует ускорить темп. Тот настроился на его ритм, стал наносить точные прямые удары, все более резкие и мощные, бить ногами по бокам. Саша отвечал ему тем же. Обливаясь потом, они остановились, чтобы глотнуть воды и ополоснуть лицо.

— Ты сегодня в ударе, — сказал Рашид.

Саша собирался ответить, но заметил, как тот внезапно застыл. Проследив за его взглядом, он увидел Ингрид Дизель и снял шлем. Она помахала ему и шагнула вперед. Рашид направился к старику Давиду.

Дюген схватил махровое полотенце и вытер себе грудь и лицо. Сначала ему показалось, что американка собирается дать ему пощечину, но, к его удивлению, она взяла у него полотенце и промокнула себе затылок. На лице у нее не было и следа косметики, короткие светлые кудряшки слиплись, синие глаза потемнели. Каким-то детским жестом она прижала полотенце к груди и прислонилась к рингу. Он встал рядом. Как можно ближе. Она хорошо пахла. Чем-то цветочным, какими-то белыми цветами.

— Из-за вас я глаз не сомкнула.

Он кивнул, стараясь скрыть волнение.

— Чепуха какая-то, — продолжала она. — Будь Брэд наемным убийцей, он бы забрал документы, деньги и скрылся.

Он взял у нее полотенце, будто невзначай коснулся ее пальцев. И почувствовал, как она вздрогнула от его прикосновения. Снова обтерся. Она наблюдала за ним, ее глаза задержались на его лице и груди. Но тревога взяла верх:

— Я не дам вам упечь его в тюрьму.

— Я изучил документы, касающиеся обоих убийств. Преступления в парках Ситроена и Монсури ничто не связывает. Нет никакого садового маньяка. Понимаете?

— Но садовники думают, что есть…

— Садовники ошибаются. Они хотят защитить своего друга и ищут объяснение. То, которое они нашли, лишено всякого смысла. По ночам парки закрыты. Существует лишь ничтожная вероятность, что маньяк найдет там жертву. Кто мог догадаться, что Лу перебирается через решетки, чтобы побыть в одиночестве? Только тот, кто ее знал. Ее убили в Монсури, потому что это невозможно было сделать в переполненной общине.

— Но почему именно Лу?

— А почему Джулия Кларк?

Она всмотрелась в него, и ему этот взгляд не понравился.

— Американская полиция тоже его разыскивает, — сказал он. — В связи с исчезновением Кларк. И убийством Фрэзера.

Он хотел было сжать ее плечо, но сдержался.

— Фрэзер был и вашим другом?

Она положила руку ему на грудь, словно пыталась защититься от реальности. Он почувствовал, как от этого прикосновения все перевернулось у него внутри, и попытался взять ее руку в свои. Но она ее отняла. Теперь она была разгневана. Глаза ее сверкали.

— Bullshit! Брэд очень хорошо относился к Джулии. Бен был его лучшим другом.

— Вы были знакомы с Джулией Кларк?

— No.

— Тогда откуда вы знаете, какие чувства Брэд к ней испытывал?

— Я доверяю своей интуиции.

— Мне не следовало разглашать эти сведения. Но я боюсь за вас, я вам уже говорил. Выслушайте меня. Марке ездил в Новый Орлеан и мог встретить там Арсено. Понимаете?

— И нанять его, чтобы убить Лу Неккер? Are you out of your fucking mind?[19]

— У Арсено подходящие данные для наемного убийцы.

— То, что его разыскивают в моей стране, еще не значит, что он виновен.

— Фрэзер был богаче его, удачливее в любви. И потом, когда Кларк исчезла, она была ровесницей Неккер. И тоже играла на гитаре.

Казалось, это подействовало на Ингрид.

— Вы пытаетесь представить его маньяком, монстром…

— У Кларков так никто и не потребовал выкупа. Отец обвинял Бенджамина Фрэзера. Интуитивно, как вы говорите. Но возможно, интуиция его подвела.

— Я напрасно вас побеспокоила. Даже не знаю, зачем я пришла…

Она направилась к выходу. Ему хотелось окликнуть ее по имени. Ее фигура растворилась в уличном свете.

— Хороша, — заметил Рашид.

— Беда в том…

— В чем же?

— Она здорово меня зацепила.

— И что ты намерен делать?

— Измотать себя боксом и работой.

— Тем лучше для меня и тем хуже для плохих парней.

— С тобой такое случалось?

— Давным-давно. С тех пор как я женился на Летиции, другие девушки мне не нужны. Разве что иногда взбредет в голову… Но тут же проходит.

— Я уже обманывал Беатрису, зная, что это не всерьез. А сейчас все по-другому.

— В каком смысле по-другому?

— Мне до боли хотелось обнять ее, поцеловать. Но я не должен заходить дальше. Иначе…

— Иначе?

— Моя жизнь рухнет.

— А тебе не случалось мечтать, чтобы она рухнула?

Он едва не ответил, но промолчал. Они снова поднялись на ринг и возобновили поединок. Рашид выложился по полной.

Дюген принял такой горячий душ, какой только мог вытерпеть. Он молился, чтобы его мечты развеялись. Но они лишь сгустились. Сцена «Калипсо», залитая белым светом. Платье-цветок. Свободные движения ее молочно-белого тела, одновременно грациозные и волнующие. Округлости грудей, подобные шелковым лунам. Изгиб бледной спины и эта татуировка, доходившая ей до левой ягодицы, — он даже не подозревал о ее существовании. И невыносимая невинность ее лица. А еще руки. У нее самые невинные руки на свете. Неистовое желание заставило его склонить голову, опустить плечи. Сцена «Калипсо» наконец-то пропала, но американка неспешно вернулась, неотвязная и свежая, как цветок. И одетая. Пусть даже бог знает в чем — в старых залатанных шортах, идиотских майках, башмаках, как у Лоренса Аравийского, — она все равно была соблазнительна. Непредсказуемая, великодушная, взбалмошная. Он никогда бы не подумал, что какая-то стриптизерша заставит его упасть на колени и есть пыль.

21

Лола уже умаялась, а день еще только начался. Она чувствовала себя гигантской неваляшкой, гоняющейся за призраком. Матье Шевийи по природе своей оказался неуловимым. А хуже всего то, что ему удавалось испаряться на ограниченном пространстве Восьмого округа. По телефону этот разговорчивый, остроумный, даже немного чудаковатый господин обещал все утро быть дома. Но его обещания стоили не больше, чем клятвы ярмарочного зазывалы. Она отправилась к нему домой на улицу Галилея, но там консьержка послала ее на улицу Понтье, по ту сторону Елисейских Полей, в кафе «Эпикур», где финансист был завсегдатаем. Когда же она пришла туда, официант сообщил ей, что они с месье Шевийи разминулись на каких-то пятнадцать минут, и сейчас он, вероятно, в своем бридж-клубе на улице Альфреда де Виньи, неподалеку от парка Монсо. Лола попросила дать ей описание финансиста.

— Худой светловолосый господин с живыми, глубоко посаженными глазами, обычно в черном костюме с ослабленным узлом на галстуке, и у него такой вид, будто он рассказывает себе анекдоты.

Брюзжа, Лола снова пустилась в путь.

Перед клубом расхаживал чернокожий швейцар в красной ливрее с золотыми галунами. Именно он целыми днями парковал машины игроков в бридж на переполненных окрестных улицах. Но ему никогда не приходилось парковать машину Матье Шевийи. Или хотя бы велосипед. Тот был закоренелым пешеходом.

— А сейчас он в клубе?

Швейцар признал, что это так, и загадочная улыбка блуждала у него на губах, когда он сообщал ей, что в «Круг Виньи» нельзя попасть без членского билета.

— Швейцар в приемной — настоящая немецкая овчарка в итальянском прикиде, — пояснил он, садясь в «астон-мартин», который поручила его заботам супружеская пара.

Лола ему не поверила и попытала счастья. Высокий блондин в безупречном черном костюме с ледяной вежливостью отказался ее впустить. Пришлось отступить. Швейцар рассказал ей, что Шевийи порой, в зависимости от настроения, просиживает в клубе часами. Стоически приняв это известие, она оперлась на «мерседес» и снова погрузилась в «Господина пряностей».

Бугенвилль смирился с неизбежным. Им не удастся достичь южного материка с его вожделенными пряностями. Тем временем на них градом сыпались беды. Пришлось отражать бесчисленные набеги вооруженных копьями туземцев, совсем не таких гостеприимных, как жители Киферы. Вблизи Футуны цинга и лихорадка снова принялись косить матросов, изнуренных длительным плаванием среди островов бесконечного архипелага. Между тем трюмы были полны, и лучше всего было воспользоваться этим, чтобы преодолеть как можно больше миль.

Лола так увлеклась путешествием Луи-Гийома и его товарищей, что расстроилась, когда поняла: им не удастся преодолеть Большой коралловый барьер. Бугенвилль и ботаники никогда не откроют Австралию. Ей мерещилось, что она плывет вместе с ними, бросает якорь у берегов Новой Ирландии, достигает западной оконечности Новой Гвинеи и завершает — пусть не плавание, но хотя бы изыскания.

Коммерсон и Монфори собирали растения в Батавии, нынешней Джакарте, под неусыпным надзором колониальных властей. «Я бешусь от того, что не в силах поколебать голландскую монополию на пряности, — пишет Луи-Гийом в своих дневниках, — но все еще не теряю надежды когда-нибудь этого добиться…

— У вас ангельское терпение, мадам. Браво.

Лола оторвалась от чтения. Швейцар улыбался ей.

— Можно подумать, что у месье Шевийи такая планида — заставлять женщин себя ждать, — продолжал он.

— Вы о чем?

— Его часто поджидала молодая неформалка. Но он не очень-то был рад ее видеть.

Лола добилась от него точного описания Лу Неккер, прежде чем их отвлекло появление огромного автомобиля, который вел любитель сигар и художественно продырявленных джинсов. Размер машины не смутил швейцара — он уверенно отправился на поиски места для парковки.

*

Знакомство с Пьером Пуавром, одноруким миссионером, торговцем и служащим Вест-Индской компании, назначенным интендантом Иль-де-Франс, стало переломным моментом в жизни Луи-Гийома. Пуавр был одержим той же навязчивой идеей, что и он, — подорвать голландскую монополию на пряности.

На борту «Утренней звезды» друзья отправились на Молуккские острова, чтобы похитить гвоздику и мускатные орехи, хотя за кражу пряностей им грозила смертная казнь. После бесконечных уловок, попыток подкупить малайских туземных вождей и вмешательства провидения, когда между Борнео и Целебесом голландская береговая охрана подвергла «Утреннюю звезду» досмотру, и, наконец вопреки муссонам Пуавр и Монфори возвращаются со своим драгоценным грузом на остров Бурбон. Четыреста саженцев гвоздичного дерева и десять тысяч мускатных орехов! «Мы проникли в сад Гесперид, и его обитательницы принесли нам в дар свои золотые яблоки», — запишет Луи-Гийом в своем дневнике для супруги, которая терпеливо дожидается его в Париже. «Я богат, душенька моя Эглантина, и возвращаюсь к вам…

Прошло немало времени, небо нахмурилось, в воздухе запахло грозой. Лола отложила Луи-Гийома, чтобы заняться мужчиной, по описанию похожим на Шевийи. Она последовала за ним. Он беспечно шел по центральной аллее парка, обернулся вслед хорошенькой женщине, бросил мячик мальчишке.

Парк Монсо был переполнен как никогда. Он трещал по швам под напором устремившихся на природу парижан. Скамейки и лужайки заполонили любители чтения и сладостного ничегонеделания. Вооружившись пластиковыми бутылками, молодые люди носились по гравиевой площадке и под взрывы смеха обливали друг друга водой. Под сенью пурпурного бука громко переговаривались чернокожие няньки. Веселые компании устраивали пикники. Полуголые спортсмены пробовали себя в капоэйре, греко-римской борьбе, кун-фу… Особой разницы Лола не заметила. Все они были на один лад.

Шевийи купил горячую вафлю и расположился на скамейке. Он скинул пиджак и стал наблюдать сразу за тремя азиатскими свадьбами. Гости перемешались, а новобрачные рассеялись по гравиевой площадке, позируя фотографам. Лола присела рядом и поздоровалась.

— Я та встреча, о которой вы забыли.

— Не сердитесь на меня. Тяга к игре сильнее нас. Пришлось выйти, чтобы сыграть в бридж. Теперь мне уже лучше. Хотите вафель?

— С удовольствием.

— Мне всегда нравились свадьбы, — сообщил он чуть позже. — В этот день женщины кажутся особенно хрупкими и победоносными.

— Вы женаты?

— Ни в коем случае. Вы хотели поговорить о «Толбьяк-Престиж»?

Его не пришлось просить дважды, чтобы он ответил на ее вопросы. Говорил он много, но так ничего и не сказал. Орден вынужден избавляться от недвижимости. Времена меняются, и налоги никого не щадят. Здесь, на земле, все меньше желающих постом и молитвами заслужить местечко в раю, зато цены на недвижимость взлетели до небес. Чтобы снизить расходы, Орден решил перевести монахинь в другие монастыри. Шевийи разразился речью об упадке Франции. Пройдет пять, десять, двадцать лет, но крушение предначертано, неизбежно, и система рухнет, будто карточный домик. Государственный долг возрос до рекордного уровня. Безработица превратилась в проказу, которую невозможно обуздать. Промышленность обескровлена, наука принесена в жертву, система образования никуда не годится и совершенно не выполняет свою роль социального лифта. Страна полетит в пропасть, как Аргентина. Сестрам гораздо лучше дожидаться этого в Компьене.

— Не все согласятся с вами, — возразила Лола.

— Насчет Аргентины?

— Насчет «Толбьяк-Престиж». Лу Неккер была категорически против этой сделки.

— Царствие ей небесное, но она была из тех мечтателей, которые верят, что однажды на них прольется золотой дождь. Она желала, чтобы Жерве Жармон и другие ее субсидировали. И считала в порядке вещей, что может не платить за жилье посреди Парижа. Только потому, что воображала себя незаменимой артисткой.

— Она часто поджидала вас у «Круга Виньи». Хотела вас переубедить?

— Мы с ней горячо спорили на этой самой скамейке. В глубине души она была такой же упертой, как я. И обожала убеждать. Но она меня разочаровала.

— Чем же?

— Одно время она неплохо ладила с сестрой Маргаритой. Слушала рассказы о приключениях ее предка-ботаника. Когда Орден начал склоняться к сделке, Лу Неккер сблизилась с Болодино, который писал биографию Луи-Гийома Жибле де Монфори. Она не задумываясь проникла в библиотеку сестры Маргариты, чтобы разыскать путевые дневники и письма ботаника. Полагаю, она отксерокопировала документы, прежде чем вернуть их на место. Но у адвоката сестры Маргариты нет доказательств. Так что Болодино может похваляться, что его роман — чистейший вымысел, и возмущаться притеснением свободы творчества.

— А следы взлома обнаружили?

— Дверь, ведущая из сада в монастырь, такая же ветхая, как и дверь библиотеки. Их без особого труда можно отпереть отмычкой, не оставив следов.

— Вы уверены, что дневники взяла Лу?

— Уверен.

— Ее видел Ромен?

— Если и видел, мне он ничего не сказал. Она сама мне призналась. Еще и издевалась надо мной. Словно пересказывала безумный сценарий, порожденный моим больным воображением. Она иронизировала, но я-то знал, что все это правда. Лу даже гордилась собой. Она то лгала и манипулировала людьми, то нуждалась в слушателях, чтобы похвастаться своей ловкостью. Жаль, что она умерла такой молодой. Далеко бы пошла.

Некоторое время он рассуждал об искусстве, которое требует денег, о меценатах, об иллюзиях одних и уловках других. Затем отряхнул с рубашки и брюк глазурь и объявил, что ему пора в Орден, так как переезд в провинцию сестер из монастыря Милосердия — не единственное дело, которым ему нужно заняться. Затянув потуже галстук и надев пиджак, он направился к метро.

*

Африканская семья штурмовала гравиевую площадку. От разноцветных бубу рябило в глазах, новобрачные вовсю позировали. Лола позвонила мадемуазель Амели, которая подтвердила, что Матье Шевийи в последнее время зачастил к Жерве Жармону. Он пользовался своим даром речи, чтобы убедить его продать мастерские.

— Насколько я знаю вашего хозяина, он наверняка поручил вам собрать на него досье.

— Разумеется, но если вы хотите ознакомиться с его содержимым, вам придется выписать мне чек.

— Сумма та же, что и в прошлый раз?

— Именно это я и хотела вам предложить.

— Вы можете поверить мне на слово и рассказать, что вам известно, прямо сейчас?

— То есть до того, как получу чек?.. Вы надежная клиентка. Полагаю, я могу сделать это для вас.

Голос мадемуазель Амели был абсолютно серьезным. Лола задумалась, лишена ли она чувства юмора от природы, или это жизнь превратила ее в кассовый аппарат. Она внимательно ее выслушала. Выпускник престижной лионской школы бизнеса, Матье Шевийи начал свою карьеру в компании «Данон». Он мог бы там преуспеть и спокойно дожидаться очередного аргентинского кризиса, но до начальства дошли слухи о его увлечении азартными играми, и это положило конец его амбициям. Шевийи посещал шикарный клуб на улице Альфреда де Виньи, однако ему случалось заглядывать и в сомнительные игорные заведения. Его изгнали из империи йогуртов, но благодаря сестре Маргарите он обрел пост казначея Ордена. Мать Матье Шевийи была из рода Жибле де Монфори и приходилась настоятельнице племянницей.

— Я могу поработать на вас, мадам Жост. Мой хозяин увяз в своих мемуарах, так что у меня есть свободное время.

Лола распрощалась с мадемуазель Амели, ограничившись туманными обещаниями. Она убрала мобильный и сменила его на «Господина пряностей». Уткнувшись в книгу, она не замечала, как сгущаются тучи. Луи-Гийом вернулся в Париж, в усадьбу на улице Толбьяк, и принялся возделывать сад своей мечты, построив оранжерею для деревьев и растений, привезенных из дальних странствий. Он разрывался между научными изысканиями в своей лаборатории и процветающей торговлей пряностями с Пондишери и островом Бурбон, которую на время путешествия доверил своему другу и компаньону Аршамбо Сарразену, и поклялся Эглантине, что больше никогда не пустится в плавание.

Смачная капля шлепнулась на слово «тропики». Лола стерла ее подолом и в последнюю минуту спрятала роман. Разразился шумный освежающий ливень. Лола поспешно укрылась под навесом киоска, где уже стояли гости с африканской свадьбы, радостными возгласами подбадривая отставших новобрачных. Шлейф свадебного платья застрял между камнями. Новоиспеченный муж в нежно-кремовом костюме раскрывал объятия стреноженной жене. Завывал ветер. Дождь размывал щебенку. Белое платье и светлый костюм покрылись грязными разводами. Муж, как истинный рыцарь, подхватил жену на руки и бросился к переполненному навесу. Кто-то предложил другое убежище, и гости кинулись врассыпную. Молодожены нырнули в белоснежный, длинный, как корабль, лимузин с тонированными окнами.

Струи остервенело хлестали по крыше машины. Беспечная атмосфера парка Монсо, светлая нежность фасадов в стиле Оссман мгновенно испарились. Природа неожиданно резко сменила регистр. Лола подумала о Новом Орлеане, об этом далеком и совсем непохожем мире, вообразила, как на рассвете тонны воды сметают дамбы, чтобы обрушиться на спящий город, погребая привычную жизнь под толщей грязи и ужаса. Она представила Брэда Арсено в этом апокалипсическом пейзаже — великана, такого беспомощного перед разгулявшейся стихией. Может ли мирный садовник, выживший в катастрофе, оставивший позади себя погибших друзей и сменивший землю, вернуться к мирной жизни? Или трещина будет медленно разрастаться, пока не превратится в пропасть?

22

Лола подоспела к самому открытию парка Монсури. Серую гладь озера бороздили выводки диких уток. Ингрид скрывала свою хандру за темными стеклами очков. Она сослалась на ужасный вчерашний день с его неприятными сюрпризами. Деньги и фотографии, найденные в номере Брэда. Подозрения новоорлеанской полиции. Лола безуспешно пыталась припомнить смешную историю, чтобы развеселить ее. Можно было бы рассказать ей про черепах, но вряд ли это ее утешит. Прежде чем встретиться с американкой, она поболтала с садовником в надежде что-нибудь у него вызнать, но он поделился с ней только мрачной байкой. Кто-то оставил парочку флоридских черепах на берегу искусственного озера. В своей новой среде обитания, в отсутствие естественных врагов, они размножились настолько, что захватили весь пруд. Поначалу сторожа и садовники никак не могли понять, почему утята исчезают в озере, словно их заглатывает злобное чудище. Но вскоре они обнаружили, что под водой их подстерегают черепахи. Недавние работы по очистке водоема позволили отловить рептилий и сдать их в зоопарк. Но на днях уцелевшие черепахи снова подняли головы в дебрях Монсури.

После этого разговора Лола представляла Брэда Арсено не иначе как в виде гигантской черепашки ниндзя, затаившейся в темноте, словно хищник, вывезенный из города, где до урагана Катрина уровень преступности был едва ли не самым высоким в США. Она отогнала от себя жуткое видение, наблюдая за детьми на карусели.

Вой бензопил прервал их размышления. Они направились к водопаду и арт-пугалам. Три садовника, снаряженные как для горного восхождения, обрезали каштаны. Лола и Ингрид устроились в тени акации. В перерыве они подошли поближе, и Лола обратилась к тому, что постарше, бородачу с живыми глазами, пока двое других разглядывали ее с самым тупым видом. Бородач пожал дамам руки и назвался Ману. Остолопы молча жевали.

— Брэд-Бернар — садовник от Бога. Он из тех, кому по душе, когда жизнь цветет во всех смыслах этого слова, настоящая ходячая энциклопедия. Никто не умеет, как он, распознавать самые экзотические растения. Пусть он позабыл сказать, что он америкашка, и подсунул мне фальшивки, все равно он славный парень.

Наконец кто-то встал на защиту Арсено. Лола почувствовала, как Ингрид расслабилась.

— Он показал вам свои документы?

— Само собой. Ведь это я принимал его на службу в мэрию.

— Как вы его наняли?

— Он все крутился рядом с нами. Бросалось в глаза, как ему не терпится засучить рукава. Я горы свернул, чтобы устроить его в нашу команду. Такими профи не разбрасываются.

— Он рассказывал, почему уехал из Америки?

— Я ведь вам уже говорил — прежде я и понятия не имел, что он американец.

— У него мать француженка. Вы, случайно, не знаете, как ее найти?

— Не представляю.

— Вы должны нам помочь, — встряла Ингрид. — Полиция уверена, что Лу убил Брэд. Но я знаю, что вы, садовники, сговорились сами найти убийцу.

Лола обернулась к подруге. У той на лице появилось знакомое выражение одержимости. Она жестикулировала, как настоящая француженка.

— Я и сам чую, что мы с вами на одной стороне, но ведь я ничего не знаю. Брэд-Бернар — хороший товарищ, но не из тех, кто любит болтать о себе.

— У него в номере нашли деньги и фотографии Лу, — настаивала Ингрид, — а в Штатах убили его лучшего друга. Сами понимаете, почему полиция верит, что Брэд виновен. Кроме нас с вами, ему некому помочь.

Лола сдержала улыбку. Ману досадливо поскреб затылок. Ингрид с умоляющим видом напряженно ждала, словно он друид, способный сварить магическое зелье. Простофили-садовники уставились на нее, точно на богиню природы во плоти. Даже жевать перестали.

— Идите-ка сюда, — сказал Ману, отходя от своих товарищей.

Они пошли за ним к озеру. Стайка уток устремилась к ребенку, кидавшему им хлеб.

— Я вам скажу кое-что, чего не знают легавые. Но это должно остаться между нами.

— Слово чести, — подняв руку, поклялась Ингрид.

— А как насчет вас? — спросил он у Лолы. — В конце концов, они ваши бывшие коллеги. А мне с ними не по пути. Ясно?

— Яснее, чем вода в этом озере, — Лола в свою очередь подняла руку. — Я вышла в отставку и не собираюсь им помогать.

— Так вот… кто-то пытался убить Брэда-Бернара.

— Когда? — спросила Лола.

— За две недели до убийства Лу Неккер.

— Что случилось?

— Здесь у каждого садовника свой инвентарь. Кто-то испортил страховочный трос Брэда-Бернара. К счастью, я его проверил. Иначе бы Брэд сорвался с каштана и сломал шею. Попадись мне сукин сын, который это сделал, я бы малость порасспросил его с помощью бензопилы…

— Если кто-то здесь подстроил ему такую пакость, он наверняка разнюхал и в какой гостинице живет Брэд, — продолжала Лола. — Вы знаете адрес?

— Гостиница искусств, улица Шан-де-Л'Алуетт. Вот все, что мне известно.

Голос звучал решительно. Время откровений истекло. Теперь Ману был не разговорчивей дубового пня. Поблагодарив его, они стали подниматься к улице Рей. Ингрид ждали ее клиенты. Лола собиралась, завернув сперва в монастырь Милосердия, пойти потолковать с обслугой гостиницы, и предложила встретиться на закате в парке.

— Зачем?

— Чтобы изучить методы друида и его помощников. Предупреждая твой вопрос, объясняю: друид — старый галльский колдун. Мастер зельеварения. У вас в Америке такого нет.

— Для колдуна Ману выглядел слишком искренним.

— А мне показалось, что он пытается усидеть сразу на двух стульях. Кое-чем он нам помог. А кое-что утаил.

— Ты думаешь?

— Доверься моему нюху старой ищейки. Он знает, под каким кустом собака зарыта.

— А почему под кустом?

— Нипочему, просто хорошо звучит. И вообще он садовник, черт побери. Постарайся понять!

— Из-за чего ты нервничаешь?

— Из-за жары и твоей въедливости.

— Тебя бы на мое место. Например, окажись мы в США…

— Кто это — мы?

— You and me.[20] Ты бы захлебнулась в потоке слов.

— Не представляю, с чего бы мне оказаться на том берегу Атлантики.

— Никогда не знаешь, что может случиться, Лола. Поверь мне.

— Я понимаю по-английски.

— Все думают, что понимают. Но существуют тонкости. Тонкости, которых не чувствуешь. Поверь мне, к вечеру иностранец с ног валится под грузом слов.

— Вот-вот, поэтому оставь их в покое и прекрати ко мне цепляться.

— Видишь, все по новой. Что значит «цепляться»?

— Смилуйся, прошу тебя, с меня хватит. Твое любопытство подтачивает мое терпение, твои вопросы измочалили мне мозги. Я пошла в монастырь и не уверена, что вернусь оттуда.

— Как скажешь. До вечера, Лола.

Бывший комиссар пожала плечами и направилась к улице Толбьяк.

Ромен поливал свой кизил. И попросил ее помочь. Он доверил Лоле лейку бутылочного цвета, а она этим воспользовалась, чтобы проникнуться местной атмосферой. Монахини тянули свою заунывную песнь, а в мастерских Жармона гремел тяжелый рок.

— Вам эта какофония не мешает?

— Еще как, мадам Лола! Но ведь жизнь нас не слушается. Она вправе выходить из берегов. Особенно по весне.

— Вы напоминаете одного садовника из Монсури. Его зовут Ману. Похоже, он ценит свободу превыше всего.

— Вы знакомы с Ману?

— Только что познакомились.

— Да, этот парень как раз по мне. Не из тех, кто позволит вешать себе лапшу на уши. Вы пришли поговорить о нем?

— Не совсем.

— Я так и подумал.

Ромен поставил лейку, сел на скамью и вынул из кармана пачку табака и папиросную бумагу. Он свернул две пухлые аккуратные папиросы и протянул одну из них Лоле. Она присела рядом, полюбовалась живой изгородью из клематисов и вдохнула запах штокроз. Ей понравился табак с привкусом сырого английского сена.

— Одно время Даниель Болодино жил в мастерских. Лу Неккер здорово помогла ему, когда он писал роман. Вы ведь об этом знали?

— Знал.

— Полагаю, она прошла через колодец и проникла в монастырь через садовую калитку. Но не представляю себе, как она могла все это проделать тайком от вас. Однако вы не подняли тревогу.

Прежде чем ответить, Ромен погрузился в созерцание своих сапог.

— Нет, но я ждал ее у выхода. И мы с ней поболтали.

— О том, что она украла?

— Ну да, о путевых дневниках. А еще о письмах Луи-Гийома и его жены. Она прочитала мне отрывки. Это было красиво.

— Любовные письма?

— Письма о любви и нелюбви. Она упрекала его в том, что он пропадает где-то за морями, бросив ее одну.

— Тогда Луи-Гийом поклялся, что впредь не покинет ее. И солгал. А потом появился другой. Лучший друг ботаника. И имя у него подходящее — Аршамбо Сарразен. Не из тех, кто пускается в плавание.

— Вы знаете больше моего, мадам Лола. Я-то книжку не прочел. Больно толстая.

— Лу говорила вам, что собирается отксерить документы для Болодино?

— Лу поступила так, как захотела.

— Именно эти документы позволили Болодино построить свою теорию об убийстве и изменить первоначальный замысел. Он задумал книгу, воспевающую знаменитого ботаника. А вышел портрет человека, одержимого пагубными страстями.

— Обычного человека, подверженного слабостям. Он сам выбрал свой путь.

— Вы ведь злитесь, верно?

— На кого? На Луи-Гийома?

Ромен горько усмехнулся. Он поднял глаза на фасад монастыря, потом стряхнул пепел в щербатый и полный окурков цветочный горшок.

— Когда-то она была здесь госпожой, — продолжал он. — Похоже, кроме гордыни, у нее ничего не осталось, а вся ее власть — басни для дураков. Ей бы воспротивиться Ордену, настоять, чтобы монастырь оставили в Париже. А вместо того она слушает сказки, которые рассказывают эти добрые господа: обещают ей спасти сад и теплицу, но я-то знаю, что они врут. Время мало что оставило от творения Луи-Гийома. И оставит еще меньше. Разве что его могила уцелеет. Да и то не наверняка.

— Какая могила?

— Фамильный склеп Жибле де Монфори.

Он показал ей сооружение из коричневого камня, изъеденное мхом и наполовину скрытое гвоздиками и колокольчиками. Лола приняла его за хозяйственную постройку.

— Раз уж мы об этом заговорили, не покажете ли вы мне теплицу?

— Хотите и там что-нибудь разнюхать?

Она примирительно похлопала его по спине:

— Нет, просто мне, как и вам, по душе общество беспокойного духа Луи-Гийома.

С облегчением он знаком предложил ей следовать за ним.

Едва она переступила через порог, как ее очки запотели. Она протерла их, с наслаждением вдыхая душистый, насыщенный парами воздух: здесь преобладали сладкие ароматы, но тут и там прорезались пряные, бодрящие нотки. Она вспомнила томительную влажность, о которой Луи-Гийом говорил в своих дневниках, о сладостных испарениях, которые он так тщательно и подробно описывал жене, чтобы она читала о них между его наездами и осознала всю важность его исследований. Поначалу Эглантина Жибле де Монфори прочла дневники мужа и попыталась понять его одержимость. А потом ей все надоело. И она банально нашла утешение в мужественных и простонародных объятиях Аршамбо. Как раз эта обыденность и оскорбила Луи-Гийома.

Ромен настороженно следил за Лолой, пока она открывала для себя растительную коллекцию вельможи, по всем правилам снабженную ярлычками с названиями, выписанными почерком с завитушками, каким и положено обладать аристократу XVIII столетия. Кофейные деревья, манговые, мускатные, гвоздичные, деревья какао, авокадо, банановые пальмы — друг Пьера Пуавра, как и следовало ожидать, отдавал предпочтение полезным растениям, но он пожелал разбавить их пальмами и папоротниками, оживить пышными и дурманящими цветами. Конечно, не хватало жужжания насекомых и пения пестрых птиц, но все равно то было утро мироздания, и Лола упивалась его магией.

— Ни один нормальный человек не отважится пожертвовать такой теплицей, — сказала она.

— Спорим?

23

Портье смотрел футбол по мини-телевизору. Он попытался отделаться от Лолы односложными ответами. Ей удалось полностью завладеть его вниманием, положив на стойку пятьдесят евро. Она даже добилась, чтобы он уменьшил звук, и спросила, бывали ли у Брэда Арсено гости.

— Нет, никогда.

— Он приходил в одно и то же время?

— Почти всегда. Но иногда возвращался поздно. Если верить Карлосу.

— Карлосу?

— Моему ночному сменщику.

— Кто-нибудь мог незаметно проникнуть в номер?

— Конечно. Видите доску с ключами?

Он показал на доску над стойкой: с нее легко можно было снять ключ от любого номера.

— Я-то смотрю телевизор, — продолжал он, — чтобы не киснуть тут от скуки. И в любом случае я никуда не отхожу и у меня все под контролем. Другое дело Карлос. Его так и клонит ко сну.

— Вечером накануне убийства американец вернулся в гостиницу?

— Легавые уже спрашивали у Карлоса. Он ответил, что постоялец был в стельку пьян. Поднял шумиху и был таков.

— Вы в курсе, что полиция нашла в его вещах деньги и фотографии?

— Так это были деньги? Легавые что-то говорили о тайнике под ванной, и они отодрали плинтусы.

— А что вы скажете об американце?

— Парень что надо.

— В каком смысле?

— Из тех, кто не лезет к вам с разговорами, но и не орет на вас. Стоит ему улыбнуться, как забываешь о его росте и физиономии. Но в наши дни ни на что нельзя полагаться. Даже в футболе. Думаешь, что команда в ударе, а она возьмет и облажается. Каждый говорит свое, но никто не объяснит почему.

— Вы покажете мне номер?

— Как пожелаете, только полиция разрешила нам там убраться.

— Не важно.

*

Лола нашла свой «твинго» на улице Гласьер и села в него, чтобы все обдумать. Кто-то вполне мог пробраться в двадцать третий номер, отвинтить решетку вентиляции и засунуть туда конверт с деньгами, а фотографии «Вампиреллас» спрятать за плинтусом. Отличный способ свалить все на Брэда и натравить на него команду Дюгена. Но существует и другая возможность. Прежде чем совершить убийство, Брэд напился вдрызг, настолько, что забыл деньги, документы и доказательства своей вины. Нельзя исключать и того, что его самого уже убрали. Либо он, выполняя заказное убийство, так напортачил, что заказчик решил от него избавиться прежде, чем он окончательно выйдет из-под контроля. Либо он превратился в нежелательного свидетеля. В уравнении нужно было учесть и американские жертвы: Бена, погибшего во время урагана, его пропавшую невесту. А также таинственную мать самого Брэда. Незнакомку, которую никак не удается найти. Возможно, и ее уже нет в живых.

Лола смотрела на залитую утренним светом улицу, на сверкающие витрины магазинов: свежевыкрашенные розовые стены парфюмерии, заманчивую рубиновую глубину винной лавки. Деловитые прохожие выглядели бодрыми или хотя бы уверенными. Как бы ей хотелось позаимствовать у них немного животворной силы, прежде чем продвинуться дальше по дороге в царство мертвых. Как бы сказал Луи-Гийом, если бы мог выразить свое мнение? «Могильный тлен сменил весеннюю свежесть, а листву, которую ласкал беспечный ветерок, задушил вездесущий Мрачный плющ». Но с чего начать? Для встречи с Ингрид в Монсури еще слишком рано.

Она позвонила Бартельми. Он по-прежнему занимался поисками матери Брэда. Не найдется ли у него новостей посвежее? Само собой: позавчера майор Дюген допрашивал подрядчика Жильбера Марке и отпустил его только на рассвете.

— Не подкинешь ли мне пищи для размышлений?

— Увы, нет. Невозможно выяснить, что сказал Марке.

— Мне бы сговориться с Дюгеном, — пошутила Лола. — Он раскалывает людей, которые на меня даже не посмотрят. Зато я могу разговорить тех, кто на дух не выносит легавых при исполнении.

— Вам это и прежде удавалось, шеф, — ностальгически заметил лейтенант.

Экс-комиссар вышла из машины, чтобы купить бутылку холодного шампанского. После чего направилась к Монружу. По дороге она слушала радио, захватив конец программы о парижском дорожном движении: от сети светофоров до антенн мобильных телефонов, в том числе и о распределении автобусов через спутник. Она навострила уши, когда чиновник из Управления садово-парковым хозяйством рассказал, что девяносто две тысячи деревьев, окаймляющих парижские шоссе, снабжены микрочипами. Своего рода медицинские страховые полисы, даже зеленее настоящих, соединенные с главным компьютером, позволят любому столичному садовнику выяснить возраст, состояние, дату последней обрезки или идеальный график поливки каменного дерева в Провансе, четвертого от газетного киоска. Лола улыбнулась при мысли, что садовники, которых ей довелось повидать за последнее время, больше похожи на железных дровосеков, чем на крутых компьютерщиков.

Поперек парковки перед бывшей фабрикой керамической плитки стоял одинокий «даймлер», за рулем дремал какой-то тип. Лола записала номер машины и телефон прокатной фирмы. Чьи-то крики заставили ее подойти поближе. Она было решила, что внутри кого-то пытают, и уже собиралась разбудить шофера, когда сообразила, что сильно заблуждается. Юпитер будил животворную силу, у которой обнаружился весьма пронзительный голос. Бывают звуки, от которых голова идет кругом, так что Лола предпочла ретироваться в «твинго». Она перезвонила Бартельми и попросила его злоупотребить служебным положением, чтобы выяснить, кто арендовал «даймлер». Чуть позже он сообщил ей, что договор составлен на имя Стива Хатчинсона, проживающего в Панаме.

*

Она была одета в белое платье и с ног до головы увешана драгоценностями. Светлые волосы слегка растрепаны. Лола подошла к ней:

— Мадам Хатчинсон?

— Я не говорю по-французски.

— Не беда, — по-английски ответила Лола. — Вам известно, что вашего компаньона допросила полиция? Его только что отпустили.

Она понимала, что ее могут послать без лишних церемоний, но не могла упустить такой шанс.

— А вы, собственно, кто?

— Подруга Юпитера.

— Я бы скорее приняла вас за его бабушку.

— Я еще и журналистка. Пишу для журнала «Изящные искусства».

— Юпитер очень талантлив. Причем во всех областях. Мы с ним прекрасно ладим.

— Так это вы его покровительница, мадам Хатчинсон?

— Я терпеть не могу говорить без подготовки, мадам…

— Жост. Лола Жост.

— Но я готова ответить на ваши вопросы в редакции вашего журнала.

— Понимаю.

— Позвоните мне в «Бристоль». Я там остановилась. До скорого, Лола.

— Всего хорошего, мадам Хатчинсон.

— Зовите меня Хатч.

Американка помахала рукой, так что на солнце сверкнули покрытые лаком ногти и звякнули золотые подвески на браслете. Она направилась к «даймлеру», не забыв взглянуть на номерные знаки «твинго». Лола услышала, как она окликнула шофера, назвав его Джимом, и отметила, что он не вышел из машины, чтобы открыть дверцу перед хозяйкой. Она дождалась, пока машина скроется за поворотом, прежде чем извлечь шампанское. Оно успело нагреться.

Ей открыл полуголый Юпитер Тоби во всей своей солнечной, берущей за душу красе, только на этот раз в бермудах и очень хмурый на вид. В конце концов он все же улыбнулся. Она объяснила, что пришла поблагодарить его за гостеприимство, и извинилась за ущерб, нанесенный его запасам спиртного. Он пригласил ее внутрь и отнес шампанское в холодильник, оправил постель, а затем пригласил ее сесть рядом с ним на старый честерфилдовский диван.

— Я тут столкнулась с вашим спонсором.

— Я тоже, — вздохнул он.

— Ничего не скажешь, все при ней.

— Вот-вот, при ней и то, и се, она и при деньгах, и при делах…

— Думаю, вам с ней скучать не приходится.

— Мне уже кажется, что хорошего понемножку. — Он указал на так и не распакованные ящики у себя за спиной. — Я совсем не продвинулся. Перестал работать.

Лола промолчала.

— Ей бы хотелось иметь дюжину жизней. Беда в том, что пока она пожирает мою. И вам не стоило беспокоиться из-за шампанского. Здесь его полные ящики. Дизайнерская посуда, шелковые простыни, мягкие полотенца. Ее шофер привез все это барахло и вернулся в машину, чтобы терпеливо, словно верный пес, ждать, пока мы закончим наши забавы. Я знаю, о чем вы думаете. Она красивая женщина, и мне не на что жаловаться. К тому же она щедра, что весьма кстати для такого, как я.

— Такого, как вы?

— У моей семьи были средства. В свое время.

— Но не теперь?

— Я принадлежу к обедневшей ветви. Но давайте все-таки выпьем шампанского. Мне это промоет мозги. Вы не против?

Она улыбнулась, и он разлил вино по бокалам.

— Вообще-то не так уж плохо, что мои скульптуры до сих пор не распакованы.

— Вы собираетесь снова переезжать?

— Эта мысль не дает мне покоя.

— Но у вас скоро выставка.

— Я подумываю от нее отказаться.

— И вернуться в мастерские Жармона?

— Туда или еще куда-нибудь. Во всяком случае, в такое место, где я никому ничего не буду должен.

— Вам придется нелегко. Мы живем в эпоху развитого капитализма, если вы не заметили.

В замешательстве он замолчал, прежде чем рассмеяться.

— Вы неподражаемы, Лола Жост, вам еще никто этого не говорил?

Она отпила шампанского. Они погрузились в умиротворенное молчание, затем он спросил, как продвигается ее расследование. Она сообщила о допросе Марке и попыталась вытянуть из скульптора какие-нибудь сведения о подрядчике и его компаньонке, но ничего полезного не узнала. Юпитеру вздумалось приготовить омлет со специями. Она отведала его вместе с ним и помогла вымыть посуду.

— Благодаря вам я решился, — произнес он.

— Черт возьми! На что?

— Вернуть себе свободу.

— Но я ничего не сделала.

— Вы стали последней песчинкой, перевесившей чашу весов. Моряку не терпится отправиться в плавание. Только он сам об этом еще не знает. Корабль ждет его в порту. Попутный ветер треплет его по щеке, пока он дремлет на палубе. И тогда моряк понимает, что пора сниматься с якоря. Больше ему не слышать пения сирены. Отныне петь ему будет только ветер.

Шампанское настроило его на лирический лад. Похоже, парень с чудинкой. А может, скроен из того материала, из которого шьют паруса.

— Время пришло. Я расстаюсь с этой мастерской, расстаюсь с Хатч. И с головой ухожу в работу. Дайте мне ваш номер. Я позвоню вам, как только найду свое место. Мне полезно говорить с вами. Правда, шампанского нам уже не пить. Оно мне будет не по карману.

Ничего, Юпитер, подумала Лола. Выпьем что скажешь.

24

На невысокой скорости Лола вернулась в Париж и припарковалась на бульваре Журдан, перерытом из-за прокладки трамвайных путей. В аптеке она накупила жевательной резинки, чтобы Ингрид не учуяла запаха спиртного и не приставала с вопросами. С подругой они встретились у черепашьего озера и бродили по парку в поисках идеального укрытия.

— Знаешь, Лола, мне сегодня показалось, что за мной следят. Чтобы встретиться с тобой, мне пришлось избавиться от тени.

— Тебе не показалось, Ингрид.

— Ты о чем?

— Дюген наверняка установил за тобой слежку. На его месте я бы так и поступила. На случай, если Брэд вздумает с тобой связаться.

— А еще чтобы меня защитить, верно?

— Мы такие, какие есть. Полицейского не переделаешь.

Лола указала на пышный куст боярышника и поманила за собой Ингрид. Она вытянулась на лужайке, посоветовав подруге в ожидании темноты последовать ее примеру. Но та предпочла присесть.

— Позвоню ему и скажу, что не нуждаюсь в его защите. Я сумею постоять за себя. А он со своим прилипалой Николе пусть и не мечтает. Брэд ко мне не придет, я надеюсь, что он далеко отсюда…

— Как тебе угодно. Что до меня, ничто не нарушит мой сон. Даже миллионы призраков, которые здесь бродят. Честь и хвала Альфану, архитектору Монсури. Он разбил парк на месте каменоломен и кладбища… На насиженном месте…

— Я уверена, что пересечь границу можно и без паспорта… Лола? Лола?

Лола уснула. Расстроенная Ингрид вздохнула, улеглась рядом и тут же задремала. Почему-то ей мерещилось, будто она постигла магию трав. И в Луизиане, и в Иль-де-Франс растительный мир сохраняет свою животворную силу. Он пробивается из-под булыжных мостовых, камней, стен, терпеливо ждет своего часа в выбоинах, выстилает желоба и стоки, прорастает мальвой у ограды, ложится ковром мха вдоль придорожной канавы. Его зеленые плети и стебли унесут Ингрид и Лолу прочь от забот.

Ингрид уснула, представляя, как Ману варит в котле зелье. Вокруг него резвятся пугала с трещотками, а утки, избавленные от черепах, выделывают в небе фигуры высшего пилотажа, на манер летной эскадрильи вечером 14 июля.

Лолу разбудили крики. Она открыла глаза под темной завесой листвы и вообразила, будто лежит посреди парковки в Монруже, слушая пение богов, изгоняющих сирен, затем приподнялась на локте и прислушалась. Сначала кричал кто-то один, потом к нему присоединились другие. Попахивало всеобщей ночной поножовщиной. Она растолкала Ингрид, и та пробудилась с именем майора Дюгена на устах.

— Поднимайся, похоже, там заварушка, — сообщила Лола.

Они бросились на шум. Ингрид быстро вырвалась вперед.

Лола пришла к финишу, вконец запыхавшись. Ингрид что-то горячо обсуждала с Ману и его подручными. Молодой человек, захваченный двумя садовниками и освещенный фонарем Ману, громко требовал свободы. Ему не давали вырваться. Хотя это было не просто: крикуна явно одолевала пляска святого Витта.

— Это еще кто такой? — вопросила Лола, потирая руки.

— Парковый убийца, кто же еще! — рявкнул садовник.

Лола опознала одного из простофиль, обрезавших каштаны. Она обратилась с тем же вопросом к Ману.

— Он нам втирает, что работает в клубе ролевых игр, — ответил Ману слегка озадаченно.

— Потому что это правда! — возопил молодой человек. — Я работаю на «Парижские тайны». Мы прячем указатели в стратегических точках, а игроки их находят. Чертовы поиски сокровищ! Сколько мне еще повторять? Позвоните моему хозяину. Сами увидите!

— Это еще не объясняет, зачем вы рыщете здесь ночью.

— Я забыл воткнуть указатель между двумя пугалами. Вспомнил только после закрытия. А поиски сокровищ назначены на завтра.

— Никому не позволено входить в Монсури по ночам, — возразил простофиля.

— А пропускать ток через ограду позволено? Видали, что с моей ногой? Маньяки! Я буду жаловаться.

— Мы просим прощения, — сказал Ману.

— Ну уж дудки, — возмутился простофиля, — не стану я просить прощения.

— Заткнись, Малыш Луи, и выпусти его. Это не тот.

Вышеупомянутый Малыш Луи освободил молодого человека, который тут же рухнул на лужайку.

— Черт возьми, из-за ваших фокусов у меня серьезный вывих щиколотки. Вы еще у меня попляшете.

— Планы изменились, забираем этого грубияна к Зазе, — объявил Ману.

— Еще чего! Я требую, чтобы вы отвезли меня в больницу.

— К Зазе. А не то мы вас бросим. Тебя с твоей дурацкой ногой. И будешь куковать здесь всю ночь, как подбитый лис. Жалуйся сколько влезет, никто не станет слушать твои россказни. Завтра фараоны не отыщут здесь ни единой электрической ограды. Так ты идешь или остаешься?

*

Садовники, молодой грубиян, Ингрид и Лола оказались на улице Потерн-де-Пеплие перед закрытой дверью кафе. Им открыла дама в ночной сорочке в цветочек. При виде Ману она расплылась в улыбке. Сдвинув два стола, она принесла подушку, аптечку первой помощи и велела пострадавшему лечь. Растерла ему щиколотку мазью и туго забинтовала. Тем временем Ману, никого не спрашивая, налил всем по большой кружке бочкового пива и рюмке кальвадоса. Никто не возражал. Кроме Ингрид.

— Что это за место?

— Кафе, что же еще, — отвечал Малыш Луи.

— Я не о том спрашиваю. — Ингрид обернулась к Ману.

— Это наш штаб, — объяснил он. — У нас с Зазой дружба по гроб жизни. Мы знакомы лет тридцать, ведь так, Заза?

— По меньшей мере, — отвечала хозяйка.

— А со мной-то что будет? — забеспокоился калека.

— У вас просто растяжение. Сегодня заночуете здесь, а завтра встанете на ноги. Через две недели вы об этом и не вспомните.

— Издеваетесь?

— Не смей грубить Зазе, парень, — прикрикнул Ману. — А не то мы тебя, извращенца, сдадим легавым. То-то твой хозяин обрадуется. Не видать тебе больше парижских тайн.

— Никак вы возомнили себя представителями закона? Я такой же извращенец, как ты папа римский.

— Мы — слуги Правосудия. Из кожи вон лезем, лишь бы изловить паркового маньяка. Слыхал о задушенной девушке? Это тебе не сокровища искать, приятель.

— И это ты называешь следственным методом?

Ману помог Зазе перенести молодого человека к ней в спальню. Когда он вернулся, Лола взглянула на него с усмешкой:

— Парнишка, может, и нахал, но он ни в чем не виноват. Забавные у тебя методы, Ману.

— А хоть бы и так. Но они мне как-то больше нравятся, чем методы легавых.

— Положим.

— А вы там как оказались? Ночью, когда дуба от маргаритки не отличишь.

— Хотим обрести второе дыхание. Очень освежает кожу и мозги.

Садовники пили и разговаривали как ни в чем не бывало, лица раскраснелись, смех становился все громче. Лола пыталась разговорить Ману, но ничего не добилась. Она и не настаивала: он из породы крепких орешков, такого не расколешь. Она уселась за стойкой и заказала вербеновый чай. Хозяйка выглядела встревоженной:

— Вы ведь не сдадите их полиции? Они ничего плохого не делают. Славные ребята. Неразумные, но добрые.

— Не тревожьтесь. Мы с Ингрид — друзья Брэда.

— Брэда-Бернара?

Лола подробно рассказала, что связывает Ингрид и садовника из Нового Орлеана. Казалось, это успокоило Зазу. Она объяснила, что американец — ее завсегдатай. Пропускает стаканчик после работы вместе с ребятами.

— Что он пьет?

— Одно безалкогольное пиво. Малыш Луи вечно над ним подшучивал. Пока однажды не подлил ему чего-то покрепче. Смеху ради. Только ничего хорошего из этого не вышло.

— В каком смысле?

— Брэд-Бернар принялся пить. И не мог остановиться. Мне пришлось прикрыть лавочку. Иначе он бы допился до полной отключки.

— Когда это случилось?

— В последний раз, когда он сюда заходил. Накануне смерти Лу Неккер.

— Где он провел остаток ночи?

— Ману с ребятами отвели его в гостиницу.

— Вы сообщили полиции?

— Ману просил ничего не говорить. Все равно Брэд-Бернар тут ни при чем. Стоя здесь, я всякого навидалась, и могу сказать, что он очень чувствительный. Например, он постоянно навещал мать. Она цветочница. У нее он и научился любить цветы и так хорошо за ними ухаживать.

— Вы знаете, где она живет?

— По-моему, на улице Елисейские Поля.

— Вы хотите сказать, на проспекте?

— Нет, я уверена, что он упомянул улицу.

Лола позвонила Бартельми:

— Открой пошире твои базы данных, Жером, и подбрось туда новые сведения: мать Брэда — цветочница на улице Елисейские Поля.

Она услышала, как он застучал по клавишам.

— Шеф, может, все-таки проспект?

— Ты не слышал, что я сказала, Жером? Это улица, и она, вероятно, находится поблизости от Потерн-де-Пеплие.

— В Тринадцатом округе нет улицы Елисейские Поля, но погодите…

— А что мне еще остается, Жером?

— Есть цветочный магазин на улице Елисейские Поля в Жантийи. На юге Тринадцатого округа.

— Спасибо, примерно так я и думала. А название?

— «Цветы с Елисейских Полей».

— За мной должок, Жером. Что скажешь о приглашении в «Красавицы»?

— Скажу да, шеф.

Лола подошла к Ингрид и объявила, что час отбытия пробил. Похоже, Ману обрадовался, увидев, что они снимаются с якоря. Кальвадос его доконал. Лола попросила Ингрид сесть за руль и сообщила, что ей удалось выяснить координаты матери Брэда в Жантийи.

— Ехать туда слишком поздно. И все же мы можем поехать прямо сейчас.

— Что ты несешь, Ингрид?

— Уже полночь.

— Я заметила.

— Мы можем переночевать в первом попавшемся парке в Жантийи. Мне прекрасно спалось на лужайке в Монсури. Куда лучше, чем дома. В собственной кровати мне неуютно с тех пор, как заварилась вся эта каша.

— В парке встретить людей со странностями гораздо проще, чем в собственной постели, — ответила Лола. — Разве ты не заметила?

— Само собой, но мне кажется, что трава идет мне на пользу. Как и земля, цветы, ветки. Природа подкрепила мою мысль.

Говорят «укрепила», милочка, подумала Лола, но она слишком устала, чтобы делать работу над ошибками Ингрид. К тому же мысль о подкреплении была весьма кстати.

— Какую мысль?

— Мысль, что тот, кто любит природу, как Брэд, не может быть злым. Но как ты это объяснишь такому суровому человеку, как Саша?

Лола улыбнулась. Похоже, Дюген все чаще всплывает на горизонте, особенно для человека, с которым она предпочла бы не встречаться, пусть он и руководит расследованием. К тому же Ингрид называет его Саша. В ее устах и с ее забавным акцентом эти два слога звучали певуче и ласково. Лоле удалось отговорить Ингрид от ночевки в парке, и они вернулись к каналу Сен-Мартен.

Ингрид припарковалась в начале улицы Дезир и вышла из машины. Лола пересела за руль. Она кого-то заметила под навесом магазина. Человек закурил и пошел дальше по улице Фобур-Сен-Дени.

— Завтра я за тобой заеду в восемь утра.

— Не раньше?

— Магазины никогда не открываются на рассвете, Ингрид. Тебе придется с этим смириться. Цветочные магазины — не исключение.

Лола дождалась, пока она войдет в дом, прежде чем тронуться с места. Она бросила взгляд в зеркало заднего вида. Человек, которого она заметила, несомненно лейтенант Гродидье. Выходит, этот новичок, недавно переведенный в Тринадцатый округ, и есть ангел-хранитель Ингрид. Несмотря на протесты американки, маловероятно, чтобы «Саша» прекратил слежку.

Дома Лола прослушала автоответчик и убедилась, что сообщений из Монружа или еще откуда-нибудь ей не оставляли. Она легла в постель с «Господином пряностей». Болодино умело накалял страсти между Луи-Гийомом и его соперником Аршамбо. Лучший друг, компаньон и предатель, очевидно, похитивший сердце Эглантины.

Луи-Гийому были ведомы все правила, которые изобрел его век, дабы упорядочивать и укрощать природу, но страсть, зревшая в его душе, пустила корни столь же глубокие, сколь и опасные. Ревность отвлекала ученого от его легендарных гербариев, а коммерсанта — от прибыльной торговли пряностями. Вечера в беседке уже не казались дворянину такими сладостными, как прежде. Эглантина избегала сада, кропотливо взлелеянного для нее супругом, уверяя, что от запаха штокроз у нее разыгрывается чудовищная мигрень. Она утверждала, что их гниющие цветы невыносимо отдают мертвечиной…

Лола попыталась продолжить чтение, но в конце двадцать четвертой главы ее сморил сон.

25

Лилии, розы и мимоза потрудились на славу, превратив лавку в ароматную, не подвластную времени заводь, но на сей раз Лола не поддалась их чарам. Вчерашняя усталость вкупе с парами кальвадоса еще не рассеялась. Присев на садовый стул, она предоставила Ингрид возможность самой вести переговоры, и та взялась за дело со своей обычной энергией.

— Я и впрямь был знаком с Ирен Морен, — подтвердил хозяин «Цветов с Елисейских Полей», коротышка с выцветшими от времени глазами и волосами. — Я у нее работал и учился. Она знала растения и их историю как свои пять пальцев.

Комиссар в отставке уже предчувствовала, что их чаяниям не суждено сбыться. У хозяина цветочной лавки не найдется для них добрых вестей. Он употреблял только прошедшее время, не сулившее ничего хорошего.

— Откуда вам знать, если вы ей не родня, — продолжал цветочник. — Ирен погибла в дорожной аварии в семьдесят пятом году.

— А с ее сыном вы знакомы? — спросила Ингрид.

— Я ни разу не видел никого из ее семьи.

— Но она, наверное, о них рассказывала?

— Кое-что. Она вышла замуж за кажёна, с которым познакомилась после войны. Он участвовал в торжественной церемонии в Париже. Она уехала с ним в Америку. Потом они развелись. Ирен вернулась домой одна. Я и не знал, что у нее есть сын. Пока мне не сообщила об этом полиция.

— Майор Дюген приходил к вам с расспросами?

— Ко мне приходили два офицера, только вот имен я не помню.

— Один — темноволосый мускулистый красавчик, а второй — этакий недомерзок?

— Ну можно и так сказать: красивый брюнет и недомерок.

— Давайте вернемся к Ирен Морен, — встряла Лола. — Где она жила?

— На улице Жуве. Но она там только снимала квартиру. Я так и сказал полицейским.

— А где она похоронена?

— На кладбище в Жантийи.

*

— Думаешь, оно того стоит? Ну найдем мы могилу, и все наше расследование зароется в тупик.

— Можно зарыть могилу, а вот с тупиком придется повозиться. Я не больше твоего люблю кладбища, Ингрид. Но по любому следу нужно идти до конца.

— Смерть и есть конец всех концов.

— Как знать. «Мертвые невидимы, но они не отсутствуют», — говорил Блаженный Августин.

Американка пожала плечами и толкнула калитку, ведущую на кладбище. Она и нашла могилу. На плите из серого мрамора красовалась надпись «Ирен Морен-Арсено, 1934–1975» и фотография смеющейся брюнетки. Лола наклонилась, чтобы получше рассмотреть букет в черной вазе. Пионы оказались пластмассовыми. Ей вспомнились магнолии, о которых упомянули Ромен и Заза.

— Он, конечно, приходил сюда, — сказала Ингрид. — Иначе могила не была бы такой ухоженной. Но он уже не вернется, как по-твоему?

К ним приближался кладбищенский сторож. На вид лет шестидесяти, высохшее лицо, внушительный нос. Резиновые сапоги поскрипывали по гравию.

— Думаю, не вернется, — ответила Лола.

— Разве чтобы угодить в лапы к Саша.

— Вы ее родня? — сурово вопросил сторож.

— Почти, — ответила Лола. — Ее сын — наш друг.

— За все время он был первым, кто навестил Ирен. И тогда мне это совсем не понравилось.

— Почему же? — искренне удивилась Лола.

— Вы видели, какая Ирен милашка? Нам и без посетителей было неплохо. Но вдруг объявился этот рыжий верзила. Потом еще красивый брюнет. Я тогда и не распознал в нем легавого. А теперь и вы тут как тут. Прямо нашествие какое-то.

— Все ищут сына Ирен, — пояснила Лола.

— Я не сразу свыкся с тем, что у нее был сынишка. От ребятишек одно беспокойство. У меня их сроду не бывало. И я не жалею.

Присев на какую-то могилу, он извлек из кармана длинную белую расческу и начал причесываться.

— Рыжий здоровяк всегда приносил уродские букеты, — продолжал он. — Последний раз — из магнолий. Только они долго не простояли. Я всегда ставил пластмассовые цветы, и Ирен не жаловалась. Для сына он о ней маловато знал. Стоял здесь как истукан со своим веником, слезинки не проронил. Сыну ведь положено плакать? Сама-то она была хохотушкой. Глядя на нее, не захочешь распускать нюни.

— Спасибо за помощь, — сказала Лола, удаляясь.

— Приходите еще, если захочется. Мы уже привыкли.

Ингрид нехотя последовала за Лолой и, выходя за калитку, обернулась. Сторож так и сидел на могиле, разговаривая сам с собой и размахивая расческой. Лола устроилась на пассажирском сиденье и подождала, пока Ингрид включит зажигание, но та все не решалась:

— Разве мы не могли еще его порасспрашивать?

— Мы имеем дело с клиентом, которому больше нравится общаться с усопшими, чем с живыми.

— По-французски покойника называют усопшим? Звучит лучше, чем невидимый. Представляешь, Лола, он ведь влюблен в усопшую!

— Вот почему надо любить живых, пока они не усопли.

Ингрид вопросительно взглянула на подругу, но наткнулась лишь на профиль Лолы, не отрывавшей глаз от серой ленты шоссе.

— Знаешь, я тебе благодарна за то, что ты продолжаешь мне помогать вопреки всему.

— Чему — всему?

— Тому, что творится. За окном весна, а мы торчим на кладбищах, ночуем в парках, посещаем занудные общины. Мы надеялись найти кусочек прошлого Брэда, чтобы приблизиться к нему, а нашли невидимую усопшую. Его товарищи поджаривают бедолаг, но в итоге только бросают листья на ветер. Мы едем в Жантийи, хотя с таким же успехом могли бы ехать куда-нибудь еще, все равно эта дорога нас ни к чему не приведет. Я пропала, Лола. К тому же я без конца думаю о Саша, и от этого еще больше сбиваюсь с толку.

— Скорее, ты сбиваешься с пути. А что, собственно, тебя смущает?

— Он женат. Он легавый. И он против нас.

— На это трудно что-нибудь возразить.

— К тому же я чувствую себя виноватой. Мне нужно сосредоточиться на Брэде, который спас мне жизнь, а я все думаю о Саша, который ничего такого не спас. Это безнравственно.

— Да нет. Все нормально. Так мне сегодня утром подсказало второе дыхание.

— Я больше не стану у тебя спрашивать, Лола, что такое второе дыхание.

— Правда? Приятная новость.

— Я и сама поняла. Понять можно только своей головой, ты об этом знала?

— Иногда я знаю, но чаще забываю. Слишком часто забываешь, когда время жить, а потом сгораешь на медленном огне.

— Это из Блаженного Августина, Лола?

— Нет, из блаженной Лолы. Прости, что ничего лучше мне в голову не пришло.

— Что будем делать? Едем дальше?

— Сама уже не знаю. Ты вогнала меня в уныние.

— Мне жаль.

— Не стоит. Уныние — изнанка веселья. А вместе выходит пиджак, который волей-неволей приходится носить.

В кармане серого платья Лолы завибрировал мобильный. Она отозвалась, послушала и вдруг выронила телефон.

— Лола! Что стряслось?

Та хватала ртом воздух, словно в приступе астмы. Ингрид расстегнула ей воротник, опустила окно и попыталась ее расспросить. Потом подняла телефон, набрала номер последнего принятого вызова. Ответила плачущая Альберта. Ингрид удалось разобрать, что произошло. Альберта и Кармен приехали в Монруж, чтобы помочь Юпитеру Тоби перевезти его скульптуры и вернуться в мастерские Жармона. Но они нашли его мертвым. Саша Дюген со своими людьми уже на месте.

У Лолы слова застревали в горле. Ингрид отвезла ее домой и попросила Максима побыть с ней. Затем снова села в «твинго» и отправилась в Монруж. Подъехав к бывшей керамической фабрике, она разглядела фургончик, в котором ждали Кармен и Альберта.

— От чего он умер?

— От сердечного приступа, — ответила Альберта. — Ночью.

— Еще один удушенный?

— Нет, если верить легавым.

— Как он выглядел, когда вы его нашли?

— Лежал в постели со спокойным лицом. Словно спал. Мастерскую обыскали, нашли его документы. Ты не поверишь, но на самом деле его звали Юлианом Жибле де Монфори. Сестра Маргарита — его двоюродная бабушка. Юпитер никогда об этом не говорил. Наверно, боялся, что мы не захотим с ним знаться. Потому-то они с настоятельницей так хорошо ладили. Они принадлежали к одному роду и кругу. Мне, положим, все равно. Его таланту это не вредило.

— Сердечный приступ — ошибочный диагноз! — загремела Кармен. — Юпитер был в прекрасной форме. Его просто убрали. Нашего товарища убили!

— Вам лучше успокоиться и вернуться к себе. Не выезжайте за пределы города.

Ингрид узнала голос, прежде чем успела обернуться. Бок о бок с Людовиком Николе стоял Саша

Дюген и в упор смотрел на Кармен, пока та не взяла себя в руки, затем он приказал лейтенанту «вернуть артисток на их орбиту и задать им курс на Париж».

— Что вы здесь поделываете, мадемуазель Дизель?

Тон Дюгена был спокойным, но выражение лица выдавало волнение.

— Вы должны знать, что Марке и Хатчинсон спонсировали Юпитера.

— Это я уже знаю.

— И именно Хатчинсон настояла на том, чтобы Марке предоставил ему заброшенную фабрику.

— Мне известно насчет Хатчинсон, я вызвал ее в комиссариат. Возвращайтесь к себе, здесь все под контролем.

— И в этом ваша главная проблема.

— Что вы несете?

— Вы хотите все контролировать, Саша.

— Немедленно покиньте территорию, или я прикажу своим людям выпроводить вас.

— All right![21] Я уйду, раз ты этого хочешь.

Она поняла его взгляд: «Ты говоришь мне «ты», ты сошла с ума, убирайся, пожалуйста». И подумала, что сейчас самый худший и самый лучший момент, чтобы настоять на своем.

— По-французски говорят: «Слишком часто забываешь, когда время жить, а потом сгораешь на медленном огне». Но по-английски скорее скажешь «Life is fucking short».[22] Вокруг труп на трупе, у тебя на руках расследование, на плечах — карьера, мой друг попал в беду, а я без конца думаю о тебе. Хоть это и неправильно.

Он побледнел. Хотел ответить, но предпочел вернуться к своей команде. Один из полицейских проводил Ингрид до машины и проследил, чтобы она отправилась в Париж, на круги своя.

26

Вот уже третий раз Ингрид, прежде чем ехать в «Калипсо», проводила вечер у Зазы. Ей удалось вписаться в обстановку. В основном она сидела у стойки, болтая с хозяйкой. Но при этом не упускала ни слова, произнесенного садовниками. А они были словоохотливы, не считая Малыша Луи, недавно купившего айпод и теперь не вылезавшего из наушников. Впрочем, это не мешало ему ловить обрывки разговора, хотя и без особого успеха.

— Прям кролики какие-то, а не фараоны, так и снуют повсюду. А нам и горя мало, — проронил толстяк Пьер.

— КАКИЕ ЕЩЕ КРОЛИКИ? — завопил Малыш Луи.

— Расслабься, — сказал Ману. — Слушай свою музычку и не рыпайся.

— Пить охота.

— Заза, красавица моя, плесни-ка нам еще по кружечке.

Речь Ману становилась все сбивчивей. Пока он еще держался, но Ингрид чувствовала, что вот-вот он разоткровенничается.

— Вчера легавые заявились в Люксембургский сад. Они потребовали, чтобы садовники убрали ловушки, и добивались от них, чего ради они пускают ток через изгородь. Но те держали язык за зубами. Стоило легавым отвалить, как ребята выпили глоток да врубили ток.

— НАМ И ГОРЯ МАЛО, НО УБИЙЦУ ТАК И НЕ ПОЙМАЛИ, — проорал Малыш Луи.

— Прекрати орать! — прикрикнул Ману, срывая с него наушники. — Ты две недели разбирался, как работает эта штука, зато теперь у тебя даже слишком хорошо получается, черт бы тебя побрал! Сейчас я тебе все расскажу. Потом втыкай в уши свои бананы и забудь про нас.

— С чего это мне о вас забывать?

— Неважно, — вздохнул Ману. — Ладно, я объясню тебе суть. Она в том, чтобы держать фараонов на орбите.

— На орбите?

— Мы будем в центре галактики. А они пусть болтаются на орбите. В этом наша цель, Луи. Наша миссия. Теперь надевай-ка свои наушники и подумай о том, что я тебе сказал, а не то давай себе свингуй, кукуй и не грусти. Короче, делай что хочешь. Только не ори.

Ингрид немного выждала, чтобы ее уход выглядел естественно, затем села в «твинго» Лолы и поехала к каналу Сен-Мартен. Подругу она застала перед пазлом, который сама же ей подарила. Он представлял собой картину Руссо Таможенника. Лоле уже удалось выманить из тропических зарослей макаку с наивными глазами. На отставном комиссаре было то же унылое платье, что и вчера, зато сегодня она причесалась. Ингрид сразу взяла быка за рога:

— Я знаю, почему Ману с ребятами втянули в свой заговор все парки. Они хотят занять полицейских и отвлечь их от центра.

— А центр, разумеется, Монсури.

— В точку, Лола. Вот я и подумала: лучший способ выяснить, что такого центрального в Монсури, — проводить там ночи. Интуиция тебя не обманула. Просто ты опередила время.

— Давай спать в Монсури.

— Ты согласна? Правда?

— А чем еще нам заниматься по ночам?

— Я все-таки купила два надувных матраса. Если это затянется, немного комфорта нам не повредит.

— Отличная идея.

Сознавая, что ее предложение выходит за рамки разумного и не дает никаких гарантий успеха, Ингрид даже удивилась, что Лола так легко уступила. Она уже сожалела о том времени, когда подруга заполняла все вокруг энергичными высказываниями и цветистыми цитатами, но эти прекрасные мгновения обязательно вернутся. Непременно. А пока для поднятия духа бывшего комиссара нет ничего лучше, как погрузиться в самую гущу событий, даже если для этого надо отправиться на боковую.

*

Саша Дюген поджидал жену в баре на улице Корвизар. Она вошла улыбаясь. Несколько мужчин обернулись ей вслед. Элегантная, миниатюрная, тоненькая и такая уверенная в себе. Она протянула руку, чтобы погладить его по щеке. Он не пытался уклониться.

— Можно было бы встретиться и не в пятистах метрах от дома, Саша. Но тем лучше, это приятное местечко. Ты здесь уже бывал?

— Первый раз зашел.

— Что пьешь?

— Водку.

— Просто водку? Ну-ну! Как прошел день?

— Обычная рутина. А у тебя?

— То же самое. Бесконечные собрания. Обед с парижскими комиссарами…

— Полагаю, мой шеф тоже там был?

— Да, но я не успела с ним поговорить.

Отвечая, она и бровью не повела. Он ожидал заминки, хотя бы легкого смущения. Знаком подозвал официантку и заказал еще порцию водки. Беатриса предпочла королевский кир. Они молчали, пока им не принесли выпивку. Беатриса уже не пыталась строить из себя идиотку. Она чувствовала, что игра будет трудной, и готовила аргументы. Он узнал то выражение, которое теперь все чаще появлялось у нее на лице. Словно у игрока, который взвешивает свои козыри и прикидывает, какие карты на руках у противника. Дюген вынул из кармана записную книжку и положил на стол. Прелестная книжка в черном кожаном переплете, инкрустированном полевыми цветочками. Необычная, элегантная вещица, прекрасно подходившая Беатрисе Дюген, урожденной Бертийон.

— Ну слава богу, я думала, что потеряла ее. В электронной записной книжке у меня те же данные, но это папин подарок.

— Те же данные? Не совсем.

— Ты сегодня какой-то скрытный, Саша.

— А ты, Беатриса? Давно ли ты скрытничаешь?

— Ты о чем?

Он открыл книжку и ткнул пальцем в день, час и два имени. Кастийо, Флавье. Полистал страницы. На них мелькали те же имена.

— За прошлый месяц ты трижды встречалась с моим шефом в хороших ресторанах. И дважды в обществе некоего Оливье Флавье. Я узнавал. Флавье — майор в Понтуазе, но мечтает о переводе в Париж. А кроме того, он старый приятель Кастийо.

— Ты осмелился рыться в моих записных книжках? Это безумие.

— Не сказал бы.

— Ну тогда полная глупость.

— Потому что тебе вздумалось ускорить мое продвижение по служебной лестнице в уголовке? И ты не сочла нужным посвятить меня в свои сомнительные методы.

Беатриса сохранила спокойствие. Только ее руки терзали бумажную салфетку.

— Ты предложила мое место Флавье. Взамен ты попросила Кастийо сказать, будто у него есть связи в уголовке. Продвижение, о котором он со мной говорил, устроила ты. Человек, который может обратиться к комиссару Данцигу из уголовки, — ты сама. Вернее, Беатриса Бертийон, чей отец был близким другом Данцига. Попросить его незаметно помочь твоему мужу, — продолжал он. — Твоему мужу-легавому, который все никак не может попасть в святая святых.

— Саша…

— Я тебе не пешка, Беатриса.

— Ты чересчур гордый.

— Да уж, такие еще встречаются.

Он ждал, что она выплеснет ему в лицо свой королевский кир, но она этого не сделала. Беатриса Бертийон-Дюген была превосходно воспитана.

— Я пошла на это ради тебя. Ты ничего не понимаешь.

— Ты мной манипулировала. Вот уже несколько месяцев, как вы с Кастийо обтяпываете это дельце. Даже не спросив моего мнения.

— Иногда мне кажется, что у тебя совершенно нет амбиций.

— По сравнению с безупречным, не сходившим со страниц газет Жаном Бертийоном? Вот он умел манипулировать телевизионщиками. Я ничего не имею против твоего папы, но мне он всегда казался кабинетной крысой, а не настоящим опером. Полная противоположность мне.

— Ты не уйдешь… Ты же не хочешь все испортить, Саша.

— Уже ушел. И даже не сейчас. Только ты этого не заметила. Была слишком занята.

— Мы все слишком заняты. А как же иначе? Ты ведь не станешь упрекать меня за то, что я выполняю свою работу.

— Я ни в чем не упрекаю тебя, Беатриса.

— Ты только что сказал, что я тобой манипулировала…

— Давай считать, что я не в обиде.

— Погоди! Есть другая. Кто она?

— Да, есть другая.

— И давно это продолжается?

— Это даже не начиналось. И скорее всего, никогда не начнется.

Она помолчала, бледная, с сухими глазами.

— Ты думаешь, что бросаешь меня, Саша, но ты ошибаешься. Это я тебя бросаю. А ты бросаешь свою квартиру, свою карьеру. Все, что я десять лет помогала тебе строить. Предупреждаю тебя!

— Значит, я бросаю нас. Да будет так.

— Ты подлец! Подлец, слышишь меня?

Он залпом допил водку, оставил записную книжку на столе. Выйдя из бара, подумал, куда ему податься, и пошел вверх по улице Корвизар к стоянке такси. Он испытывал скорее облегчение, чем печаль. Встал в очередь и позвонил Рашиду Бахри:

— Только что я обрушил свою жизнь, приятель.

— Такое бывает, Саша. Что я могу для тебя сделать?

— Найди, где мне переночевать.

27

По вечерам они встречались в Монсури, чтобы провести еще одну душистую и тихую ночь под благодатным покровом небес. Каждый раз Лоле удавалось перебраться через решетку без особого промедления: зацепившись за прутья платьем или туфлей, она лишь ругалась вполголоса. Ингрид облюбовала для бивуака заросли рододендронов. Там в карауле замерла четверка пугал. Американке они напоминали тех духов-хранителей с грозными ликами, но чистыми намерениями, несущих стражу в японских храмах, чей покой ей так полюбился.

Их сдержанные беседы врачевали подобно бальзаму: они говорили обо всем и ни о чем, лишь бы не касаться болезненных тем. Лола никогда не заговаривала о Юпитере Тоби, он же Юлиан Жибле де Монфори, Ингрид не упоминала о терзавшем ее желании, из-за которого она то и дело впадала в сон наяву. Одна залечивала свои раны, другая допускала в мечты, если не в разговоры, человека, чье присутствие было хоть и незримым, но ощутимым. Они перенесли мелкий дождик, небольшое понижение температуры, битву водяных курочек и сполна насладились пленительными запахами земли.

На четвертую ночь Ингрид вдруг приподнялась на локте:

— Слышишь, Лола?

Американка уже бросилась в темноту. Комиссару в отставке понадобилось время, чтобы встать и двинуться на шум. До нее доносились разгневанные мужские голоса. Лола ускорила шаг.

Звук выстрела ошеломил ее. Она уже представила Ингрид в луже крови. Подумала, что все повторяется: жизнь всегда отбирала у нее самое дорогое. Лола побежала, впервые пожалев о том, что, когда уходила в отставку, сдала табельное оружие. Запутавшись в могучих корнях высокой ели, она грохнулась о землю, так что правое колено пронзила острая боль, и, морщась, поднялась на ноги. Ей уже мерещился рыжий свирепый великан, вернувшийся на место преступления. Чтобы поставить точку. Чтобы вычеркнуть Ингрид из своих бредовых воспоминаний. Чтобы до конца следовать своей безумной логике. И она прокляла себя за то, что позволила Ингрид заварить эту кашу и привести их к самому краю пропасти.

— Answer me! Please, answer me!

Ее голос! Метафизический волчок, черный вихрь, затем белая слепящая круговерть. Американка перешла на родной язык, умоляя кого-то ей ответить. Ускорив шаг, Лола поймала себя на том, что благодарит полоумное божество природы, того творца, который дает лишь затем, чтобы отнять, паяца в венке из спутанного плюща, дарующего второе дыхание, дрожь листвы и ласк, позабытую надежду, капризного фавна, позволяющего поверить в бессмертие друзей и относительность груза минувших лет. Голос Ингрид. Голос Ингрид. Еж побери, как же здорово его слышать!

Она нашла ее на коленях, в желтом круге неверного света от карманного фонаря. Ингрид склонилась над огромным человеком, распластавшимся на лужайке, и звала его, гладила по щекам. Она гладила волосы, пылавшие при свете фонарика, словно огненное колесо Ивана Купалы. Внушительное брюхо и мускулистые руки не производили должного впечатления, так как тело его казалось безжизненным, словно брошенный садовником пень. Кстати, один из них, по имени Ману, освещал происходящее, промокая кепкой затылок, кусая губы и испуганно вращая глазами, как истинный простофиля, каким он в сущности и был. Мелкий человечишка, зато великий возмутитель спокойствия, истребитель сорняков и тишины, уничтожитель травяной тли и душевного равновесия. Лола чувствовала, как в ней, словно живительный сок, поднимается желание наподдать этому шуту гороховому по его зеленеющей заднице, чтобы самый распоследний ее нерв освободился от мучительного напряжения, пережитого ею за эти бесконечные жуткие мгновения.

Отказавшись от своей идеи, она занялась Ингрид, которая продолжала взывать к своему другу и соотечественнику. Дыхание Брэда Арсено было затрудненно и вырывалось со свистом, словно у столетнего старика. Рубашка испачкана кровью. Лола осторожно раскрыла ворот и осмотрела рану. Пуля проделала ярко-красное отверстие под левой ключицей. Убийца промахнулся.

Экс-комиссар вызвала «скорую». Пальцы на его правой руке пошевелились, и она обратила на это внимание Ингрид. Та, склонившись над раненым, прижала ухо к его губам.

Лола села на лужайку, чтобы прийти в себя. Ее рука наткнулась на нечто, не имеющее ничего общего с растительностью. Ткань. Шершавая. Под джинсами она нащупала ногу. Она провела ладонью от бедра до живота, затем до груди и сразу узнала липкую влагу у себя под пальцами. Кровь. Рука наткнулась на что-то непонятное, оказавшееся палкой. Очень длинной палкой. Забыв больное колено, она вскочила и схватила Ману за руку, чтобы направить свет фонаря на раскинутые крестом руки, глаза, скрытые за странного вида очками, перепачканный кровью рот и вилы, глубоко вонзившиеся в грудную клетку. Полы рубашки задрались, обнажив живот с уродливым шрамом не меньше тридцати сантиметров в длину.

— Кто такой этот дважды вспоротый? — спросила она у Ману тем непререкаемым тоном, которым когда-то в комиссариате на улице Луи-Блан допрашивала самых несговорчивых подозреваемых.

— Хрен его знает, — промямлил садовник.

— Между прочим, в груди у него торчит одно из твоих орудий труда.

— Его прикончил Брэд-Бернар. Законная самооборона. Чертов псих стрелял в него.

— Для психа он неплохо снаряжен. На нем военные очки ночного видения. А где оружие?

Ману посветил в кусты. В траве Лола разглядела «Токарев», один из пистолетов, бывших на вооружении советской армии, который легко купить на улице или через Интернет. Она обыскала карманы убитого. Там нашлось лишь несколько мятых бумажек по десять и двадцать евро.

— При нем нет документов, — констатировала она, бросив на Ману подозрительный взгляд.

— Я ничего не трогал. Честно-честно.

— И ты не видел, как он подкрался?

— Нет. Брэд-Бернар спокойно лежал на травке и пытался распутать клубок своих воспоминаний. А я покуривал трубку, прислонившись к Черчиллю.

— К Черчиллю?

— Самая большая и старая яблоня в парке. Одна из моих любимых.

— Ладно, продолжай.

— Брэд-Бернар услышал шум. Должно быть, он почуял опасность, раз вырвал у пугала вилы. Этот тип выстрелил. Пуля попала в Брэда-Бернара. Но он бросился вперед, выставив перед собой вилы. Если бы я только знал, ни за что не выпустил бы его из подвала Зазы. И он бы не попал в переделку.

— Минуточку. Чем вы с Брэдом занимались здесь посреди ночи? Да еще и развалившись на травке?

— Брэд пытался вспомнить.

Она чувствовала, что он вот-вот снова начнет юлить и темнить. Между тем Ингрид продолжала взывать к своему земляку.

— Что вспомнить, ты, горе-садовник!

Он все не решался. Тогда Лола вцепилась ему в складку на животе и выкрутила ее прямо через комбинезон, выпачканный в земле, а может быть, и в крови.

— Конец твоим похождениям, Робин Гуд недоделанный. Я сыта по горло, Ману. Колись давай. Если ты еще не заметил, мы с тобой в одной лодке. И пошевеливайся. Сейчас приедет «скорая» и нагрянут легавые.

— Я попросил Зазу спрятать Брэда-Бернара. Закавыка в том, что он не желал дожидаться, пока фараоны вычислят убийцу Лу Неккер. Он хотел вернуться на то место, где ее нашли.

— Ночью?

— Ну да, чтобы воссоздать обстановку. Думал, что здесь его озарит. Ложился на траву и ждал. Дожидался рассвета и возвращения памяти.

— Бывает, что я не могу вспомнить, выключила ли я газ, выходя из дома. Но случись мне задушить соседку пластиковым пакетом, уж я бы этого не забыла. Может, хватит дурака валять?

— Хотите вы того или нет, а у Брэда-Бернара провал в памяти. От натуги он перестал пить, есть и спать и все равно ничего не может вспомнить. А все потому, что в ту ночь он допился до чертиков. До того состояния, в котором теряешь человеческий облик и всякое достоинство, а потом думаешь, будто превратился в чудовище.

— Особенно если это касается пьяницы в завязке.

— Точно подмечено.

— Ты знаешь, что его подпоил Малыш Луи.

— Да знаю, и я устроил ему хорошую головомойку. Только паренек тупее даже наших знаменитых пугал авторской работы. Вы уже наверняка сами заметили. Потому-то, когда я обнаружил в сарайчике для инструментов в стельку пьяного Брэда-Бернара с расцарапанной рожей, я никому ничего не сказал.

Лола приняла это к сведению и машинально взглянула на Ингрид. Та по-прежнему склонялась над Брэдом, прижавшись к его лицу.

— Мы отвезли Брэда в гостиницу после гулянки у Зазы, — продолжал Ману. — Но он, надо полагать, только сделал вид, что ложится, а сам пошел бродить. Думаю, он перебрался в парк через решетку. Так он и покорябался. Придя на работу, я нашел его в сарайчике. Когда я сказал ему, что Лу лежит в парке мертвая, у него сдали нервы, и он принялся бить себя кулаками по лицу.

— Он подумал, что это, возможно, его рук дело. И похоже, ты сам так подумал. Иначе зачем тебе его прятать?

— Брэд-Бернар на такое не способен, мадам Лола.

— Ты знаешь его меньше года.

— Все равно. Я в этом уверен.

Они услышали вой сирен. Ингрид объявила, что пойдет навстречу медикам, и побежала к тропинке.

— А вот я не так уверена, что этого хватит, чтобы убедить майора Дюгена, — заметила Лола.

Она стала размышлять. Брэд, которого в Новом Орлеане разыскивают в связи с пропажей человека и убийством, напивается вдрызг и проводит ночь, события которой напрочь вылетели у него из головы, во тьме парка Монсури, завершив ее в сарайчике с инструментами. В тот же отрезок пространства-времени Лу Неккер душат обычным пластиковым пакетом, какой можно найти в любой помойке или принести с собой. Поутру Ману находит Брэда в кошмарном состоянии. В довершение всего американец настолько сомневается в своей невиновности, что раз за разом пытается восстановить события той ночи, чтобы навсегда изгнать терзающих его бесов. Лола поморщилась:

— Ну нет, Дюген на это не поведется.

Ману пожал плечами и упрямо поправил кепку. И тут их обоих ослепил свет прожектора.

— НЕ ДВИГАТЬСЯ! — приказал женский голос. — Руки вверх, живо.

Ману и Лола подчинились. Подбежали медики. Женщина-офицер попросила их по возможности не затаптывать место преступления. Ману пустился в долгие объяснения. Они невиновны. Продырявленный тип сам на них напал. Полиции следовало бы предотвращать преступления и задержать вооруженного до зубов гада, прежде чем он открыл стрельбу. Наверняка этот псих и прикончил бедняжку Лу Неккер.

— Свою жизнь ты нам расскажешь в участке, — ледяным тоном отрезала женщина-офицер.

Четверо офицеров надели на них наручники, прежде чем вести к выходу. Лола решила, что они «затаптывали место преступления» куда успешнее, чем медики. Она обернулась и увидела женщину-полицейского, еще одного офицера в штатском и двух полицейских в форме, пытавшихся разобраться в представшем их взору сельском пейзаже: неизвестный в великолепных очках ночного видения, распростертый на великолепной лужайке, с грудью, пронзенной вилами, столь же великолепными да к тому же принадлежащими парижской мэрии.

Один из легавых почесал в затылке, и этот жест совсем не выглядел неуместным.

28

Он предложил ей сэндвич, бутылку минералки, удобное кресло, а сам присел на краешек письменного стола, чтобы лучше видеть ее легендарное лицо. Он так и сказал: «Мадам Жост, вы живая легенда, и, несмотря на нелепые обстоятельства, я счастлив пожать вам руку». Она знала: в его громких словах есть и доля истины, но не поддалась на уловку, сознавая, что это просто попытка очаровать ее, чтобы вытянуть максимум информации за минимум времени.

— Я буду с вами откровенна, майор.

— Ничего иного я и не ожидал от вас, комиссар.

— Поначалу мне самой было сложно поверить в невиновность Арсено. Я взялась помогать Ингрид по дружбе. Но кое-что в этой истории смущает меня.

— Что же именно?

— На этот раз убийца работал грубее. Всадил в него пулю. Между тем Арсено уже едва не стал жертвой покушения. За две недели до убийства Лу Неккер кто-то испортил его снаряжение для обрезки деревьев. Ману вовремя это заметил.

— С вами Ману откровеннее, чем со мной. Вам повезло.

— Я готова с вами поделиться.

— У стрелка не обнаружили никаких документов. А давать признательные показания в качестве трупа ему будет затруднительно.

— А особые приметы? Скажем, здоровенный шрам на животе?

Дюген натянуто усмехнулся. Он готов был называть ее «комиссар», окружать почетом и удобствами, но не собирался допускать ее в свое расследование. Она сменила тактику:

— Как себя чувствует Брэд?

— Он еще под наркозом. Но я намерен допросить его при первой возможности.

И вероятно, устроить очную ставку с Марке, подумала Лола.

— Сомневаюсь, что вы добьетесь от него чего-нибудь стоящего.

— Он что, последователь Ману?

— Он алкоголик, которого незаметно подпоили.

— Кто?

— Его товарищ Малыш Луи подлил спиртного в его кружку с безалкогольным пивом как раз накануне убийства Лу. И Брэд не смог остановиться. Допился до провала в памяти.

— Вы можете объяснить мне эту метафору?

— Один мой знакомый психиатр утверждает, что мозг алкоголика способен отключаться. Тогда его тело действует само по себе. При этом он не ведает, что творит. А проспавшись, ни о чем не помнит.

— Ваш рассказ способен лишь усугубить положение Арсено. Наши американские коллеги подозревают его в двух убийствах, совершенных в Новом Орлеане. Я полагаю, вам об этом известно.

— По-моему, он жертва заговора.

— Да что вы говорите?

— Если действительно кто-то заказал ему убийство Лу Неккер и с этой целью вызвал его из Штатов, чего ради он подружился со своей будущей жертвой?

— На садовника в монастырском саду никто не обратит внимания. Возможно, сначала его наняли, чтобы следить за Лу Неккер и ее друзьями.

— Чтобы найти прорехи, выгодные для операции «Толбьяк-Престиж»? Я знаю, что в роли заказчика вы видите Жильбера Марке.

Дюген оставался невозмутимым.

— Еще кое-что не дает мне покоя, — продолжала Лола. — Зачем ему понадобилось убивать Лу Неккер в Монсури, заведомо навлекая на себя подозрение: ведь он один из немногих, кто знал о ее привычке на рассвете пробираться в парк через ограду. Не похоже на профессионального убийцу.

— Напившись, он мог выполнить контракт раньше, чем предполагалось, и неумело.

— Лу убили вскоре после того, как она проникла в парк, скажем в пять тридцать — шесть часов утра. В это время Арсено уже дрых без задних ног. Ману нашел его в сарае крепко спящим.

— Вы отдаете себе отчет в том, что подтверждаете его присутствие на месте преступления на момент убийства?

— Я знаю, с кем говорю. С человеком, способным рассуждать здраво. И не судить по первому впечатлению.

Они улыбнулись друг другу.

— Ингрид рассказала мне, что произошло, когда вы схватили громилу. Он признался, что видел, как Арсено рыщет по подвалам в мастерских Жармона и расчищает колодец.

— Это подтверждает предположение, что Арсено платили за слежку.

— Раз они оба были на одной стороне, то есть наемниками Марке, с чего бы громиле сдавать Арсено?

— Он наверняка не знал, что они «на одной стороне». Громилы не джеймсы бонды. Их нанимают, чтобы затевать драки, а не спасать мир.

Лола упомянула Юпитера Тоби. Дюген заверил ее, что никакой связи между смертью скульптора и убийством Лу Неккер не обнаружено.

— Его принадлежность к семейству Жибле де Монфори никак не могла повлиять на проект «Толбьяк-Престиж». Сестра Маргарита давно выкупила у своего брата, деда Юлиана, его долю.

— А вам известно, что он был любовником компаньонки Марке?

— Разумеется. Мадам Хатчинсон и не пыталась этого скрывать.

— Значит, продажа состоится?

— Скоро будет подписано обязательство по продаже.

— Вы уже получили результаты вскрытия?

— Юлиан Жибле де Монфори умер от остановки сердца.

— Такое случается со всеми. Рано или поздно.

— Он съел на ужин безобидное карри, запил его шампанским. Анализы крови не выявили ничего подозрительного.

— Я нахожу подозрительным то, что эти две смерти последовали одна за другой.

— Вы правы, но, даже если я «не сужу по первому впечатлению», я все же не способен найти улики там, где их нет.

Он встал: допрос, обставленный как беседа, был окончен. Он не вел никаких записей, не вызывал никого из подчиненных, чтобы записать заявления Лолы. Теперь ему оставалось поблагодарить ее за сотрудничество и попросить больше не заниматься этим расследованием. Что он и проделал с изысканной любезностью, прежде чем проводить до двери в коридор, где ее ждал лейтенант Бартельми.

— Вам известно, где похоронят Юпитера?

— В фамильном склепе Жибле де Монфори. Вызвать вам такси, комиссар?

— Спасибо, нет, майор. Если позволите, я дождусь Ингрид.

Она села на скамью и спокойно разгладила складки на платье.

— Ее допрашивают. Возможно, это надолго.

— Я знаю одну буколическую китайскую поговорку о пользе терпения. Хотите ее услышать?

— Почему бы и нет, комиссар.

— «Время и терпение превращают тутовый лист в атлас».

— Мило.

— Я знаю и другую поговорку. Более озорную. Креольскую.

— Валяйте.

— «Терпение поможет плюнуть тыквенным семечком в комариную задницу».

— Пожалуй, я выберу первую.

— Как скажете, майор. Но обе они буколические.

— Весьма.

*

— Говорю же вам, я видела у Малыша Луи новехонький айпод. Кто-то дал ему денег.

— Зачем?

— Да чтобы он подпоил Брэда у Зазы. Вы бы лучше пытали Малыша Луи, чем меня, Николе.

— Пытать — это слишком громко сказано, — отвечал лейтенант, стараясь выглядеть как Дюген — непринужденным, но твердым.

Он бы предпочел допрашивать высокую блондинку в паре с шефом, но Саша ничего не захотел слушать: он сосредоточится на бывшем комиссаре и не желает видеть американку. Все гадали, в чем тут дело. Корина Мутен уверяла, что у Лолы Жост еще сохранились связи в Большом доме и поэтому шеф старается щадить ее и уделяет ей максимум внимания.

— Я хочу видеть Саша Дюгена.

С этой девицей свихнуться можно. Она полагает, что полицейского выбирают, словно психолога или зеленщика.

— Он хотя бы будет меня слушать, — продолжала она со своей обычной горячностью.

Николе позвонил Корине Мутен и попросил сменить его. Сам он вышел в смежную комнату, оборудованную односторонним окном. И удивился, застав там майора. Тот стоял у стеклянной стены и не отрываясь смотрел на Дизель.

— А я думал, вы беседуете с Лолой Жост, шеф.

— Она сказала мне все, что знала.

— Американка ни с кем, кроме вас, говорить не хочет, вы сами слышали.

— Иди-ка к ней. Поработайте с ней на пару с Мутен, это отличная мысль.

— Вы к нам присоединитесь?

— Нет.

Всмотревшись в профиль шефа, Николе вышел из комнаты. Впервые ему казалось, что от него что-то скрывают. Корина Мутен твердила, что следствие разваливается и Дюген воспользуется этим, чтобы перетянуть одеяло на себя, бросить их и при первой же возможности слинять в уголовку. Она преувеличивала. Но Дюген явно темнит. Это уж точно.

29

Выходя из военного госпиталя, Ингрид с облегчением выругалась. Эти сволочи наотрез отказались пустить ее к Брэду в палату. На все вопросы о его здоровье ответом было суровое и даже презрительное молчание. Она и не рассчитывала, что ей удастся преодолеть преграды, возведенные французской полицией, но ожидала хотя бы цивилизованного отношения. Бывали дни, когда ей казалось, что отчизна Людовика Четырнадцатого, великих кутюрье, гениальных философов и поваров обманом завладела репутацией родины Просвещения и любезного обращения.

Поколебавшись, она набрала номер Саша Дюгена. После второго звонка он снял трубку.

— Это Ингрид. Нам надо поговорить.

— Прежде всего надо дать нам работать, мадемуазель Дизель. К тому же ваша приятельница Лола со мной полностью согласна.

— Я должна увидеть Брэда.

— Он только что очнулся от наркоза. С ним все в порядке.

Она услышала, как он вздохнул.

— Ты начал его допрашивать, только беда в том, что он сам верит в свою виновность, — продолжала она.

— Думаю, я способен отличить правду.

— А я и не спорю. Но в ту ночь, когда его ранили, я была рядом, и он сказал: «Из-за нее… Магнолия-холл… Я хотел защитить Бена…». И он отключился.

— Что, по-вашему, это могло означать? — устало спросил Дюген.

— Магнолия-холл — имение Фрэзеров. Брэд работал у них садовником.

— События в Новом Орлеане в ведении американской полиции. Я же стараюсь разобраться в том, что произошло в Париже.

— Я зайду к тебе.

— А я тебя не пущу.

Он отсоединился. Ингрид спокойно убрала мобильный в карман. Саша Дюген только что сказал ей «ты». У этого французского обычая есть свои преимущества. Например, когда речь идет о склеивании разбитых горшков или, скорее, о наведении мостов. Ингрид немного поразмыслила об этом красивом выражении. Оно ей нравилось. Очень-очень. Только вот почему? На самом деле оно подало ей отличную идею. Раз уж он не хочет, чтобы она шла по мосту, ведущему к площади Италии, она пойдет по тому, который ведет к его дому. И тогда ему придется ее принять.

На метро она доехала до китайского квартала и направилась в боксерский клуб. Сегодня зал был переполнен. Одни прыгали через скакалку, другие с остервенением лупили по боксерским грушам, инструкторы тренировали группы. Ингрид углядела двух девиц, мускулистых, словно тигрицы, и почти таких же стремительных. Она дождалась конца раунда, чтобы подойти к ним. Ей надо встретиться с майором Дюгеном, только комиссариат для этого не самое лучшее место.

— Пусть потолкует с Рашидом, — подсказала одна из боксерш. — Если что не так, он разберется.

Ее партнерша пожала плечами. Подумав, девушка дала Ингрид адрес марокканского ресторана на улице Тагора.

Около половины восьмого Ингрид постучалась в «Сады Марракеша». Мужчина, открывший ей дверь, объяснил, что его заведение работает с восьми. По походке вразвалочку и разбитому лицу она узнала спарринг-партнера Дюгена.

— Мне надо увидеть Саша. Но не в комиссариате. У него дома.

— Для этого достаточно ему позвонить.

— Оказывается, недостаточно. Скажите мне его адрес, я обещаю хорошо себя вести.

Такое обещание заставило его улыбнуться.

— Я не знаю, хочет ли этого он сам, — ответил он, все еще посмеиваясь.

— Мне надо поговорить с ним о моем друге Брэде, он угодил в переделку…

— Саша больше не живет дома.

— Ах вот как?

— Пока он живет у меня.

Он улыбнулся еще шире. От этого стало еще заметнее, как сильно изуродовано его лицо.

— Белое здание напротив сквера. Четвертый этаж.

— Спасибо, Рашид, вы просто душка.

— Такого мне еще никто не говорил, но почему бы и нет.

Ингрид бегом бросилась по указанному адресу. Поднялась на четвертый этаж, позвонила, но ей никто не ответил. Приложив ухо к двери, она различила шум воды. Подождала и позвонила снова. В полотенце, обернутом вокруг бедер, он отпер дверь и, буркнув себе под нос: «Рашид у меня дождется», отступил, оставив дверь открытой. Ингрид вошла и стояла не двигаясь, пока он не скрылся в одной из комнат. Оттуда доносилась музыка. Жесткий рок, две гитары словно сцепились друг с другом. И женский голос. Ей бы и в голову не пришло, что он слушает подобную музыку.

Кожа мира, его губы — все для тебя, лишь сдайся мне.

Я только того и жду…

Он вернулся в джинсах, с полотенцем на плечах. Вытер волосы. С огромным усилием она отвела взгляд от его груди.

— Вы больше не живете дома?

— Похоже на то. Ты говоришь мне «ты» или «вы»? Я уже не знаю, на каком я свете, Ингрид.

У нее едва не вырвалось: «Я тоже».

— Ну? Ты хотела меня видеть. Ты меня видишь. Тебе что-то нужно мне сказать?

— Позволь мне увидеться с Брэдом.

— И речи быть не может.

— Ману сказал тебе, почему Брэд не зашел ко мне, когда приехал во Францию?

— Потому что не хотел заваливаться к тебе, как бродяга.

— Вот видишь, ты напрасно за меня боялся. Я точно знаю, что могу помочь тебе вернуть ему память. Ведь я же часть его прошлого.

Она подошла поближе. Он не сводил с нее глаз. Еще несколько сантиметров, и ее жизнь полностью изменится. Решать ей не пришлось, потому что он сам ее обнял.

— Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, прежде чем поцеловать ее.

Она ответила на его поцелуй, позволила расстегнуть ей блузку. И содрогнулась всем телом, ощутив прикосновение его голой кожи.

— I'm so crazy about you.[23]

30

Когда они летели над Атлантикой, Лола призналась Ингрид:

— Я в жизни не бывала в Америке. Представляешь?

Ингрид похлопала свою дородную подругу по руке. Она прекрасно знала, как та боится перелетов и перемен. К тому же город, опустошенный ураганом, — не самое подходящее место, чтобы получить представление о Соединенных Штатах. Лола попыталась улыбнуться, затем вновь погрузилась в чтение устаревшего путеводителя, расхваливающего Новый Орлеан до Катрины. Ингрид пыталась убить время за телевизором. Она переключала каналы, наконец остановилась на музыке, но и песни Р. Келли не смогли отвлечь ее от мыслей о Саша Дюгене.

Лоле она пока ничего не говорила, но подозревала, что бывший комиссар догадывается об их теперешних отношениях. И чувствовала себя еще более скрытной оттого, что не рассказала Саша о своем отлете в Новый Орлеан. За все проведенные вместе ночи ни тот, ни другая не заговаривали ни о деле Неккер, ни о том, что дали допросы Брэда. Лишь однажды Саша упомянул о Лу Неккер и «Вампиреллас». Он нашел их запись и два диска Отиса Реддинга и «Братьев Невилл» в гостиничном номере Брэда. Ингрид не могла понять, как рок Лу Неккер оказался среди вещей Брэда. Он любил только соул и фанк. Музыка «Вампиреллас» была неплохой, не считая легкого разлада между гитарами: бас-гитара Кармен никак не могла подстроиться под текучие звуки «гибсона» Лу, но это не тот жанр, который мог его заинтересовать. Ему недоставало южного тепла, дыхания Луизианы. Под влиянием порыва Ингрид без разрешения позаимствовала диск у Саша. Она передала его Лорану, звукорежиссеру «Калипсо», чтобы тот высказал свое мнение. Но Лоран был завален работой и пока ничего существенного ей не сообщил.

Благодаря сведениям, полученным от лейтенанта Бартельми, Ингрид узнала, что Брэд замкнулся в молчании, отказываясь отвечать на вопросы полиции и приглашенных к нему психиатров. За две недели, которые понадобились Лоле, чтобы получить электронный паспорт, Брэд так и не нарушил молчания. Зато операция «Толбьяк-Престиж» шла полным ходом. Матье Шевийи удалось убедить Жерве Жармона привлечь частное охранное агентство и выселить артистов силой. Была уже назначена дата подписания обязательства по продаже.

Ингрид смотрела на спящую Лолу, на сползшие ей на нос очки, на раскрытый путеводитель у нее на коленях. Она бережно поправила очки, сунула путеводитель в карман на переднем сиденье. Лола настояла на том, чтобы лететь вместе и помогать Ингрид. Ей никогда не забыть Лолину верность в горе и радости. Сейчас в ее жизни было место и тому и другому. С одной стороны, ее терзала тревога за Брэда. Что, если он не выдержит и рухнет, словно дуб, слишком долго сопротивлявшийся стихии? Вдруг, не сохранив никаких воспоминаний о том ужасном рассвете в Монсури, он признается в преступлении, в котором считает себя виновным? С другой стороны, это было время разделенного желания и страсти. Она и не подозревала, что способна упасть в объятия полицейского, решившего упрятать за решетку одного из ее друзей. Ее раздирали беспокойство и сладострастие.

«Из-за нее… Магнолия-холл… Я хотел защитить Бена…» Последние слова Брэда кружились у нее в мозгу, как прилипчивый невнятный мотив. Она поворачивала проблему и так и этак, пока не пришла к единственно возможному выводу: чтобы помочь Брэду, необходимо вернуть себе память вместо него. Никто, кроме него, не может восстановить обстоятельства смерти Лу Неккер, но можно покопаться в его луизианском прошлом, попытаться узнать, почему он перебрался из Нового Орлеана в Париж. Нужно проникнуть в глаз циклона. Циклона по имени Катрина.

Она заглянула в наспех собранные перед отъездом материалы. Статьи, найденные в Интернете, в которых обсуждалось убийство Бена Фрэзера.

Журналисты склонялись к версии ограбления, принявшего дурной оборот. Организованные банды и грабители-одиночки воспользовались хаосом, чтобы проникнуть в брошенные усадьбы. Но Бен не покинул Магнолия-холл, и неизвестные, ограбившие виллу, убили его двумя выстрелами в грудь. Тело опознали военные. И вот что странно: его убили в вестибюле, о чем свидетельствовали кровавые следы и отстрелянные гильзы, но Бена нашли в его собственной постели, словно нападавшие, прежде чем обратиться в бегство, постарались устроить его поудобнее. В Магнолия-холле было не меньше дюжины спален. Следовательно, тот или те, кто перенес труп Бена в его спальню, знали дом. Драгоценности, картины и прочие ценные вещи исчезли. Было обнаружено множество отпечатков пальцев, доказывавших, что в Магнолия-холле орудовали разные грабители в разное время. После первой волны публикаций их тональность изменилась. В газетах замелькали фотографии Брэда, которого называли «садовником из Магнолия-холла, числившимся среди пропавших после Катрины и подозреваемым в убийстве его нанимателя Бенджамина Фрэзера».

После остановки в Атланте примерно в двадцать два часа они приземлились в международном аэропорту Луи Армстронга. Из Парижа они вылетели шестнадцать часов назад, и Лола совершенно выдохлась. Решено было взять такси. Ингрид дала шоферу адрес полупансиона Фэрчайлд-хаус на Притания-стрит в Садовом районе. Едва они выехали на шоссе, она обратилась к шоферу, креолу с тягучим акцентом, и рассказала, что не бывала в городе со школьных лет.

— Ужас, что здесь было, мисс. Все нас бросили. Но долго лить слезы ни к чему. Город уже отстраивается. Видите вон те краны, похожие в темноте на огромных стервятников? Их хозяева — парни в костюмах в полосочку и сшитых на заказ ботинках — всегда готовы набить себе карманы.

Лола сосредоточенно щурилась. Она пыталась следить за разговором, но ее сбивал говор таксиста. Зато Ингрид казалось, что она слушает старинную и прекрасную, но позабытую песню.

31

Первая ночь в Фэрчайлд-хаусе оказалась сумбурной и короткой. Как они ни устали, им удалось всего на несколько часов забыться тяжелым сном. И все-таки Ингрид рассчитывала поскорее отправиться в Магнолия-холл. Не могло быть ничего лучше плотного завтрака по-кажёнски, чтобы придать сил ошалевшей Лоле. Они отправились в «Камелия-кафе», семейный ресторан на Джозефин-стрит, где Ингрид захватила инициативу, заказав черепаший суп и джамбалайю и, нарушив свою безалкогольную диету, калифорнийское шардоне. Аппетитные цвета и ароматы немедленно возымели на экс-комиссара свое обычное действие. А вино довершило начатое. Во время десерта, запеченных в роме бананов, Ингрид призналась, что в Магнолия-холле их уже ждут.

— Я так и думала, — сказала Лола, выливая себе в бокал остатки шардоне. — Это легкое калифорнийское совсем недурное.

— Ты так и думала?

— Я тоже порылась в Интернете. И узнала, что Магнолия-холл выставлен на продажу. Вот уже восемь месяцев. Причем агентством «Фрэзер Реалити».

— Ты — владелица виноградников, где делают шампанское. Собираешься купить городскую усадьбу в Садовом районе. У тебя назначена встреча с мисс Пенелопой Уорнер.

— По-твоему, я сойду за винодела, способного выложить полтора миллиона долларов? Хотя я хорошо причесана и у меня приличное платье.

У тебя всегда приличные платья, подумала Ингрид, улыбаясь подруге. И тут же заметила, как тает улыбка Лолы. Она прикусила губы. Выдумка с шампанским оказалась неудачной. Лола никогда не упоминала о Юпитере Тоби, но он наверняка не выходил у нее из головы.

*

Чугунная решетка сама по себе была произведением искусства. Массивная и изящная, изображавшая дубовые листья и желуди, она, вероятно, пережила Войну Севера и Юга, а может, и Войну за независимость. Казалось, она едва сдерживает сад, такой буйный и роскошный, каким Лола его себе и представляла.

— Ну как тебе Магнолия-холл?

— Поменьше Лионского вокзала, Ингрид. Но рядом с ним вилла в Ле-Везине — все равно что загородный домик в Провансе.

Мисс Уорнер ждала их на крыльце, вооружившись белоснежной улыбкой и полным комплектом бизнес-леди: строгий костюм, пучок и макияж столь же скромные, сколь и безупречные, атташе-кейс и сотовый телефон «хендс-фри». Лола завела непринужденную беседу. Она притворялась, будто усадьбы американских полковников, роскошные сады и чеки на миллионы долларов — для нее обычное дело. В то же время она не спускала глаз с Ингрид и убедилась, что возвращение в Магнолия-холл после четырнадцатилетнего отсутствия сильно ее потрясло. Им было позволено осмотреть дом сверху донизу, от подвала до чердака. Без мебели дом казался еще просторнее. От эпохи Фрэзеров уцелели лишь великолепные хрустальные люстры. Мисс Уорнер не выказала ни малейшего неудовольствия, когда Ингрид пожелала пройтись по парку и спуститься с пологого холма, ведущего к озеру.

— Сад запущен с тех пор, как дом был выставлен на продажу? — спросила Лола.

— Не беспокойтесь. Если имение вас интересует, мы бесплатно приведем все в порядок.

— Превосходное предложение.

— Без этого не обойтись. Я заметила здесь опасные виды растений. Вон то деревце с красными листьями — клещевина. Выглядит оно безобидным, но представляет собой угрозу для общества. Нескольких семян хватит, чтобы убить взрослого человека. Если ваши внуки…

— Вы очень предупредительны. Похоже, у прежнего владельца не было детей, зато садовник отличался странными пристрастиями…

Мисс Уорнер улыбнулась еще шире и пропустила замечание Лолы мимо ушей.

— Сейчас лето только начинается, но когда зацветут магнолии, это будет прелесть что такое.

— А как крыша?

— В прекрасном состоянии. Как и все саноборудование…

— Я заметила в доме кое-какие разрушения. Наверное, дело рук мародеров?

— Журналисты преувеличили ущерб. Как и город, Магнолия-холл устоял перед стихией. Катрина осталась в прошлом. Гарден-Дистрикт снова вполне безопасное место.

— Я только что осматривала другой дом с одним из ваших коллег, и он рассказал мне, что в Магнолия-холле произошло убийство. Как раз во время урагана. Конечно, до отъезда из Парижа я ничего об этом не знала.

Легкая тень затуманила ясный взгляд мисс Уорнер. Деликатно откашлявшись, она подыскивала слова:

— Могу я узнать, от кого вы это услышали?

— Я предпочла бы не называть имен. Но ведь это правда? Жертвой стал Бенджамин Фрэзер, если не ошибаюсь, бывший глава фирмы «Фрэзер Реалити». И последний владелец Магнолия-холла.

— Вы не ошиблись. Очень печальная история.

— Вы были знакомы?

— Да, конечно, но я не понимаю…

— Мне бы хотелось знать, с кем я заключаю сделку. Если генеральный президент «Фрэзер Реалити» мертв, с кем я буду иметь дело?

— «Фрэзер Реалити» по-прежнему принадлежит семье. Но теперь его возглавляет Джон Харлей. Его наняли после смерти мистера Фрэзера.

— Но зачем было нанимать кого-то со стороны? Поверьте, среди производителей шампанского так не принято. Имение мне нравится, но хотелось бы внести ясность.

— В положении «Фрэзер Реалити» нет ничего тревожного, уверяю вас, мадам Жост.

Молодая женщина пустилась в весьма оптимистическое описание ситуации с недвижимостью в Новом Орлеане. По ее словам, фирма «Фрэзер Реалити» принимала активное участие в возрождении города. Лола слушала ее внимательно, но не казалась вполне убежденной.

— Благодарю за информацию, но мне хотелось бы знать, остался ли кто-нибудь из Фрэзеров во главе компании. Я люблю семейные предприятия. Мне они кажутся более надежными.

— Шерман умер за несколько лет до сына. Осталась одна Шарлиз.

— Шарлиз?

— Дочь Шермана Фрэзера — член совета директоров, но она ведет только собственные дела, а в управлении «Фрэзер Реалити» полностью полагается на мистера Харлея.

Лола удовлетворенно кивнула. Она восхитилась кипарисом, вершина которого словно пронзала облака, подошла к пруду и любовалась пейзажем до тех пор, пока мисс Уорнер не потеряла терпение и не принялась деликатно покашливать. Лола обернулась к ней, словно пробужденная от приятных мечтаний.

— Так что вы скажете о Магнолия-холле, мадам Жост? Если вы думаете превратить его в гостиницу, для этого нет никаких юридических препятствий.

— Приму к сведению. Но мне бы хотелось понять, почему дом опустел после смерти Бенджамина Фрэзера. Мисс Шарлиз не пожелала здесь жить? Она суеверна?

По лицу мисс Уорнер скользнула тень подозрения. Но Лола оставалась непринужденной. Она добавила:

— Я могу ее понять.

— Не думаю, что Шарлиз суеверна.

— Большое роскошное имение так долго пребывает в запустении… Все равно что пускать деньги на ветер.

— Я слышала, будто имение не устраивало мужа Шарлиз.

— Он, вероятно, находил его недостаточно современным?

— Не знаю.

Лола поблагодарила молодую женщину за потраченное время, попросила у нее визитку и уточнила, что хочет осмотреть и другие имения. Они расстались на крыльце, и улыбка мисс Уорнер сильно поблекла, когда она обнаружила, что на Хармони-стрит Ингрид и Лолу не поджидает роскошный автомобиль с шофером.

32

— Здравствуйте. Лейтенант Дейв Паркер. Рад знакомству, мисс Дизель. Вы живете в Париже и все же вернулись на развалины нашего города.

— Мне кажется, Новый Орлеан уже поднимается из руин, — отвечала Ингрид, пожимая лейтенанту руку.

Он указал ей на стул, и она села, зажав между коленями бутылку ледяной минералки. В жизни Паркер выглядел таким же непринужденным, как и по телефону: суматоха, царившая на Авокадо-стрит, как будто ничуть ему не мешала. Крепкого телосложения, с близко посаженными голубыми глазами, мускулистый, но уже начинавший лысеть и набирать вес. На его столе в рамке стояла фотография женщины и двух пышущих здоровьем детишек, а также кактус, похожий на неврастенический огурец в слишком тесном горшке. Ингрид подавила желание встать и полить его. Она поблагодарила Паркера за то, что он согласился ее принять. Он попросил ее показать ему паспорт. Изучил его, переписал номер в блокнот и с улыбкой вернул владелице:

— Вы проделали такой долгий путь ради вашего друга Брэда Арсено. Надеюсь не разочаровать вас слишком сильно.

— Чем же?

— Я не могу разглашать служебную информацию, касающуюся дела, находящегося в производстве.

Она это предвидела и, как смогла, подготовилась к такому повороту событий:

— Вообще-то я хотела дать показания.

— В связи с чем?

— На меня напали неподалеку от Магнолия-холла. Не окажись рядом Брэда, меня бы похитили. Можете проверить сами. Брэд дал показания в комиссариате. Думаю, будь он убийцей, способным воспользоваться ураганом, чтобы хладнокровно прикончить своего хозяина, он не пришел бы на помощь незнакомой девчонке.

Лейтенант сделал какие-то пометки в блокноте и ждал продолжения.

— Я провела с Брэдом и Беном немало времени. Могу вас заверить, они были лучшими друзьями на свете. Когда Брэд рассказывал мне об исчезновении Джулии, он искренне переживал.

Она заметила, как лейтенант изменился в лице. Немного подумав, он заговорил снова:

— После этого Арсено говорил с вами о Джулии Кларк?

— Не напрямую.

— А в связи с чем?

— Он дал мне ее удочку. Когда мы ходили рыбачить в протоке вместе с Беном.

— Арсено, Фрэзер и Кларк часто рыбачили в протоке?

— Думаю, да. Они были очень близки.

— Где они рыбачили?

— Кажется, между Дез-Альман и озером Сальвадор.

Не хочет ли Ингрид кофе? Пожалуй. Пока Паркер ходил за кофе к автомату, она изучала прикрепленный к подвижной перегородке за письменным столом щит, утыканный карточками и ксероксами газетных статей. Она встала, полила кактус и заодно просмотрела самые крупные заголовки. Последний красовался на первой полосе «Таймс пикейун»:

«В ПРОТОКЕ ОБНАРУЖЕНО ТЕЛО ДЕВУШКИ,

ПРОПАВШЕЙ ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД».

Автором статьи был некто Теренс Бригстен. Она почувствовала, как по спине пробежала дрожь. Тем временем вернулся лейтенант с кофе. И с женщиной-полицейским. Молодая, с кожей цвета какао, в лиловом костюме, она бросила пресыщенный взгляд на кактус и инквизиторский — на Ингрид.

— Сержант Камерон Джексон.

Рукопожатие было крепким. Затем Джексон встала за спиной у Паркера и уставилась на Ингрид, так что та задумалась, была ли ее выдумка с показаниями такой удачной, как ей представлялось.

Они без конца задавали вопросы, а она повторяла то немногое, что знала. Она упомянула статью на перегородке.

— Ее скелет откопали два месяца назад в протоке Лафурш, — сообщил Паркер. — В окрестностях Дез-Альман. Криминалистам понадобилось время, чтобы опознать Джулию Кларк.

— От чего она умерла?

— Это закрытая информация.

— Вы уверены, что Брэд подходит на роль убийцы, — заявила наконец Ингрид, у которой слипались глаза из-за смены часовых поясов, от настойчивого взгляда Камерон Джексон и бесконечных вопросов Дейва Паркера. — Но есть одна загвоздка.

— В самом деле? — вмешалась Джексон.

— Брэда подозревают в том, что он застрелил Бена, закопал Джулию, задушил Лу. Многовато способов убийства для одного человека, особенно если он допился до чертиков. Обычно психи следуют одному сценарию, разве не так?

— Все зависит от того, был ли убийца в состоянии опьянения, — возразил Паркер. — Когда пропала Джулия Кларк, он аккуратно посещал собрания Общества анонимных алкоголиков. Однако в ночь перед убийством Фрэзера он выпил. И, как утверждают наши французские коллеги, накануне убийства молодой Неккер Арсено взялся за старое и вдрызг напился. Этим можно объяснить перемену его почерка.

Ингрид закрыла глаза и тут же попыталась их открыть. Она чувствовала, что Паркер сообщил ей нечто важное. Но у нее в мозгу шла борьба не на жизнь, а на смерть между жаждой знания и желанием забыться сном. Она решила последовать примеру кактуса: накапливать информацию, словно драгоценную влагу, чтобы использовать ее позже.

Спустя целую вечность и три чашки кофе кто-то позвонил Дейву Паркеру, и похоже, звонок его обрадовал. Ингрид, хотя она словно пробивалась сквозь густой туман, поняла, что речь идет о ней.

— Тут кое-кто хочет поговорить с вами. — Паркер протянул ей трубку.

— Ингрид, какого черта ты делаешь в Новом Орлеане? Я ищу тебя повсюду. И с ума схожу от беспокойства.

Она покосилась на Джексон и Паркера и решила, что лучше поскорее сменить тон разговора с Дюгеном на более официальный. В Луизиане никогда не знаешь, кто способен разобрать хотя бы отдельные французские слова.

— Вы ничего не желали мне говорить, майор Дюген. Поэтому я и села в самолет. Я хочу знать, что случилось с Брэдом до того, как он отправился в Париж.

— Ты должна успокоиться, Ингрид. Иначе мне придется поверить, что ты мне совершенно не доверяешь…

Она услышала еще чей-то голос и поняла, что в кабинет Саша кто-то вошел.

— Я не зря сюда приехала, — сказала она. — Они нашли тело Джулии Кларк. А вы мне ничего не говорили.

— Конечно, не говорил.

— А труп неизвестного в Монсури — вам удалось его опознать?

— Я могу дать вам только один совет: как можно лучше ответить на вопросы луизианской полиции и вернуться в Париж.

— С какой стати? По-вашему, Париж — моя родина?

Наступило долгое молчание. Затем вновь послышался его голос. Такой же теплый и радостный, как труп лайки на плавучей льдине.

— Вы позволите нам всем заниматься своим делом. И точка.

Она подыскивала умный ответ, но ничего не придумала и вернула трубку Паркеру. Офицер продолжил разговор, и она поняла, что Саша пытается убедить его посадить ее в первый же самолет. Паркер ничего определенного не обещал и повесил трубку.

— Вы не можете выслать меня в Париж. Я американская гражданка.

— Надеюсь, вы не собираетесь и здесь лезть в то, что вас не касается.

— Речь идет о жизни моего друга.

— Где вы поселились?

— В Фэрчайлд-хаусе.

— Сколько времени вы рассчитываете пробыть в Новом Орлеане?

— Не знаю. Сколько потребуется.

Джексон поморщилась. Паркер хранил спокойствие.

— Спасибо за ваши показания, — произнес он сдержанно. — У нас больше нет к вам вопросов.

— Пока нет, — добавила Джексон.

*

К Ингрид возвращались привычки более чем десятилетней давности. Она зашла в супермаркет, нашла там телефон-автомат, бросила в него четвертак, набрала 411 и спросила у оператора телефон «Нью-Орлеанс таймс пикейун». Ей без труда удалось договориться о встрече с Теренсом Бригстеном на завтра.

Войдя в номер, она обнаружила Лолу, заснувшую перед включенным телевизором, по которому передавали местные новости. Мэр отвечал на вопросы журналистов. Один из них взволнованно вопрошал, действительно ли муниципалитет собирается доверить восстановление Нового Орлеана людям, решившим превратить его в бездушный Диснейленд.

Ингрид выключила телевизор, приняла душ, под которым едва не заснула, дотащилась до постели и провалилась в сон, такой же затягивающий, как протока Лафурш.

Когда она проснулась, на часах было три сорок восемь. Она попыталась снова заснуть и некоторое время проворочалась в постели. Голос Лолы вывел ее из этого мучительного состояния:

— Я тоже никак глаз не сомкну. Расскажи-ка мне о последних событиях. Не сомневаюсь, благодаря той энергии, которой одарила тебя природа, тебе уже удалось надоесть многим луизианцам.

Ингрид поведала о своих злоключениях. Короткий сон освежил ее голову. Она без труда припоминала все подробности, ясные, словно хрустальные подвески в люстрах Магнолия-холла. Равно как и все детали неприятного разговора с Саша.

— У вас с ним серьезно?

— Да, но теперь я боюсь, что уже все испортила.

— Ты хочешь вернуться в Париж?

— Давай закончим то, что начали, Лола. В полдень у нас встреча с журналистом из «Таймс пикейун» в ДЦ.

— В Дурацком центре?

— Нет, в Деловом центре.

— Ну, это не так забавно. Ладно, раз у нас еще есть время, позвоню-ка я Бартельми. Во Франции сейчас вечер.

Ингрид прислушалась к разговору и улыбнулась, когда Лола принялась успокаивать своего бывшего помощника. Жерома Бартельми всегда тревожило здоровье бывшей начальницы и истории, в которые она вечно попадала. Лола попросила его «сунуть нос в дела майора Дюгена и любыми средствами выяснить личность стрелка из Монсури». Весьма довольная, она повесила трубку.

— Мой породистый легавый щенок — просто вундеркинд. Даже не пришлось просить его оказать мне услугу. Он сам проявляет инициативу и воображение. Уже переговорил с коллегами из Четырнадцатого округа.

— Почему Четырнадцатого?

— Лу Неккер убили в Тринадцатом округе, но по воле Наполеона маленького и Альфана Великого[24] парк Монсури цветет и пахнет в Четырнадцатом округе. И эта географическая нестыковка уже не раз становилась причиной гомерических схваток на псарне легавых. Так вот, майор твоего сердца приложил немало усилий, чтобы дело поручили ему, а не его собратьям с улицы Гэте. Бартельми, маленький проныра, который только прикидывается большим простофилей, рассчитывает сыграть на этом соперничестве, чтобы раздобыть нужные сведения. Он знаком с симпатичной молодой капитаншей с улицы Гэте, и это весьма кстати. Слушай, а в котором часу подают первый завтрак в нашем прелестном полупансионе?

— Кажется, около половины седьмого.

— Придется затянуть пояс.

— Ты уже проголодалась?

— Еще как.

Ингрид не смогла скрыть удивление. Ее желудок до сих пор не оправился от вчерашних излишеств, так как Лола пожелала оценить еще один ресторан с традиционной кухней. Бывший комиссар включила телевизор, выбрала музыкальный канал и снова улеглась.

— Твоя Луизиана нравится мне все больше и больше, Ингрид. Люди, которые так вкусно готовят, не могут быть безнадежно испорченными.

33

На перекрестке проспекта Святого Карла и Вашингтон-авеню они сели в почтенный трамвай, цветом напоминавший оливку, и Лоле померещилось, что время повернуло вспять. Она расположилась на сиденье из красного дерева с отполированными временем медными подлокотниками, наслаждаясь ласковым ветерком и проплывавшими за окнами патрицианскими виллами и авеню, вдоль которых тянулись столетние дубы. Увы, через каких-то пять остановок им пришлось сойти. Пешком они дошли до Ройял-стрит, и с каждым шагом им открывался совершенно иной вид. Билдинги из стекла и стали, широкие авеню, заполненные роскошными бутиками. Черные воды Катрины сюда не добрались.

С Бригстеном они встретились в кафе «Малоу». Он махал им экземпляром «Таймс пикейун», сидя за невиданно толстым сэндвичем и кофе с молоком в стеклянной чашке. Лоле он сразу пришелся по душе: неполных тридцать лет, светлые кудряшки, круглые очки в зеленой металлической оправе и прекрасный аппетит.

— Как у вас называют такие сэндвичи?

— Ро'Воу.

— «Бедный парень», — пояснила Ингрид.

— Я так и поняла. И что же кладут в это кулинарное чудо?

— Все, что пожелаете, — отвечал Бригстен. — Ветчину, салат, мясо, креветки, угря и даже устриц.

— Как я посмотрю, бедные парни ни в чем себе не отказывают, — заметила она, знаком подзывая официанта, чтобы заказать такой же сэндвич-ассорти.

Ингрид сразу перешла к делу. Кое о чем она уже сказала по телефону, так что Бригстен все схватывал на лету.

— Я сообщу вам все, что знаю о пребывании Брэда Арсено во Франции и об убийстве Лу Неккер. А вы взамен расскажете, что известно вам.

— По рукам.

Ингрид поделилась своей информацией. Похоже, ее рассказ понравился журналисту.

— Джулия Кларк была похищена однажды вечером, когда выходила из офиса «Фрэзер Реалити». Ее нашли в нескольких километрах от автострады 90. С пулей девятого калибра в голове, выпущенной в упор. И со связанными руками и ногами.

— Как ее нашли? — спросила Лола.

— Тело закопали между разрушенной рыбацкой хижиной и лысым кипарисом, который пошатнула Катрина. Меньше чем через месяц циклон Рита довершил начатое. Кипарис кренился все сильнее, и один из корней приподнял тело. Собака рыбака отрыла кость.

— По-вашему, это дело рук Бена Фрэзера? — спросила Лола.

— Трудно сказать. Фрэзер никогда не был судим. Никто не видел, чтобы он ссорился с Кларк. Они собирались пожениться. Во «Фрэзер Реалити» ее работой были довольны. Во всяком случае, пули, которыми убили Кларк и Фрэзера, выпущены из одного пистолета. В Магнолия-холле обнаружили гильзы, но самого оружия не нашли.

— Полиция подозревает Арсено, — продолжала Лола. — А что вы об этом скажете?

— Последний арест Арсено за появление в нетрезвом виде случился задолго до исчезновения Кларк и тем более убийства Фрэзера. Однако я провел свое расследование и откопал одну старую историю. Его отец, Джеймс Арсено, жил в доме престарелых в квартале Сен-Бернар.

— Сен-Бернар полностью затопило, — вмешалась Ингрид.

— Точно. Старик стал одной из жертв Катрины. Брэд пытался его спасти. Я узнал эту историю от медсестры. Кстати, она последняя в Новом Орлеане, кто видел Брэда Арсено живым. Вот я и подумал, как человек, который только что пытался спасти отца и видел, как тот погиб, решился пристрелить лучшего друга, причем в ту же самую ночь.

— Джеймс Арсено и Бен Фрэзер погибли в одну ночь? — поразилась Лола.

— Именно.

— У вас сохранились координаты медсестры?

— Да, она нашла место в больнице строящегося квартала, но она рассказала мне все, что знала.

Бригстен вынул ручку из кармана пиджака, сверился с электронной записной книжкой и написал на бумажной салфетке имя Селесты Гулд и ее номер телефона. Ингрид тут же направилась к телефонной кабинке, но вернулась расстроенная. У Гулд оказалось полно работы, и она согласилась встретиться с ними не раньше чем через три дня.

— А вы тем временем покажите город вашей французской подруге, — посоветовал Бригстен, сладострастно впиваясь в свой Ро'Воу.

Ингрид взглянула на него с досадой. Затем погрузилась в тяжкое раздумье, пока Бригстен описывал Лоле места, которые ей непременно следует посетить.

— Лучше расскажите нам об отце Бена.

— Шерман умер сто лет назад, — сказал Бригстен, заглатывая кофе с молоком.

— Ты думаешь, тут есть какая-то связь? — спросила Лола у Ингрид.

Ингрид рассказала о своей мимолетной встрече в то последнее лето в Луизиане с внебрачной дочерью Шермана, дикаркой Шарлиз. Той, о существовании которой Бен узнал только после смерти матери в девяностых годах. Шарлиз требовала, чтобы к ней относились как к полноправной Фрэзер. Они с вновь обретенным братом не слишком-то ладили. Или слишком. Ингрид запомнились крики, обрывки разговора и поцелуй. Поцелуй, который Шарлиз, тощая, как кузнечик, и навязчивая, словно комар у протоки, украла у своего привлекательного сводного брата на крыльце Магнолия-холла, прежде чем в облаке дыма сорваться с места, взвизгнув покрышками.

— Похоже, девчонке нравились театральные эффекты, — заметила Лола.

— Понятия не имею, тогда я видела ее в первый и последний раз.

— А вы ее знаете? — спросила Лола у Бригстена.

— Лично нет. Но после смерти Бена «Фрэзер Реалити» сменила профиль. Прежде фирма всегда действовала по двум направлениям. Сдача внаем и продажа недвижимости, с одной стороны, и строительство — с другой. За последний год «Фрэзер Реалити» резко пошла в гору. Новый генеральный президент пришел из «Тулейскорп», калифорнийского консорциума по недвижимости, в последние месяцы наделавшего много шума. «Тулейскорп» перевел шестьдесят тысяч долларов лоббистской фирме, основанной большой шишкой из республиканской партии. А один из его филиалов попал под обстрел СМИ, получив контракт на восстановление Ирака. Ныне «Фрэзер Реалити» участвует в прибыльном проекте на севере озера Понтчартрейн.

— Было бы интересно повидаться с Шарлиз, — сказала Ингрид.

— Я пытаюсь сделать это уже несколько месяцев. Но мне удалось взять интервью только у Харлея, а он ничего путного так и не сказал.

— А мать Шарлиз? — настаивала Ингрид. — Она еще жива?

— Вы можете перетрясти всю семью, — ответил Бригстен, — однако я не вижу никакой связи между вашим другом Брэдом и бывшей любовницей Шермана.

— Вам известно, кто она?

— В начале девяностых я был еще студентом в Далласе. Сожалею.

— А не посоветуете нам одного из ваших старших коллег? — попросила Лола.

Казалось, Бригстен колеблется.

— Есть один такой, — произнес он наконец. — Музыкальный критик. Немного чудаковатый, зато знаком со всеми на свете. Снял на год номер в «Шерами-Мэнор» — роскошной гостинице, но никто не знает, откуда у него такие деньги. К тому же поговаривают, будто он балуется наркотой. Его зовут Брет Гидри, он же Пуки. Только не спрашивайте меня почему.

Ингрид схватила номер, который Бригстен написал рядом с номером медсестры, и снова направилась к телефонной кабинке. Лола воспользовалась этим, чтобы купить несколько консервированных соусов, обнаруженных на прилавке кафе «Малоу». Она выбрала «Панолу», «Кристалл» и «Кажён-Шеф». Вундеркинд Бартельми с супругой будут довольны. Вернувшись, Ингрид объявила о победе:

— Лола, через два часа мы встречаемся с Пуки.

— Где же?

— На Втором кладбище Святого Людовика. На Северной Клейборн-авеню, неподалеку отсюда.

— Что-то мы никак не выберемся из надгробных камней.

— Говорил я вам, что Пуки большой чудак, — вздохнул Бригстен.

— Он собирается на похороны известного исполнителя зюдеко.

— Ах вот как, и кого же? — поинтересовался Бригстен.

— Он мне не сказал. Кажется, он торопился.

— На том же престижном кладбище находится семейный склеп Фрэзеров. Очень похоже на Пуки. Желаю удачи.

34

В такси Лола поинтересовалась, откуда взялся обычай нумеровать кладбища.

— На протяжении веков в Новом Орлеане не раз случались эпидемии, например желтой лихорадки. Вот и пришлось расширить кладбище Святого Людовика номер один. В девятнадцатом веке креольским аристократам особенно полюбился номер два. А в наши дни все три Святых Людовика считаются престижными, так что существует предварительная запись на получение участка под склеп. Как именитому горожанину, склеп полагался и Шерману.

— Думаешь, Шарлиз, желая во что бы то ни стало участвовать в дележе, лелеет тщеславную мечту, когда пробьет ее час, упокоиться в фамильном склепе с тем, чтобы навеки войти в совет директоров «Фрэзер Реалити»?

— Пуки нам все расскажет.

Таксист высадил их на Северной Клейборн-авеню. Они подождали, но безуспешно. Ингрид обратилась к сторожу, и тот заверил ее, что сегодня похорон не было.

— Это что, юмор по-луизиански? — возмутилась Лола.

— Надеюсь, нет.

— По телефону ты говорила с ним о Фрэзерах?

— Конечно.

— Возможно, Пуки ждет нас у фамильного склепа. Хочет проверить, хорошие ли мы следопыты.

Сторож сказал им, где находится склеп. Они миновали административные постройки, и Лола буквально остолбенела перед внушительным мавзолеем, густо усеянным ангелами.

— И это только начало, — заметила Ингрид.

Они пошли по широким, как проспекты, прямым аллеям, делившим участок на квадраты, миновали могилы, подобные виллам, огражденные барочными решетками, еще более вычурными, чем в Магнолия-холле, загроможденные урнами, лирами, сердцами, статуями, вдохновленными Древним Египтом, Грецией и Римом. Гипсовые украшения соседствовали с мрамором и тесаным камнем, чью величественную белизну пятнали бесчисленные кроваво-красные хризантемы и бегонии. Лола не знала, на чем остановить взгляд, пока они блуждали по этому блеклому и безмолвному граду, единственными обитателями которого были печальноликие архангелы и неведомые божества, позаимствованные из мировой мифологии.

— Ну прямо Пер-Лашез, только в десять раз круче, — пошутила она, чтобы прогнать неприятное чувство.

Кое-где среди всей этой завораживающей и кричащей роскоши она заметила прорехи. Некоторые могилы время не пощадило: там и сям сквозь штукатурку проглядывала кирпичная кладка. Им не сразу удалось найти нужный склеп. На фоне разгула погребальных вилл последнее пристанище Элеаноры, Шермана и Бена Фрэзеров, строение из светлого камня, увенчанное могильной плитой из белого с черными прожилками мрамора, выглядело образцом строгости и даже смирения. Лола молчала, пока Ингрид шептала короткую молитву в память своего друга Бена.

— Похоже, Пуки обвел нас вокруг пальца, Ингрид.

— Let's go.[25]

— Ты права. Попробуем перехватить его в «Шерами-Мэнор».

Поднимаясь по аллее, Ингрид вдруг застыла. Лола не видела, как был нанесен удар.

«Мне на затылок свалилась мраморная лира», — пришло ей в голову. И она упала. Перед тем как потерять сознание, она услышала, как архангел зовет ее по имени.

*

Лола пришла в себя через несколько секунд, показавшиеся ей вечностью, проведенной в мавзолее вуду. В голове стоял густой туман, ноги были ватными, в рот набилась дорожная пыль. Она услышала крики Ингрид, с усилием перевернулась на спину и подняла голову. Ингрид сражалась с двумя призраками, ее руки и ноги мелькали как молнии, а лицо приобрело цвет кирпичной кладки обветшавших склепов.

Лола попыталась встать. Она подобрала пластиковый пакет, где по-прежнему обитали соусы из кафе «Малоу». Экс-комиссара качнуло в сторону Ингрид и парочки привидений.

Хотя призраки, скорее всего, люди, подумала она, или злобные антропоиды. Здоровенный метис и белый с пятнистым черепом. Метису удалось заломить Ингрид руки. Лола разглядела его страшные бицепсы, покрытые отвратительными татуировками. Она заставила себя держаться прямо.

Белый шагнул вперед, выставив кулаки. Ингрид извернулась и двинула ногой ему по роже. Метис пошатнулся. С хриплым воплем она лягнула его в низ живота. Он ослабил хватку. Она ударила его в солнечное сплетение, а затем локтем по виску. Метис рухнул.

Лола услышала щелчок пружины и увидела, как блеснуло лезвие. Она ринулась вперед, раскручивая пакет. Кто-то выкрикнул приказ, в котором она разобрала слово «полиция». Своими соусами она оглушила белого. Выполнив свою миссию, она рухнула рядом с обмякшим телом, уронив голову на дурно пахнущее плечо. Отсюда его череп был виден в необычном ракурсе. То, что она сперва приняла за пятна, как у Зигмунда Леже, на поверку обернулось татуировками еще отвратительнее, чем у метиса. Они изображали тварей с рогами, клювами, зубами — словом, химер, от которых стоило держаться подальше.

Поэтому экс-комиссар предпочла смотреть на стоявшую перед ней молодую негритянку в зеленом костюме. Приняв стойку, она целилась в нее из револьвера. И похоже, не шутила. Борясь с остатками головокружения, Лола надеялась, что выхваченное ею в пылу сражения слово действительно означало полицию. Девица в зеленом швырнула пару наручников в сторону Ингрид и приказала ей надеть их на motherfukers.

— А теперь руки за голову. И без шуток.

Они были слишком потрясены, чтобы возражать против ее манеры выражаться. Выронив свои злосчастные соусы, Лола, как и Ингрид, подчинилась приказу. Девица обыскала их, убрала свой «смит-вессон» в кобуру, вытащила из кармана рацию и вызвала подкрепление.

— А теперь объясните, чем вы здесь занимаетесь?

— Сержант Джексон, это моя подруга Лола, — с трудом выговорила запыхавшаяся Ингрид.

— Рада знакомству, — сказала Лола.

— У нас здесь была назначена встреча, — продолжала Ингрид.

— Подумать только, на кладбище.

— С Бретом Гидри, он же Пуки.

— Знаю такого. И что же?

— А то, что он не пришел. Думаете, это он подослал громил?

— Я ничего не думаю. Зачем вам Пуки?

Ингрид рассказала о беседе с журналистом Бригстеном и об их замысле разыскать мать Шарлиз Фрэзер. Она замолчала, когда появились полицейские в форме. Сержант Джексон перекинулась с ними несколькими словами. Как поняла Лола, motherfukers были рецидивистами, которых уже задерживали за нападение на туристов на кладбище Святого Людовика номер один. Один из полицейских, натянув перчатки и маску, кое-как отер лицо белого от крови и объявил, что у того сломан нос. Он осмотрел Ингрид:

— Вам повезло. Открытых ран нет. Иначе пришлось бы делать анализ на ВИЧ. С такими типами никогда не знаешь. Этот — законченный наркоман.

Лоле спасатель сообщил, что у нее на затылке шишка размером с яйцо аллигатора, и посоветовал обратиться в больницу.

— Благодарю, но бывало и хуже, — возразила она.

— Мы забираем всех? — спросил второй полицейский у сержанта Джексон.

— Женщинами я займусь сама.

Четверо полицейских увели татуированных, и Джексон дождалась, пока они не отошли достаточно далеко:

— Эти отморозки никак не связаны с Пуки. Опасно шататься по кладбищам одним. Налетчикам только того и надо.

— Вы выслеживали нас целый день? — спросила Ингрид.

— Приказ Паркера. Ему трудно поверить, что вы отмахали тысячи километров, чтобы обелить вашего приятеля. Его французский коллега утверждает, что вы в порядке, но кто его знает. Этот бой быков вас охладил?

— Не совсем, — отвечала Ингрид.

— Будете искать Пуки?

— Попытаемся, — сказала Лола. — Хотя вы, возможно, знаете, как найти мать Шарлиз?

Камерон Джексон впервые улыбнулась:

— Вы ведь тоже легавая?

— В отставке.

— Так я и подумала. Я знаю, где живет Эва, но помогать вам не стану. Как и наш французский коллега, я считаю, что вы, как пай-девочки, должны поскорее сесть в самолет.

— С чего бы? — сухо отозвалась Ингрид. — Что, когда «Фрэзер Реалити» сорвала большой куш, вы купили ее акции?

— Эй, полегче. Я вас не оскорбляла. Ведите себя прилично.

Недовольно ворча, Ингрид присела на могилу. Камерон Джексон подождала, пока восстановится благоговейная мертвая тишина. Тем временем она рассматривала своих собеседниц. Увиденное как будто смягчило ее:

— Познакомившись с Эвой, вы увидите, из какой среды вышла Шарлиз. И возможно, кое-что поймете. Как бы то ни было, я остаюсь при своем мнении. Самолет до Парижа — самое лучшее решение.

Они повернули назад, пересекли город мертвецов, не повстречав больше ни единой души. Лола, все еще пребывавшая в призрачном состоянии, вдруг подумала об Орфее, поднимавшемся из ада с обретенной Эвридикой. Гадес запретил ему оборачиваться. Иначе Орфей навсегда утратил бы возлюбленную. Лола обернулась и взглянула на Камерон Джексон. Но та не пожелала растаять.

— Хотите, я подкину вас до больницы? — спросила она у Лолы, выйдя за пределы кладбища.

— Нет, спасибо, как я уже говорила вашему спасателю, я бывала и не в таких переделках. Но вы могли бы подбросить нас в «Шерами-Мэнор».

Сержант Джексон издала звучный короткий смешок, прежде чем сесть в серый «корвет» и отъехать не оборачиваясь.

— Ингрид, ты никогда не думала, что могла бы легко подружиться с кем-нибудь, если бы судьба не решила иначе? — поинтересовалась Лола.

— Пока мне больше хочется раздавать пинки.

— Я уже заметила. Но не забывай, что мы с тобой на Юге, детка. Изысканные манеры, утонченность и все такое прочее…

— Let's go kick some ass![26]

35

Ингрид кинулась к первому же телефону и позвонила в «Шерами-Мэнор». После короткого разговора с консьержем она повесила трубку, захлебываясь от злости.

— «Мистер Брет не освободится до самого вечера!» — повторила она, подражая чопорному голосу консьержа. — А не освободить ли нам его, Лола? Right now![27]

— В сущности, нам еще повезло. «Не освободится» звучит многозначительно. Значит, наш приятель Пуки у себя, но никого не желает видеть.

Лоле удалось убедить Ингрид заехать в Фэрчайлд-хаус, прежде чем отправляться на Шартр-стрит. Они перевязали свои раны и привели себя в приличный вид. Лола прихватила чемодан.

— На всякий случай, — таинственно заявила она.

Очередное такси доставило их на Шартр-стрит. В своем старом путеводителе Лола прочитала, что «Шерами-Мэнор» — гостиница на тридцать номеров, истинная жемчужина креольской архитектуры с элегантной винтовой лестницей и коваными металлическими галереями. Путеводитель устарел, но не лгал.

— Пуки ни в чем себе не отказывает.

Ингрид не откликнулась. Несмотря на расслабляющий душ и чистую одежду, в ней по-прежнему клокотала ярость. Они вошли в роскошный холл и обратились к консьержу. Он повернулся к щиту с ключами. Лола сосредоточилась: не хватало ключей только от четырнадцатого, двадцать второго и тридцатого номера. Одно из двух: или в городе снова полно туристов и сезон в самом разгаре, или прекрасный отель пустует. Она попросила простой номер на одну ночь и дала проверить свою банковскую карточку. Консьерж протянул ей ключи от двадцать седьмого номера.

Лола приложила ухо к двери сперва четырнадцатого, а затем двадцать второго номера.

— Я только что слышала, как какая-то девушка звала Пуки, — прошептала она.

Они вернулись в свой номер и затаились в ожидании. Наконец вышла брюнетка в голубом платье и села в лифт. Они подкрались к двадцать второму номеру. Ингрид тихонько постучала в дверь и заговорила самым нежным голоском:

— Пуки, это я. Кое-что забыла.

— Уж точно не мои денежки, — усмехнулся тот, прежде чем открыть.

— Истинный джентльмен, — прокомментировала Ингрид, толкая дверь.

Пуки повалился навзничь на ковровое покрытие, что-то пьяно бормоча себе под нос. На нем был только гостиничный халат. Из него торчала багровая физиономия, увенчанная жидкими волосами, и тощие петушиные икры. Лола вошла следом.

— Спасибо за стрелку на Святом Людовике номер два. Мы в восторге.

— Вылетело из головы. Только не сердитесь.

Ингрид заставила его подняться. Она обнаружила, что он на десять сантиметров ниже ее, и обыскала его карманы.

— Девочки, вам придется освежить мне память. Что-то я запамятовал, зачем вы хотели меня видеть.

— Интересуемся семейством Фрэзер.

— Да я их почти не знаю.

Лола направилась к красивому бару из красного дерева, накрытому гравированным стеклом. Между двумя грязными бокалами и бутылкой виски виднелись следы белого порошка. Она приложила к нему палец и лизнула.

Пуки изменился в лице. Ему было здорово не по себе.

— «Шерами-Мэнор» — очень почтенное заведение. Девушка в синем платье может сойти за туристку, но вот белый порошок не сойдет за сахар, сечешь?

— В общем, да.

— Не знаю, как ты платишь за номер в «Шерами-Мэнор», но если я шепну пару слов директору, боюсь, тебя выставят на улицу…

— Не надо меня пугать. Мы с Энди большие друзья. Я плачу за номер, рекламируя его отель знаменитостям. Когда Мадонна или Дженнифер Лопес приезжают в Новый Орлеан, я рекомендую им «Шерами-Мэнор»…

— Потрясающе, — оборвала его Лола. — А теперь о Фрэзерах.

Чтобы обрести память, Пуки пришлось протрезветь. О загадочной как сфинкс Шарлиз Ингрид с Лолой так ничего и не узнали, но выяснили, что та, кого Камерон Джексон называла Эвой, по-прежнему держит джаз- и блюз-бар в Верхнем Французском квартале: «Спайс», на перекрестке Бёрбон и Тулуз-стрит, купленный в семидесятых годах на денежки Шермана Фрэзера.

— Но вас она встретит не так ласково, как меня. Эва — женщина с характером. Когда на город обрушился потоп и какие-то отморозки хотели разграбить «Спайс», Эва со своим племенем, вооружившись обрезами, выставила их вон. Одному даже не удалось уйти.

— Что за племя? — спросила Лола.

— Эва Мендес всегда жила на полную катушку. У нее было немало Шерманов. И от каждого она рожала детей. Я бы с удовольствием сделал ей ребенка. С годами она малость раздалась, но по-прежнему красотка. В ней течет испанская, креольская и бог знает какая еще кровь: фиалковые глаза и голос колдуньи.

— Колдуньи? — удивилась Ингрид.

— Да, но только колдуньи вуду.

36

Лола не пожалела, что выложила за номер двести долларов. «Шерами-Мэнор» и бар колдуньи вуду разделяли всего несколько минут ходьбы. Они дождались, пока стемнело, прежде чем покинуть прекрасный отель. Дневной ветерок сменила удушливая предгрозовая жара. Они смешались с прохожими на Бёрбон-стрит, немалая часть которых, похоже, уже успела заложить за воротник. «Кэтс-Мяу», «Разу», «У Фрицеля» и прочие «Нунуз Джойнт» и «Бабилон-хаус» — всё небольшие бары, из чьих приоткрытых дверей на исходящую потом улицу просачивались винные пары и обрывки оглушительных мелодий. Настоящая ловушка для дураков, подумала Лола. Они с облегчением свернули на Тулуз-стрит.

Перед закрытыми дверями «Спайс» ссорилась парочка. Экс-комиссар поняла, что мужчина не знал о закрытии бара, а его спутница никак не могла смириться с неприятным сюрпризом. Швейцар из конкурирующего заведения пытался заманить их к себе. Продолжая возмущаться, парочка удалилась. Лола подошла к швейцару.

— Не стоит огорчаться, заходите лучше к нам. Сегодня у нас выступает группа Бо Уильямса, они играют зюдеко под соусом из фанка. Полный отпад.

— Я бы хотела узнать, почему закрыт «Спайс».

— Это не слишком веселая история. Вы уверены, что хотите ее услышать?

— Уверена.

— Хозяйка потеряла сына. Так что пока бар закрыт.

— Как он умер?

— Без понятия, но уж точно не в своей постели.

— С чего вы взяли?

— Послушайте, мы могли бы договориться. Вы зайдете к нам и выпьете несколько фирменных коктейлей, а я расскажу вам все, что знаю.

Они согласились и вскоре узнали, что покойный был старшим сыном Эвы Мендес. Скоро ему стукнуло бы сорок. Его отец, блюзмен Натан ЛеБлан, чей звездный час пришелся на конец шестидесятых, в семидесятые умер от передоза. Его сын одно время работал вышибалой в «Спайс», но в городе прославился своими талантами налетчика. Похоже, ему везло — ведь его ни разу не задержали. Смышленые ребята в квартале знали, что с ним лучше говорить уважительно и держаться подальше. После его смерти Эва сама не своя. Оплакивает сына, но главное, пылает ненавистью. Неизвестно только к кому: к Богу или к кому-то более осязаемому. Как бы то ни было, она так сильно тосковала, что закрыла «Спайс», чего прежде никогда не случалось, даже во время Катрины. Лола пообещала заказать два коктейля вместо одного. Швейцар напряг память и сообщил, что Мендес живет на четвертом этаже единственного желтого дома на Урсулин-стрит.

Бо Уильямс оказался выше всяких похвал. Выпив один коктейль «Секс на протоке», Лола, не раздумывая, заказала второй. Ингрид ограничилась кружкой пива, да и ту не допила до конца.

*

Эва Мендес еще не легла, по крайней мере во всем доме только у нее горел свет. Двое мужчин разговаривали на балконе и курили сигары, чей терпкий аромат плавал в предгрозовом воздухе.

Им открыла девочка-подросток со светлыми кудряшками, смуглой кожей и бесстыжим видом.

— Миссис Эва Мендес дома? — спросила Ингрид.

— Для кого как. А вы-то кто такие?

— Длинная история, мы бы хотели сами ей все объяснить, — ответила Лола.

Девушка крикнула «МАМ, ЭТО К ТЕБЕ!» таким пронзительным голосом, что он наверняка перебудил всех соседей и привел к появлению женщины в африканском тюрбане и черном шелковом пеньюаре. Взгляд ее прекрасных глаз был ледяным, губы застыли в усталой гримаске. Когда-то она отличалась редкостной красотой. И до сих пор оставалась великолепной.

— Я друг Бена Фрэзера, — просто сказала Ингрид. — Мне нужно поговорить с вами.

Эва Мендес молча окинула их взглядом, прежде чем повернуться к ним спиной. Ингрид и Лола проследовали за ней в гостиную, мягко освещенную шелковыми абажурами, и видели, как она величественно уселась в плетеное кресло. С балкона доносился запах сигар и приглушенный разговор двух мужчин. Белое пианино соседствовало с фотографиями музыкантов в рамках. В комнате не было видно ни единой книги, зато стояла дорогая стереосистема и телевизор с плоским экраном. На деревянном манекене в ожидании ближайшего Марди-Гра красовались головной убор и наряд из жемчуга, перьев, блесток и стразов. Лола готова была поспорить, что все это принадлежало хозяйке дома. Ингрид начала свой рассказ доверчивым тоном, словно на нее не действовали молчание и напряженный взгляд бывшей любовницы Шермана.

Эва Мендес взяла с низкого столика серебряную шкатулку, поколдовала над ней, достала сигарету и закурила. Лола следила за уверенными и гибкими движениями ее пальцев с ярко-красными ногтями, унизанных тяжелыми резными кольцами. Запах эвкалипта поплыл по комнате, образуя с сигарным дымом неприятную смесь.

— Кто дал вам мой адрес?

Пуки не соврал. Даже один голос стоил того, чтобы его послушать: он напоминал бархатный язык, медленно скользящий по нежной шее.

— Никто в особенности, — отвечала Лола. — Вы очень популярны в Новом Орлеане.

Эва словно ее и не слышала. Она пристально смотрела на Ингрид.

— Я задала вам вопрос, — сказала она ей, туша сигарету.

— Послушайте, я вовсе не желаю вам зла. Я просто хотела, чтобы вы помогли мне связаться с Шарлиз. Как знать, не подскажет ли она мне что-нибудь насчет Брэда, Бена и Джулии.

Выражение лица Эвы Мендес похолодело еще на градус. Она обернулась к балкону:

— Джад, Мак. Идите-ка сюда.

Первому на вид не больше двадцати, длинные светлые волосы, сломанный нос, второму уже под тридцать — чеканное лицо солдата-латиноса того же оттенка, что и камуфляжные военные штаны, а глаза — Эвы Мендес. Молодые люди выглядели не более добродушными, чем их матушка.

— Эти мерзавки пытают меня насчет Шарлиз, а сами лапшу на уши вешают, — бросила Эва мелодичным голосом, словно декламируя оду весне.

Мужчина с фиалковыми глазами шагнул к Ингрид, вытаскивая револьвер из-за пояса. И непринужденно прицелился.

— Не стоит принимать все так близко к сердцу, — сказала Лола. — К чему эта артиллерия?

— Мак делает что пожелает, а ты бы заткнулась, — проворковала Эва. — Пусть говорит твоя подружка.

— Нам говорили, что вы женщина с характером, но это еще очень мягко сказано, — бросила Ингрид.

В два прыжка белокурый Джад подскочил к ней и отвесил две увесистые оплеухи.

— Будешь обзывать маму, я тебе все кости переломаю.

— Давайте определимся: вы хотите, чтобы она говорила или молчала? — спросила Лола, чтобы потянуть время.

Но даже если ей это удастся, она сомневалась, выпутаются ли они из этой истории. Она уже сожалела, что уговорила два «Секса на протоке». В результате чувство опасности притупилось. Они вляпались по полной. Милая Луизиана уже не казалась такой милой, какой ее себе представила Лола, познакомившись с едоками Ро'Воу и поварами джамбалайи. Ей послышался глухой стук в прихожей. Еще несколько ударов, и женский голос выкрикнул: «ПОЛИЦИЯ». Голосовые связки сержанта Камерон Джексон не обладали бархатистостью, мягкостью и мелодичностью, присущими голосу миссис Эвы Мендес — королевы блюзов, сигарет с эвкалиптом, головных уборов из стразов и матери целого выводка ядовитых змей, но именно сейчас Лоле Жост эти звуки показались прекраснее всего на свете.

Мак спрятал револьвер в бар и пошел открывать. Вернулся он, пятясь и подняв руки. Сержант Джексон вновь извлекла свой «смит-вессон» и направила его прямо в грудь латиносу. Но ему, похоже, было не привыкать. Джексон приказала Кудряшке выйти из кухни и, несмотря на ее нежный возраст, обыскала с ног до головы, как и всех присутствующих. Ингрид подбородком указала ей на бар. Джексон нашла револьвер Мака и спросила у Эвы Мендес, с чего та вздумала взять своих гостий на мушку.

— Я оплакиваю сына, а эти бабы заявились сюда доставать меня, — ответила она с привычной вкрадчивостью.

— Вранье, — сказала Ингрид. — Мы вели себя вежливо.

Джексон достала рацию и с безнадежным видом второй раз за день вызвала подкрепление.

— Я только и хотела, чтобы она помогла мне найти Шарлиз.

— Дура ты набитая, я много лет не видела Шарлиз, — процедила Мендес.

— ЭТО ИЗ-ЗА ШАРЛИЗ УМЕР ДЖИММИ! — выкрикнула Кудряшка.

Губы у нее дрожали. Все обернулись к ней, пока Джад не встал и не отвесил ей две звонкие оплеухи. Девчушка разрыдалась.

— Не трогай сестру, скотина, — прошипела его мать.

Джексон приказала всем заткнуться. До прибытия полицейских воцарилось молчание. Ингрид, Лола, Эва Мендес и ее выводок были доставлены в комиссариат. Джексон водворила их в разные камеры. Ту, куда попали Ингрид и Лола, уже занимали какие-то сонные девицы, свернувшиеся на нарах. Некоторые, поглядев на новеньких, с ворчанием снова закрыли глаза. По сравнению с семейством Мендес Лоле они показались довольно дружелюбными. Она попыталась договориться с Джексон, но сержант пожелала им доброй ночи.

— Мы здесь не останемся! — закричала Ингрид. — Что вы намерены делать?

— Лечь спать.

Джексон подписала бумагу, протянутую ей крепкой девицей в форме, и удалилась.

— Подумать только, а ведь я уже мысленно любовалась звездами и дышала лаврами в цвету со своего балкона в «Шерами-Мэнор».

— Захлопни пасть, старая корова! — рявкнула одна из девиц. — Мы тут пытаемся уснуть в этой вонючей тюряге.

— О поэзия великого Юга, перенеси меня на ложе из лилий, — прошептала Лола.

— Это твое? — спросила Ингрид тоже шепотом.

37

Лола открыла сперва один глаз, затем другой и вспомнила, что провела ночь в комиссариате на Авокадо-стрит. Она попыталась сесть и обнаружила, что все тело ломит, словно по нему прошлась Эва Мендес, ведя за собой духовой оркестр Марди-Гра в полном составе, и что Ингрид уже проснулась. Она сидела с отсутствующим видом, одновременно выражавшим тревогу и восхищение. Лоле не пришлось гадать, о чем она мечтает.

— Мы в этом городе всего четыре дня, а кажется, что прошла целая вечность, — сказала Лола.

— Когда эта старая кошелка наконец заткнется и перестанет молоть свою тарабарщину! — возмутилась вчерашняя девица.

Лола пожала плечами и решила терпеливо дожидаться возвращения Камерон Джексон.

Но сержант и не думала торопиться. Она явилась посвежевшая, в джинсах и блузке цвета морской волны, с большой порцией кофе в пластиковом стаканчике. У Лолы потекли слюнки.

— На выход, — скомандовала Джексон.

Массивная охранница отперла дверь, Лола услышала, как одна из девушек пробормотала «скатертью дорога», и вышла следом за Ингрид. Она ждала, что их отведут в кабинет и устроят очную ставку с Мендес. Но Джексон предложила им сесть в углу пустого коридора.

— А где же Эва с ее прелестными отпрысками? — поинтересовалась Лола.

— Отбыли. Ночью приезжал их семейный адвокат и внес залог. Вы возвращаетесь в Париж?

— Нет, — отвечала Ингрид.

— И где же вы сегодня намерены искать приключений?

— Пока не решили.

— Я с вами.

— Только не это.

— Все равно я буду за вами следить. Так уж лучше ехать в одной машине, — возразила Джексон тоном, не допускающим возражений.

Выйдя из комиссариата, Лола ощутила ту же удушливую жару, что и накануне. Небо было цвета плохо вычищенной свинцовой кастрюли.

— Ну? Какую новую жертву вы намерены осчастливить теперь? — поинтересовалась Джексон.

— Селесту Гулд, медсестру, которая ухаживала за Джеймсом Арсено.

— Слышала о такой. От нее вы ничего нового не узнаете.

— «Именно то, что, как нам кажется, мы уже знаем, часто мешает нам узнавать новое», — провозгласила Лола по-французски. — Это слова не мои, а Клода Бернара.

— Простите?

— В общем, это значит, что моя подруга собирается взглянуть на расследование по-новому.

— Горю желанием познакомиться с методами французской полиции, — сыронизировала Джексон.

Я тоже, подумала Лола, вспоминая, что знавала лучшие дни, когда ночи были длиннее, климат мягче, а расследования не такие запутанные. И несколько мгновений уверенности, пусть и редких, но оставивших по себе драгоценную, хоть и далекую память.

*

«Корвет» ехал вдоль канала, все дальше углубляясь в унылый пейзаж опустевших проспектов, наводивший Лолу на мысли о последствиях ядерного взрыва. Одни светофоры были повалены, другие все еще торчали на перекрестках, покореженные и бесполезные: электричество здесь так и не восстановили. Упавшие деревья загораживали дорогу, а их корни все еще цеплялись за асфальт. Судно застряло в грязной канаве, его корпус словно разворотило торпедой. Ингрид объяснила, что они пересекают самые низкорасположенные кварталы, которые были погребены под трехметровой толщей воды. По краям улиц громоздились кучи мусора высотой с фонарный столб, от которых разило гнилью. Джексон пришлось притормозить, чтобы не врезаться в остов машины. Ингрид указала на стену, на которой кто-то краской из баллончика написал «help».[28] Так терпящие бедствие подавали сигнал спасателям. На одном здании Лола прочитала надпись «Katrina you bitch».[29]

Она спросила, что означают метки «X» на дверях. Джексон объяснила, что так спасатели отмечали дома, чтобы обозначить продвижение спасательных работ.

— Вблизи можно разобрать даты, когда спасатели обыскивали дома в поисках выживших. И число обнаруженных трупов.

Понемногу пейзаж изменился, улицы постепенно оживали. Лола распознала визг пилы и вой дрели, увидела мужчин в касках и рабочих комбинезонах, занятых восстановлением домов. Она спросила, занимаются ли этим сами жильцы.

— Скорее мелкие предприниматели.

— Почему же?

— Большинство владельцев не желают или не умеют сами приводить свои дома в порядок. Вот они и уступают их за полцены этим парням. А те их отстраивают и перепродают. Они надеются сорвать хорошую прибыль за три-четыре месяца работы. Это спекулянты, любители ловить рыбку в мутной воде.

В больнице тоже орудовала целая армия рабочих, часть холла отгородили и предоставили в распоряжение маляров. Селеста Гулд оказалась полной блондинкой с невозмутимым лицом. И все же она не смогла скрыть удивление при виде сержанта

Джексон и предложила устроиться в кафетерии. Лола возблагодарила небо за такой подарок и поспешила за кофе и чем-нибудь съестным. Хотя она чувствовала себя липкой от грязи, а спина и ноги ныли от усталости, она радовалась за Ингрид. На фоне недавних событий медсестра, обладательница восьмидесяти килограммов здравого смысла, твердо стоящая на земле обеими ногами, обутыми в прочные мокасины на резиновой подошве, и одетая в успокаивающе белоснежную форму, могла внести приятное разнообразие. Сейчас она сообщит им что-нибудь стоящее. Они сосредоточатся на сути дела. На Брэде и его семье. Вернее, на Брэде и его прошлом. С этого и следовало бы начать. Рассказ Селесты оказался захватывающим.

— Джеймс Арсено провел у нас несколько лет. До этого он всю жизнь прослужил в Сен-Бернаре сержантом полиции. Брэд жил в этом квартале и часто его навещал. У Джеймса было больное сердце.

Дамбы прорвало рано утром, хлынула вода. Бедствие застигло наших постояльцев в постели. Семеро утонули. Выживших мы перевели наверх, попытались справиться с паникой. Электричества не было, не хватало питьевой воды и еды, лекарства оказались испорченными. Появление Брэда Арсено потрясло нас. Весь в грязи, с окорябанными руками и лицом, он плыл сюда от самого дома, чтобы помочь отцу. Перед ним открылось жуткое зрелище. Джеймс в шоке. У Эмили Тревис страшный приступ астмы, у Томаса Клайна вывихнуто плечо, Люк Хопкинс бредит, а остальные стонут от страха. Брэд помогал нам их успокаивать. Так мы целых два дня терпели сырость, зловоние и страх. Я не давала старикам выглядывать в окно. По заразной воде плыли трупы. Когда Брэд замечал лодку, он бросался за ней вплавь. Но все суда были переполнены, и никто не хотел останавливаться.

Состояние Джеймса ухудшалось. Он слабел на глазах, но оставался в сознании. Он признался Брэду, что мать ушла от них по его вине. Ей с ним пришлось несладко, он слишком много пил, а бывало, и поколачивал ее. К тому же он солгал. Ирен не бросила сына. Сговорившись со своими товарищами по работе, Джеймс подставил жену, состряпав липовую историю о перевозке наркотиков, чтобы она не смогла вернуться в Штаты. В дальнейшем Ирен писала Брэду, но Джеймс прятал ее письма.

Джеймс скончался на руках сына. Когда прибыли военные, Брэд замкнулся в молчании. Один солдат сказал ему, что в лодке мало места и тело придется оставить. Нас довезли до шоссе. Не знаю, до какого, город был неузнаваемым. Военные разместили нас в автоколонне, следовавшей до стадиона «Астродом» в Хьюстоне. Я думала, что Брэд поедет с нами, но он отказался. И ушел, не сказав ни слова. Тогда я видела его в последний раз.

— И он не сказал, куда идет? — настаивала Ингрид.

— Полагаю, он и сам толком не знал.

Селеста Гулд объяснила, что ее ждут больные.

Пожав руку Ингрид, она выразила надежду, что Брэд выпутается из этой грязной истории. Он не заслуживает тех напастей, которые на него свалились. Прежде чем вернуться к своим обязанностям, она бросила на Джексон взгляд, полный плохо скрытого упрека, но та и бровью не повела.

Вновь оказавшись в «корвете», Лола обратилась к Джексон:

— И это вы называете «не узнать ничего нового»?

— Арсено вырос в неблагополучной семье. Он стал пить, нашел низкооплачиваемую работу у богатенького друга, помолвленного с потрясающей девчонкой. Потом пришла Катрина. Так он узнал, что его отец сам выставил мать за дверь. Что он родился неудачником и останется им до самой смерти. Тогда он снова запил, ограбил своего приятеля и застрелил его. Эта история ничем не отличается от тех, что я слышу годами. И что все это меняет?

— Вот ведь странно. Вы больше не вешаете на него убийство Джулии, — вздохнула Ингрид.

— Нет, потому что Кларк, вероятно, была убита бандой. Она получила пулю в затылок. Арсено мог бы ее убить в припадке страсти. Возможно, он бы захотел посмотреть ей в глаза, прежде чем выстрелить.

— Но пули выпущены из одного пистолета…

— И что это доказывает?

— Паркер думает иначе…

— Откуда вы знаете? Паркер поделился с вами своими теориями? Нет, он задавал вам вопросы.

Женщины помолчали. Лола больше не сомневалась. Сержант Джексон не просто присматривала за ними, слепо выполняя приказы лейтенанта Паркера. Она была настроена не так враждебно, как могло показаться. «И что все это меняет?» Одна эта фраза могла означать, что Камерон Джексон уже пришла к тем же выводам. Она изучила жизнь Брэда в обратном порядке, до самой смерти Джеймса Арсено в Сен-Бернаре. И не желая в этом признаваться, задумалась, не позволит ли ей метод Ингрид переломить ход расследования.

— Вы могли бы раздобыть для нас ключи от Магнолия-холла? — бросила пробный камень Лола.

— Можно попробовать, — ответила Джексон, включая зажигание.

Лола еще не освоилась в городе, но была уверена, что серый «корвет» направился к «Фрэзер Реалити» и мисс Уорнер.

38

Николе дожидался, пока Дюген закончит телефонные переговоры с судмедэкспертом о Залатанном. Этим прозвищем майор наградил типа, напавшего на Арсено, из-за пересекавшего его живот уродливого косого шрама, сизого и неровного. В остальном труп оказался не из болтливых. Отпечатки пальцев и анализ ДНК ничего не сказали. «Токарев» и очки ночного видения действительно были советского производства, из тех, которые албанская мафия продавала на черном рынке по сходной цене и совершенно анонимно. Дюген повесил трубку со своей победительной улыбкой. Таким его уже давненько не видели. Николе почувствовал облегчение. Пора бы уже шефу забыть про угрюмое молчание и вновь стать самим собой.

— По мнению Дювошеля, на Залатанного было совершено нападение при помощи пилы для обрезки деревьев, — пояснил Дюген. — Ране не больше года, и он едва выкарабкался.

Они вышли из машины. Дюген позвонил Мутен. Он приказал ей передать фотографию Залатанного в СМИ и во все комиссариаты полиции, обязательно упомянув про шрам, и выяснить в паре с Фурне, представители каких профессий могут применять подобные орудия.

— А ты пошлешь двух ребят с фотографией порасспрашивать наших артистов. Помнится, я видел такую пилу в инструментах Юпитера Тоби. Может, кто и вспомнит какую-то деталь или возможную связь с Залатанным. Пошевеливайся.

Без дальнейших церемоний Дюген повесил трубку, и Николе легко представил себе выражение лица Мутен. Они вошли в больницу.

Арсено сидел на больничной койке с обычным отсутствующим видом, плохо выбритой широкой физиономией и почти гладким, как у каторжника, черепом. Учитывая его габариты, Дюген вместо двух вызвал трех конвоиров, чтобы отвести его к следственному судье Брисьё. Выпрямившись, Арсено был выше их на целую голову. Наручники оказались слишком тесными, а выданные ему джинсы и голубая рубаха трещали по швам. В который раз Николе задумался, как это ему удалось оправиться от пули, которую Залатанный всадил ему в грудь.

— Сейчас у вас есть возможность о чем-нибудь заявить, прежде чем вы предстанете перед следственным судьей, — предупредил Дюген.

Арсено не ответил.

— Нападавшего пока не опознали. Но его шрам соответствует ране, нанесенной пилой для обрезки деревьев. Вам это о чем-нибудь говорит?

Николе заметил тень, промелькнувшую во взгляде гиганта.

— Я ничего не помню.

— Попытайтесь. Вы сидите с друзьями в кафе «У Зазы» на улице Потерн-де-Пеплие. Хозяйке отлично известно, что вы пьете только безалкогольное пиво. Но Малыш Луи незаметно подливает вам в кружку капельку джина. Ему вздумалось подшутить над вами. Он хочет, чтобы вы веселились вместе со всеми. Он знать не знает, что вы алкоголик.

Дюген выжидал, одновременно спокойный и властный. Он дал Арсено вдоволь поразмыслить, рискуя опоздать к судье. Встреча была назначена на семнадцать ноль-ноль. Времени почти не оставалось.

— Я помню Зазу, Ману, товарищей. Помню свое пойло. А больше ничего.

Николе не сомневался, что великан морочит им голову. Вылитый тип, тысячу раз напивавшийся до полной отключки, а о своем последнем загуле ему придется сожалеть до конца жизни. Потому что в тот раз из его туши вырвалось чудовище — псих, скрывавшийся под личиной дружелюбия, — и убило девушку, которая его отшила. Ее легко понять.

Полицейский фургон стоял в нескольких метрах от выхода, приглушив мотор. Подъехала «скорая», припарковавшаяся перед входом в отделение неотложной помощи. Дюген заметил двух юнцов в зеленых комбинезонах городской службы уборки, куривших на лавочке. Не старше восемнадцати, спокойные, с ведрами у ног и щеткой-метлой, прислоненной к скамейке. Дюген дождался, пока санитары с больным на носилках вошли в больницу, и кивком приказал конвойным отвести Арсено к фургону, а Николе — прикрывать тылы. Конвойные с задержанным поднялись в машину.

Один из юнцов нагнулся к своему ведру. Дюген шагнул вперед, положив руку на кобуру. Парень опустил руку в ведро и извлек оттуда что-то круглое.

— ГРАНАТА! — заорал Дюген, укрывшись за машиной.

Граната закатилась под фургон, очередь из пистолета-пулемета прошила стенки машины. Для Дюгена время остановилось, пока машина, за которой он лежал, содрогалась от выстрелов. Граната взорвалась, фургон приподняло волной, затем шарахнул мотор, и машина вспыхнула, как факел. Дюген отстреливался, скорчившись под градом пуль. Хриплые стоны, смрад горящей плоти, рев мотора. Он увидел мотоцикл с двумя седоками. Один из них обернулся и выстрелил напоследок. Мотоцикл скрылся.

Николе прокричал их приметы по рации. Дюген бросился к пылающему остову машины. Люди успели выскочить до взрыва. Один из медиков огнетушителем пытался погасить горящую куртку неподвижного шофера. Конвоир, держась за бок, кривился от боли. Другой медик склонился над Арсено, который лежал с широко раскрытыми глазами, раскинув руки и ноги. Белый халат медика заслонял его грудь, возможно, пробитую пулями. Дюгену подумалось, что смерть американца погребет и его карьеру.

— Как им удалось засунуть пистолет-пулемет в ведро, шеф? — возопил Николе.

— Это «мини-узи», Людовик, очень компактный, со складным плечевым упором, но на скорострельность это ничуть не влияет, — услышал он свой голос. Невозмутимый и неторопливый, он словно комментировал каталог оружейного завода.

Он вспомнил, что ему только что довелось испытать: «узи» выплевывал пули, будто в замедленной съемке, люди шевелились как во сне. То же самое он пережил в ту ночь, когда накачавшийся крэком наркоман всадил ему в бок нож.

39

В машине, оставленной Джексон на перекрестке Лойола-авеню и Пердидо-стрит, потрескивала рация, сквозь помехи регулярно пробивались кодовые вызовы. Сержант вернулась с хот-догами, бутылками содовой и связкой ключей и потребовала деньги за ланч. Лола заплатила, заметив про себя, что коротенькое слово «ланч» все-таки слишком громко звучит для этих малосъедобных припасов. Едва перекусив, Джексон нажала на газ. Лоле было душно в машине, впитавшей запахи хот-догов и усталости. Она перевела дух, когда Джексон припарковалась на Хармони-стрит.

— Всякий раз, когда я попадаю на Хармони-стрит, мне кажется, что у нас у всех помутилось в глазах и Катрина была глюком, — бросила Джексон с горькой усмешкой. — Знаете, как называют квартал местные жители?

— Нет, но хотелось бы узнать, — ответила Ингрид.

— Остров Отрицания.

И то правда, подумала Лола, остров купается в привычном покое, но краски его потускнели. Небо превратило изумрудные заросли Магнолия-холла в почерневшие джунгли, порывы липкого ветра раскачивали листву на живой изгороди, торчавшей из-за решетки. Зеленые ветки показались ей руками древесных духов. Лоле вспомнилась злая жрица Эва, ее гибкие пальцы, вертевшие серебряную шкатулку, прежде чем открыть ее и выпустить на волю змеиную ярость.

— Лола, ты в порядке?

Голос Ингрид звучал глухо, словно сквозь вату. Лола почувствовала, как крепкие руки подхватили ее и уложили на что-то твердое. Какое-то время она плавала в тумане, наконец пришла в себя. Ингрид сидела на корточках, склонившись над ней с встревоженным и виноватым видом.

— Мы отвезем тебя в гостиницу, Лола. Дальше я справлюсь одна.

— Ни за что. Мне уже лучше. Я уверена, мы почти у цели.

— Давненько я не встречала таких настырных баб, как вы, — бросила Джексон.

Гнев развеял тревогу Ингрид. Она вскочила на ноги:

— Это вы бросили нас в душную камеру, Джексон, и вот результат.

— Спокойно, Дизель. И вам еще повезло. Скажите спасибо, что вас оттуда выпустили.

— Куда вы?

— Схожу за льдом. А вы оставайтесь тут.

— По-вашему, я могу бросить подругу?

Вскоре Лола почувствовала, как к ее затылку прижимают лед. Она услышала, что Джексон предлагает вернуться в «Фэрчайлд-хаус». И, несмотря на все ее настояния, отказалась.

— Мы здесь из-за одной-единственной фразы, которую наш великий молчун Брэд выдавил прежде, чем Дюген прибрал его к рукам. И я не собираюсь уезжать из Луизианы, не узнав, как она переводится.

— Я тоже, — поддержала ее Ингрид.

— Пожалуйста, повтори ее сержанту Джексон, Ингрид.

— «Из-за нее… Магнолия-холл… Я хотел защитить Бена…»

— Нечего мне ее твердить, словно я уже впала в детство. Эта дурацкая фраза выжжена у меня вот здесь, — Джексон похлопала себя по правому виску.

— В таком случае чего мы ждем? — откликнулась Лола. — Вперед!

Джексон показала им спальню, где нашли тело Бена Фрэзера. Это была высокая квадратная комната, такая же пустая, как и весь дом. Ее окна выходили на гигантский кипарис, за которым внизу виднелся пруд. Джексон прислонилась к камину и уставилась в пустоту. Должно быть, она припоминает ту сцену, которую увидела здесь год назад, подумала Лола. Бен Фрэзер, убитый двумя выстрелами, лежит на своей кровати, в своем разграбленном доме. Ей так и не удалось понять, как он там оказался. Впрочем, как и самой Лоле.

— А в самом деле, почему вы подозреваете Брэда в убийстве друга? — спросила она.

— Его отпечатки обнаружили на двух бутылках виски.

— Где?

— В сарае для садового инвентаря.

— Это еще не доказывает, что Брэд принес их туда в ночь убийства Бена.

— Его отпечатки нашли также на поясе Фрэзера. Словно Арсено поправил на нем одежду, прежде чем положить его на кровать. Руки убитого были скрещены на груди. И кто-то махровым полотенцем оттер с его лица кровь. Оно валялось в ванной.

— Когда спасатели эвакуировали дом престарелых, Брэд раздобыл себе виски в первом же заброшенном баре и мертвецки пьяный добрался до Магнолия-холла, а там случайно убил Бена. После чего, чтобы как-то загладить свою вину и отдать дань уважения мертвому, он укладывает друга в его постель. Такова ваше версия? — спросила Лола.

— Но город был непроходим, — возразила Ингрид, прежде чем Джексон успела ответить.

— Арсено запросто мог дойти пешком от Французского квартала до Садового района. Не забывайте об острове Отрицания.

— Предположим, что Брэд вернулся, — согласилась Ингрид. — Он наткнулся на банду, грабившую дом. Поспешил Бену на помощь. Но Бен умирает от пули грабителя.

— Ингрид, все дело в пулях, найденных в теле Джулии, а потом Бена, — сказала Лола. — Все они выпущены из одного пистолета. Согласись, трудно себе представить, что он оказался в руках случайных грабителей.

— Вот именно, — сказала Джексон. — А это значит, что в Магнолия-холле было оружие.

— Возможно, Бен пытался защищаться, — продолжала Ингрид. — Но его обезоружили.

— Фрэзер хранил оружие в ящике своего письменного стола, — сказала Джексон. — Только это был револьвер. «Смит-вессон» 38 SP, зарегистрированный по всем правилам. Я его видела, когда проводила у него обыск после исчезновения Джулии Кларк. С чего бы ему вместо револьвера использовать пистолет, из которого была застрелена его невеста? Бессмыслица какая-то.

— Но тот же пистолет в руках у Брэда — для вас уже не бессмыслица? — отрезала Ингрид.

— Именно так, — в тон ей ответила Джексон.

— А при обыске вы осмотрели сарай с инструментами?

— Само собой, Шерлок. И ничего не нашли. В Магнолия-холле много захоронок. Особенно для садовника, который изучил усадьбу вдоль и поперек.

Ингрид упрямо нахмурилась.

— Ну же, Ингрид, встряхнись, — уговаривала ее Лола. — Брэд просил тебя прийти в Магнолия-холл, и вот мы здесь. Так давай воспользуемся этим.

Она предложила обойти имение и попытаться взглянуть на все по-новому.

— И давайте не забывать, что три головы всегда лучше, чем одна.

Ингрид с ворчанием пошла за ней. Они обошли дом, потом парк. Ветер усилился. Лола твердила фразу Брэда: «Из-за нее… Магнолия-холл… Я хотел защитить Бена…». Из-за Джулии? И от кого он захотел защитить Бена? Может, как раз от его невесты. А если Джулия Кларк, как и муж Шарлиз, решила, что Магнолия-холл — недостаточно современная усадьба? Если она заявила, что после свадьбы они с Беном поселятся в другом месте, Брэд Арсено, вероятно, почувствовал себя покинутым, преданным.

Они вошли в сарай. По мнению американской полиции, именно здесь Брэд Арсено провел последнюю ночь, пытаясь проспаться после выпитого виски, прежде чем бежать из Магнолия-холла и Нового Орлеана. Bis repetita placent,[30] подумала Лола. То, что наутро после убийства Лу Неккер Брэда нашли в сарае для инвентаря в стельку пьяным, лишь усугубляло подозрения и чрезвычайно устраивало Дюгена.

Они молчали, пока не раздался удар грома.

— Ну сейчас ливанет, — заметила Джексон.

— После сытного завтрака нет ничего лучше хорошего душа, — пошутила Лола, чтобы разрядить атмосферу.

Но никто не улыбнулся.

Ее подруга выглядела расстроенной. Возможно, она, верная своему следственному методу, собиралась провести неуютную, но богатую озарениями ночь под открытым небом. Но небо судило иначе.

— Ладно, нам пора, — объявила Джексон.

— Нет, — возразила Ингрид.

— Если вы не заметили, сейчас польет как из ведра.

На лице Джексон снова отразилась досада. Она таскалась черт знает где за этими двумя гражданскими и вконец увязла в ностальгии Ингрид Дизель. Пора было покинуть остров Отрицания и поскорее вернуться на поля Реальности. Лола понимала ее. Но она приехала сюда, чтобы быть вместе с Ингрид.

— Я тоже остаюсь, — сказала Лола.

— Вы не имеете права, — бросила Джексон, помахав ключами. — Это частная собственность. Может, вы забыли?

Лола попыталась ее переубедить, а тем временем Ингрид исчезла из вида. Экс-комиссар изобретала все новые аргументы, пока дождь не забарабанил по крыше.

— Поехали! — приказала Джексон и тут же выругалась. — Где Дизель?

— Понятия не имею.

— От меня ни на шаг. И не вздумайте шутить со мной, это вам дорого обойдется.

Джексон прочесала дом частым гребнем. Трубы отзывались на простукивание погребальным звоном. За промокшими насквозь живыми изгородями едва виднелись зыбкие очертания деревьев. По мере продвижения по комнатам лицо сержанта черствело на глазах. Она уже пожалела о своей слабости, воображая, как ей влетит от начальства. Прижавшись лбом к стеклу, она смотрела, как буря треплет ветки гигантского кипариса.

И тут она бегом выскочила из дома.

Лола нашла ее у подножия кипариса со «смит-вессоном», который она крепко сжимала в вытянутых мокрых руках. И орала, чтобы Ингрид немедленно слезла с дерева. Экс-комиссар вгляделась в черную массу, еще более темную от мха, который вплелся в ветви кипариса. И заметила, как мелькнуло цветное пятно. Невероятно, но Ингрид удалось подняться на высоту парижского здания в стиле Оссман, и она продолжала взбираться вверх. Лола вздрогнула в тревоге. Гектолитры ледяной воды обрушивались на нее, под яростным ветром ветви кипариса изгибались, как живые. Огромный сад кипел от ярости, подобно Джексон, которая орала все громче, перекрывая рев ветра.

— Оставьте меня в покое. Мне надо подняться еще выше.

— Спускайтесь с этого фигова дерева, а не то я вас пристрелю, Дизель.

— Я почти поднялась. Отстаньте от нас, Джексон. В конце концов вы нам не нужны!

— Как, по-вашему, она слетит вниз? С ракетой в заднице? — вмешалась Лола.

Джексон вдруг замолчала. Гримаса на ее лице постепенно перерастала в улыбку. Затем сверкнули белые зубы, и она расхохоталась. И уже не могла остановиться. Ее веселье заразило Лолу. Обе они выглядели нелепо: промокшие, словно джамбалайи, в развалившейся обуви, по колено в грязи, они любовались Ингрид, изображавшей обезьянку бонобо.

— Пусть летит вниз! С ракетой в заднице! Это на нее похоже!

Давясь от смеха на плече друг у друга, они и не заметили, как приземлилась Ингрид.

— ТИХО!

Лола и Джексон замолчали, дружно всхлипнув напоследок, и разом обернулись к Ингрид. Американка была наполовину зеленой, наполовину красной: лоб и руки иссечены до крови, и с нее, как и с остальных, ручьями стекала вода. В правой руке она держала металлический предмет в пластиковом мешке.

— Как ты догадалась?.. — начала было Лола.

— Великан — любимое дерево Брэда.

Бегом они бросились к сараю. Наконец укрывшись от дождя, Джексон достала из кармана мобильный, но бедняга захлебнулся дождем. Выругавшись, она приказала двигать к машине. Ввалившись в «корвет», под шум дождевых струй и клацанье зубов Джексон по рации связалась с комиссариатом, но в этот раз ей понадобилось не подкрепление, а ее шеф, лейтенант Паркер.

— Я в Магнолия-холле, Дейв. Кажется, мы отыскали «беретту», ту, что ищем со времен Потопа.

40

— Шеф, мы его нашли.

— Где же?

— У него на стоянке.

Николе отводил взгляд. Дюген хотел было его расспросить, но заметил комиссара Кастийо, который уставился на него с видом жреца инка, истосковавшегося по жертвоприношениям.

— Дюген, ко мне в кабинет.

Комиссар не предложил ему сесть.

— Есть новости об убийцах-мотоциклистах?

— Еще нет.

— А пока скажите мне, что я должен думать вот об этом? — выговорил он, толкнув к Дюгену листок бумаги.

Текст был напечатан на машинке без обращения и подписи.

Саша Дюгену не следует доверять деликатные расследования, которые ему поручают. Недопустимо, чтобы офицер Судебной полиции поддерживал связь с молодой женщиной, замешанной в деле, которое он ведет. То, что мадемуазель Дизель — стриптизерша с Пигаль, наверняка понравится любителям сенсаций. Многие граждане не увидят в этой достойной сожаления истории ничего, кроме обычной пошлости.

— Так что, Дюген?

— Истолкование субъективное, а факты верны.

— Похоже, тебя это совсем не трогает. А должно бы. Намек на «любителей сенсаций» наводит на мысль, что этот документ обойдет все редакции.

— Тут уж ничего не поделаешь.

— И это совсем некстати. Перестрелка перед госпиталем взбудоражила прессу, а главное, создала впечатление, будто мы не владеем ситуацией.

— Еще вчера мы были заодно.

— Еще вчера эта пропитанная ядом бумажка не лежала у меня на столе.

— Вы отстраняете меня от дела?

Кастийо сел поглубже в свое кресло и помолчал, прежде чем ответить:

— Ты хороший полицейский, Дюген. На что это похоже?

Дюген и глазом не моргнул.

Кастийо подождал, потом повысил голос:

— Заканчивай расследование, да поскорее. И чтобы без скандалов.

Дюген направился к выходу.

— Еще один вопрос, — вновь заговорил Кастийо. — Почему человек, женатый на женщине с большими связями, посылает все к черту ради стриптизерши? Хотелось бы понять.

— Тут нечего понимать.

— Будь я старым придурком, я бы сказал, что ты еще не перебесился. Но я не старый придурок. Так что поговорим об этом в свое время. Когда ты спустишься с облаков на землю.

Дюген заметил Николе и Мутен у кофемашины. Увидев его, они замолчали.

— Почему у всех такие кислые рожи? — бросил он. — Что, все уже в курсе?

— Письмо пришло с почтой, — процедила Мутен сквозь зубы. — На нем был только адрес комиссариата. Так что да, комиссар, все в курсе. И все над вами смеются. Кроме тех, кто работает с вами. Вернее, на вас.

— Между прочим, что там у тебя с пилой для обрезки деревьев?

— Если бы было что-то новое, я бы сообщила.

Повернувшись к нему спиной, она ушла в свой кабинет, хлопнув дверью.

— Оказывается, у Мутен больше характера, чем я думал, — заметил Дюген.

— Она просто боится, что у нас заберут дело, которое нам стоило столько крови и пота.

— Кровь и пот приходится лить над каждым делом, Николе. Я еду на улицу Университе. Если хочешь, поедем вместе.

Николе догнал Дюгена на парковке. Майор бросил ему ключи. Некоторое время они ехали молча.

— Я не стану рассказывать тебе про свою личную жизнь, Людовик. И извиняться не собираюсь. Так что хватит корчить козью морду.

— Я и не корчу, шеф. Просто я… а впрочем, ничего.

— А ты думал, что работаешь с Серпико и святым Франциском Ассизским в одном лице?

Николе пожал плечами. В девять утра улицы были забиты транспортом: он потихоньку ругал других водителей, а потом решил включить сигнал. Майор и лейтенант больше не разговаривали до самой улицы Университе. Дюген думал о Беатрисе. Война объявлена, решил он. Она не стала терять времени даром и нашла старого отставного легавого или шпиона из своего министерства, чтобы за мной следить.

Их встретил капитан Дарсен из комиссариата Седьмого округа. Он проводил их на парковку. «Порше» охранял караульный. Дюген и Николе одновременно натянули перчатки. Дюген бросил на него короткий взгляд, наткнулся на замкнутое лицо и подождал, пока Дарсен откроет дверцу.

— Бедняга потерял голову, или кто-то ему в этом помог, — счел нужным заметить капитан.

Пол-лица снесло выстрелом, и весь салон был заляпан ошметками плоти, крови и мозгов. Правая рука лежала на пассажирском сиденье, указательный палец все еще прижат к спусковому крючку «глока-17», следы пороха говорили о том, что выстрел был сделан в упор. Бардачок открыт. Дарсен помахал пластиковым пакетом с гильзой и уточнил, что она от пули девятого калибра.

— Его нотариус только что звонил ему на мобильный, — добавил он. — Я объяснил ему, что Жильбер Марке не сможет присутствовать на подписании обязательства по продаже «Толбьяк-Престиж».

— Кто вам сообщил?

— Его служанка-филиппинка. Ей не приходилось перетруждаться, потому что квартира почти пустая, сами увидите. Но Марке держал ее, чтобы гладить его костюмы и ухаживать за тачкой. Похоже, ею он очень дорожил. Девчонке приходилось пылесосить ее каждую неделю и драить все, даже внутренность бардачка. Но на этот раз ей подбросили работенки. Только один багажник и уцелел.

Дюген отвернулся от Дарсена, поискал взглядом юного лейтенанта. Он не терпел циничных легавых. И поклялся себе, что никогда таким не станет.

— Зачем ему было стреляться в своем «порше»? — спросил он у Николе.

— Особенно если он в нем даже пылинку не терпел. Отличный вопрос, шеф.

41

Камерон Джексон протянула ей чемодан и захлопнула багажник «корвета». Лоле послышался вздох облегчения.

— Не стоит благодарностей. Я отвезла вас в аэропорт, чтобы убедиться, что вы действительно сядете в этот гроб с крыльями.

— Как я понимаю, вы и ремни безопасности на нас застегнете, — парировала Лола, широко улыбнувшись.

Ингрид подняла глаза к небу, взяла чемодан и отвернулась. Это был единственный маневр, способный защитить ее от выпадов, которыми обменивались Лола и Джексон. Уклониться от их сентенций. По-английски «предложение» — sentence, и это совсем не случайно. Лола, ее лучшая подруга, заключила пакт о сообщничестве с копом-американкой. Лолу не назовешь наивной, просто прежде ей не приходилось сталкиваться с решимостью, свойственной американским копам и в еще большей степени — американскому народу. Дух американского народа — действие. Теперь Ингрид осознавала, что именно поэтому она предпочла уехать. Чтобы уклониться от их решимости. И вкусить сладость сомнений и нюансов.

Отрочество, проведенное на Юге, помогло ей почувствовать границу, которую Гражданской войне Севера и Юга так и не удалось стереть до конца. Юг с его медлительностью и неуверенностью. Север с его энергией и непоколебимыми принципами. Разумеется, победил Север. Даже Джексон, прирожденная южанка, сравнялась с ним. Новообращенная с путевым листом и твердыми убеждениями. Перед лицом этой решимости у Ингрид оставался только ее инстинкт. Тот самый, который твердил ей день за днем, что ее друг Брэд, садовник из Магнолия-холла, — порядочный человек. И только способность учитывать нюансы оставляла ей надежду разобраться в этой истории.

Она остановилась перед контрольной рамкой, поставила чемодан на бегущую дорожку. Лола ускорила шаг, чтобы нагнать ее. Они сняли обувь и передали ее для досмотра, прошли через сканирующую кабинку, затем их обыскали и наконец вернули багаж. Джексон уже ждала их по ту сторону заграждения. Все трое прошли в дверцу и остановились перед паспортным контролем.

— Спасибо за помощь, Дизель, — сказала Джексон. — Вы могли здорово навернуться с этого дерева, но оно того стоило.

— Разве я не заслужила право на дополнительную информацию?

— Сейчас это уже вопрос не права, а времени. Отпечатки пальцев на «беретте» принадлежат не Арсено.

— Вы все-таки решились сказать нам об этом.

— Я сама только что узнала. Не радуйтесь раньше времени, их не нашли ни в одной базе данных.

— Но ведь оружие где-то зарегистрировано.

— Оно принадлежало некоему Дугласу Ферну.

— Вы его допросили?

— Не выйдет, Шерлок. Он мертв. Работал на заправочной станции в Билоксе. Его автосервис давным-давно ограбили. Нам так и не удалось взять парней, которые убили его и забрали «беретту». Теперь вы знаете все, что знаю я, и здесь наши пути расходятся.

— Тогда прощайте, Камерон, — произнесла Лола. — Берегите себя.

— И вам того же. С таким напарником, как Шерлок Дизель, вашу жизнь трудно назвать мирной.

Впервые Камерон Джексон не ушла без предупреждения. Предварительно она убедилась, что они прошли пассажирский контроль.

— Не уверена, что она и впрямь так рада от нас избавиться, как хочет показать, — сказала Лола, улыбаясь и махая ей рукой.

— А я не понимаю, как ты еще можешь улыбаться этой ведьме.

— «.. Можно улыбаться, улыбаться и быть мерзавцем»,[31] как писал старина Шекспир, наш общий отец.

— В Новом Орлеане ты что-то редко цитировала, значит, уже запахло отечеством.

— «И дым отечества нам сладок и приятен»!

До посадки у них оставалось еще немного времени, и Лола воспользовалась им, чтобы заглянуть в книжный. Выбирая кажёнскую поваренную книгу для Максима Дюшана, она обнаружила рекламный щит, на котором красовалось американское издание «Господина пряностей». Нью-йоркское издательство «Сеймур & Хопкинс» выпустило прелестную книгу. Шафранное название «Lord of the spices» прекрасно гармонировало с отцифрованным портретом Луи-Гийома Жибле де Монфори в полный рост. Его красный редингот стал еще ярче, светлые волосы — золотистее, зеленые глаза — зеленее. Это зрелище потрясло ее. Сходство между Луи-Гийомом и Юпитером было разительным.

— Смотри-ка, ты читала это в Париже. Хорошая книжка?

— Я еще не дочитала.

42

Дарсен открыл им дверь квартиры, которую любой агент по недвижимости назвал бы апартаментами класса люкс. Высокие потолки с лепниной, паркет из светлого дерева, вид на Эйфелеву башню, обилие света, тишина… Квартира казалась еще просторнее оттого, что мебели в ней почти не осталось. Только кресло, телевизор, кровать и кухонная обстановка. Более темные пятна на выцветших обоях напоминали о прежде висевших там картинах. Жильбер Марке знавал свой золотой век, который понемногу истаял. В кабинете программист, сидевший за компьютером Марке, открыл им его почту, и Дюген нашел сообщение, которое подрядчик отправил ему на служебный адрес «sduguin@ciatl3.fr»:

«Я заказал Брэду Лу. Брэда убил я. Простите».

— Отправлено вчера, в двадцать три тридцать семь, — уточнил компьютерщик.

— То самое, что я прочитал утром у себя в офисе, — заметил Дюген.

— Эксперты говорят, что Марке умер между двадцатью двумя и полуночью, так что все сходится, — добавил Дарсен.

— Все, кроме стиля.

— Какого еще стиля?

— Марке не отличался сдержанностью. На допросах он спорил, противоречил нам, клялся и божился, что он ни при чем. И такой лаконизм совсем не в его духе.

— Перед тем как вышибить себе мозги, вряд ли захочется попусту молоть языком.

— Стоило ли затевать побоище с «узи» и гранатой, чтобы затем выразить свои соболезнования и вежливо удалиться?

— И чего ради называть своих жертв по имени, почти ласково? — добавил Николе.

Дюген переглянулся со своим лейтенантом. Мы снова заодно, Людовик?

— «Ласково»? Ну вы скажете тоже, — пожал плечами Дарсен.

Они оставили квартиру криминалистам и вернулись в служебную машину. Дюген ждал, пока Николе соберется с духом высказать накипевшее.

— Мне звонил Дейв Паркер. Нашли «беретту», из которой застрелили Кларк и Фрэзера. В парке перед домом.

— Почему ты мне раньше не сказал?

— Ее нашла Дизель.

— Мне она ничего не говорила. Я сам узнал от Паркера. Совсем недавно.

— Корина права. Вы сообщаете нам, когда вам это удобно.

— Я и не думал, что ее поездка в Новый Орлеан изменит ход расследования.

— Простите, что говорю это, шеф, но вам никогда не приходило в голову, что она вами манипулирует?

Ему захотелось ударить Николе. Но он сдержался. Вряд ли, размахивая кулаками, ему удастся вернуть уважение коллег.

— Вернемся к оружию.

— Отпечатки принадлежат не Арсено. Паркер и его команда продолжают поиск.

Мне почудилось или он и впрямь подчеркнул слово «команда»? — подумал Дюген. Он потер лицо и посмотрел на улицу Университе. От всего здесь веяло роскошью, покоем, уютом. Ничего не изменилось. В девятнадцатом веке квартал уже выглядел фешенебельным. Марке казалось, что он живет вне времени. В ином измерении. Все мы тешимся иллюзиями.

— Марке всегда вращался среди акул, — сказал Дюген. — Непросто будет решить, кого из них первым брать за жабры. Но я предлагаю начать с его партнерши по бизнесу, мадам Хатчинсон. Она больше всех выигрывала от его смерти.

Дюген еще не забыл, как допрашивал эту женщину. Она отвечала на его вопросы с редкой непринужденностью, призналась, что удовольствия, и прежде всего деньги, — главные ценности ее жизни. И что она намерена поселиться в Париже, городе, который «отвечает ее ожиданиям».

— Едем в «Бристоль»? — спросил Николе.

— В «Бристоль».

*

Лола высматривала на бегущей дорожке их чемоданы, а Ингрид — кого-то за стеклянным ограждением, но среди встречавших Саша не оказалось. Забрав свой багаж, они прошли сканирующую кабинку, и Ингрид увидела знакомое лицо. Оно выглядело невеселым. Все же она улыбнулась лейтенанту Бартельми, но его горестное выражение не изменилось. Ингрид тут же вообразила, что Саша ранен, если не хуже.

— Как мило, что ты нас встречаешь, мой мальчик, — сказала Лола. — Но что это с тобой, ты проглотил свой жетон?

Тут Лола вспомнила, что французские полицейские показывают не значки, а удостоверения. Только девицы вроде Джексон суют вам под нос здоровые позолоченные жетоны.

— Все дело в друге Ингрид, — пробормотал Бартельми.

— Саша… — выдохнула Ингрид.

— Нет, Брэд. Дюген должен был отвезти его к следственному судье. Произошла перестрелка. Перед госпиталем. Двое убийц устроили засаду.

*

Человек, от которого за километр несло наемным телохранителем, потребовал у них полицейские удостоверения. Дюген услышал голос Хатч:

— Пусть они войдут, Макс. Это действительно майор Дюген.

Воздух пропитался пьянящим ароматом духов. Хатч в белом костюме со сдержанным видом сидела на бежевом кожаном диване. С подвязанными лентой волосами и едва тронутым косметикой лицом контрастировали бриллиантовые серьги в ушах. Дюген повернулся к Николе, стараясь не замечать окружающую роскошь.

Хатч заявила, что о смерти Марке узнала от служанки-филиппинки. Она ей приплачивала, чтобы та шпионила за ее компаньоном.

— Я не хотела, чтобы Жиль подложил мне свинью. Мне слишком дорог «Толбьяк-Престиж», майор Дюген.

— Вы намерены подписать договор с Орденом и Жармоном даже несмотря на смерть Марке?

— Матье Шевийи и Жерве Жармон полностью мне доверяют. Смерть Жиля очень некстати, но жизнь идет своим чередом. Как и бизнес.

— У него были враги?

— Да практически все те, с кем он имел дело. Я вошла с ним в долю, потому что всю жизнь мечтала провести в Париже операцию с недвижимостью. Иначе я бы не стала с ним связываться.

— Где вы были вчера вечером?

— Я не имею отношения к смерти бедняги Жиля, майор.

— Отвечайте на вопрос.

— Ужинала с соотечественниками у советника по экономическим вопросам при американском посольстве.

— А ваш служащий?

— Макс меня сопровождал.

— Я чист, — заверил громила. — Работаю на «Secury», агентство по охране личной безопасности, а мадам Хатчинсон — наша клиентка.

— С каких пор?

Хатч успокаивающе погладила громилу по руке:

— Макс обеспечивает мою защиту после смерти Юпитера Тоби, майор Дюген.

В ее глазах промелькнула тень печали. Во время их последней беседы она призналась ему, что сперва влюбилась в Париж, а потом в Тоби. И отныне «ее сердце навсегда останется здесь».

— Вам угрожали?

— Нет, но береженого бог бережет. Вы же сами видите, что произошло. Кроме того, я узнала, что человек, которого подозревают в убийстве Лу Неккер, стал жертвой покушения.

— Кто вам сказал?

— Матье Шевийи. Мы с ним в прекрасных отношениях.

— Вы нам расскажете все подробности завтра в восемь утра. В комиссариате.

— Ну конечно, майор. Когда нужно, я умею вставать с петухами.

43

Ингрид увидела, как женщина в белом выходит из комиссариата и направляется к парковке. Ее фигура выступила из прошлого. Пышная женственная блондинка.

— Джулия, — прошептала она.

Блондинка села в белый открытый «мерседес».

Закурила, зажала сигарету в губах и резко сдала назад, едва не врезавшись в полицейскую машину. Ее окликнул полицейский. Она ответила по-английски. Ингрид распознала американский выговор. Разгорелся спор. Американку забрали в участок. Через несколько минут она вышла в сопровождении Николе. Они коротко переговорили, лейтенант вернул ей документы, дождался, пока ее «мерседес» слился с потоком машин, и тут заметил Ингрид.

— Что вам еще нужно?

— Брэд погиб из-за вас.

— Против нас применили тяжелую артиллерию. Ранен шофер полицейского фургона. Мы все едва не погибли. Так что держите ваши упреки при себе.

— Он был под вашей охраной.

— Вы попытались манипулировать Саша, чтобы вытянуть из него информацию. Его преследует бывшая жена со своими влиятельными друзьями. А сотрудники во всем винят его. По-вашему, этого мало?

— Никем я не манипулировала и не обязана перед вами отчитываться.

— Если вы хоть чуть-чуть уважаете его, убирайтесь.

Он направился в комиссариат. Поколебавшись, она окликнула его:

— Вы только что разговаривали с блондинкой, я приняла ее за Джулию Кларк.

— Прекратите бредить. Кларк умерла пятнадцать лет назад. И вам это прекрасно известно.

— Тогда кто это, если не Джулия?

— Не мешайте нам работать, Дизель. Сколько раз вам повторять.

*

Эглантина родила дочь. У Аглаэ золотистые глаза матери, а цвет лица напоминает лепестки кувшинки, она смешливая и непоседливая, как ее отец в молодые годы, но на этом их сходство заканчивается. Луи-Гийома его дитя почти не занимает. В последние месяцы он стал угрюмым, утратил аппетит и проводит все время в лаборатории среди гербариев и микроскопов. Отрываясь от своих изнурительных трудов, он вновь обращается к дневникам. Но теперь его вдохновение питают не тропические красоты и оттенки облаков. В его записях все чаще проскальзывает горечь. Тот, кого равные ласково называют Господином пряностей, превратился в сумрачного и молчаливого человека.

Его друг Пьер Пуавр в своих письмах звал его к себе на Иль-де-Франс. Он нуждался в его знаниях, чтобы взрастить сказочный Грейпфрутовый сад — мечту ботаника, где будут собраны прекраснейшие в мире растения. Луи-Гийома привлекает этот замысел. Он даже подумывает о том, чтобы покинуть Францию вместе с семьей и начать новую жизнь в тропиках, на острове, обладающем всеми очарованиями «Утопии». Но Эглантине все виделось в ином свете. Свои доводы она высказывала без обиняков. Аглаэ еще слишком мала, чтобы вынести плавание. «И зачем отказываться от удобств парижской жизни ради края, где царят малярия и комары?»

Луи-Гийом окончательно отказался от путешествий. Отныне он посещает лишь свои склады в Нанте и Лорьяне, занимаясь торговлей пряностями. И во время его отлучек в эти порты Эглантина пишет Луи-Гийому письма, в которых уже пробиваются ростки будущего раздора…

Лола задумчиво захлопнула книгу. Для ботаника наступили трудные времена, и она переживала за него. Ей вспомнились слова ее любимого книготорговца. «История мужчины, который добился всего, но потерял любимую женщину».

44

Прошла неделя после их возвращения во Францию. Ингрид клевала дежурное блюдо — дораду с укропом, приготовленную Максимом Дюшаном с его обычным мастерством и щедростью. В «Красавицах» яблоку негде было упасть. Голоса иностранцев смешивались с голосами завсегдатаев. Голландское семейство, похоже, было в полном восторге и от обстановки, и от содержимого своих тарелок. Официантка Хлоя переводила меню какому-то шотландцу.

Максим порекомендовал Лоле белое сансерское вино, и она, не спрашивая, наполнила бокал лейтенанта Бартельми, потребовав от него «обстоятельного отчета». Благодаря связям в комиссариате Четырнадцатого округа молодой лейтенант был в курсе последних поворотов в деле Неккер. Стало известно, что подрядчик Марке обнаружен мертвым на своей парковке. Результаты экспертизы предполагали лишь один сценарий: самоубийство. В мейле, отправленном Дюгену, подрядчик утверждал, что нанял Арсено для убийства Неккер, прежде чем устранить его самого. Двое злоумышленников, покушавшихся на Арсено, до сих пор в бегах. Бартельми, Дюген, Лола и легавые всего мира полагают, что вряд ли их удастся настичь.

И несмотря на все эти кровавые события, проект «Толбьяк-Престиж» набирал обороты. Хатчинсон, Жармон и Шевийи только что подписали обязательство по продаже. Американская компаньонка Марке была та самая таинственная блондинка, которую видела Ингрид за рулем открытой машины у комиссариата Тринадцатого округа. Лола уверенно опознала ее по описанию, данному Ингрид. Бывший комиссар обратилась к сержанту Джексон за сведениями о Хатч. Она действительно оказалась той, за кого себя выдавала: Кэролайн Хатчинсон, урожденная Кэролайн Хантер, замужем за Стивом Хатчинсоном, шестидесяти четырехлетним бизнесменом, проживающим в Панаме.

Художников выселили из общины. Монахини переехали. Мечта о Центре искусств Жармона сгинула вместе с Лу Неккер. А мадам Хатчинсон объявила о своем намерении как можно скорее перебраться в бывшие покои сестры Маргариты. Она собиралась стать первой обитательницей квартала «Толбьяк-Престиж».

Перед отъездом в Компьен сестра Маргарита похоронила Юпитера Тоби в фамильном склепе Жибле де Монфори. В честь этого события монахини и художники в первый и последний раз собрались в саду обители Милосердия. Что до кончины Брэда, она, похоже, никого не взволновала. Никто не слышал о распоряжениях насчет его похорон. Бартельми только предполагал, что его тело все еще находится в Институте судебной медицины.

Ингрид погрузилась в размышления. Стоит реальности поманить нас скудными приключениями, позволив надеяться на развитие интриги и впечатляющую развязку, как мы уже представляем ее могучей и неукротимой. Мы ждали страстных расставаний, чреватых неожиданными поворотами сюжета, но все свелось к театру теней, где играют призраки умерших друзей и покинувших нас возлюбленных, тающие в тумане. Реальность — всего-навсего старый носок, который рано или поздно растянется.

В Новом Орлеане прошлое Брэда извлекли было на свет божий, но теперь оно вновь поблекло, как оставленные Катриной руины. Расследование убийства Лу Неккер начиналось в муках, вызвало ряд потрясений, но теперь сошло на нет, так и не найдя разгадки.

— Между тем Хатч разыгрывает готовность к сотрудничеству с полицией, — рассказывал Жером Бартельми. — Дюген подозревает, что она стоит за убийством Неккер, самоубийством Марке и нападением на Брэда, но у него нет даже намека на доказательства.

— Не знаешь, он допрашивал Малыша Луи? — спросила Лола.

— Со всей строгостью. Но Малыш Луи божится, что сам додумался подлить джина в кружку Брэда. Он завидовал его дружбе с Ману. От других садовников он слышал, что Брэд — бывший алкоголик. Вот Малыш Луи и решил сыграть с ним злую шутку.

— Но ведь он в самом деле купил себе айпод, — вмешалась Ингрид. — На какие деньги?

— Он клялся Дюгену, что нашел его в Монсури на скамейке. И оставил себе, вместо того чтобы отнести сторожам. А недавно за айподом явился подросток. Так что Малыш Луи не соврал.

Ингрид вздохнула. У реальности в ее драном мешке припасено немало избитых шуток. Мало-помалу она расстреливает ваши последние патроны. Один за другим…

45

Сегодня ночью Ингрид вернулась к классикам. Она остановилась на песне Марвина Гая, узком черном платье и рыжем парике. Излучая всю нежность мира, она полностью раскрылась перед публикой. Закончив номер, она замерла перед зеркалом: на секунду ей померещилось, что в нем отражается незнакомка. Она так долго выступала в «Калипсо», что начала забывать черты своего двойника — лицо Габриеллы Тижер Пламенной стало привычным, почти невидимым, словно лица «усопших», о которых говорила Лола.

Сняла парик, надела на подставку, расчесала его длинные пряди. Смыв румяна, она снова превратилась в Ингрид Дизель. По поверхности памяти скользило ощущение, словно бумажный кораблик, забытый мальчишкой в уличной канаве. Сегодняшние мальчишки не складывают кораблики из старых газет, не радуются их скитаниям по скудным городским канавам. Сегодняшние мальчишки — властелины все более ярких миров, которые без конца придумывают для них создатели компьютерных игр, прорабатывая до малейших деталей. Ингрид было восемь-девять лет, когда она в последний раз сложила из газеты кораблик, и она жила во Флориде. Там гремели страшные грозы, но после них текли ручейки, гордо уносившие каравеллы из «Майами геральд» в свои сказочные дельты.

Она вышла из «Калипсо», увидела площадь, залитую неоновыми огнями, очередь на остановке такси, толпы незнакомцев, кочующих по кабакам, пип-шоу в барах для придурков, медленный поток машин и туристических автобусов. Пигаль не спалось, Пигаль не заснет до самого рассвета. Но, словно страдающий бессонницей объевшийся зевака, Пигаль все еще бродит, слоняется из угла в угол. Поднялся ветер и, не найдя изящных каравелл, погнал по площади сальные упаковки, банки из-под содовой, выброшенные презервативы — жалкие реликвии обычной парижской ночи. А еще он шелестел листвой платанов на бульваре, но Ингрид уже не слышала их пение, она сомневалась, любит ли она по-прежнему этот квартал, да и сам Париж.

Она направилась к улице Нотр-Дам-де-Лоретт, вспоминая, как Саша впервые пришел к ней домой. В ту ночь, когда он незаметно смешался с публикой в «Калипсо» и последовал за Ингрид, чтобы сложить к ее ногам свою тревогу и просить ее не возвращаться домой в одиночку. Но недавнее воспоминание поглотило это драгоценное чувство. Воспоминание об их последнем телефонном разговоре. Она набросилась на него как бешеная. Упрекала его в смерти Брэда. Наступило опасное затишье, которое она не успела правильно оценить. Он повесил трубку. С тех пор она бродила словно в тумане.

Она шла уже довольно долго, усталая, опустошенная. И вдруг ей привиделась Хатч. Светловолосая, как другая женщина, светловолосая, как Джулия. «Дюген подозревает, что она стоит за убийством Неккер, самоубийством Марке и нападением на Брэда, но у него нет даже намека на доказательства». Подъехало такси. Она окликнула его.

Такси высадило ее у мастерских Жармона. Она набрала код, прошла под аркой. Поднялась по коридору, едва освещенному уличными огнями: усеянный обломками мебели и оборудования, он напоминал о мрачном затишье после урагана. Она вошла в мастерскую, открыла широкое окно, выходящее в сад. На монастырские стены падал тусклый свет луны, темный прямоугольник теплицы сливался с неподвижной растительностью. Она склонилась над окном, привлеченная беглым движением, и распознала силуэт бежевой кошки, укрывшейся за колодцем.

Когда глаза привыкли к полумраку, она заметила лучик света в покоях сестры Маргариты. Неужели Хатч успела расположиться в своих новых владениях? Она сама не знала, зачем пришла сюда. Возможно, ее привело стремление увидеть Хатч и спросить, почему ее лицо не идет у нее из головы. Причина наверняка не только в сходстве с Джулией. Ведь Ингрид никогда не видела невесту Бена Фрэзера во плоти — только на фотографии.

Ей послышалась какая-то мелодия — кажется, соло на гитаре. Гитарный рок. Но не разобрать, откуда он доносится. Из здания, покинутого монахинями? Она постояла еще и услышала скрип. Ставни кабинета сестры Маргариты открылись, за ними кто-то стоял. Неизвестный облокотился на подоконник, закурил, тут к нему присоединился другой. Оба в светлых комбинезонах и странных светлых шапочках. Ингрид сообразила, что это маляры, на время перекура они подняли защитные маски на голову. Хатч не терпелось переехать, и она торопила рабочих. Они работали под музыку, а рок выбрали, чтобы прогнать сон.

Она поднялась на второй этаж, подошла к мастерской Норы. Скипидаром несло ничуть не меньше, чем когда в ЦИЖ кипела жизнь. Ингрид не удивилась, обнаружив большое полотно на его привычном месте. Собирается ли Нора его забрать? Вообще-то правильнее было бы посоветовать ей освободиться от воспоминаний о Лу, оставив в прошлом и картину и скорбь.

Все три «Вампиреллас» буквально рвались из рамы. Их страшно бледные лица светились во тьме. Ингрид подошла поближе. Страстная сосредоточенность читалась в напряженных мускулах голых рук Альберты, в ее узловатых пальцах, сжимавших серебристые палочки, даже в ее гриве, которую Нора изобразила сплошными красными мазками. Кармен словно высекли из гранитного блока, лишь ее руки казались живыми, сливаясь с деревом бас-гитары. Она не сводила глаз с Лу. С выпученными глазами, зияющим ртом, напряженной шеей Лу пела. И пение ее походило на крик. Нора изобразила лицо женщины, умирающей от удушья. Инстинктивно Ингрид поднесла руку к своей шее и глубоко вдохнула. Ее прервала вибрация мобильного. Взглянув на дисплей, она убедилась, что звонит звукорежиссер из «Калипсо».

— Ингрид, после твоего номера я тебя повсюду искал!

— Я слишком устала и не хотела задерживаться, Лоран. Извини.

— Если у тебя хватит сил, я бы тебе посоветовал наведаться в «Мора-Мора» — караоке-бар на улице Берри. Ванон Занд — тамошний завсегдатай.

— А кто он?

— Антилец, владелец студии звукозаписи. Он рассказал мне, что готов был подписать с «Вампиреллас» контракт. Между прочим, у него есть копия той болванки, которую ты мне дала.

Ингрид ощутила прилив сил. Тепло поблагодарив Лорана, она вышла из мастерских и побежала ловить такси.

*

— «Подписать» — слишком громко сказано. Скажем, я был заинтересован.

Ванон Занд оказался высоким, уверенным в себе человеком, облаченным в черный льняной костюм, из-под которого выглядывал воротник и манжеты неброской темной рубашки в тонкую белую полоску и регулярно поблескивали дорогие часы. Три сопровождавшие его фигуристые блондинки не прислушивались к их разговору с Ингрид: вместо этого они внимали двойняшкам с разметавшимися по обнаженным грудям длинными льняными волосами. Девицы задорно, хотя и бездарно исполняли песню Далиды. Сегодня ночью Париж заполонили вкрадчивые блондинки, подумала Ингрид, и Хатч не выбивается из общей картины.

— Лу знала, чего хотела, — продолжал Занд. — Я не пожалел времени и объяснил ей, что она не одна такая. Тысячи талантливых музыкантов мечтают пробиться к вершине. Какая между ними разница? Никто толком этого не знает, но стоит использовать любую возможность. Конечно, вы должны иметь что сказать, но также прислушиваться к советам опытных людей. Готов признать, в записи, которую дала мне Лу, чувствовалась атмосфера.

— Я слышала, что вы сохранили копию?

— Да, для моих партнеров. И посоветовал Лу не держать оригинал в общине, куда мог войти кто угодно. Она отдала ее на хранение надежному другу.

— Брэду?

— Да, не музыканту. А значит, никакого риска, что он воспользуется ее идеями.

— Она приходила одна?

— В первый раз с Кармен и Альбертой. А потом одна. И правильно делала, по-моему.

— Почему?

— Вы ведь слушали их музыку?

— Конечно.

— Значит, вам известно, что Лу была лучшей. В этом все дело.

— Она выбрала не тех партнерш?

— Или завела их не в ту сторону. К тому же Лу хваталась за все подряд. Хотела руководить Центром искусств, открыть в нем кабаре, искать спонсоров, помогла одному журналисту разродиться книгой, способной заинтересовать киношников, и бог знает что еще. Я сказал ей, что музыка требует полнейшей самоотдачи. Ты или музыкант, или менеджер. Приходится выбирать.

Близняшки закончили выступление. В зале послышались вежливые аплодисменты, некоторые мужчины поощрительно засвистели. Одна из подружек Занда задела Ингрид, пробираясь к сцене. Ее духи напоминали самые мускусные испарения в монастырском саду, те, что поднимаются из земли на закате. Оказавшись на сцене, девица провела руками по пышным бедрам, обтянутым черным платьем, прежде чем с выражением запеть «Я пришел сказать тебе, что ухожу». Ингрид послушала ее, она всегда питала слабость к меланхоличному Гинзбургу, а подружка Занда умела и двигаться, и петь. Ей хотелось спросить у него, заходил ли к нему легавый по имени Саша, но она передумала.

— Лу не хотела выбирать?

— Под конец она начала прислушиваться ко мне. Она сознавала, что все началось с любительских выступлений с подругами и уже пора переключаться на другую скорость. В сущности, Кармен и Альберта преданы музыке больше, чем сама Лу. Эти двое и дня не могут прожить без игры. Но Лу умела видеть себя со стороны и была более зрелой. Публику не интересуют трудные подростки, изливающие на сцене душу. Она желает, чтобы ей подносили зеркало. Она ничего не хочет узнавать, кроме самой себя. Чтобы добиться от зрителей отклика, нужно вывернуться наизнанку и подняться над своими мелочными переживаниями. Я ясно объяснил Лу свой замысел.

— А мне вы не могли бы его объяснить?

*

Ингрид поймала такси на Круглой площади Елисейских Полей и попросила отвезти ее на улицу Толбьяк. Теперь она понимала, почему диск с записью «Вампиреллас» нашли в Гостинице искусств. Брэд не крал диск у Лу, девушка сама отдала его ему на хранение. Ингрид, несомненно, продвинулась в расследовании: дальше, чем Саша. Но веселее от этой мысли ей не стало.

Оказавшись в мастерских Жармона, она сразу поднялась в комнату рокерш. Стены обители погрузились во тьму: маляры наконец отправились спать. Она приступила к обыску. В конце разговора Занд все-таки признал, что существует проект договора, который он вручил Лу. Она должна была его изучить, прежде чем снова связаться с Зандом. Это объясняло, почему музыкантша оставила документы у себя, а не передала их Брэду. Ей предстояло принять важное решение, и она хотела все хорошенько обдумать. Ингрид попросила копию договора у Занда, но он объяснил, что после смерти рокерши отправил проект в корзину своего компьютера.

Ингрид перерыла содержимое металлического шкафа, но нашла лишь незаконченные партитуры и стопку видеокурсов «Guitare Live» и «Rock & Folk». Она пошарила под матрасами, перевернула старые коробки и разобрала помятый усилитель в поисках хитрого тайника. Прочесала все мастерские. С пустыми руками вернулась в комнату «Вампиреллас», приоткрыла окно и опустилась на матрас. У нее почти не осталось шансов найти договор. И если даже ей это каким-то чудом удастся, что она сможет доказать? Что в группе назревал раздор? Она уже готова была допустить то, в чем прежде у нее не хватало духу себе признаться. Реальный документ дал бы ей повод повидаться с Саша. Посмотри, что я для тебя нашла. И перестань на меня злиться. Да, я вмешалась в твое расследование, и что с того? Что, по-твоему, мне следовало сказать? Брэд погиб. И я зла на тебя. Я на тебя зла, и я по тебе скучаю. По твоему голосу, коже, рукам, губам. Я скучаю по тебе, Саша.

Ветерок коснулся ее лица и шеи, принес с собой ароматы цветов. Она представила, что Саша входит в темную мастерскую и ложится рядом с ней. Ингрид вновь пережила их ласки и незаметно для себя уснула.

*

Ванон Занд облачился в белый костюм. Оседлав стул посреди сцены, он небрежно держал микрофон и, улыбаясь, пел под фонограмму. До подобной музыки еще никто не додумался. Одновременно металлической и теплой. Алюминиевое море, пронизанное фотонами. Трудно представить, сколько гитар понадобилось, чтобы создать подобный эффект. За спиной у Занда три красотки в узких платьях под леопарда и с литаврами вместо нимба изображали хор. На лбу у них было выжжено клеймо в виде буквы З, и они упивались лучшими в жизни минутами — пели, плача от радости. Что, впрочем, не мешало самой маленькой из них играть на драм-машине, завывавшей как электродрель.

Я говорила ей: Лу, предать

Хуже, чем воду морскую глотать.

Гони от себя искушенье!

Твоя гитара — голодный дракон,

Золота, золота требует он

И вводит тебя в сомненье.

Но где же ударница? — подумала Ингрид. Да она не в себе, эта невидимка! Она бьет невпопад. Она страшно фальшивит. Ванон ее выставит… Занд ее заменит…

46

Ингрид открыла глаза в ледяном сыром полумраке. Она дала памяти и зрению время вновь освоиться в мастерской. За спиной у нее раздавался металлический стук: его-то она и приняла за игру ударных в оркестре из своего сна. Она поднялась, закрыла окно, хлопавшее на промозглом, почти осеннем ветру.

И тут она услышала гитару. И поняла, откуда исходят стенания.

Бумерангом к ней вернулись слова Ванона Занда: «Кармен и Альберта преданы музыке больше, чем сама Лу. Эта парочка и дня не может прожить без игры». Ей следовало бы догадаться, что «Вампиреллас» не испугаются облавы, устроенной Жармоном, и вернутся в мастерские. Другие студии им не по средствам. В Париже не так уж много мест, где можно играть рок, не мешая соседям.

Она проскользнула на лестницу, ведущую в подвал. Музыка все еще звучала приглушенно, но уже достаточно громко, чтобы разобрать, что гитара изрыгает черную ярость. На полпути Ингрид замерла: к ней возвращались знакомые подвальные запахи, картины сражения с громилами. Она вспомнила, как они с Саша стояли лицом к лицу: его черный сосредоточенный взгляд, рубашку, испачканную чем-то похожим на кровь. Она чуть не повернула назад, чтобы позвонить ему, воззвать о помощи. Потом решила, что он отвергнет ее вместе с ее сомнительными теориями. Он отказывался от встречи, не отвечал на ее звонки, так чего ради ему откликаться на этот призыв? Поразмыслив еще, она вынула из кармана джинсов мобильник и набрала личный номер Саша. И услышала начало записи. Серьезный голос, который она так любила. Безликий тон автоответчика.

— Алло! Саша, это я. Я готова все обсудить. Теперь я успокоилась и могу все понять. И у меня для тебя новости. Я в мастерских Жармона. Позвони мне. Неважно, в котором часу… Well, anyway,[32] позвони мне, о'кей?

Сообщение получилось скомканным. Он поймет, что она готова сложить оружие. Вздохнув, она отключилась и прислонилась лбом к металлической двери, ощущая, как в голове отдается музыкальная вибрация. Не сразу, но дверь поддалась, скрипнув ржавыми петлями. Ингрид задержалась на пороге освещенного подвала. Гитара буквально испускала мощные волны гнева. Пробираясь среди брошенных машин и металлического лома, она шла на звуки, пульсировавшие за огромным копром. Ноги запутались в кабеле, она покачнулась, схватилась за скользкие трубы. На миг гитара смолкла, потом игра возобновилась. С удесятеренным ражем, подумала Ингрид, продолжая идти вперед. Она обошла копер.

С перекошенным лицом Кармен била по струнам, двигаясь в такт своей бешеной игре. Гитара была подключена к большому усилителю, наискось установленному на растрескавшемся полу. Черный «гибсон» Лу, подумала Ингрид.

В этих толстых сырых стенах температура была не выше шестнадцати градусов, но с Кармен градом катил пот. При виде гостьи она улыбнулась кровожадной улыбкой и ускорила ритм. Медиатор в ее руке мелькал так быстро, что его почти не было видно, она кусала себе губы, стеная от удовольствия. Ингрид пришло в голову, что она хотела поразить ее своей техникой. Вампирелла заиграла рваную фразу, держа гитару вертикально, напрягая мышцы, и испустила победный клич, отразившийся от стен одновременно с финальными нотами. Ингрид почудилось, как они пронзили ей кожу и вгрызаются во внутренности. Затем все смолкло. Слышна была только мерная капель конденсированного пара, непритязательная мелодия воды, стекающей на изъеденную временем жесть.

— Ты сегодня без своей псины?

— Где Альберта?

— Я тебе про собаку, а ты мне про Альберту. С головой у тебя еще хуже, чем я думала, янки. Как тебе моя вещица? Называется «Обладание», я написала ее сама.

— Для себя или для публики?

— Ты о чем?

— Ванон Занд говорит, что существует большая разница между разрядкой и дарованием. И у него на этот счет есть целая теория.

— Я знать не знаю никакого Занона Ванда, и ты мне уже надоела, — возразила гитаристка, отирая лоб рукавом своего редингота.

Он был испачкан. Как, впрочем, и волосы, сальными прядями свисавшие с одной стороны ее лица. Очевидно, Кармен ночевала где придется, поджидая подходящей минуты, чтобы вернуться в мастерские и наиграться всласть, утоляя свою страсть к гитаре Лу и прочие терзавшие ее подавленные желания. Она присела на четвереньки рядом с усилителем, чтобы отключить от него гитару. Ингрид подумала, что сейчас самое время отступить, захлопнуть металлическую дверь и позвать на помощь. Но Кармен вырвала кабель, рывком распрямилась и в два прыжка настигла ее. Внимание Ингрид привлекла нелепая деталь: зубы рокерши что есть силы сжимали красный медиатор. Кармен швырнула «гибсон». Как только могла гитаристка портить подобный инструмент? Когда музыкантша набросила кабель ей на шею, Ингрид выгнулась, пытаясь освободиться. Но Кармен оказалась сильной, как мужчина.

— Я дам тебе перевести дух, а ты расскажешь все, что меня интересует. Поняла, янки?

Ингрид качнула головой. Рокерша ослабила хватку. Ингрид упала на колени, икая, пытаясь отдышаться. Кармен связала кабель как поводок и ударом ноги в живот повалила ее на пол. Американка не смогла сдержать крик. Что-то острое врезалось ей в левый бок. Дрожащей рукой она ощупала себя и увидела на ладони кровь.

— Что тебе известно о Ваноне Занде?

Она рассказала о встрече с ним, о том, как искала в мастерских контракт.

— Ты мне нравишься, когда идешь прямо к цели, — поразмыслив, заметила Кармен.

Она потянула за кабель, вырвав у пленницы очередной стон.

— Ты похожа на собаку. Хотя я говорю о жалкой собачонке, а не о далматинце с серебряным медальоном.

Рокерша, казалось, расслабилась и погрузилась в свои мысли. Ингрид подумала о Зигмунде. Альберта что-то такое сказала о нем: «Этот далматинец умеет распознать порядочного человека». Вот только насчет Кармен далматинец ошибся. Зигмунд был собакой психоаналитика, а не полицейским псом. Его восприятие добра и зла отличалось от человеческого. Она слышала, как падают капли, пытаясь уловить человеческий голос за их неотвязным перестуком. Голос незнакомого художника, славный голос Ромена, чопорный голосок сестры Маргариты и даже хрипловатый выговор Хатч. Она отдала бы все на свете, лишь бы услышать чей угодно голос, несущий какую угодно чепуху. Тревога сверлила ее, словно последний отзвук «Обладания». Она попыталась расслабить истерзанное горло, дышать ровно. Чтобы справиться с паникой, всегда следует начинать с дыхания. Ей нужен голос, чтобы защищаться. Диалог с противником поможет ей выиграть время.

— Ты хочешь, чтобы я объяснила тебе все про дарование, — внезапно заговорила ее мучительница.

— Да, конечно… я ведь умею слушать, Кармен. Лучше всех… и лучше Лу.

— Заткнись, янки. Это не был вопрос. Сейчас Кармен объяснит тебе, что такое дарование. Не надо дурацкой болтовни. Никакие уловки не помогут тебе спасти свою шкуру.

— Кармен, я ведь не желаю тебе зла. Я пришла одна…

— Молчи, слушай и запоминай. Дарование — это пот и гнев. Это не для куколок-янки, которые носят рваные джинсы, а на сцене выламываются в шелках. Дарование — значит репетировать, репетировать и репетировать. Так, чтобы руки горели огнем, так, чтобы валиться с ног. Дарование — это когда один кусок сочиняешь месяцами, а потом, когда наконец найдешь то, что искала, рыдаешь как дитя. Дарование — это то, чего всем Лу и Ванонам на свете никогда не понять. Потому что они стервятники. Они забирают у тебя силы и находки, кровь с потрохами и выбрасывают вон. А когда дело идет на лад, ты для них уже недостаточно хороша. Единственное дарование, известное им, — это умение ворочать деньгами. Вот что такое дарование, собачка моя. Сухая белая кость, которую обглодали дочиста.

— Лу не была такой безжалостной…

— А здорово у нас с тобой выходит, янки. Мне всегда хотелось иметь собаку.

На лице Кармен появилось подобие почти ласковой улыбки. Она несколько раз дернула за кабель. Ингрид не удержалась, она чувствовала, как рана в боку пульсирует, словно больное сердце. Она вцепилась в кабель, попытавшись ослабить натяжение.

— Жаль, янки.

— Что жаль?

— Что у меня нет средств содержать псину. Их только-только хватает, чтобы выжить самой. Зато это я хорошо усвоила, еще когда была девчонкой. Вот почему я до сих пор здесь. Ты не поверишь, но именно у крыс я выучилась всему, что знаю. Конечно, кроме игры на гитаре. Крысы — чемпионы по выживанию. Недаром здесь только я умею нанизывать их на шпагу. Они не жалуются. Ведь я Королева крыс. Это нормально, просто у меня самое богатое воображение. Кстати, я и для тебя кое-что придумала, янки.

В губах у Кармен снова показался медиатор. Произнося свою речь, она держала его во рту. Она подтащила Ингрид к своим ногам.

— Открой рот, янки. Сейчас ты получишь причастие.

— What?

Усевшись ей на живот, Кармен засунула ей в рот пластиковый треугольник. Та сопротивлялась. Рокерша била ее по лицу, пока она не подчинилась и не проглотила медиатор.

— Аминь! Так было надо, янки. Ведь мы как-никак в монашеской обители. И тебе предстоит участвовать в похоронах.

— Чьих похоронах?

— Твоих, идиотка. Ты будешь великолепна в своем земляном склепе. Среди цветочков красавчика Луи-Гийома. Ты соединишься с ним. Веками он чах в одиночестве, бедолага. Вы созданы друг для друга.

Ингрид подумала о Ромене. Он непременно проснется от шума.

— Янки, я знаю, о чем ты думаешь. Не забывай, что ты имеешь дело с Королевой крыс. Ее верноподданные обшаривают все закоулки и доносят, что там творится. Ромен свалил. Ромен никогда не проводит субботнюю ночь в своей постели. Он старый раб, но не настолько, чтобы у него не было свободного дня и ночи. Здесь неподалеку у него есть подружка, такая же морщинистая, как он сам. Королева знает все, янки. Однако хватит болтать. После причастия — положение во гроб. Готова?

— До чего же ты трусливая и подлая, Кармен! Вот почему Лу хотела уйти из «Вампиреллас». Она не могла на тебя положиться. Do you hear me, motherfucker?[33] Хотя бы дерись честно. Piece of shit! Fucking cow!

Раз диалога не вышло, попробую-ка я задеть ее чертову гордость, решила американка, продолжая осыпать свою мучительницу оскорблениями. Лишь бы выиграть время, сейчас оно дороже серебра.

О серебре она вспомнила из-за «гибсона», который прижимала к себе Кармен. Изумительная гитара Лу с черным корпусом и серебристыми струнами, которые отбрасывают лунные блики под грязным светом подвальных рамп — трубок дневного света.

Исчерпав свой запас ругательств, она, задыхаясь, смолкла. Лицо Кармен казалось таким же ледяным, как на картине Норы. Она отступила на шаг, с воплем замахнулась гитарой. Ингрид напряглась, перекатилась на бок. «Гибсон» опустился ей на голову. И наступила тьма.

47

Рядом кто-то вкалывал как проклятый, пытаясь взобраться на ледник, преодолеть на велосипеде горный перешеек, завершить парижский марафон, а может, выиграть Кубок мира по тайскому боксу и при этом остаться в живых. Она слышала, как он то и дело ухал, чем-то ритмично стучал, с каким ожесточением он трудился.

Открыв глаза навстречу звездному небу, Ингрид тут же зажмурилась: так у нее раскалывалась голова. Она попыталась шевельнуться и решила, что ее разбил паралич, наверняка у нее перебит позвоночник. Потом до нее дошло, что она связана по рукам и ногам, а рот заклеен клейкой лентой. Она уловила запах компоста, стрекот насекомых и вспомнила угрозы. «Тебе предстоит участвовать в похоронах… готова?.. не забывай, что ты имеешь дело с Королевой крыс…» Извиваясь, она сумела повернуться. В рассеянном свете лампы, стоявшей на краю старого колодца, двигалась тень. Кармен. Кармен с лопатой в руках трудилась как одержимая. Она мощно и мерно вгрызалась в землю, кряхтя от усилий, отбрасывая целые кучи земли, пополнявшие зловещий холмик. Высеченная из гранита рокерша зря времени не теряла. Она до середины бедер погрузилась в могилу, которую рыла с таким остервенением.

Ингрид попыталась закричать, но, кроме бульканья, ничего не вышло. Тогда она поползла к решетке, где виднелся узкий краешек калитки. А за ними — улица Толбьяк. Жизнь, нормальные люди. Рана больше не болела, страх смерти придавал ей сил. Она чувствовала, как давит своим телом цветы Ромена, как трещат их стебли, лопаются венчики, как к потной шее липнет пыльца, и продолжала ползти. Стук лопаты смолк. Кармен подняла голову, застыла, выбралась из могилы. Присев на корточки рядом с Ингрид, она положила ей на лоб испачканный в земле палец.

— Ты и впрямь забавная. Тебе это уже говорили?

Резко выпрямившись, она плашмя ударила Ингрид лопатой по бедру. Миллиарды багровых комет вылетели из ее поясницы и заплясали перед глазами.

— Если не успокоишься, в следующий раз схлопочешь по морде. Поняла?

От испуга и ярости глаза наполнились слезами, замутнившими зрение. Она заставила себя лежать неподвижно. Слушала, как работает Кармен, копает и копает все в том же неукротимом ритме. Глухую тишину прорезало тарахтение мопеда. Жалкий хлопок дрянного глушителя замер где-то вдали.

Ингрид молила Саша услышать ее призыв. Мольбу, которая плыла в пустоте, будто хрупкое суденышко, сделанное из старой «Майами геральд».

Прошла целая вечность, стук лопаты смолк. Под тяжелыми шагами захрустел гравий. Ингрид почувствовала у себя на щеке шершавую ладонь, услышала прерывистое дыхание. Кармен, вся в поту. Кармен в роли привратницы Ада и Рая.

— Янки, час пробил.

Она было попыталась брыкаться. Вампирелла легко подняла ее, перебросила через плечо. Положила в яму и закрепила металлическими колышками, просунув их между путами. Затем взяла лампу и посветила Ингрид в лицо: лежа на спине, та еще пыталась вырваться. Один колышек поддался, но другие держались крепко. Первые комья земли полетели в яму. Американка повернула голову. Словно взбесившаяся лошадь, воображение понеслось вскачь, не разбирая пути. Земля затягивала ее душной пеленой, забивала рот, легкие, глаза. Сила ее все возрастала. Она уже заливала ее жесткой волной. Разрасталась, твердела, превращаясь в тиски, рвавшие грудную клетку, готовую лопнуть, будто венчик тюльпана. От недостатка кислорода легкие и мозг вот-вот вспыхнут огнем. Как, впрочем, и все, что она любила: самые тонкие ее чувства, самые сильные ее желания. Неумолимо, один за другим, сыпались комья земли. Она попыталась выговорить имя любимого, но его заглушила земля, требовавшая того, что принадлежит ей по праву. Земля, которая вскоре поглотит ее, как до нее поглотила миллиарды… не делая из этого истории… лишь понемногу стирая истории людей…

Она открыла рот, сквозь липкую ленту втянула воздух. Левое ухо было забито землей, зато правое различало металлический скрежет и крики. Отдаленные крики, которые доносились до нее сквозь покрывавшие ее комья земли. Но груз становился легче. Все легче и легче. Она почувствовала на себе руки, быстро ощупывавшие ее тело, и ее лицо освободили от земли. И шею, и плечи. Она надеялась, что это руки Саша, но узнала голос Николе. С чьей-то помощью он тащил ее к себе. Танцующие огни фонарей яростно метались по саду, разрезая его по диагонали. Ингрид узнала массивную фигуру Кармен, окруженную полицейскими.

Великанша была выше их на голову, она вопила:

— Говорю вам, я только хотела ее попугать!

Полицейский офицер кричал, чтобы ему принесли аптечку. Ингрид искала глазами Саша, но нигде его не находила.

*

Кастийо подал знак Дюгену, и тот, поручив Кармен Доту Николе и Ферне, вышел вслед за шефом в коридор.

— Ну как она там?

— Только что раскололась. Николе составляет протокол. Лу Неккер собиралась записать диск и решила избавиться от басистки, заменив ее музыкантом из студии. Лу скрывала от нее правду, но Доту нашла в ее бумагах проект контракта. Она встретилась с ней в парке. Они поругались. Кармен убила ее в порыве гнева. Когда Ингрид Дизель обвинила ее, Кармен, если ей верить, хотела напугать ее до смерти и заставить молчать, притворившись, что собирается похоронить ее заживо.

— Ты в это веришь?

— Я скорее поверю, что она закопала бы ее на самом деле.

— Тебе было известно о соперничестве между рокершами?

— Нет.

— Где сейчас Ингрид Дизель?

— Из отделения неотложной помощи ее выпустили. Она с Кориной.

— Ты должен что-нибудь придумать, Дюген. Не то журналисты поднимут нас на смех. Когда узнают, что убийцу нашла Дизель. В очередной раз вмешавшись в наше расследование. Хотя, с другой стороны, можно сказать, что цель оправдывает средства. Но с меня бардака довольно. Если эта девка так хочет, чтобы ее грохнули, то пусть лезет в пекло не у нас под носом. Договорились?

Дюген и не подумал отвечать. Кастийо понял это не сразу, прежде чем убраться восвояси. Майор вошел в кабинет Мутен. Та допрашивала американку, не стесняясь в выражениях. Ингрид и Дюген обменялись выразительными взглядами.

— Скажите, если я вам мешаю, шеф.

— Ты нам мешаешь, Корина.

Лейтенант Мутен прихватила свое унылое пальтецо. Дюген сел за письменный стол, подыскивая слова, и в конце концов ударил кулаком по стопке папок, которые полетели в угол.

— Ты хоть понимаешь, что тебя едва не похоронили заживо!

Она сглотнула, подавив желание упрекнуть его в черствости. Ведь она думала, что потеряла его. Она запомнила его урок. Он что, не способен ее понять? Не может опустить бессмысленное предисловие и просто заключить ее в объятия?

— Кармен Доту нашла самое подходящее место, — продолжал Дюген. — Под кучей компоста. Садовник ничего бы не заметил. Никто бы тебя не нашел. Разве что бульдозер, расчищая землю под «Толбьяк-Престиж». И то необязательно. О чем ты думала, когда дразнила эту девицу?

На нее нахлынула тревога, за последние дни ставшая привычной, головокружение, страх, что он ее не любит. Что все это было просто мимолетным приключением слишком занятого, задерганного мужчины. Легким увлечением… Она тут уже несколько часов наедине с этой грубиянкой-лейтенантом. А он даже не зашел спросить о ее здоровье…

— Ты позвонила мне на личный телефон. Я им никогда не пользуюсь во время работы. Я автоматически прослушал сообщение. Все висело на волоске, Ингрид. Сам не знаю, зачем включил этот чертов автоответчик.

Из-за моих мысленных призывов, Саша. Все дело в них. Разве ты не чувствуешь всего, что нас объединяет? Узы тоньше травинки… Как же ты их не чувствуешь?

— Я бы приехал один, но так получилось бы дольше. И тебе удалось всем продемонстрировать гениальность твоих догадок. Тебе недостаточно было выставить меня полным идиотом, отправившись в Новый Орлеан. Есть ли хоть какой-то способ тебя остановить?

Он и не ждал ответа. Скорее подыскивал слова. Те, которые им так трудно произнести вслух. Хотя они всегда одни и те же. Она решила, что еще сохранила остатки гордости. И не позволит их растоптать.

— Теперь, когда ты узнал, кто убил Лу, ты можешь меня отпустить. Я видела, как встает солнце в этом кабинете. Мне это неинтересно.

Дюген понял, что она собирается сделать. Встать, развернуться на каблуках, повременить перед дверью в ожидании перемены. Именно это она и сделала. С тем ритмом и блеском, которые подвластны только шоу-звездам и величайшим упрямицам. Он хотел сказать ей что-нибудь вроде: у нас с тобой все равно ничего бы не вышло. Потому что ты помешала бы мне стать тем, чем я хочу. И в конце концов я бы тебя в этом упрекнул. Так больно говорить тебе это, но… После короткого колебания он исполнил то решение, которое только что принял:

— Ты свободна, Ингрид.

48

Он прошел мимо пустого стола привратницы, углубился в коридор. Изображения монахинь в экстазе, лукавых епископов, пылких аббатов и прочих полных решимости миссионеров были сняты и повернуты лицом к стене. Их приговорили к смирению и неизбежному забвению. На месте остался лишь жизнерадостный господин пряностей: Луи-Гийом Жибле де Монфори улыбался в свое удовольствие, отныне единственный обитатель этих вновь ставших светскими стен. Дверь в кабинет сестры Маргариты была приоткрыта, оттуда доносилась песенка Мадонны. Дюген вошел.

На ней был белый костюм с крупными позолоченными пуговицами, волосы собраны в скромный пучок, глаза подведены одной линией, а губы — мазком розовой перламутровой помады. Солнечные лучи осеняли ее нимбом, гармонировавшим с этой ее новоприобретенной мягкостью. Она выбросила шторы, заменив их газовыми занавесками, пенившимися на паркете. Солнце светило прямо в окна, медленно разрушая тысячи ботанических трактатов, назидательных житий святых мучеников и мучениц, мемуаров великих христианских мыслителей.

Он подумал, что она похожа на ангела. Конечно, на отставного ангела, жадно стремящегося к земным утехам и всяческим грехам, но все же ангела. Она была полнокровной, талант ее был ярким, словно цвет ее глаз — единственное темное пятно на этой напускной мягкости. Она, словно хамелеон, меняла окраску, приспосабливаясь к желаниям своих партнеров. Резкость померкла, насыщенные цвета сменились напоминанием о легком весеннем снеге, только взгляд мог ее выдать. И еще голос, ее хрипловатый голос:

— Майор Дюген! Какая неожиданность. Я как раз собралась пообедать в каком-нибудь приятном месте. В скромном, но хорошем ресторане. Вы составите мне компанию?

— В скромном ресторане?

— Разве вы не помните? Я вам говорила, что умею жить не только в роскоши. Ну же, позвольте себе расслабиться. Мы поболтаем.

— О чем?

— О чем пожелаете. Я уверена, что с вами легко разговаривать. Мне нравится ваш голос. Буду откровенна: вы мне нравитесь. После обеда мы вернемся сюда. И вы проведете со мной вечер и ночь.

Он улыбнулся ей. Представил, как она сидит напротив него в ресторане Рашида. Как уплетает, запивая густым атласским вином, тажин из ягненка, не оставляя ни крошки, как искушает его своим грудным смехом. Он всегда думал, что преступники в жизни отличаются непомерными аппетитами. Быстрым шагом он вышел в коридор. Она бросилась за ним, ловко балансируя на своих высоченных каблуках. Он позволил ей взять его под руку. Она задержала его, чтобы легко коснуться губами его губ, и сплела его пальцы со своими. Они шли по длинному коридору с повернутыми лицом к стене портретами. Перед портретом Луи-Гийома она остановилась.

— Помоги мне его снять, — сказала она.

Они прислонили его к стене, но она попросила, чтобы он повернул его обратной стороной. Она вновь попыталась его поцеловать, но он за плечо подтолкнул ее к выходу.

При виде лейтенанта Николе, поджидавшего в холле, Хатч замерла.

Выпустив руку Дюгена, она отстранилась. Поправила пучок, одернула безупречно сидевший костюм.

— Вы не знаете, от чего отказываетесь, майор Дюген, — произнесла она недрогнувшим голосом.

— У вас свидание, мадам Хатчинсон, но не со мной.

Она послушно села в машину. И всю дорогу любовалась Парижем.

— Я люблю этот город, майор, — произнесла она, пока Николе парковал машину перед комиссариатом. — И глупость полицейских тут бессильна.

Ее любовь к Парижу казалась искренней. Эта женщина была способна на откровенность. Подобно всем королевам лжи, подумал Дюген, она так искусно подмешивает правду к своим выдумкам, что в конце концов ей удается соткать паутину без единой зацепки.

— Здравствуй, Шарлиз, — сказал Брэд Арсено.

На мгновение на лице Шарлиз Фрэзер отразилось замешательство. Но она быстро овладела собой, очень быстро, подобно морскому приливу, который обгоняет беглецов и, как ни в чем не бывало, оставляет после себя гладкий берег.

— Я так и не пустил корни в раю, вот и надумал вернуться, — продолжал Брэд. — Надеюсь, ты на меня не в обиде.

— Кто этот шут гороховый?

— Человек, которого вы забыли, Шарлиз. А вот он вас вспомнил. Не сразу, но ему это все-таки удалось.

49

С плотной белой повязкой на голове он смахивал на гору, за которую зацепилось облачко. Брэд потерял ухо, зато обрел память. Когда он вышел из комиссариата, Ингрид, Лола и Бартельми затащили его в «Красавиц». Сидя за чашкой кофе на вкусно пахнущей кухне Максима, Брэд рассказывал о своем вернувшемся прошлом.

— Солдаты посадили уцелевших из дома престарелых в лодки. Я пешком добрался до Французского квартала. Витрины были разбиты, мимо пробегали мародеры, нагруженные коробками. В одном баре старик хозяин угрожал мне сечкой. Видя, что мне все по фигу, он забился в свой угол и не мешал мне напиваться.

Пьяный в стельку, я двинулся дальше по охваченным страхом улицам, говорил со своим стариком, словно он был рядом и мог мне ответить, да он и вправду отвечал. Какая-то часть меня еще что-то соображала. Я думал о Бене. О Магнолия-холле, который некому защитить от бандитов.

Темень стояла хоть глаз выколи, но похоже, от виски я видел в темноте, как кошка. В Садовом районе, как и повсюду, отключилось электричество, и я различал карманные фонари мародеров, грабивших виллы. Ворота Магнолия-холла были открыты. Я услышал шум перебранки. Голоса доносились из дома. Я взял в сарае свою пилу.

Какая-то парочка угрожала Бену. Мужчина был вооружен. А женщину я поначалу принял за Джулию. Потом признал в ней Шарлиз: она вернулась, чтобы отомстить Бену. За то, что он ее отверг. Мужчина выстрелил. Я кинулся на него, он попытался удрать. Но я догнал его и сильно ранил. Шарлиз сбила меня машиной и затащила в нее подонка.

Бен умер у меня на руках. Я положил его на кровать, отер кровь. И помолился за него.

Я нашел пистолет. Вроде я сунул его в пластиковый пакет, из тех, в которых кухарка хранила замороженные продукты. И пошел проведать Великана. Его ветви дергались под порывами ветра как безумные. Мне показалось, будто он говорит со мной и советует спрятать пистолет в его дупле. Спускаясь, я расшиб лицо. И еле дотащился до сарая.

А утром, кроме отца, Французского квартала, старика с сечкой, бухла, я ничего не помнил. Я вернулся в дом и увидел Бена. Его застрелили, но это вышло случайно, и кто-то почтительно уложил его в постель. Этот кто-то мог быть только я.

Долго я брел с растерзанной душой, уверенный, что спьяну убил лучшего друга. Патруль отвез меня в аэропорт. И запихал в самолет, летевший в Даллас. Паспорт и деньги остались при мне. Я решил лететь во Францию. Отец из кожи вон лез, чтобы разлучить меня с матерью. Я хотел увидеться с ней.

Но добравшись до Парижа, я узнал, что ее нет в живых. Я жил как бродяга. Пока не встретил Ману. Я знал, что Ингрид живет в Париже. И решил навестить ее, когда встану на ноги.

Проходил месяц за месяцем. И вот однажды мне повстречалось привидение. Женщина, прекрасная, словно Джулия, занималась в Монсури джоггингом. Я бросился за ней. Но это оказалась не Джулия, а похожая на нее американка. Мне почему-то было тяжело на нее смотреть. Я подружился с Роменом. Работая с ним в саду, я выслеживал ту блондинку. Узнал, что ее зовут Хатчинсон. Но мне и в голову не пришло, кто она такая. Для меня Шарлиз оставалась тощей капризной брюнеткой, мечтавшей занять место в совете директоров «Фрэзер Реалити», которую Бен не принимал всерьез.

Я познакомился с Лу, мы с ней отлично ладили, покуда сестра Маргарита меня не выставила. Лу убили. Меня подпоили. И я снова запил. Узнав от Ману, что ее задушили в парке, я принял себя за чудовище. Чудовище, которое убило Лу, как прежде оно убило Бена. Ману спрятал меня у Зазы. И я попытался вспомнить.

Лола размышляла, сопоставляя его рассказ с тем, что соизволил ей сообщить майор Дюген. Убийство в Магнолия-холле должно было остаться тайной, скрытой под покровом ночи. Увидев Брэда в Париже, Шарлиз испугалась, что все может открыться. Джим испортил снаряжение Брэда. Но покушение сорвалось.

— Удача улыбнулась Шарлиз, когда Кармен убила Лу, — сказала Лола. — Шарлиз навела подозрения на Брэда и Марке, подложив деньги и фотографии в Гостиницу искусств. Джим ЛеБлан должен был найти и устранить Брэда, а затем свалить его убийство на Марке. Но она не приняла в расчет упорство Брэда.

— Труп ЛеБлана так и не опознали бы, не догадайся Саша Дюген послать его отпечатки в Луизиану, — добавил Бартельми.

— А если бы Ингрид не полезла на кипарис Великан, не удалось бы установить, что его отпечатки совпадают с отпечатками на «беретте», — продолжала Лола. — В Америке Джим ЛеБлан не состоял на учете в полиции. Я звонила Камерон Джексон, она только что допросила мать Шарлиз и Джима. Эва Мендес проклинает дочь. Шарлиз сообщила ей о смерти Джима, но отказалась объяснить, почему тело нельзя перевезти на родину.

— Шарлиз с братом всегда стояли друг за друга горой, — заметил Бартельми.

— Особенно когда речь шла об убийстве, — подхватила Лола. — Теперь мы знаем, что именно Джим ЛеБлан убил заправщика на автосервисе в Билокси и украл его пистолет.

— Из него он и застрелил Джулию, после того как они с Шарлиз ее похитили, — сказал Бартельми.

— Когда Шерман Фрэзер наконец решился признать Шарлиз, она поверила, что теперь весь мир у ее ног, — добавила Лола. — И ей достаточно потребовать, чтобы добиться своего, а если это не поможет — убить. Дюген и Паркер считают, что она попросила брата убить невесту Бена. Ей вздумалось стать воплощением женщины, которую любил Бен. А оригинал она решила уничтожить.

Брэд выглядел измученным. Ради него Дюген использовал самые сильные средства. Именно он придумал надеть на него пуленепробиваемый жилет и пустил ложные слухи о смерти кажёна. Часами он изводил его вопросами и даже воспользовался помощью гипнотизера, чтобы помочь ему шаг за шагом вернуть себе память. Укрывшись за односторонним зеркалом, Брэд присутствовал при каждом допросе Шарлиз-Хатч. Прежде чем устроить им очную ставку, Дюген проявил небывалую выдержку и настойчивость.

— А все-таки молодец этот майор Дюген! — восхищенно заметил Бартельми.

Ингрид промолчала, прильнув к своему другу. Ее рука, лежавшая на его массивном предплечье, в кои-то веки выглядела хрупкой. Лола подумала, что сердцу ее американской подруги надо дать зарубцеваться. Для этого понадобится много времени и еще больше дружбы. Она согласилась с предложением Максима снова налить всем по чашке кофе и еще некоторое время вместе со всеми подбадривала Брэда, прежде чем сказать, что у нее неотложная встреча.

50

— С того дня, как Шерман ее признал, Шарлиз была сама не своя. Эва Мендес рассказала мне, как она постепенно менялась. Она разбавила последнюю каплю своей креольской крови, чтобы стать похожей на прекрасную блондинку из лучшего общества. Но она постоянно возвращалась к истокам. Чтобы восстановить связь с тем, чем она была прежде, и втянуть Джима в свои преступные замыслы.

— Как они избавились от Джулии?

— Здесь Эва Мендес ни в чем не уверена, но, судя по обрывкам разговоров Джима и Шарлиз, она полагает, что приманкой послужил блюзовый концерт в «Спайс». Джулия играла в университетской блюз-группе. Однажды вечером после работы она приняла их неожиданное приглашение. Но до места назначения так и не добралась. Не исключено, что Шарлиз, чтобы подтолкнуть Джима к действию, намекнула ему на выкуп. Но на самом деле хотела она одного: устранить соперницу. Полиция слишком увлеклась, забыв, что семьдесят процентов убийств совершаются кем-то из близкого окружения жертвы.

— Беда Шарлиз в том, что она не только Шарлиз, но и совсем другая женщина.

— И эта другая, не сумев заполучить желанного Бена Фрэзера, вышла за богатого старика с большими связями, но лишенного всякой щепетильности. Стив Хатчинсон притворяется, будто он понятия не имел о том, что Кэролайн Хантер, в замужестве Хатчинсон, на самом деле Шарлиз Фрэзер. Я не сомневаюсь, что он использовал поддельные документы жены для отмывания денег и всевозможных махинаций, начиная с его налогового рая в Панаме. Он уже нанял знаменитого адвоката для ее защиты, но мы хорошо подготовились к процессу. Во многом благодаря вам, Саша.

— Дейв, мы с вами в одной команде. Вы нам тоже очень помогли.

*

Улыбнувшись ему, она спросила, можно ли ей закурить. Он ответил, что нельзя.

— Вы действительно не умеете брать от жизни все, — поддела она его.

— У вас еще появится возможность испробовать ваши уловки на лейтенанте Паркере. Он приедет за вами, когда французское правосудие будет удовлетворено.

Ее улыбка померкла, и все же ей удалось пустить ему пыль в глаза. Он видел, как она, собравшись с силами, выпрямилась и поправила волосы, позвякивая браслетом.

— Вы знакомы с Джимом ЛеБланом?

Она промолчала.

— С неизвестным из парка, который несколько раз пытался убить Брэда Арсено. С вашим братом.

— Моим единоутробным братом.

— Если вам так угодно.

— Джим служил у меня шофером. В прошлом он не всегда был пай-мальчиком, но с тех пор как работал на меня, вел себя хорошо. Я и подумать не могла, что он взялся за старое.

— Почему вы не сообщили нам о его исчезновении?

— Джим был непоседой. Случалось, он пропадал надолго. Мне и в голову не пришло, что он погиб.

— Его фотография была во всех газетах.

— Допустим.

— Что допустим? Что вы знали о его покушении на Брэда?

— Когда я это поняла, то испугалась, что это может расстроить сделку с «Толбьяк-Престиж».

— Как раз после смерти ЛеБлана вы наняли того амбала из «Secury». Прежде брат был вашим телохранителем. Более того, вы сами попросили ЛеБлана убить Арсено.

— С какой стати?

Она изобразила недоумение. Дюген расхаживал перед односторонним зеркалом, зная, что Кастийо, Мутен и Ферне следят за допросом.

— Чтобы устранить свидетеля убийства Бена Фрэзера, — сказал Людовик Николе. — В Магнолия-холле нашли «беретту» ЛеБлана.

— Во время урагана я была со своей семьей. Ведь Французский квартал не затопило. Зачем мне соваться куда-то еще?

— А вот ваша мать говорит иначе, — возразил Дюген.

Впервые ему удалось поколебать ее уверенность. Она побледнела.

— Эва Мендес не может простить, что вы втянули в свои дела Джима ЛеБлана. Она считает вас виновной в его смерти и готова свидетельствовать против вас. Все кончено, Шарлиз.

— У вас, майор, слишком богатое воображение. Вы уверены, что мне нельзя курить?

— Уверен. Эва всегда больше любила Джима. Сына, первенца. Вас это ранило, Шарлиз.

— Моя мать вам исповедовалась?

Улыбка не сходила с ее лица. Дюген угадал эту брешь в ее броне. Дело прошлое, но рана до сих пор не затянулась.

— Вам пришлось ей признаться, что он убит. Вы солгали, рассказав ей историю об ограблении, которое плохо обернулось. Она никогда вас не простит.

Она провела рукой по волосам, потом помассировала себе затылок. Ее движения оставались гибкими, плавными, женственными. Глаза светились насмешкой.

— Вы убили Бена, а потом пришел черед Юпитера. Один вас отверг, другой пожелал вернуть себе свободу.

— Юпитер Тоби умер от сердечного приступа.

— Что-то не верится.

— Он слишком много пил.

— Он был молод и в неплохой форме. И не будем забывать о Марке, которого вы ласково звали Жилем. Он чувствовал себя таким загнанным, что не заметил вашего появления. И вы разыграли самоубийство в его «порше». А может, наняли молодых отморозков вроде тех, что покушались на Брэда возле госпиталя. Я скорее склоняюсь ко второму варианту. Вы всегда поручали грязную работу другим. Возможно, вам не хватает мужества.

— Вы рисуете меня хуже, чем я есть, Саша. Вы думаете: у Хатч есть деньги, она может нанять убийцу где угодно и когда угодно. И заказать кого угодно. Считаете, что из-за меня вам вечно придется оглядываться. Ведь однажды вы едва не погибли. И тот случай превратил вас в параноика.

Дюген понял, что она хорошо поработала и многое о нем узнала. Эта женщина ни в чем не полагалась на случай. Но, к несчастью для себя, она не в силах была молчать об этом. Ей требовалось, чтобы все знали: она лучшая. А это серьезная слабость.

— Вы угрожаете, — сказал Николе, записывая что-то в своем блокноте. — Я свидетель.

— Восхищаюсь вашим воображением. — Она по-прежнему обращалась к Дюгену, пропустив мимо ушей замечание лейтенанта.

Она полностью овладела собой. Снова стала красивой блондинкой, при любых обстоятельствах уверенной в себе. Но теперь в ее глазах пылала ненависть.

В комнату вошел комиссар Кастийо:

— Я сменю тебя, Дюген. Езжай домой.

Дюген взял пиджак со спинки стула. Шарлиз Фрэзер с трудом скрывала свое разочарование. Он будто слышал ее мысли: «Ты уходишь, потому что не хочешь узнать, насколько я черна…»

— До завтра, шеф.

Он вышел, даже не взглянув на Шарлиз Фрэзер. Закрыл за собой дверь, услышав вопрос комиссара, который Николе тут же перевел на безупречный английский. Шарлиз в надежных руках. Если ночью она не расколется, они продолжат с утра пораньше.

Он впервые перепоручил свое дело другим. Пару недель назад он бы ни за что не стал играть в команде. Остался бы последним матадором, разукрашенным для заклания. А теперь он чувствовал себя неотъемлемой частью группы. Непривычное, но захватывающее ощущение.

Часы в коридоре показывали двадцать два тридцать. Он вышел из комиссариата, приподнял воротник пиджака и взглянул на парижское небо. Там виднелось несколько звезд. Пожалуй, стоит сделать несколько заплывов в бассейне Жозефины Бейкер. Этот плавучий бассейн на Сене открыт до полуночи, и над ним светят звезды. К тому же он носит красивое имя. Имя шоу-звезды.

Он взял напрокат купальный костюм и полотенце, удивился, что в бассейне ночью полно посетителей. Но этих посетителей скорее интересовали разговоры, знакомства и флирт, чем спортивные заплывы.

Дюген плавал до изнеможения. И тогда к нему пришло ощущение полной свободы. В пустой раздевалке он присел на скамейку, закрыл глаза, наслаждаясь тишиной.

Выйдя из бассейна, на набережной Панар-и-Левассор он подозвал такси. После минутного колебания дал адрес на улице Тагор. Вообще-то таксист был таксисткой. Женщиной лет пятидесяти, разъезжавшей со своим псом. Это четвероногое оказалось слишком пахучим и ошалевшим от долгих часов на сиденье машины. Таксистка слушала вкрадчивую ночную передачу со сладкоголосой ведущей. Слушатели часто звонили в студию, особенно женщины. Одну из них только что покинул мужчина ее жизни, и она пыталась отнестись к этому по-философски.

— Сегодня подруга рассказала мне потрясающую загадку, Анна. Вроде ничего особенного, но мне помогло…

— Поделитесь с нами, Сильви.

— Что общего у облаков с мужчинами? Когда они исчезают на горизонте, можно рассчитывать на хороший денек…

В зеркале дальнего вида Дюген встретился взглядом со своим шофером, отвернулся и погрузился в созерцание Парижа.

51

Кроме книги Болодино Лола принесла бутылку и три бокала. Один она протянула садовнику

— Я не большой любитель шампанского, мадам Лола.

— Постарайся, Ромен, это ритуал, а не дегустация.

Третий бокал она поставила на фамильный склеп Жибле де Монфори и произнесла тост:

— За тебя, Юпитер.

Ромен последовал ее примеру:

— За тебя, сынок.

Они помолчали.

— Вы думаете, он так уж любил пузырьки, мадам Лола?

— Да нет. Не его вина, что всегда находилась женщина, готовая угостить его шампанским.

Лола с наслаждением вдохнула аромат штокроз, от ночной росы ставших еще душистее. А потом объявила, что у нее набралась целая тачка вопросов насчет теплицы. Ромен пустился в долгие, не слишком внятные объяснения, но ей все же удалось разобраться, что к чему.

Давным-давно было известно, что Луи-Гийом — необыкновенный ботаник. Один из сорвиголов, бросавших вызов океанам, лихорадкам, туземным тесакам и голландским мечам, чтобы принести в дар человечеству необычные растения, которые таит в себе планета. Известно, что растения, подобно людям, могут быть более или менее благотворными. И также ведомо, что некоторые, особые виды растений бывают смертоносными.

Брэд Арсено знал об этом от матери, страстно преданной садоводству и ботанике. Ирен Морен успела посвятить сына в тайны кизила, легенды кипарисов, смокв, кедров, аукумеи, гевеи, — словом, во все секреты зеленого царства. Побывав в теплице, Брэд объяснил Ромену, что красивое дерево с густыми ветками, звездчатыми листьями и белыми пахучими цветами далеко не безобидно. Дерево Cerbera odollam, известное от Индонезии до Индии, несмотря на смешное название понго-понго, данное ему малайцами, таит в своих семенах смертельный яд, который очень трудно распознать. Чтобы скрыть его вкус, достаточно подмешать его к острому блюду. От этой отравы погибли тысячи людей, в том числе множество женщин. Их сердца остановились, по-видимому, самым естественным образом. Убийцы были трусами, но не глупцами. Они доверяли понго-понго устранение супруги, ставшей им в тягость: слишком старой, слишком толстой, слишком влюбленной в другого, а то и невестки, недостаточно богатой или неспособной рожать мальчиков. Это дерево распахивало врата загробного мира и закрывало их быстро и бесшумно.

Тогда Брэд предостерег Ромена. Но Ромен только плечами пожал. Некоторые были господами пряностей, а он — всего лишь господин теплицы. Он владеет ключом от нее. И считает себя ее хранителем. Там, на небесах, Луи-Гийом Жибле де Монфори рассчитывает на него. От его сада и так мало что осталось. И речи не может быть о том, чтобы вырвать еще одно растение, разобрать цветник, а уж тем более срубить дерево. Редкое дерево, привезенное издалека и так давно. Пусть и опасное, но что ни говори, не такое опасное, как тигр. Надо просто держаться от понго-понго подальше, и оно никому не навредит.

— К тому же ты не читал книгу Болодино.

— Нет. Болодино знал о дереве?

— Он, как и ты, узнал от Брэда. Наконец-то мне удалось поймать его по телефону. Благодаря понго-понго Болодино обнаружил, что у него в руках сенсационная история, интересная любому читателю.

— Выходит, сестра Маргарита тоже знает?

— Скажем, она, как и ты, закрывала на это глаза. Не надо срубать понго-понго. Не следует разрушать творение Луи-Гийома. А ведь именно это дерево сделало ботаника убийцей.

— В самом деле?

— Это догадка Болодино. Он утверждает, что мало-помалу ревность испепелила сердце Луи-Гийома. Дворянин, который приносил свои знания на алтарь жизни, сбился с пути. Он вдруг вспомнил, что в каждом райском саду кроется ядовитая змея. Я прочту тебе отрывок из дневника Луи-Гийома, который он вел во время своего великого путешествия с Бугенвиллем:

Древние верили в Древо Жизни. И в наш просвещенный век на отдаленных широтах есть люди, что падают ниц перед космическими древами, чьи ветви соединяются с небом, а корни уходят в самые глубины нашей кормилицы Земли и вытягивают из нее все ее дары. Но кому ведомо могущество Древа Ночи? Пышная листва, цветы с чистыми благоуханными венчиками, внушительные плоды в блестящей оболочке идеальной овальной формы приглашают новичка к пиршеству. Однако пусть неопытный путешественник остережется и не прельстится их размером и красками. Тот, кто умеет слушать голоса нимф, оставляет медленно сохнуть их отравленные плоды, пока они не превратятся в волокнистые шарики, и бежит их семян, словно чумы…

— Семенами Луи-Гийом отравил своего соперника Аршамбо?

— Ну конечно. И, как он рассчитывал, Аршамбо умер незаметно. У него не было обычных симптомов отравления, известных в те времена. Современники, разумеется, решили, что у него сдало сердце. То же случилось и с Юпитером. История повторилась. Но на сей раз умер один из Жибле де Монфори.

— По-вашему, выходит, это я виноват в смерти Юпитера?

— Мы все виноваты. Даже если отраву подложила Хатч. Она усвоила привычку утолять жажду, голод и прочие потребности Юпитера. Анализы содержимого желудка ничего не дали. Поскольку, чтобы обнаружить этот специфический яд, нужно знать, что искать.

— А мадам Хатчинсон знала, что скрывается в теплице?

— Полагаю, она читала американский перевод «Господина пряностей». Хатч хотела знать все, что касается «Толбьяк-Престиж». В знании она видит животворный сок, и она права. Я преподнесу свою версию майору Дюгену и его команде. Очень надеюсь, что они найдут для нее наилучшее применение. В целом я им доверяю.

— Значит, мадам Хатчинсон входила в мою теплицу, чтобы украсть семена понго-понго, а я ничего не заметил.

— Ты уверен, что ничего не заметил?

Для храбрости он пригладил себе бачки:

— Сказать по правде, я знал, что кто-то взломал дверь…

— И что же?

— А то, что я постарался забыть об этом. Живя в саду, перестаешь прислушиваться к тому, что делается в мире.

— Да, я понимаю.

— Скважина немного погнулась. Вот я ее и заменил, не поднимая шума. Я подумал, что туда наведывались художники. У них чудные идеи, но вникать в них мне не хотелось. Все эти безобразники были влюблены в сад Луи-Гийома. Все мечтали насладиться его красотой и покоем. Он привлекал их еще больше оттого, что сестра Маргарита запрещала в него входить.

— Ты подумал, что, как и все другие деревья, Cerbera odollam навсегда сохранит свою тайну, будет дышать себе потихоньку и никогда никому не причинит зла. Это тебе пришло в голову сделать фальшивую этикетку? Bulua clempendris? Разве не так?

— Или Culua belendris, я и сам не помню.

— Какая разница.

— Я подумал, что пока у этого дерева нет имени, оно безопасно. Ваши глаза полны слез, Лола.

— Как и твои.

— Только я не умею плакать. А вы вот-вот расплачетесь.

И Лола расплакалась. Горячие слезы лились откуда-то изнутри и скатывались у нее по щекам посреди темных остатков сада Луи-Гийома. Она достала из сумки платок и спросила:

— Тебе неприятно, что я плачу?

— Да нет, мне неприятно, что я не могу плакать вместе с вами. Я воспитан в те времена, когда мужчины не плакали. Разве что на войне. Понимаете, мои слезы сдерживает прочная плотина воспитания.

— Понимаю. Но когда мы допьем бутылку, ты расплачешься.

— Обещаете?

— Обещаю.

— Как жаль, что Брэд не может составить нам компанию. Мы могли бы исполнить ритуал вместе с ним.

— Я рассчитываю повторить его вместе с Брэдом.

— Правда?

— Да, но только с бутылкой газировки.

— Так-то оно лучше, Лола. А с вашей подругой-блондинкой и ее собакой вы будете исполнять ритуал?

— Это не так просто.

— Почему?

— Зигмунд не любит гулять по ночам, а с Ингрид дурно обошлась животворная сила второго дыхания.

— Вы бы мне рассказали, что к чему.

Проще простого, подумала Лола, берясь за бутылку шампанского. Впереди весенняя ночь, она ласкает и баюкает нас ароматами своих пряностей и наших воспоминаний. Она приносит нам облегчение.

— Непременно, потому что лучше страдать от угрызений совести, чем от сожалений, Ромен.

— Вы так считаете?

— В общем-то да. А в отношении любви я просто уверена…

Примечания

1

Акадийцы, или кажёны — франкоязычные жители Луизианы.

2

Комар и гигантская лягушка на кажёнском диалекте.

3

«Прóклятые поэты» (фр. «Les Poetes maudits») — название цикла статей Поля Верлена, посвященных его отверженным и непризнанным собратьям по перу. С тех пор так называли разных поэтов: Нерваля, Бодлера, Лотреамона и многих других.

4

Пожалуйста, не сейчас… Я люблю эту песню… (англ.)

5

Перевод Н.Любимова.

6

Здесь: Черт побери! (англ.).

7

Что за бред! (англ.).

8

Она самая, дорогуша! (англ.).

9

Крысы! Только не это! (англ.).

10

Почему? (англ.).

11

Вовсе нет (англ.).

12

Архипелаг в Индийском океане к востоку от Мадагаскара, состоящий главным образом из острова Реюньон (бывший остров Бурбон) и острова Маврикий (бывший Иль-де-Франс).

13

Что? (англ.).

14

А теперь погнали! (англ.).

15

Оставь меня! (англ.).

16

Желтая луна, желтая луна,

Зачем ты смотришь в мое окно?

Ты знаешь то, чего не знаю я? (англ.).

17

Скажи мне, желтая луна,

С кем теперь девушка моя? (англ.).

18

О желтая луна,

Ты видела мою креолку?

Скажи мне правду,

Ты ведь моя союзница… (англ.).

19

У вас что, крыша поехала? (англ.).

20

Ты и я (англ.).

21

Хорошо! (англ.).

22

Жизнь, черт возьми, коротка (англ.).

23

Я с ума по тебе схожу (англ.).

24

То есть по воле императора Франции Наполеона Третьего, племянника Наполеона Великого, и архитектора Альфана.

25

Пошли отсюда (англ.).

26

Пойдем надерем пару задниц! (англ.).

27

Прямо сейчас! (англ.).

28

На помощь (англ.).

29

Катрина, ты сука (англ.).

30

Дважды повторенное нравится (лат.).

31

Перевод Б. Пастернака.

32

В любом случае (англ.).

33

Ты меня слышишь, мать твою? (англ.).

Content

Доминик Сильвен
Когда людоед очнется

*

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

Примечания