Маккалоу Колин

Женщины Цезаря

Колин Маккалоу

«Женщины Цезаря»

Сельве Энтони Деннис, мудрой женщине, колдунье, теплому, великолепному человеку

СПИСОК КАРТ И ПЛАНОВ

Карта 1. Романский мир

Карта 2. Рим в черте городских стен

Карта 3. Италия: топография и дороги

План 4. Римский форум

Карта 5. Расположение сил Помпея в борьбе с пиратами

Карта 6. Восток периодов походов Лукулла и Помпея

План 7. Общественный дом (Domus publica)

Карта 1. Романский мир

Карта 2. Рим в черте городских стен

Расшифровка к карте 2.

1. Мавзолей Юлиев Цезарей

2. Храм Венеры Победительницы

3. Театр Помпея

4. Портик Помпея со стоколонной колоннадой

5. Здание собраний в Помпеевом комплексе (место смерти Цезаря)

6. Храм Геркулеса Мусийского (Геркулеса и 9 Муз)

7,8,9,10. Четыре храма Помпеева комплекса: Юноны Куриатной (покровительницы собраний), Фортуны Сегодняшнего Дня, Феронии (свободы для рабов), Лар моряков

11. Старый портик Минуция в Фламиниевом цирке

12,13,14. Храмы Фламиниева цирка: Вулкана, Геркулеса Кустоса (служителей цирка), Марса Непобедимого

15. Портик Метеллов

16. Храм Аполлона Сосиана (покровителя медицины)

17. Храм Беллоны и «Вражеская земля»

18. Храм Юноны Правительницы

19. Храм Юпитера Статора (останавливающего бегущих с поля битвы)

20а. Возможное место нового портика Минуция или виллы Помпея

20Ь. Возможное место нового портика Минуция или храм Дианы

21. Четыре храма: Пьеты, Януса, Спес (Надежды), Юноны Соспиты (Спасительницы)

22,23. Два храма: Фортуны (добродетели и девственности) и Матери Матуты (деторождения)

24. Храм Портуна (покровителя ворот)

25. Храм Януса (открытия/закрытия дверей, начала/завершения)

26,27,28. Три центра культа Геркулеса: Геркулеса Оливария (покровителя торговли маслом). Великий Алтарь Геркулеса, Геркулеса Победоносного

29. Храм Цереры — штаб-квартира плебейских эдилов

30. Храм Флоры

31,32. Два храма культа свободных граждан: Юноны Регины (для женщин) и Юпитера Либерта (для мужчин)

33. Священная территория, где происходил праздник освящения оружия (19 октября)

34. Храм Дианы (покровительницы рабов)

35. Храм Луны

36. Храм Ювенты (богини юности)

37. Храм Меркурия — штаб-квартира гильдии торговцев

38. Храм Венеры Обсеквенции (покровительницы проституток и супружеской измены)

39. Храм Bona Dea (Благой богини, покровительницы женщин) и Священная скала

40. Храм Доблести и Чести (культ военных командиров)

41. Курия Ветера — древнее место собраний

42. Место рождения Гая Октавия, впоследствии Августа (предположительно)

43. Храм Юпитера Статора

44. Луперкал, святилище Пана-Луперка, и грот, где, по преданию, волчица вскормила Ромула и Рема

45. Круглая хижина Ромула

46. Вход в преисподнюю

47. Храм Великой Матери (азиатской богини)

48. Базилика Юлия (заменила базилику Семпрония и Опимия)

49. Форум Юлия

50. Храм Семо Санка Дия Фидия

51. Дом Тита Помпония Аттика (предположительно)

52. Храм Салус (богини здоровья и благополучия)

53. Храм Квирина (римских граждан)

54. Храм Теллус (богини земли)

55. Храм Юноны Луцины (регистрация рождения римских граждан)

56. Храм Венеры Либитины (регистрация смертей римских граждан) — предположительно

57. Храм Эскулапа (медицина)

58. Выход сточных вод с Квиринала и Марсова поля

59. Эмилиев мост

60. Выход сточных вод из Субуры (клоака Максима), с Эсквилина и др.

61. Деревянный мост (мост Сублиция)

Ворота в Сервиевой стене:

А — Тригемина — порт Рима

В — Лаверналис — Остийская дорога

С — Раудускулана — Остийская дорога

D — Невия — Ардейская дорога

Е — Капена — Аппиева и Латинская дороги

F — Келимонтана — Тускуланская дорога

G — Кверкветулана — Пренестинская дорога

Н — Эсквилина — Лабиканская и Пренестинская дороги

I — Виминалис — Коллатин-ская и Тибуртинская дороги

J — Коллина — Номентанская дорога

К — Квириналис — Соляная дорога

L — Салютарис — Фламиниева дорога

М — Санквалис — Длинная ул. и Марсово поле

N — Фонтиналис — Марсово поле

О — Триумфальные — только для триумфальных шествий

Р — Карменталис — Фламиниев цирк

Q — Флументана — Фламиниев цирк

Карта 3. Италия: топография и дороги

ЧАСТЬ I

ИЮНЬ 68 Г. ДО Р. Х. — МАРТ 66 Г. ДО Р. X

— Брут, мне не нравится твоя кожа. Подойди, пожалуйста, поближе к свету.

Четырнадцатилетний подросток не шевельнулся, склонившись над листом бумаги Фанния с тростниковой палочкой в руке, на которой давно уже высохли чернила.

— Подойди сюда, Брут. Сейчас же, — спокойно повторила мать.

Он знал ее. Поэтому отложил палочку. Мать не вызывала у него смертельного ужаса, но навлекать на себя ее неудовольствие он не хотел. Один ее зов еще можно было проигнорировать, но повторный означал, что она ждет немедленного повиновения. Поднявшись, он подошел к окну, где стояла Сервилия. Ставни были широко открыты. Рим задыхался от ранней, не по сезону, жары.

Хотя Сервилия была невысокого роста, а Брут в последнее время стал быстро расти, он все еще был не намного выше ее. Мать цепко взяла его за подбородок и принялась пристально рассматривать красные прыщи, вызревающие у него вокруг рта. Потом смахнула черные кудри со лба: и тут тоже!

— Тебе надо подстричься! — сказала она и так дернула за локон, падающий на глаза, что у мальчика выступили слезы.

— Мама, короткие волосы — это неинтеллектуально, — возразил он.

— Короткие волосы — это практично. Они не закрывают лицо и не раздражают кожу. О, Брут, как с тобой трудно!

— Если ты хотела сына-воина с короткой стрижкой, мама, то вместо двух девочек родила бы от Силана больше мальчиков.

— Один сын нам по средствам. На двоих понадобилось бы куда больше денег. Кроме того, если бы я родила Силану сына, ты не был бы его наследником. Тебе осталось бы только состояние твоего отца.

Сервилия прошла к столу, за которым работал Брут, и принялась нетерпеливо перебирать разные свитки.

— Посмотри на этот беспорядок! Неудивительно, что ты сутулишься. Тебе надо ходить на Марсово поле с Кассием и другими мальчиками из твоей школы, а не тратить время в пустых попытках изложить всего Фукидида на листе бумаги.

— Но я пишу лучшие краткие переложения во всем Риме, — хвастливо заметил Брут.

Сервилия с иронией посмотрела на сына.

— Фукидид был довольно лаконичен, но все же ему понадобилось написать несколько книг, чтобы изложить всю историю конфликта между Афинами и Спартой. Какой прок в том, что ты ломаешь его прекрасный греческий язык, чтобы ленивые римляне могли прочесть твое изложение, а потом поздравлять себя с тем, что знают о Пелопоннесской войне все?

— Литература становится слишком пространной, — упорствовал Брут. — Человек не может охватить ее всю, не прибегая к конспектам.

— Твоя кожа делается все хуже и хуже, — произнесла Сервилия, возвращаясь к теме, которая ее действительно интересовала.

— Это свойственно всем мальчикам моего возраста.

— Но это не входит в мои планы относительно тебя.

— Да помогут боги всем и всему, что не входит в твои планы относительно меня! — воскликнул он, охваченный внезапным порывом раздражения.

— Одевайся, мы выходим, — только и проговорила Сервилия, покидая комнату сына.

Когда Брут появился в атрии просторного дома Силана, на нем была простая белая тога для юношей. Официально он станет мужчиной лишь в декабре, в день праздника Ювенты, богини юности. Мать уже поджидала его. Когда Брут приблизился к ней, она в очередной раз критически оглядела его.

Да, определенно он сутулится. А каким милым ребенком он был еще в прошлом январе, когда Сервилия заказала его бюст у Антенора, лучшего скульптора-портретиста во всей Италии… Но сейчас половое созревание стало проявляться слишком агрессивно, и былое очарование детства безвозвратно исчезало — даже на предубежденный взгляд матери. Глаза у него были, большими, черными, взгляд под тяжелыми веками — мечтательным. Но его нос отнюдь не становился истинно римским, разрушая все надежды Сервилии, он упорно оставался коротким и курносым, как и ее собственный. А кожа, которая прежде была такого чудесного оливкового цвета, столь гладкая и безупречная в младенчестве, теперь внушала ей ужас. Что, если Брут войдет в число несчастных с теми нездоровыми прыщами, которые оставляют неизгладимые рытвины на лице? Очень скоро мальчику исполнится пятнадцать лет. Прыщи! Как отвратительно и низко! Но начиная с завтрашнего дня Сервилия начнет наводить справки у врачей и знахарей. И нравится это Бруту или нет, он будет ежедневно ходить на Марсово поле и выполнять там необходимые упражнения. Он обязан учиться военному делу. Это необходимо. В семнадцать лет он должен записаться в римские легионы. Конечно, в качестве контубернала, а не простого солдата. Ее Брут станет кадетом в личном штабе какого-нибудь командира-консуляра, который примет мальчика к себе благодаря его имени. Происхождение Брута и общественное положение его семьи этому порукой.

Управляющий открыл им дверь, выходящую на узкую улицу Палатина. Сервилия быстро направилась в сторону Форума, сын старался не отставать от нее.

— Куда мы идем? — спросил он, все еще нервничая, потому что мать отвлекла его от конспектирования Фукидида.

— В дом Аврелии.

Он по-прежнему был занят оставленной работой, мысленно прикидывая, как выразить огромный объем информации одним предложением. И день сегодня выдался таким жарким! Если бы не это, его сердце радостно забилось бы при известии о цели их пути. Но сегодня он застонал:

— О, только не в эти трущобы!

— Именно туда.

— Это так далеко! Такое мрачное место!

— Место, может быть, и мрачное, сын мой, но у хозяйки безупречные связи. Там будут все. — Она помолчала, взглянула на сына, не поворачивая головы. — Все, Брут, все.

На это он ничего не ответил.

Двое слуг шли впереди, освобождая им дорогу. Сервилия почти бегом спустилась с лестницы Кольчужников и погрузилась в сутолоку Римского Форума, где так любят собираться римляне — слушать, наблюдать, прогуливаться… да просто ради того, чтобы побыть среди сильных мира сего. Ни Сенат, ни комиции сегодня не устраивали собраний, и у судов был короткий перерыв, но тем не менее кое-кто из великих оказался на Форуме. Они выделялись из толпы благодаря пучкам прутьев, которые ликторы держали на уровне плеч, чтобы продемонстрировать их империй.

— Дорога все время в гору, мама! Ты можешь идти помедленнее? — попросил, задыхаясь, Брут, поспешая за матерью, которая быстро шагала по кливусу Орбия, с дальней стороны Форума. Пот ручьями катил с него.

— Если бы ты больше времени уделял физическим упражнениям, ты бы не жаловался, — равнодушно отозвалась Сервилия.

Тошнотворные запахи ударили в нос Бруту, когда они достигли высоких многоквартирных домов Субуры, заслонявших свет солнца. По обшарпанным стенам ползла слизь. Темная липкая жижа текла в сточных канавах и проваливалась в решетки. Мать и сын проходили мимо бесчисленных крохотных лавчонок. По крайней мере, отбрасываемая этими жалкими строениями тень хоть как-то спасала от жары. Но все же Субура представляла собой тот лик Рима, без которого молодой Брут запросто мог обойтись.

Наконец они подошли к довольно благопристойной двери из мореного дуба с гравировкой под филенку. На двери висело до блеска отполированное медное кольцо в виде головы льва с раскрытой пастью. Один из сопровождавших Сервилию слуг энергично постучал, и дверь тотчас же открылась. На пороге появился старый, довольно полный грек-вольноотпущенник. Он низко поклонился, приглашая их войти.

Конечно, они попали на собрание женщин. Если бы Брут уже достиг того возраста, когда можно надевать простую белую toga virilis, ему не разрешили бы присутствовать здесь. Эта мысль вызвала у него панику. Мать просто обязана добиться своей цели! Ему необходимо продолжать видеть свою дорогую любовь и после декабря, когда ему исполнится шестнадцать. Ничем не выдав своих чувств, он отошел от Сервилии, как только началась церемония приветствий, и устроился в углу этой шумной комнаты, стараясь слиться с ее скромным декором.

— Ave, Брут, — послышался нежный, с легкой хрипотцой голосок. — Привет!

Он повернул голову, слегка опустил взгляд — и почувствовал, как его сердце упало.

— Ave, Юлия.

— Иди сюда, сядь со мной, — приказала внучка хозяйки дома, ведя гостя к двум низким стульям, что стояли в другом углу комнаты.

Она уселась грациозно и спокойно, как устраивается в гнезде лебедь. А он неуклюже пытался последовать ее примеру.

Ей всего восемь лет. «Как можно уже в таком возрасте быть такой красивой?» — удивлялся пораженный Брут, который хорошо знал девочку, потому что его мать была близкой подругой ее бабушки. Беленькая, как снег, острый подбородок, скулы выдаются. Нежно-розовые губы, восхитительные, как клубника, пара распахнутых голубых глаз, которые с живым интересом смотрят на все, что ее окружает. Если Брут пустился в лирику, то это из-за нее, которую он любит уже много лет! Он даже не понимал, что это любовь, пока совсем недавно она не посмотрела на него с особенно нежной улыбкой. В тот же миг он нашел слово для обозначения своего чувства. Любовь. Осознание этого факта оглушило его, точно удар грома.

В тот же вечер Брут явился к своей матери и сообщил ей, что хочет жениться на Юлии, когда она вырастет.

Сервилия с удивлением посмотрела на сына.

— Дорогой мой Брут, ведь она же еще ребенок! Тебе придется ждать ее лет девять-десять.

— Ее могут с кем-нибудь обручить задолго до того, как она достигнет брачного возраста! — с болью воскликнул юный Брут. — Пожалуйста, мама, как только ее отец вернется, попроси для меня ее руки!

— Но ведь ты можешь и передумать.

— Никогда, никогда!

— У нее совсем небольшое приданое.

— Зато ее происхождение должно тебя устраивать!

— Да, это верно.

Взгляд черных глаз, который умел быть таким жестким, с нежностью остановился на сыне. Сервилия оценила силу последнего аргумента. Она немного подумала и кивнула.

— Очень хорошо, Брут. Когда ее отец следующий раз окажется в Риме, я попрошу руки Юлии. Тебе не обязательно жениться на богатой, но весьма существенно, чтобы происхождение твоей супруги было не ниже твоего. А Юлия из рода Юлиев — идеальный вариант. Особенно эта Юлия. Патрицианка с обеих сторон.

И они решили ждать, когда отец Юлии вернется по окончании службы. Сейчас он был квестором в Дальней Испании. Квестор — самая младшая, но тоже важная должность магистратуры. Сервилия знала, что отец Юлии отлично выполняет свои обязанности. Странно, что она никогда не встречалась с ним, особенно если учесть, что истинных аристократов в Риме не так-то много. Конечно, Сервилия была аристократкой, и отец Юлии — тоже. Но среди женщин ходил слух, что в своем круге Цезарь является чем-то вроде изгоя. Он всегда слишком занят и не принимает участия в светских развлечениях, чем занимаются большинство ему подобных, когда приезжают в Рим. Если бы они уже были знакомы с Цезарем, Сервилии было бы куда проще просить у него руки его дочери для своего сына. Впрочем, Сервилия не сомневалась в согласии. Брут — идеальный жених, даже в глазах представителя рода Юлиев.

Конечно, приемная Аврелии не могла сравниться с атрием на Палатине, но все же она была достаточно просторной и могла вместить с дюжину женщин. Окна с открытыми ставнями выходили на довольно приличный сад, выращенный благодаря стараниям Гая Матия — старого жильца Аврелии, занимавшего другую квартиру первого этажа. Он разыскал розы, которые могли цвести в тени, и уговорил жильцов посадить виноград, который поднимался на высоту двенадцатого этажа, цепляясь за стены и балконы. Матий подстриг кусты, придав им форму шаров, и придумал хитрое приспособление для подачи воды в небольшой мраморный бассейн. Фонтан бил из распахнутой пасти дельфина с раздвоенным хвостом.

Стены приемной были окрашены в красный цвет, пол плохонькой террасы отполирован до красновато-розового блеска; раскрашенный потолок имел вид полуденного неба, покрытого облаками. А ведь Аврелия могла бы позволить себе и недорогую позолоту… «Конечно, эти комнаты — не резиденция одного из могущественных римских богачей, но вполне подходящее обиталище для молодого сенатора», — подумал Брут, наблюдая за Юлией и женщинами. Юлия поймала его взгляд, и он не отвел глаз.

Его мать уселась на ложе рядом с Аврелией, где имела возможность продемонстрировать себя с выгодной стороны, несмотря на то обстоятельство, что сама хозяйка дома в свои пятьдесят пять все еще считалась одной из самых красивых женщин Рима. Аврелия была стройна, изящна. Особенно выигрывала ее внешность, когда Аврелия сидела спокойно. В этих случаях оставалась незаметной излишняя резкость ее движений. Ни единой седой нити не мелькало в ее каштановых волосах, кожа — гладкая, бархатистая. Именно она рекомендовала Сервилии школу для Брута, потому что Аврелия являлась главной наперсницей Сервилии.

И Брут погрузился в мысли о школе — типично для ума, склонного к блужданию. Мать не хотела отправлять его туда, боясь, что ее ненаглядный мальчик окажется в окружении детей ниже его по положению и состоянию. Она беспокоилась, что над его усердием начнут смеяться. Лучше, если у Брута будет домашний наставник. Но отчим мальчика настоял на том, чтобы единственный сын получил стимул, заставляющий его соревноваться в знаниях с другими учениками. Это будет полезно. Кроме того, у Брута появятся товарищи для детских игр. Так высказался Силан. Он не столько ревновал к тому, что Брут занимал главное место в сердце Сервилии, сколько беспокоился о том, чтобы пасынок, по крайней мере, умел общаться с самыми разными людьми. Это пригодится юному Бруту, когда тот вырастет. Естественно, Аврелия рекомендовала совершенно исключительную школу, но педагоги, к сожалению, обладали слишком независимым складом ума, который позволял им принимать одаренных мальчиков из менее изысканного общества, чем круг, достойный Марка Юния Брута. А что уж говорить о нескольких девочках, которые также были признаны достаточно талантливыми!

Имея такую мать, как Сервилия, Брут неизбежно возненавидел школу. Впрочем, Гай Кассий Лонгин, его соученик, которого Сервилия всячески нахваливала, был из такой же хорошей семьи, что и Юний Брут. Однако Брут выносил «дружбу» Кассия только для того, чтобы доставить удовольствие матери. Что общего у него с крикливым непоседой, который бредит о войне, борьбе, о великих подвигах? Только одно кое-как примирило Брута с тем ужасным испытанием, которым стали для него школа и такие товарищи, как Кассий: Брут очень быстро сделался любимцем учителя.

К сожалению, единственный человек, которого Брут хотел бы назвать своим другом, был его дядя Катон. Но Сервилия и слышать не хотела ни о какой дружбе сына с ее презренным сводным братом. Она не уставала напоминать Бруту о том, что дядя Катон происходит от крестьянина из Тускула и раба-кельтибера, в то время как в самом Бруте соединились две очень древние линии: одна — от Луция Юния Брута, основателя Республики (который сверг последнего римского царя Тарквиния Гордого), а другая — от Гая Сервилия Ахалы (убившего Спурия Мелия, когда тот попытался провозгласить себя царем Рима в первые десятилетия существования Республики). Поэтому Юний Брут, который через свою мать являлся патрицием Сервилием, не мог общаться с таким выскочкой, как дядя Катон.

— Но ведь твоя мать вышла замуж за отца дяди Катона и родила ему двоих детей! — однажды возразил ей Брут.

— И тем самым навсегда опозорила себя! — зло ответила Сервилия. — Я не признаю ни этого союза, ни его потомства — и ты, дружочек, тоже не будешь их признавать!

На этом дискуссия и закончилась. Вместе с тем настал конец всякой надежде, что Бруту позволят видеться с дядей Катоном чаще, чем этого требуют приличия. А какой замечательный человек дядя Катон! Истинный стоик, восхищающийся древними строгими обычаями Рима, ненавидящий показуху, критикующий дутые претензии на величие таких, как Помпей. Помпей Великий. Очередной выскочка без надлежащих предков. Помпей, который убил отца Брута, сделал вдовой его мать, дал возможность такому ничтожеству, как хилый Силан, забраться к ней в постель и сделать ей двух тупоголовых девчонок, которых Брут неохотно называл сестрами…

— О чем ты думаешь, Брут? — улыбаясь, спросила Юлия.

— Да так, ни о чем, — уклончиво ответил Брут.

— Это отговорка. Я хочу знать правду.

— Я думал о том, какой потрясающий человек мой дядя Катон.

Юлия наморщила широкий лоб:

— Дядя Катон?

— Ты его не знаешь, потому что он еще недостаточно стар, чтобы заседать в Сенате. Он ненамного старше меня.

— Это он не позволил плебейским трибунам убрать колонну внутри Порциевой базилики?

— Да, это сделал мой дядя Катон! — с гордостью подтвердил Брут.

Юлия пожала плечами:

— Мой папа говорит, что он поступил глупо. Если бы колонну убрали, плебейским трибунам было бы куда просторнее.

— Но дядя Катон был прав. Колонну поставил там Катон Цензор, когда возводил первую базилику в Риме. Там она и должна оставаться, как того требуют mos maiorum. Катон Цензор разрешил плебейским трибунам использовать его базилику для заседаний, потому что понимал их положение. Они — магистраты, избранные исключительно плебсом, они не представляют всего римского народа и поэтому не имеют права собираться в храме. Но Катон Цензор предоставил им не все здание, а только часть. В то время они были благодарны ему и за это. А теперь они вознамерились переделать сооружение, оплаченное деньгами Катона Цензора. Мой дядя Катон не допустит осквернения памятного строения своего тезки-прадеда.

Поскольку Юлия по натуре была миролюбива и ненавидела спорить, она снова улыбнулась, коснулась руки Брута и нежно пожала ее. Брут — такой избалованный мальчик, такой сердитый и преисполненный чувства собственной значимости! Но Юлия давно его знала и, не совсем понимая почему, очень жалела его. Вероятно, потому, что его мать — такая злючка!

— Но это случилось до того, как умерли тетя Юлия и моя мама, поэтому, думаю, теперь больше никто не захочет разрушить колонну, — сказала она.

— Твой отец должен скоро вернуться домой, — проговорил Брут, возвращаясь к мысли о браке.

— Он может приехать в любой день, — оживилась девочка. — Я так скучаю по нему!

— Говорят, он — причина беспорядков в Италийской Галлии по ту сторону реки Пад, — заметил Брут, повторяя то, что горячо обсуждалось женщинами, окружившими Аврелию и Сервилию.

— Зачем ему это? — спрашивала Аврелия, насупив прямые черные брови. Ее знаменитые фиолетовые глаза сверкнули. — Правда, случались времена, когда Рим и римские аристократы возмущались мной! Но почему именно моего сына они всегда выбирают для своей критики и политических сплетен?

— Потому что он слишком высок, слишком красив, слишком популярен среди женщин и слишком самоуверен, — отозвалась Теренция, жена Цицерона, прямолинейная в высказываниях и вечно чем-то недовольная.

— Кроме того, — добавила супруга знаменитого оратора, — он одинаково хорошо владеет как устным, так и письменным слогом.

— Эти качества у него врожденные. А клеветник, которого я могла бы назвать по имени, не обладает ни одним из этих качеств! — резко прервала ее Аврелия.

— Ты имеешь в виду Лукулла? — уточнила Муция Терция, жена Помпея.

— Нет, его нельзя обвинить — по крайней мере, в этом, — возразила Теренция. — Думаю, его больше заботят царь Тигран и Армения, чем что-либо происходящее в Риме, за исключением всадников, которые не могут толком собрать налоги в его провинциях.

— Она намекает на Бибула, ведь он вернулся в Рим, — произнесла величественная фигура, занимавшая лучшее кресло. Единственная среди разноцветной группы, она была с головы до ног одета в белое. Драпировки скрывали все женские прелести, которыми, возможно, обладала гостья. На ее царственной голове красовалась корона из семи рядов чистой шерсти, скрученной в жгуты. Тонкая вуаль, накинутая на корону, взлетела, когда она резко повернулась, чтобы взглянуть на двух женщин, восседавших на ложе. Перпенния, старшая весталка, фыркнула: — О бедный Бибул! Он не в силах прикрыть наготу своей злобы.

— Возвращаясь к тому, что я говорила, Аврелия, — вновь подала голос Теренция. — Если твой рослый, красивый сын делает своими врагами щупленьких, маленьких человечков вроде Бибула, то только он сам виноват в том, что по его поводу злословят. Ведь это верх безрассудства — осмеять человека перед товарищами, назвав его «блохой»! Бибул — враг на всю жизнь.

— Какая чепуха! Это произошло лет десять назад, когда оба они были почти подростками, — сказала Аврелия.

— Перестань! Ты же хорошо знаешь, насколько низенькие люди чувствительны к прозвищам, намекающим на их рост, — отмахнулась Теренция. — Ты, Аврелия, — из старинной семьи политиков. Вся политика строится на общественной репутации человека. А твой сын сильно подорвал общественную репутацию Бибула. Люди продолжают называть его Блохой. Он никогда не забудет этого и не простит.

— Не говоря уже о том, — едко добавила Сервилия, — что клеветнические обвинения Бибула охотно выслушивают такие существа, как Катон.

— А что именно говорит Бибул? — сквозь зубы спросила Аврелия.

— О, ну например… что вместо того, чтобы возвратиться из Испании прямо в Рим, твой сын поехал в Италийскую Галлию и стал подстрекать к мятежу людей, которые не имеют римского гражданства, — сообщила Теренция.

— Это абсолютная чушь! — возмутилась Сервилия.

— И почему же это чушь, почтенная матрона? — произнес низкий мужской голос.

В комнате вдруг стало очень тихо. Маленькая Юлия выбежала из своего угла и бросилась к вошедшему.

— Папа! Папа!

Цезарь поднял ее, поцеловал в губы, в щеку, крепко прижал к груди, с нежностью погладил ее белые, словно покрытые инеем, волосы.

— Как поживает моя девочка? — спросил он, улыбаясь только ей одной.

— О, папа! — только и могла ответить Юлия, уткнувшись в плечо отца.

— Так почему же это чушь, уважаемая матрона? — повторил свой вопрос Цезарь, удобно устроив ребенка на руке.

Теперь, когда он смотрел прямо на Сервилию, улыбка исчезла даже из его глаз. Судя по его взгляду, Цезарь признавал в Сервилии женщину, но не придавал этому значения.

— Цезарь, это — Сервилия, жена Децима Юния Силана, — представила гостью Аврелия, очевидно отнюдь не оскорбленная тем, что Цезарь не нашел времени поздороваться с ней, его матерью.

— Так почему, Сервилия? — снова спросил он, кивнув, когда мать представила ему эту женщину.

Она ответила спокойно, ровным голосом, тщательно отмеривая слова, как ювелир — золото:

— Потому что в этом слухе отсутствует логика. Для чего тебе обременять себя мятежом в Италийской Галлии? Положим, ты разговаривал с людьми, не имеющими гражданства, и обещал им действовать от их имени, добиваясь, чтобы они получили право голоса. Такое поведение пристало римскому аристократу, который намерен стать консулом. Ты просто набирал себе клиентов, что правильно и похвально для патриция, поднимающегося по политической лестнице. Я была замужем за человеком, который подстрекал людей к мятежу в Италийской Галлии, поэтому я знаю, чем это заканчивается. Для Лепида и моего мужа Брута жить в Риме Суллы стало невыносимо. Их карьеры потерпели крах, им нечего было терять. В то же время твоя карьера только начинается. Следовательно, на что ты мог надеяться, разжигая мятеж в римских провинциях?

— Истинная правда, — подтвердил Цезарь, и в его глазах, которые Сервилия сочла немного холодными, блеснула веселая искорка.

— Конечно, правда, — отозвалась она. — Насколько мне известно твое положение, я могу сделать единственный вывод из всего мной услышанного: если ты действительно находился в Италийской Галлии и общался там с не-гражданами, значит, ты набирал себе клиентов.

Запрокинув голову, он рассмеялся. Он выглядел величественно — и, подумала Сервилия, очень хорошо знал, что у него величественный вид. Этот человек не сделает ни единого жеста, предварительно не рассчитав, какой эффект это произведет на аудиторию. Сервилия понимала его интуитивно. Но он ничем не выдал того, что его искренняя веселость в действительности была следствием холодного расчета.

— Это правда, я набирал клиентов, — признал он.

— Тогда все в порядке, — молвила Сервилия, улыбнувшись левым уголком маленького рта. — Никто не может упрекнуть тебя за это, Цезарь.

Затем с важным видом она добавила чуть снисходительно:

— Не беспокойся, я позабочусь о том, чтобы в городе циркулировала правильная версия.

Но это уже было слишком. Цезарь не мог допустить, чтобы его опекала Сервилия, даже если она происходит из патрицианской ветви рода Сервилиев. Бросив на нее презрительный взгляд, он отвернулся и уставился на Муцию Терцию, которую еще прежде приметил среди женщин, жадно внимавших беседе. Цезарь опустил Юлию на пол и приблизился к Муции Терции. Взяв ее руки в свои, он сердечно поздоровался с ней.

— Как поживаешь, жена Помпея?

Она смутилась, что-то пробормотав в ответ. Затем настал черед Корнелии Суллы, дочери Суллы и двоюродной сестры Цезаря. По очереди Гай Юлий Цезарь здоровался с присутствующими дамами. Он был знаком со всеми, кроме Сервилии, которая с восхищением следила за ним, оправившись от шока после того, когда он столь резко оборвал беседу. Даже весталка Перпенния поддалась его обаянию, а что касается Теренции, эта грозная матрона положительно поглупела! Но вот осталась только его мать. К ней он подошел последней.

— Мама, ты изумительно выглядишь.

— У меня все хорошо. А ты, — добавила она своим сухим, прозаичным голосом, — похоже, успокоился.

«Это замечание в какой-то степени ранило его, — удивленно подумала Сервилия. — Ага! И здесь имеются свои подводные течения!»

— Я совершенно оправился, — спокойно ответил он, садясь на ложе рядом с матерью, но подальше от Сервилии. — По какому поводу собрание?

— Это наш клуб. Раз в неделю мы сходимся у кого-нибудь в доме. Сегодня — моя очередь.

При этих словах Цезарь поднялся, чтобы уйти, извинившись за свой вид: он прямо с дороги. Сервилия подумала, что никогда не видела путешественника в такой безупречно чистой одежде. Но прежде чем он покинул комнату, Юлия подошла к нему, ведя за руку Брута.

— Папа, это мой друг Марк Юний Брут.

Широкая улыбка, сердечное приветствие. Брут был приятно поражен. «Без сомнения, и эта сердечность тщательно рассчитана», — подумала Сервилия, испытывая боль.

— Твой сын? — спросил ее Цезарь через плечо Брута.

— Да.

— Есть ли у тебя сыновья от Силана?

— Нет. Только две дочери.

Одна бровь взлетела вверх. Цезарь усмехнулся. И вышел из комнаты.

После его ухода беседа как-то не клеилась, всем стало скучно. И задолго до обеденного часа дамы начали расходиться. Сервилия нарочно медлила, чтобы уйти последней.

— У меня есть дело, которое я хотела бы обсудить с Цезарем, — обратилась она к Аврелии, стоя у порога.

Брут прятался за ее спиной, кидая робкие взгляды на Юлию.

— Для меня было бы неприлично явиться на прием вместе с его клиентами, поэтому я попросила бы тебя организовать нашу личную встречу. И чем скорее, тем лучше.

— Конечно, — сказала Аврелия. — Я извещу тебя.

Аврелия ни о чем не спросила. Даже виду не подала, что ей любопытно знать, о чем Сервилия хочет говорить с Цезарем. «Вот женщина, которая не лезет в чужие дела», — с благодарностью подумала мать Брута и ушла.

Хорошо ли опять оказаться дома после пятнадцати месяцев отсутствия? Цезарь уезжал уже не первый раз и не на самое продолжительное время, но на сей раз он отсутствовал официально. В этом ощущалась некоторая разница. Поскольку губернатор Антистий Вет не взял с собой в Дальнюю Испанию легата, Цезарь был вторым по значению римлянином в провинции. Как следствие — судебные разбирательства, финансы, администрирование, одиночество, стремительные поездки из одного конца Дальней Испании в другой. Нет времени, чтобы установить дружеские отношения с другими римлянами. Вероятно, поэтому и получилось, что единственный человек, к которому Цезарь почувствовал там симпатию, не был римлянином. Да и сам Антистий Вет не испытывал добрых чувств к своему помощнику, хотя они неплохо ладили и даже иногда за обедом вели деловые разговоры, когда им доводилось встретиться в каком-нибудь городе. Единственная трудность, которую Цезарь испытывал из-за того, что был патрицием из рода Юлиев Цезарей, заключалась в его отношениях с начальством. Все его начальники слишком хорошо сознавали, насколько он выше их по происхождению. Для любого римлянина выдающиеся предки означают куда больше, чем все остальное. И еще Цезарь постоянно напоминал им Суллу. Древний род, блестящий ум и эффективность, поразительная внешность, ледяной взгляд…

Так хорошо ли вновь оказаться дома? Безупречный порядок в кабинете. Все поверхности блестят чистотой, все свитки на своих местах — в корзине или отделении ящика. Ничто не мешает любоваться столешницей письменного стола с врезанным в нее замысловатым узором из листьев и цветов. На столе — лишь чернильница из бараньего рога и глиняная кружка для перьев.

По крайней мере, первые минуты появления в родном доме оказались более терпимыми, чем предполагал Цезарь. Когда Евтих открыл дверь приемной и он увидел компанию тараторивших женщин, первым побуждением Цезаря было бежать, но он тотчас понял, что это отличное начало. Ощущение пустоты этого дома без его дорогой Цинниллы останется в нем, внутри, и об этом не потребуется говорить вслух. Рано или поздно маленькая Юлия упомянет о своей матери, но только не в эти первые мгновения, а спустя некоторое время, когда его глаза уже привыкнут к отсутствию Цинниллы и не будут наполняться слезами. Цезарь уже и не помнил, когда в этой квартире не было Цинниллы. Она жила здесь как его сестра, пока не достигла того возраста, когда могла стать его женой. Она была частью его детства и поры созревания. Бесценная женщина, которая теперь стала прахом в холодной, темной могиле.

Вошла его мать, спокойная и отчужденная, как всегда.

— Кто распространял слухи о моей поездке в Италийскую Галлию? — осведомился Цезарь, устанавливая кресло для нее рядом со своим.

— Бибул.

— Понятно. — Он со вздохом сел. — Что же, этого следовало ожидать. Нельзя оскорбить такую блоху, как Бибул, и не нажить себе врага на всю жизнь. Как же он мне не нравился!

— А как же ты ему не нравишься!

— Существуют двадцать квесторов. И мне повезло. По жребию мне досталось место службы вдали от Бибула. Но он на два года старше меня, а это значит, что мы всегда будем служить одновременно, продвигаясь по cursus honorum.

— Значит, ты намерен воспользоваться привилегией, установленной для патрициев Суллой, и выставить свою кандидатуру на курульную должность на два года раньше, чем это дозволено плебеям вроде Бибула, — сказала Аврелия утвердительно.

— Я был бы дураком, не сделав этого, а я не дурак, мама. Если я буду баллотироваться в преторы на тридцать седьмом году жизни, мой стаж пребывания в Сенате к тому времени достигнет шестнадцати лет, не считая срока моего фламината.

— Но все равно ждать еще шесть лет. А тем временем — что?

Он беспокойно шевельнулся.

— Я уже чувствую, как стены Рима давят на меня, хотя я пересек городскую черту всего несколько часов назад! Мне лучше жить за границей.

— Предстоит множество судебных процессов. Ты — знаменитый адвокат, наравне с Цицероном и Гортензием. Тебе предложат несколько интересных дел.

— Но в Риме, всегда в Риме! Испания была для меня настоящим открытием, — заговорил Цезарь, подавшись вперед. — Антистий Вет оказался апатичным правителем, который был счастлив перепоручить мне столько работы, сколько я захочу на себя взять, хоть я и был всего-навсего младшим магистратом. Поэтому я вел в провинции судебные процессы и управлял финансами губернатора.

— Последняя обязанность, наверное, была для тебя тягостной, — сухо заметила мать. — Деньги тебя не интересуют.

— Странно, но оказалось, что это интересно, когда это деньги Рима. Я взял несколько уроков по бухгалтерскому делу у самого замечательного человека — гадесского банкира, карфагенянина по имени Луций Корнелий Бальб-старший. У него есть племянник — они почти ровесники — Бальб-младший, его партнер. Оба очень много сделали для Помпея Магна, когда тот находился в Испании, и теперь, кажется, большая часть Гадеса принадлежит им. Если и найдется такая вещь, которой старший Бальб не знает о банковском деле и других фискальных делах, то она не имеет значения. Само собой разумеется, что общественный кошелек я застал в полном беспорядке. Но благодаря Бальбу-старшему мне удалось все наладить. Мне он понравился, мама. — Цезарь пожал плечами, глядя в сторону. — Фактически он был единственным настоящим другом, которого я там приобрел.

— Дружба — двустороннее движение. Ты знаешь больше людей, чем остальные римские аристократы, вместе взятые. Но ты не подпускаешь к себе ни одного римлянина из своего класса. Вот почему те несколько твоих настоящих друзей всегда иностранцы или римляне из низших классов.

Цезарь усмехнулся.

— Чепуха! Я лучше лажу с иностранцами, потому что вырос в твоем многоквартирном доме, с детства окруженный евреями, сирийцами, галлами, греками и боги знают кем еще.

— В этом вини меня, — спокойно сказала Аврелия.

Цезарь решил пропустить это замечание мимо ушей.

— Марк Красc — мой друг, а он безусловно римлянин, и такой же знатный, как и я.

— Ты вообще хоть что-нибудь заработал в Испании? — вдруг поинтересовалась мать.

— Немного здесь, немного там — благодаря Бальбу. К сожалению, в провинции на этот раз было мирно. Никаких пограничных стычек с лузитанами. А если бы они и случались, подозреваю, что Антистий Вет выступил бы против них лично. Не беспокойся, мама. Мои пиратские деньги в сохранности. У меня хватит средств, чтобы баллотироваться в старшие магистраты.

— Даже на должность курульного эдила? — спросила она с тревогой.

— Поскольку я патриций и не могу стать плебейским трибуном, выбор у меня небольшой, — отозвался Цезарь, вынимая перо из кружки и кладя его на стол.

Он никогда не вертел перо в руках при разговоре. Просто иногда ему приходилось на что-то смотреть, чтобы не встречаться глазами с матерью. Странно, он совсем забыл, что она может так сильно действовать на нервы.

— Цезарь, должность курульного эдила разорительно дорога. Твоих пиратских денег не хватит. Я тебя знаю! Ты не согласишься устраивать просто хорошие игры. Ты постараешься организовать лучшие игры из тех, какие помнит Рим.

— Наверное, я подумаю об этом года через три-четыре, — спокойно произнес он. — А пока я намерен в следующем месяце баллотироваться на должность куратора Аппиевой дороги. Ни один из Клавдиев не хочет браться за эту работу.

— Еще одно дорогостоящее предприятие! Казна выделит тебе один сестерций на милю дороги, а ты потратишь на каждую милю добрую сотню денариев.

Цезарь устал от разговора. Как всегда, когда им приходилось общаться, мать заговорила о деньгах и о том, что он не беспокоится о них.

— Ты знаешь, — проговорил Цезарь, взяв перо со стола и возвращая его в кружку, — ничто никогда не меняется. Я об этом забыл. Находясь вдали от дома, я стал думать о тебе просто как о своей матери — как это делает любой человек. И вот — действительность. Постоянные жалобы по поводу моей склонности к расточительности. Перестань, мама! То, что важно для тебя, для меня не имеет, значения.

Аврелия хотела было что-то сказать, но промолчала. Затем, поднявшись с кресла, молвила:

— Сервилия хочет как можно скорее поговорить с тобой.

— Зачем?

— Не сомневаюсь, она непременно скажет тебе об этом при встрече.

— А ты знаешь?

— Я не задаю вопросов никому, кроме тебя, Цезарь. Так я избегаю лживых ответов.

— Значит, ты заранее уверена в моей правдивости.

— Естественно.

Он было встал, но опять сел и, хмурясь, вытащил из кружки другое перо.

— Она интересный человек, — заметил Цезарь, склонив голову набок. — Ее оценка слухов, которые распространяет Бибул, удивительно точна.

— Если ты помнишь, несколько лет назад я говорила тебе, что Сервилия — самая политически проницательная женщина, каких я знаю. Но мои слова не произвели на тебя достаточно сильного впечатления, чтобы ты захотел познакомиться с ней.

— Ну что ж, теперь я с ней познакомился. И она произвела на меня впечатление. Но только не своим высокомерием. Фактически она захотела покровительствовать мне.

Что-то в его голосе остановило Аврелию. Она резко повернулась и пристально посмотрела на Цезаря.

— Силан тебе не враг, — сухо заметила она.

Эти слова вызвали у него смех. Но он быстро смолк.

— Иногда случается и так, что мне нравится женщина, которая не является женой моего политического врага, мама! А Сервилия мне немножко нравится. Конечно, я должен узнать, чего она хочет. Кто знает? Может быть, меня?

— С Сервилией невозможно угадать. Она — загадка.

— Она мне напомнила Цинниллу.

— Не будь сентиментальным, Цезарь. Нет никакого сходства между Сервилией и твоей покойной женой. — Глаза Аврелии затуманились. — Циннилла была чудесной, милой девочкой. Сервилии тридцать шесть, и она уже не девочка. Кроме того, она отнюдь не милая. Я бы назвала ее холодной и твердой, как кусок мрамора.

— Она тебе не нравится?

— Она мне нравится. Но вовсе не потому, что она такая.

На этот раз Аврелия дошла до двери и только потом повернулась снова.

— Обед будет скоро готов. Ты обедаешь здесь?

Лицо его смягчилось.

— Как я могу разочаровать Юлию, уйдя куда-нибудь сегодня?

Еще одна мысль пришла Цезарю на ум, и он произнес:

— Странный мальчик этот Брут. Как масло — весь на поверхности. Но подозреваю, что где-то внутри у него скрывается удивительный железный стержень. А Юлия вела себя так, словно она его госпожа. Я бы и не подумал, что он ей нравится.

— Сомневаюсь, что это симпатия. Но они старые друзья. — Лицо Аврелии смягчилось. — Твоя дочь необыкновенно добра. В этом отношении она похожа на свою мать. В нашей семье больше нет никого, от кого она могла бы унаследовать эту черту характера.

Поскольку Сервилия не умела ходить медленно, она, как всегда, стремительно неслась домой. Бруту непросто было поспеть за ней, но он не жаловался. Солнце пекло уже не так сильно. Кроме того, он снова погрузился мыслями в злополучного Фукидида. Юлия была временно забыта. Равно как и дядя Катон.

Обычно по пути Сервилия разговаривала с ним, но сегодня она словно не замечала сына. Ее мысли были заняты Гаем Юлием Цезарем. Как только она увидела его, у нее пересохло во рту, и пня сидела ошеломленная, сломленная, неспособная шевельнуться. Как же вышло, что она никогда его не видела? Их круг достаточно малочислен, они просто не могли миновать друг друга. И все же она ни разу прежде не видела Цезаря! Да, конечно, Сервилия слышала о нем — какая римская аристократка не ловила сплетен о Юлии из рода Юлиев? И большинство спешили под разными предлогами познакомиться с ним, но Сервилия была не такова. Она просто никогда не думала о нем. Для нее он был еще одним Меммием или Катилиной, человеком, который опьяняет женщин одной только улыбкой и пользуется этим. Но единственного взгляда на Цезаря хватило, чтобы Сервилия поняла: перед ней отнюдь не Меммий или Катилина. О, действительно улыбка Цезаря пленительна, и он, нет сомнения, пользуется этим! Но заключалось в нем и что-то еще. Отстраненный, равнодушный, недоступный. Теперь ей сделалось понятно, почему женщины, с которыми у Цезаря случались мимолетные романы, потом чахли, плакали, впадали в отчаяние. Цезарь отдавал своим женщинам лишь то, чего сам не ценил, но он никогда не отдавал им себя.

Будучи беспристрастной, Сервилия принялась анализировать свою реакцию на нового знакомого. Почему он возбуждает ее? В тридцать шесть лет Сервилия привыкла смотреть на мужчин холодным взором. Любой из них означал для нее не больше чем безопасность и соответствующий социальный статус. Конечно, ей нравились красивые мужчины. Брут был выбран для нее в мужья без ее участия. Впервые Сервилия увидела его только в день свадьбы. То, что он был очень смуглым, стало для нее большим разочарованием. Как и все остальное, как потом выяснилось. Силана, поразительно красивого, она выбрала сама. Его внешностью Сервилия была по-прежнему удовлетворена. Но что касается всего остального — в этом он тоже разочаровал ее. Ни здоровья, ни интеллекта, ни твердости характера. Неудивительно, что она рожала от него только девочек! Сервилия была абсолютно уверена в том, что пол ее будущего ребенка зависит только от ее желания, поэтому в первую же брачную ночь с Силаном она твердо решила: Брут останется ее единственным сыном. Таким образом, его уже довольно значительное состояние будет увеличено за счет денег Силана.

Жаль, что она не могла обеспечить для Брута третье, еще большее состояние! Цезарь тотчас был позабыт. Теперь Сервилия думала исключительно о своем сыне и о тех пятнадцати тысячах талантов золотом, которые ее дед Цепион-консул украл из обоза в Нарбонской Галлии тридцать семь лет назад. Этого золота было больше, чем хранилось во всей римской казне. Оно перешло в руки Сервилия Цепиона и превратилось в разного рода имущество: промышленные города в Италийской Галлии, обширные пшеничные поля на Сицилии и в провинции Азия, многоквартирные дома по всему Италийскому полуострову, анонимное партнерство в делах, которые запрещены сенаторам. Когда Цепион-консул умер, все перешло к отцу Сервилии. Затем тот был убит в Италийской войне. Имущество попало к ее брату, третьему носителю имени Квинт Сервилий Цепион. О да, все уплыло в руки ее брата Цепиона! Дядя Друз постарался, чтобы наследником стал именно он, хотя дядя Друз знал правду. А в чем заключается эта отвратительная правда? В том, что брат Сервилии, Цепион, в действительности являлся ее сводным братом — первым ребенком ее матери от выскочки Катона Салониана, рожденным вне брака, в то время, когда она была еще замужем за отцом Сервилии. Кукушонок в гнезде Сервилия Цепиона, длинный рыжий кукушонок с катоновским носом, который продемонстрировал всему Риму, от кого на самом деле был зачат этот Цепион. А теперь, когда Цепиону исполнилось тридцать лет, его истинное происхождение известно всем, кто имел в городе хоть какое-то значение. Смех! И где справедливость? Золото Толозы перешло в конце концов к кукушонку, подброшенному в гнездо Сервилия Цепиона!

Брут поморщился. Мысли его прервались. Его мать громко скрежетала зубами — страшные звуки, которые заставляли всех, кто слышал их, бледнеть и убегать подальше. Но Брут не мог убежать. Он лишь надеялся, что причиной зубовного скрежета был не он. О том же думали и рабы, шедшие впереди хозяйки. Они с ужасом переглядывались. Их прошиб холодный пот, сердца их громко стучали.

Но Сервилия ничего этого не замечала. Ее короткие, сильные ноги мелькали, как ножницы Атропы, когда она стремительно неслась вперед. Проклятый Цепион! Теперь уже поздно. Брут не успеет ничего унаследовать от него. Цепион недавно женился на дочери адвоката Гортензия, представительнице одной из старейших и знаменитейших плебейских семей. Гортензия носит их первого ребенка. Будет еще много детей. Состояние Цепиона настолько велико, что даже дюжина сыновей не смогут истратить его. Что касается самого Цепиона, то он здоров и силен, как все Катоны, потомки того нелепого и позорного второго брака Катона Цензора. Когда тому было около восьмидесяти, он неожиданно женился на дочери своего раба Салония. Это случилось сто лет назад. В то время Рим смеялся над этим, а потом простил отвратительного старого развратника и допустил его отпрыска-раба в ряды славных семей. Конечно, Цепион мог умереть от несчастного случая, как сделал его кровный отец Катон Салониан. Опять зубовный скрежет: напрасная надежда! Цепион участвовал в нескольких войнах — и ни единой царапины, хотя и был храбрым солдатом. Нет, с золотом Толозы придется распрощаться. Бруту никогда не достанется того, что было куплено на эти деньги. И это несправедливо! По крайней мере, Брут был настоящим Сервилием Цепионом со стороны матери! О, если бы только Брут смог унаследовать это третье состояние, он был бы богаче Помпея Магна и Марка Красса, вместе взятых!

За несколько метров до дома Силана оба раба бросились к двери, забарабанили в нее и исчезли, как только она открылась. Так что к тому моменту, как Сервилия и ее сын вошли в дом, атрий был пуст. Домашние уже знали, что Сервилия скрипит зубами. Поэтому хозяйку не предупредили о том, кто ждет ее в гостиной. Она влетела в комнаты, меча громы и молнии по поводу невезения Брута в отношении золота Толозы, — и ее гневный взор упал не на кого-нибудь, а на ее сводного братца Марка Порция Катона! Горячо любимый Брутом дядя Катон!

У него появилась новая причуда: он не носил под тогой туники, потому что в первые дни Республики граждане одевались именно так. И если бы взгляд Сервилии не был замутнен ненавистью к нему, она должна была бы признать, что эта поразительная и экстравагантная мода (в которой никто не мог с ним соперничать) ему шла. Двадцатипятилетний мужчина в расцвете сил, здоровый и хорошо сложенный, он жил строго и экономно, как рядовой солдат во время войны со Спартаком. Катон не ел жирного, пил только воду. Короткие вьющиеся волосы, каштановые с красноватым оттенком; большие светло-серые глаза; гладкая загорелая кожа — привлекательный человек. Он очень выигрывал, обнажая всю правую сторону своего тела, от плеча до бедра. Любой мог любоваться его хорошо развитыми грудными мышцами и плоским животом. Открытая правая рука также демонстрировала мускулы. Голова на очень длинной шее была красивой формы, а рот мог просто свести с ума. Если бы не его жутко большой нос, Катон мог бы соперничать с Цезарем, Меммием или Катилиной. Но нос — огромный, тонкий, острый, крючковатый — уничтожал все. Как будто он жил отдельно от лица, как говорили люди.

— Я уже собирался уходить, — заговорил Катон громким, резким, немузыкальным голосом.

— Жаль, что не ушел, — отозвалась Сервилия сквозь зубы (без скрежета, хотя ей хотелось скрипнуть).

— Где Марк Юний? Мне сказали, что ты брала его с собой.

— Брут! Зови его Брут, как все остальные!

— Я не одобряю перемен, которые последнее десятилетие внесло в наши имена, — произнес он еще громче. — Человек может иметь одно, два или даже три прозвища, но традиция требует, чтобы его называли по родовому имени.

— А я очень рада этим переменам, Катон! — ответила Сервилия, выделяя голосом прозвище. — Что касается Брута, ты не можешь его увидеть.

— Ты думаешь, что я отступлю! — задиристо продолжал он. — Но я никогда не отступлю, Сервилия. Пока я жив, я ни от чего не отступлю. Твой сын — мой кровный племянник, а в его окружении нет ни одного мужчины. Нравится это тебе или нет, но я намерен выполнить свой долг по отношению к нему.

— Pater familias — его отчим, а не ты.

Катон засмеялся. Этот смех был похож на пронзительное ржание.

— Децим Юний — бедный простофиля, которого постоянно тошнит. Он способен воспитать твоего сына не больше, чем умирающая утка.

Хотя Катон обладал чрезвычайно толстой шкурой, Сервилия знала каждую из мельчайших трещин в ней. Например, Эмилия Лепида. Как Катон любил ее, когда ему было восемнадцать лет! Но Эмилия Лепида лишь использовала его, чтобы заставить Метелла Сципиона ревновать и вернуться к ней.

И Сервилия вдруг сказала:

— А я сегодня у Аврелии видела Эмилию Лепиду. Как она хороша! Настоящая маленькая женщина и мать. Она говорит, что никогда еще так не любила Метелла Сципиона.

Стрела явно попала в цель. Катон побледнел.

— Она использовала меня как наживку, чтобы вернуть его, — ответил он с горечью. — Типичная женщина — хитрая, лживая, беспринципная.

— Надеюсь, такого же мнения ты и о своей жене? — осведомилась Сервилия, широко улыбаясь.

— Атилия — моя супруга. Если бы Эмилия Лепида сдержала слово и вышла за меня, она вскоре поняла бы, что я не терплю женских хитростей. Атилия делает то, что ей говорят, и ведет примерный образ жизни. Я приемлю лишь идеальное поведение.

— Бедная Атилия! Ты приказал бы ее убить, если бы почувствовал от нее запах вина? Двенадцать таблиц позволяют тебе сделать это, а ты у нас ярый приверженец древних законов.

— Я — верный сторонник старых порядков, обычаев и традиций mos maiorum Рима! — выпалил он, шевельнув ноздрями, так что они стали похожи на пузыри, вздувшиеся с обеих сторон носа. — Мой сын, моя дочь, она и я — мы все едим пищу, приготовленную Атилией; мы живем в комнатах, за порядком в которых она следит сама, и носим одежду, которую моя жена шьет из сотканной ею ткани.

— Так вот почему ты такой голый! Наверное, она большая труженица!

— Атилия ведет примерный образ жизни, — повторил Катон. — Я никогда не допущу, чтобы детей отдавали под присмотр слуг или нянек, поэтому Атилия лично отвечает за трехлетнюю дочь и годовалого сына.

— Я же сказала, что она трудяга. Ты ведь можешь позволить себе иметь много слуг, Катон, и она знает это. Вместо этого ты зажал свой кошелек и сделал из жены служанку. Она не поблагодарит тебя за это. — Тяжелые белые веки приподнялись, Сервилия с иронией оглядела сводного брата с головы до ног. — Настанет трудный для тебя день, Катон. Когда-нибудь ты можешь прийти домой слишком рано и обнаружить, что твоя жена ищет утешения у кого-то другого. И кто упрекнет ее за это? Тебе так пойдут рога!

Но на сей раз укол прошел мимо цели. У Катона был самодовольный вид.

— О, об этом не может быть и речи, — уверенно сказал он. — Сейчас, когда цены так взвинчены, я не могу платить за раба дороже, чем стоил самый дорогой прислужник во времена моего прадеда, но уверяю тебя: я выбираю людей, которые меня боятся. Я скрупулезно справедлив. Ни один мой слуга, оправдывающий заплаченную за него сумму, не страдает! Но при этом каждый слуга принадлежит лично мне, и любой раб моего дома знает это.

— Полная идиллия в домашнем хозяйстве, — улыбнулась Сервилия. — Не забыть бы рассказать Эмилии Лепиде, как много она потеряла. — Она с недовольным видом двинула плечом. — Уходи, Катон, пожалуйста! Ты получишь Брута только через мой труп. У нас разные отцы — и я благодарю богов за эту милость! — но характеры одинаково твердые. И я, Катон, намного умнее тебя. — Она издала звук, похожий на мурлыканье кошки. — Вообще я намного умнее любого из моих сводных братьев.

Этот третий удар пронзил его до глубины души. Катон весь напрягся. Его красивые руки сжались в кулаки.

— Я могу вынести твою злобу, когда она направлена на меня, Сервилия, но только не в тех случаях, когда твоя цель — Цепион! — рявкнул он. — Это незаслуженное оскорбление! Цепион — твой родной брат! Я бы очень хотел, чтобы он был моим родным братом! Я люблю его больше, чем кого-либо в мире! И я не стерплю такого оскорбления, особенно от тебя!

— Посмотри на себя в зеркало, Катон. Все в Риме знают правду.

— Наша мать была из Рутилиев — Цепион унаследовал свой цвет от этой ветви семьи!

— Чушь! У Рутилиев светло-рыжие волосы. И нос совсем не такой, как у Катона Салониана. — Сервилия презрительно фыркнула. — Подобное льнет к подобному, Катон. С самого твоего рождения Цепион отдал тебе всего себя. Вы — горошек из одного стручка. Всю свою жизнь вы оставались закадычными друзьями. Не расстаетесь, никогда не ссоритесь. Нет, Цепион — твой родной брат, а не мой!

Катон поднялся.

— Ты злая женщина, Сервилия.

Она нарочито зевнула.

— Ты проиграл, Катон. Прощай, и скатертью дорога.

Выходя из комнаты, он все-таки произнес свое последнее слово:

— В конце концов победа будет за мной! Я всегда побеждаю!

— Только через мой труп ты победишь! Но ты умрешь прежде меня.

После этого ей предстояло поговорить еще с одним мужчиной ее жизни — с мужем, Децимом Юнием Силаном. Катон верно охарактеризовал его — простофиля. Неизвестно, что было у него с желудком, но его мучила склонность к рвоте. Застенчивый, покорный, бесхарактерный человек. Все его прелести, думала Сервилия, глядя, как он чахнет над обедом, — снаружи. У него красивое лицо, а за изящным фасадом — пустота. Вот уж чего не скажешь о другом красивом лице, которое принадлежит Гаю Юлию Цезарю. «Цезарь… Я очарована им. Там, в доме Аврелии, на какой-то момент я вообразила, что и он обратил на меня внимание, но потом я распустила язык и оскорбила его. Почему я забыла, что он из Юлиев? Даже патрицианка из рода Сервилиев не может управлять жизнью и делами кого-то из Юлиев…»

С супругами обедали две девочки, которых Сервилия родила Силану и которых, как обычно, мучил Брут (они, в свою очередь, считали сводного брата сорняком). Старшей, Юнии, было семь лет, а Юнилле — почти шесть; обе смугловатые и очень привлекательные. Нет повода опасаться, что они останутся без мужей. Очень хорошая внешность и довольно приличное приданое — против такого сочетания нельзя устоять. Официально они помолвлены с наследниками двух известных семей. Только Брут еще не был пристроен, хотя сам он уже сделал выбор. Маленькая Юлия. Какой он странный, влюбиться в ребенка! Хотя обычно Сервилия в этом себе не признавалась, но нынешним вечером она была настроена на правду и отдавала себе отчет в том, что Брут иногда представлял для нее загадку. Почему, например, он упорно считал себя интеллектуалом? Не отказавшись от столь глупой мысли, Брут никогда не сделает себе карьеру. Если у интеллектуала не будет вдобавок репутации храброго солдата, как у Цезаря, если он, подобно Цицерону, не преуспеет в судебных процессах, ему придется терпеть пренебрежительное отношение окружающих. А Брут не был ни решительным, ни сообразительным. Он ни в чем не обладал превосходством над прочими, как Цезарь или Цицерон. Хорошо, если он станет зятем Цезаря. Часть волшебной энергии и обаяния Юлиев перейдут к нему.

На следующий день Цезарь прислал Сервилии записку. Он будет рад видеть ее в своей квартире на улице Патрициев, третий этаж многоквартирного дома, между красильной мастерской Фабриция и субурскими банями. Завтра в четыре часа пополудни некий Луций Декумий будет ждать ее в коридоре первого этажа, чтобы проводить ее наверх.

Срок губернаторства Антистия Вета в Дальней Испании был продлен, однако Цезарь не давал обещания остаться с ним. Цезарь не старался обеспечить себе личное назначение, просто по жребию ему досталась эта провинция. В известном смысле было бы приятно задержаться в Дальней Испании, но должность квестора слишком низка, чтобы послужить стартом для хорошей репутации на Форуме. Цезарь отдавал себе отчет в том, что следующие несколько лет своей жизни он обязан провести в Риме. Рим должен постоянно видеть его лицо, слышать его голос.

Поскольку в возрасте двадцати лет Цезарь заслужил гражданский венец за выдающуюся храбрость и стал членом Сената за десять лет до положенного тридцатилетнего возраста, ему разрешили выступать в Палате с самого начала (обычно новички в Сенате молчат, пока не побывают в должности выше квестора). Но Цезарь не злоупотреблял этой экстраординарной привилегией. Он был слишком проницателен, чтобы надоедать собратьям по Палате, добавляя себя в список выступавших, уже и так слишком длинный. Цезарю не требовалось пользоваться красноречием, чтобы привлечь внимание. Он сам был живым напоминанием о своем почти уникальном положении. Закон Суллы гласил, что всякий раз, появляясь на публике, он должен надевать на голову гражданский венец из дубовых листьев. И все при виде его обязаны вставать и аплодировать. Этот закон выделял Цезаря из общей массы и ставил его над другими — и это очень ему нравилось. Все прочие стараются приобрести как можно больше влиятельных друзей. Но Цезарь предпочитал ходить один. Да, ему следовало иметь целые орды клиентов и получить известность популярного патрона. Но подъем на самую вершину — а Цезарь был уверен, что поднимется! — связав себя с кликой, не входил в его планы. Все фракции контролируют своих членов.

Например, существуют boni — «хорошие люди». Из множества сенатских партий эта самая многочисленная. Boni могли доминировать на выборах, участвовать в важных судебных процессах, кричать на собраниях громче всех. И все же они не имели большого значения. Единственное, что можно сказать о них, — это глубоко укоренившееся общее неприятие перемен. А Цезарю нравились перемены. Так много необходимо исправить, отменить… Действительно, если служба в Дальней Испании и показала ему что-то, так это необходимость и неизбежность перемен. Коррупция и жадность губернаторов погубит империю, если их не обуздать. И это — только одно изменение, которое он хотел увидеть. Но все boni традиционно и упорно выступали против всяких перемен, даже самых незначительных. И Цезарь был среди них непопулярен. Их исключительно чувствительные носы уже давно унюхали в Цезаре радикала.

Фактически для Цезаря оставался единственный путь — путь военного командира. Но прежде чем он мог получить законное командование одной из римских армий, ему требовалось подняться хотя бы до уровня претора и пройти на выборах одним из восьми наблюдателей за судами. Система правосудия требовала, чтобы он в течение шести лет не покидал город. Сбор голосов, проведение предвыборной кампании, попытки справиться с хаосом на политической арене… Оставаться на переднем плане в сложном мире римской политики, приобретать и накапливать влияние, власть, клиентов, заручиться поддержкой всадников из коммерческих сфер, приобрести последователей всех сортов — все это Цезарь обязан делать сам и исключительно от своего имени. Ни в коем случае он не должен выступать как один из boni или какой-либо другой группы. Любая фракция настаивает на том, чтобы все ее члены думали одинаково. А еще предпочтительней — чтобы не думали вовсе.

Но амбиции Цезаря простирались дальше создания собственной фракции: он хотел стать Первым Человеком в Риме. Primus inter pares, первым среди равных, обладавшим максимальными auctoritas и dignitas. Первый Человек в Риме был олицетворением гигантского влияния. Что бы он ни сказал, его слушали, и никто не мог его свергнуть, потому что он не являлся ни царем, ни диктатором. Первый Человек в Риме сохранял свое положение исключительно благодаря личным способностям, а не из-за должности и даже не имея армии за спиной. Старик Гай Марий добился всего собственным трудом, победив германцев, потому что у него не было знатных и знаменитых предков. У Суллы предки имелись, но такого титула он не получил, потому что объявил себя диктатором. Просто он был Сулла — великий аристократ, автократ, обладатель венца из трав, полководец, не знавший поражений. Военная слава вкупе с головокружительной политической карьерой — вот что значит Первый Человек в Риме.

Поэтому тот, кто намерен стать Первым Человеком в Риме, не может быть членом какой-то фракции. Он должен сам создать фракцию, должен появиться на Римском Форуме не как чей-то прихлебатель, но как грозный союзник. В сегодняшнем Риме этого легче добиться, будучи патрицием, а Цезарь был патриций. Его древние предки были членами Сената еще в те времена, когда этот орган состоял всего из ста человек, советников римского царя. Еще до основания Рима пращуры Цезаря сами были царями Альбы Лонги. Его прапраматерь — сама богиня Венера, которая родила Энея, царя Дардана. Он уплыл в Латинскую Италию и основал там новое царство, где однажды возникнет Рим. Обладать такой звездной родословной — значит быть человеком, достойным стать лидером собственной фракции. Римлянам нравятся люди со знаменитыми предками. И чем величественнее предки, тем выше шансы создать свою партию.

Таким образом, Цезарь знал, чем заняться в эти девять лет, которые отделяют его от консульства. Он должен добиться, чтобы люди смотрели на него как на достойного стать Первым Человеком в Риме. Что отнюдь не означало дружбы с равными. Это означало доминировать над теми, кто ниже его. Равные будут его бояться и ненавидеть. Именно так они относятся ко всем, кто стремится стать Первым Человеком в Риме. Люди его класса зубами и ногтями будут драться, не останавливаясь ни перед чем, лишь бы свалить его прежде, чем он станет слишком могущественным. Вот почему они презирают Помпея Великого, который возомнил себя Первым Человеком в Риме. Ну что ж, Цезарь не будет медлить. Этот титул принадлежит Цезарю, и ничто и никто не помешает ему получить его. Цезарь знал это, потому что он знал себя.

На рассвете следующего дня после возвращения домой приятно обнаружить, что небольшая группа клиентов пришла засвидетельствовать свое почтение. Приемная Цезаря была полна народу. При виде посетителей широкая улыбка не сходила с жирного лица управляющего Евтиха. И старый Луций Декумий тоже был доволен. Худенький, как сверчок, он даже запрыгал от радости, когда Цезарь появился из личных комнат.

Цезарь поцеловал Луция Декумия в губы, к ужасу свидетелей их встречи.

— Я скучал по тебе больше, чем по кому-либо, кроме Юлии, папа, — проговорил Цезарь, сжимая Луция Декумия в объятиях.

— Рим без тебя совсем не тот, Павлин! — ответил Луций Декумий, называя Цезаря старым прозвищем, которое дал хозяйскому сыну, когда тот только начал ходить.

— Кажется, ты вообще не стареешь, папа.

Это была правда. Никто действительно не знал, сколько лет Луцию Декумию, хотя ему, должно быть, уже к семидесяти. Он, наверное, будет жить вечно. Будучи гражданином всего лишь четвертого класса и входя в городскую трибу Субурана, он никогда не приобретет достаточно влияния, которое позволило бы ему иметь право голоса в каком-нибудь комиции. И все же Луций Декумий имел довольно большое влияние — в определенных кругах. Он был хранителем алтаря религиозной общины на перекрестке возле инсулы Аврелии. И каждый человек, живший по соседству, к какому бы классу он ни принадлежал, хотя бы время от времени заглядывал внутрь небольшого помещения, которое одновременно представляло собой и таверну, и место религиозных собраний. В качестве хранителя общины Луций Декумий обладал немалыми полномочиями. Ему также удалось сколотить значительное состояние — правда, благодаря некоторым незаконным действиям. Он был не прочь одолжить деньги под очень большие проценты тем, кто когда-либо мог оказаться полезным ему или его хозяину, Цезарю. Цезарю, которого он любил больше, чем своих двух здоровенных сыновей. Цезарю, который еще мальчиком принимал участие в некоторых его сомнительных приключениях. Цезарь, Цезарь, всегда Цезарь…

— Твои комнаты готовы принять тебя, — сказал старик, широко улыбаясь. — Новая кровать — очень приличная.

Взгляд холодных бледно-голубых глаз посветлел. Цезарь улыбнулся, подмигнул.

— Я сначала опробую ее, а потом вынесу решение, папа. Кстати, не доставишь ли ты записку жене Децима Юния Силана?

Луций Декумий нахмурился.

— Сервилии?

— Вижу, эта женщина знаменита.

— А как же иначе! Она жестоко обращается с рабами.

— Откуда ты это знаешь? Наверное, ее рабы часто посещают таверну на перекрестке.

— Слухи ходят, слухи! Она может приказать распять человека, если сочтет, что рабам нужно преподать урок. У всех на глазах она распяла молодую рабыню — прямо в своем саду. Но обычно она сперва порет наказанных до такой степени, что долго на кресте они не висят.

— Гуманно, — отметил Цезарь и стал писать записку Сервилии.

Он не сделал ошибки, предположив, что Луций Декумий пытается предупредить его, чтобы он не связывался с этой женщиной, или критикует его вкус. Луций Декумий просто выполнял свою обязанность, предоставляя соответствующую информацию.

Еда мало значила для Цезаря — он не был гурманом и уж определенно не являлся эпикурейцем. Поэтому, принимая клиента за клиентом, он машинально жевал булочку, выпеченную в пекарне Аврелии — свежую, с хрустящей корочкой, — и запивал ее водой. Зная щедрость Цезаря, его управляющий уже несколько раз обошел посетителей с блюдом, с которого желающие могли угощаться свежими булочками, разбавленным вином и маслом с медом, налитым в мисочки, чтобы обмакивать в них эти булочки. Приятно наблюдать, как растет клиентура Цезаря!

Некоторые пришли просто продемонстрировать патрону, что готовы ему подчиняться, другие — со специальной целью: желая получить какую-нибудь должность в казначействе или архивах для выучившегося сына. Одного интересовало, что думает Цезарь о предложении, сделанном дочери клиента, другого — мнение патрона о предложении купить клочок земли. Некоторые просили денег, словно кошелек Цезаря был так же велик, как кошелек Марка Красса, в то время как на самом деле он был совсем тощим.

Большинство удалились сразу после обмена любезностями и непродолжительной беседы. Оставшиеся ждали, пока он напишет для них несколько строчек. Цезарь терпеливо сидел за своим столом, раздавая бумаги. В результате минуло более четырех часов, прежде чем исчез последний посетитель. Оставшаяся часть дня принадлежала целиком Цезарю. Конечно, клиенты далеко не ушли. Через час, когда Цезарь, покончив с неотложной корреспонденцией, покинул квартиру, они образовали его свиту. Цезарь обязан показывать публике своих клиентов!

К сожалению, никого из влиятельных граждан не было на Римском Форуме, когда Цезарь и его клиенты прибыли в нижний Аргилет и пошли между базиликой Эмилия и лестницей курии Гостилия. Там находился центр Рима, Нижний Форум, пространство, где буквально повсюду были предметы культа или старины. Прошло приблизительно пятнадцать месяцев с тех пор, как Цезарь видел все это последний раз. Ничего не изменилось. И никогда не изменялось.

Перед ним предстал колодец комиций, обманчиво маленький круг широких ступеней, ярусами спускающихся вниз, к нижнему уровню. Здесь проводили свои заседания Плебейское и Трибутное собрания. Колодец вмещал около трех тысяч человек. В его задней стене, выходящей на ступени курии Гостилия, имелась ростра, с которой политики обращались к толпе, собравшейся внизу колодца. И была еще древняя курия Гостилия, Дом Сената на протяжении нескольких столетий, с тех пор как царь Тулл Гостилий построил ее. Слишком маленькая для назначенного Суллой количества сенаторов, она имела потрепанный вид. И даже замечательные фрески на стенах помогали мало. Курциев пруд, священные деревья, изображение Сципиона Африканского на верху высокой колонны, носы захваченных кораблей, поднятые на колонны, статуи, статуи, изобилие статуй на внушительных постаментах — и с гневным выражением лица, как у слепого Аппия Клавдия, и самодовольные, и невозмутимые, как лукавый и блестящий старый Скавр, принцепс Сената. Каменные плиты Священной улицы были более изношены, чем окаймлявший ее белый известняк (Сулла заменил покрытие, но mos maiorum запрещал любое улучшение этой улицы). На дальней стороне открытого пространства, занятой двумя-тремя трибуналами, стояли две безвкусные базилики Опимия и Семпрония, а слева от них — великолепный храм Кастора и Поллукса. Как римлянам удавалось проводить собрания и суды среди нагромождения стольких строений, оставалось загадкой, но они проводились — всегда проводились и будут проводиться.

С северной стороны виднелась громада двойного холма Капитолия, один горб выше другого; множество храмов, кричаще раскрашенные колонны, цоколи, позолоченные статуи на крышах, покрытых оранжевой черепицей. Новый храм Юпитера Наилучшего Величайшего все еще строится, недовольно заметил Цезарь (старый сгорел дотла несколько лет назад). Катул никогда не торопился, ему все равно, когда закончат строительство храма. Но огромный архив, Табуларий Суллы, был уже возведен и заполнял собой центр передней стороны горы. Внушительное сооружение со сводчатыми этажами и галереями, способное вместить все архивы Рима, законы, бухгалтерские книги. А в нижней части Капитолия располагались другие общественные здания: храм Согласия, а рядом с ним — маленький старый зал заседаний Сената, в котором Сенат принимал иностранные делегации.

Место, куда направлялся Цезарь, находилось рядом с залом заседаний и разделяло улицу Югария и Капитолийский кливус. Там стоял храм Сатурна, очень старый, большой, в строго дорическом стиле, если не считать ярких красок, покрывавших его стены и колонны. Это было местопребывание древней статуи бога, которую требовалось смазывать маслом и пеленать в ткани, чтобы она не развалилась. К тому же — и это было истинной целью Цезаря — здесь размещалось казначейство Рима.

План 4. Римский форум

Сам храм был расположен на подиуме высотой в двадцать ступеней. Внутри этой каменной глыбы имелся настоящий лабиринт коридоров и комнат. Часть из них занимало хранилище законов, запечатленных на камне или в бронзе. Неписаная конституция Рима требовала, чтобы там сберегались все законы, но время и избыток таблиц диктовали новые условия: когда в хранилище вносили новый закон, один из старых законов убирали в другое место.

Значительно большее пространство было отведено казначейству. Здесь, в комнате за большой железной дверью, хранилось материальное имущество Рима, воплощенное в виде слитков золота и серебра стоимостью в много тысяч талантов. Здесь, в конторах, тускло освещенных мерцающим светом масляных ламп, за высокими решетками трудились несколько служащих, которые занимались бухгалтерией Рима, — от самых старших, именуемых tribuni aerarii, до скромных уборщиков, которые подметали полы, но обычно ухитрялись не замечать паутины, висящей на стенах.

Рост римских провинций и доходов давно уже сделал храм Сатурна слишком маленьким для фискальных дел, но римляне не хотели отказываться от того, что однажды было определено как место для правительственного учреждения, поэтому казначейство оставалось в храме Сатурна. Основную массу монет и слитков перенесли в другие хранилища, оборудованные в подвалах других храмов. Бухгалтерские книги за все года, кроме нынешнего, перенесли в Табуларий Суллы. Места стало больше — и, как следствие, должностные лица казначейства и мелкие чиновники тотчас размножились. Еще одно проклятие Рима — государственные слуги. Но в конце концов, казна есть казна. Деньги необходимо правильно сажать, возделывать, собирать их урожай, даже если это означает огромное количество государственных слуг.

Свита Цезаря осталась стоять, глядя сияющими глазами на своего патрона. Эти люди чувствовали гордость оттого, что они — его клиенты. А Цезарь поднялся к большой резной двери в боковой стене подиума храма Сатурна. На нем была белоснежная тога с широкой пурпурной полосой сенатора на правом плече, на голове — венец из дубовых листьев, потому что это было его публичное появление, а на публике Цезарь обязан носить свой знак отличия. Кто-нибудь другой мог жестом приказать сопровождающему постучать в дверь, но Цезарь сделал это сам и подождал, пока дверь откроется. Наружу просунулась чья-то голова.

— Гай Юлий Цезарь, квестор провинции Дальняя Испания при губернаторе Гае Антистии Вете, желает представить отчеты своей провинции, как требует того закон и обычай, — спокойно объяснил он.

Его впустили, дверь закрылась. Клиенты остались ждать на свежем воздухе.

— Думаю, ты только вчера вернулся, так? — спросил Марк Вибий, глава казначейства, когда Цезаря сопроводили в его плохо освещенный кабинет.

— Да.

— Ты ведь знаешь, что с этими делами нет нужды торопиться.

— Что касается меня, то такая нужда есть. Моя квесторская служба не закончится, пока я не представлю свои отчеты.

Вибий заморгал.

— Ну, тогда делай то, зачем пришел!

Цезарь вынул из складок тоги семь свитков, каждый с двумя печатями: одна — кольцо Цезаря, другая — кольцо Антистия Вета. Вибий хотел сломать печати на первом свитке, но Цезарь остановил его.

— В чем дело, Гай Юлий? — удивился глава казначейства.

— Здесь нет свидетелей.

— Ну, обычно мы не беспокоимся о таких пустяках, — сказал Вибий, криво улыбнувшись, и взял свиток.

Цезарь протянул руку и крепко сжал его запястье.

— Я настоятельно советую вам отныне начать беспокоиться о таких пустяках, — спокойно сказал он. — Это официальные отчеты о моей работе в должности квестора в Дальней Испании, и я требую, чтобы при представлении этих документов присутствовали свидетели. Если сейчас нельзя найти подходящих людей, тогда назначь любое удобное время, и я приду снова.

Атмосфера в комнате изменилась — стала ледяной.

— Конечно, Гай Юлий.

Первые четыре свидетеля Цезарю не понравились, и только после того, как посмотрели двенадцать человек, были выбраны четверо, одобренных Цезарем. Тогда Цезарь стал отчитываться, причем в таком темпе и с таким блеском, что Вибий был поражен. Он не привык к тому, что квесторы вообще что-то понимают в бухгалтерии и уж тем более обладают такой памятью. Цезарь сыпал цифрами, не заглядывая в написанное. К тому времени как Цезарь закончил, с Вибия катил пот градом.

— Могу честно признаться, что никогда не видел, чтобы квестор так хорошо отчитался, — сказал он, вытирая со лба пот. — Все в порядке, Гай Юлий. Фактически Дальняя Испания должна благодарить тебя за то, что ты привел в порядок такую груду неразберихи.

Это было сказано с примирительной улыбкой. Вибий начинал понимать, что этот высокомерный парень намерен стать консулом, так что не мешает вовремя польстить ему.

— Если все в порядке, мне нужна официальная бумага от тебя, подтверждающая это. И подписанная свидетелями.

— Я и хотел это сделать.

— Отлично! — ответил Цезарь, довольный.

— И когда прибудут деньги? — спросил Вибий, провожая к выходу своего неудобного посетителя.

Цезарь пожал плечами:

— Это в мою компетенцию не входит. Думаю, губернатор привезет все деньги с собой, когда закончится срок его службы.

Вибий не смог скрыть разочарования.

— Разве это не типично? — задал он риторический вопрос. — То, что должно принадлежать Риму уже в этом году, будет оставаться у Антистия Вета так долго, что он успеет пустить деньги в оборот и еще получить прибыль для себя.

— Это вполне законно, и не мое дело критиковать Антистия Вета, — тихо проговорил Цезарь, выходя на Форум и жмурясь от яркого солнца.

— Ave, Гай Юлий! — резко попрощался Вибий и захлопнул дверь.

За тот час, пока длился отчет, Форум заполнился людьми, многие торопились закончить свои дела до обеденного часа. Среди новых лиц Цезарь с сожалением заметил одно, принадлежавшее Марку Кальпурнию Бибулу. Тому самому Бибулу, которого он когда-то легко поднял и посадил на шкаф в присутствии шести товарищей, а потом вдобавок обозвал блохой. И не без причины! С первого взгляда они возненавидели друг друга. Время от времени такое случается между молодыми людьми. Бибул нанес Цезарю оскорбление, за которое полагается физическое возмездие. Однако для Бибула эта выходка была безопасной: маленький рост негодяя не позволял Цезарю ударить его. Бибул намекнул на то, что Цезарь получил от вифинского царя Никомеда великолепный флот лишь потому, что не погнушался переспать со старым греховодником. При других обстоятельствах Цезарь, возможно, и сдержался бы, но Бибул позволил себе грязные высказывания сразу же после аналогичного заявления полководца Лукулла. Дважды — это уж слишком! И Бибул взлетел на шкаф, сопровождаемый несколькими пикантными словами. Это произошло в начале почти годичного пребывания Цезаря с Бибулом в одном помещении. Их совместная жизнь длилась до тех пор, пока Рим — в лице Лукулла — не показал городу Митилены на Лесбосе, что какой-то один город не смеет бросать вызов своему сюзерену.

Расположение сил определено. Бибул — враг.

За десять лет, что минули с тех пор, Бибул не изменился, подумал Цезарь, когда к ним приблизилось несколько человек, в числе которых находился Бибул. Представители иной ветви Кальпурниев, прозванных Пизонами, все были очень высокими, а вот Кальпурнии Бибулы (что означало «Губчатый» — в том смысле, что они хорошо впитывают вино) разительно отличались от своих родственников. Римским аристократам нетрудно определить, к какой ветви славной семьи принадлежит Бибул-«блоха». Он был не просто маленьким, он был миниатюрным, а его очень белое лицо казалось бесцветным. Выступающие скулы, белесые волосы, невидимые брови, пара серебристо-серых глаз. Не столько отталкивающая, сколько пугающая внешность.

Бибул был не один, и сопровождали его не только клиенты. Рядом с ним шагал очень заметный человек, у которого не было туники под тогой, — молодой Катон, судя по рыжей масти и гигантскому носу. Да, такая дружба вполне объяснима. Бибул женат на Домиции, двоюродной сестре зятя Катона, Луция Домиция Агенобарба. Странно, как все неприятные люди держатся вместе, даже в браке. А так как Бибул был одним из boni, нет сомнения, что и полуголый Катон принадлежит к этой партии.

— Гуляешь в поисках маленькой тени, Бибул? — ласково спросил Цезарь, когда они встретились, и перевел взгляд со своего старого врага на его рослого компаньона, который действительно отбрасывал тень на Бибула.

— Подожди, Катон всех нас поставит в тень, — холодно ответил Бибул.

— В этом отношении ему очень поможет нос, — сказал Цезарь.

Катон нежно погладил свой выдающийся нос, совсем не обидевшись, но и не повеселев. Он был обделен чувством юмора.

— Меня никто ни с кем не спутает, — сказал он.

— Это правда, — согласился Цезарь, глядя на Бибула. — Планируешь выдвинуться на какую-нибудь должность?

— Только не я!

— А ты, Марк Катон?

— В военные трибуны, — коротко ответил Катон.

— Хорошо сделаешь. Я слышал, ты завоевал много наград, служа солдатом в армии Попликолы против Спартака.

— Это правда! — прервал его Бибул. — Не все в армии Попликолы были трусами.

Красивые брови Цезаря взметнулись вверх.

— Я этого не говорил.

— А тебе и не требуется что-то говорить. Ты был на стороне Красса в той кампании.

— У меня не было выбора. И у Катона не будет, когда он станет военным трибуном. Военные магистраты идут туда, куда направляет их Ромул.

На этом разговор и закончился. К Цезарю почти тотчас приблизилась еще одна пара. По крайней мере, эти люди были ему намного приятнее: Аппий Клавдий Пульхр и Марк Туллий Цицерон.

— Я вижу, ты опять голый, Катон? — весело воскликнул Цицерон.

Бибул не выдержал и ушел вместе с Катоном.

— Удивительно, — заговорил Цезарь, глядя вслед удалявшемуся Катону, — почему без туники?

— Он утверждает, это входит в mos maiorum, и пытается убедить всех нас вернуться к старым порядкам, — пояснил Аппий Клавдий, типичный представитель своей семьи — смуглый, среднего роста, приятной наружности. Он похлопал Цицерона по животу и усмехнулся: — Это хорошо для таких людей, как он и Цезарь, но не думаю, что демонстрация твоей шкуры произведет впечатление на присяжных!

— Чистая показуха, — проворчал Цицерон. — С возрастом пройдет.

Черные, необыкновенно умные глаза весело посмотрели на Цезаря.

— А я помню времена, когда твои портняжные изыски огорчали некоторых «хороших людей», Цезарь. Пурпурная кайма на длинных рукавах… помнишь?

Цезарь засмеялся.

— Мне было скучно. В то время мне хотелось позлить Катула.

— И это действительно его раздражало! Как лидер boni, Катул воображал себя хранителем обычаев и традиций Рима.

— Кстати, о Катуле. Когда он планирует закончить строительство храма Юпитера Наилучшего Величайшего? Я не вижу никакого прогресса.

— Храм был освящен год назад, — отозвался Цицерон. — А когда можно будет им пользоваться, неизвестно. Сулла поставил беднягу в такие жесткие финансовые условия, ты же знаешь. Большую часть средств ему приходится выуживать из собственного кошелька.

— Он может себе это позволить. Он так уютно сидел в Риме, делая деньги на Цинне и Карбоне, пока Сулла был в изгнании! И Сулла отомстил — поручил Катулу вновь отстроить храм.

— Да уж! Хотя Суллы уже десять лет нет на свете, а все до сих пор помнят, как он мстил.

— Он был Первым Человеком в Риме, — сказал Цезарь.

— А теперь у нас есть Помпей Магн, претендующий на этот титул, — с нескрываемым презрением заметил Аппий Клавдий.

Что мог сказать по этому поводу Цезарь, так никто и не узнал, потому что заговорил Цицерон:

— Я очень рад, что ты вернулся в Рим, Цезарь. Гортензий безнадежно устарел, он уже не тот с тех пор, как я выиграл в деле Верреса. И я не прочь посоревноваться с тобой в суде.

— Устарел? В сорок семь лет? — удивился Цезарь.

— Он прожигает жизнь, — пояснил Аппий Клавдий.

— Люди того круга все так живут.

— В данный момент я бы так не сказал о Лукулле.

— Это правда. Ведь ты совсем недавно служил с ним на Востоке, — сказал Цезарь и кивнул своей свите, готовый продолжить путь.

— Я рад, что больше не служу с ним, — произнес Аппий Клавдий с явным облегчением и хихикнул: — Однако я послал Лукуллу замену!

— Замену?

— Моего братца, Публия Клодия.

— О, вот что ему очень понравится! — засмеялся Цезарь.

Цезарь покинул Форум, больше не беспокоясь о том, что следующие несколько лет ему придется провести в Риме. Будет нелегко, вот что ему нравилось. Катул, Бибул и прочие boni сделают все, чтобы он страдал. Но у него имеются и друзья. Аппий Клавдий не связан с этой фракцией и, как патриций, будет на стороне товарища-патриция.

А вот как поведет себя Цицерон? Блестящий ум и новации этого талантливого оратора привели к тому, что Гай Веррес вынужден был скрыться навсегда, но все знали, что Цицерону очень тяжело: у него нет предков, о которых можно сказать хоть что-то достойное. Homo novus, «новый человек». Первый из своей приличной сельской семьи, который сидит в Сенате. Он родился в том же округе, что и Гай Марий, и даже приходился ему родственником. Но какое-то пятнышко в натуре Цицерона заслоняло от него тот факт, что вне стен Сената большая часть Рима все еще боготворила память о Гае Марии. Поэтому Цицерон отказался спекулировать на этом родстве. Он избегал всякого упоминания о своем происхождении из Арпина и пытался делать вид, будто он — самый настоящий римлянин. У него даже имелись в атрии восковые маски предков, но на самом деле они принадлежали семье его жены, Теренции. Как и Гай Марий, Цицерон вошел в ряды самой высокой знати через брак и рассчитывал, что связи Теренции помогут ему стать консулом.

Цицерон отчаянно карабкался наверх по социальной лестнице. Гай Марий женился на старшей дочери отца нынешнего Цезаря, его любимой тете Юлии. И по такой же причине Цицерон женился на некрасивой Теренции. Однако для Мария консульство было лишь способом получить высший командный пост, и ничем больше, в то время как Цицерон считал консульство пределом своих мечтаний. Марий хотел быть Первым Человеком в Риме. Цицерон жаждал по праву принадлежать к высшей знати этого города. О, он добьется своего! В судах он не имел себе равных. Как следствие, он обзавелся внушительной группой благодарных негодяев, которые обладали колоссальным влиянием в Сенате. Не говоря уже о том, что Цицерон был величайшим оратором в Риме и, следовательно, к его помощи прибегали влиятельные люди, желая, чтобы он выступал от их имени.

Цезарь не был снобом и потому счастлив был признать Цицерона за его собственные заслуги. Цезарь надеялся заполучить этого человека в свою фракцию. Беда заключалась в том, что Цицерон был неизлечимо нерешителен. Этот огромный ум усматривал повсюду такое множество потенциальных опасностей, что в конце концов робость не позволяла ему принять решение. Для Цезаря, который никогда не боялся побеждать свои инстинкты, робость была худшим из недостатков. Если Цезарю удастся привлечь на свою сторону Цицерона, его политическая жизнь будет гораздо легче. Но поймет ли Цицерон преимущество для себя такого союза? Одним богам известно.

К тому же Цицерон беден, а у Цезаря не достанет денег, чтобы купить его. Единственным источником дохода знаменитого оратора — помимо земель в Арпине — являлась его жена. Теренция очень богата. Но к сожалению, она сама управляла своими деньгами и отказалась финансировать любовь Цицерона к произведениям искусства и загородным виллам. О, деньги! Деньги устраняют так много трудностей, особенно для человека, который хочет стать Первым Человеком в Риме. Посмотрите на Помпея Великого, хозяина несметных богатств! Он попросту купил себе сторон ников, в то время как у Цезаря, несмотря на всех его выдающихся предков, нет возможности оплатить голоса избирателей. В этом отношении он и Цицерон равны. Если что-то и могло одержать над ним верх, думал Цезарь, так это отсутствие денег.

На следующее утро Цезарь отпустил своих клиентов сразу после утренних приветствий и в одиночестве направился по улице Патрициев в квартиру, которую арендовал в инсуле, расположенной между красильней Фабриция и субурскими банями. Эта квартирка стала для него убежищем после возвращения с войны против Спартака. Иной раз постоянное присутствие матери, жены и дочери в его собственном доме до такой степени делало этот дом женским, что ему становилось невыносимо. Все в Риме привыкли к шуму, даже те, кто жил в просторных домах на Палатине или на Каринах. Рабы кричали, пели, смеялись и ссорились, младенцы плакали, малыши вопили, женщины без устали болтали, если не ссорились и не жаловались. Это было нормально и едва ли влияло на большинство мужчин — глав семейств. Но Цезаря раздражали посторонние звуки, потому что он любил быть один. У него не хватало терпения на то, что он считал пустяками. Будучи истинным римлянином, Цезарь не пытался изменить свое домашнее окружение, запретив шум и вторжение женщин. Ему легче было избежать их, подыскав себе убежище на стороне.

Цезарю нравились красивые вещи, поэтому те три комнаты, которые он арендовал на третьем этаже инсулы, тотчас наполнились ими. Его единственный настоящий друг, Марк Лициний Красc, был неизлечимым приобретателем поместий и имуществ. И вот однажды Красc, поддавшись импульсу щедрости, очень дешево продал Цезарю мозаичное покрытие для пола, чтобы украсить те две комнаты, которые Цезарь занимал сам. Когда Красc купил дом Марка Ливия Друза, ему очень не понравились мозаики. Но вкус Цезаря был безупречен. Он не встречал ничего лучшего из произведенного за последние пятьдесят лет. Кроме того, Красc собирался использовать квартиру Цезаря, чтобы обучить неопытных рабов, которых он таким образом (очень выгодно) натаскивал в ценных и дорогостоящих ремеслах — оштукатуривании стен, покрытии золотом лепнин и пилястров, раскрашивании фресок.

И когда Цезарь вошел в свою новую квартиру, он остался очень доволен великолепной отделкой комнаты, служившей и кабинетом, и приемной, и спальней. Хорошо, превосходно! Луций Декумий в точности выполнил все его указания и поставил несколько новых предметов мебели именно в тех местах, где хотел Цезарь. Мебель подобрали в Дальней Испании и заранее доставили на корабле в Рим: гладкий консольный стол из красноватого мрамора с ножками в виде львиных лап; позолоченное ложе, покрытое пурпурным тирским ковром; два великолепных кресла. В спальне, заметил он с удовольствием, стояла новая кровать, о которой упоминал Луций Декумий, — огромная конструкция из эбонита и позолоты, также покрытая тирским пурпуром. Кто, глядя на Луция Декумия, догадался бы, что в этом его вкус совпал с вкусом Цезаря?

Хозяин этого великолепия не потрудился проверить третью комнату, которая в действительности представляла собой часть балкона, опоясывающего внутреннюю сторону светового колодца. С двух сторон она была отделена от соседей стеной. Третья сторона тоже была закрыта ставнями, пропускающими воздух, но не позволяющими любопытным заглянуть внутрь. Там имелись бронзовая ванна, бак для воды и ночной горшок. Кухни не было. Цезарь не хотел нанимать слугу, который будет жить в квартире. За уборкой следили слуги Аврелии, которых Евтих регулярно присылал, чтобы вылить воду из ванны, наполнить свежей водой бак и вычистить ночной горшок, а также постирать белье, подмести пол и вытереть пыль.

Луций Декумий уже находился там. Сидя на высоком ложе и свесив ноги так, чтобы не касаться искусно раскрашенного тритона на полу, он пробегал глазами свиток, который держал в руках.

— Проверяешь отчет общины перед тем, как отдать городскому претору? — спросил Цезарь, закрывая дверь.

— Что-то вроде этого, — ответил Луций Декумий, бросив свиток в сторону.

Цезарь пересек комнату, чтобы посмотреть на цилиндр водяных часов.

— Если верить этому маленькому животному, пора спускаться вниз, папа. Вероятно, она не будет пунктуальной, особенно если Силану не по душе хронометры. Но все же эта матрона не производит впечатления особы, которая не дорожит временем.

— Ты не захочешь, чтобы я оставался здесь, Павлин, поэтому я только впихну ее в дверь и сразу же уйду, — обещал Луций Декумий и вышел.

Цезарь сел за стол написать письмо царице Орадалтис в Вифинию. Писал он так же быстро, как делал все остальное. Однако едва Цезарь успел положить перед собой лист бумаги, как дверь открылась и вошла Сервилия. Его мнение было правильным: она дорожила временем.

Поднявшись, он обошел стол, чтобы поздороваться с ней. Она протянула ему руку так, как это обычно делает мужчина, желая обменяться рукопожатием. Цезарь взял ладонь Сервилии с осторожностью и чуть стиснул тонкие косточки. Возле его стола уже стояло кресло, хотя до прихода Сервилии он еще не принял решения, разговаривать с ней через стол или уютно расположиться поближе к гостье. Его мать права: Сервилия — загадка. Поэтому Цезарь проводил ее к креслу, стоящему напротив стола, а после вернулся на свое место. Положив руки на столешницу, он с серьезным видом посмотрел на визитершу.

Сервилия хорошо сохранилась, если учитывать ее тридцать семь лет, решил он, и изящно одета в ярко-красное платье. Цвет опасно граничил с любимыми расцветками проституток, и все же одежда матроны умудрялась выглядеть приличной. Да, она умна! Густые волосы — такие темные, что на свету они скорее отливали синевой, чем рыжиной, — были зачесаны назад. Разделенные прямым пробором, они закрывали верхнюю часть ушей и соединялись на затылке в пучок. Необычно, но, опять же, прилично. Маленький рот с чуть поджатыми губами, чистая белая кожа, черные глаза под тяжелыми веками с длинными, загнутыми вверх ресницами. Брови, заподозрил он, сильно выщипаны, и — что интереснее всего — чуть отвисшая правая щека. Как и у ее сына Брута, насколько он заметил раньше.

Настало время прервать молчание, поскольку казалось, она не собирается этого делать.

— Чем я могу тебе помочь, госпожа? — официально осведомился Цезарь.

— Децим Силан — наш pater familias, Гай Юлий, но существуют определенные вопросы, связанные с моим покойным первым мужем Марком Юнием Брутом, которые я предпочитаю решать сама. Мой нынешний муж не очень хорошо себя чувствует, поэтому я стараюсь избавить его от лишних хлопот. Важно, чтобы ты правильно понял мои действия, потому что может показаться, что я узурпирую права pater familias, — проговорила она еще более официально.

Выражение деланного интереса на его лице не изменилось с того момента, как он сел. Цезарь просто слегка откинулся на спинку кресла.

— Я пойму правильно, — обещал он.

Нельзя сказать, что при этих словах она расслабилась. С момента появления в кабинете она уже казалась расслабленной. И все же в ее осторожность добавилось чуть больше уверенности. Это было заметно по ее глазам.

— Позавчера ты видел моего сына, Марка Юния Брута, — сказала она.

— Приятный мальчик.

— Я тоже так думаю.

— Но официально пока еще ребенок.

— Да, еще несколько месяцев. Но дело, по которому я пришла, касается его, и он настаивает, что ждать нельзя. — Чуть заметная улыбка мелькнула в левом уголке ее рта, который, когда она говорила, был более подвижен, чем правый. — Молодость импульсивна.

— Мне он не показался импульсивным.

— В большинстве случаев он такой и есть.

— Значит, я должен сделать вывод, что ты пришла по поручению молодого Марка Юния Брута?

— Да, это так.

— Ну что ж, — глубоко вздохнув, молвил Цезарь, — следуя протоколу нашей беседы, вероятно, теперь ты должна рассказать мне, чего же он хочет.

— Он хочет жениться на твоей дочери Юлии.

«Мастерский самоконтроль!» — мысленно аплодировала Сервилия, не заметив никакой реакции в его глазах, лице, теле.

— Но ей всего восемь лет, — сказал Цезарь.

— И он официально еще не мужчина. Но он желает этого брака.

— Он может передумать.

— Я тоже сказала ему об этом. Но он уверяет, что не изменит своего решения, и в конце концов убедил меня в своей искренности.

— Сомневаюсь, что я хочу прямо сейчас обручить Юлию.

— А почему бы и нет? Обе мои дочери уже помолвлены, а они моложе Юлии.

— Приданое у Юлии небольшое.

— Это не новость для меня, Гай Юлий. Но состояние моего сына весьма велико. Он не нуждается в богатой невесте. Его отец очень хорошо обеспечил его. А кроме того, он — наследник Силана.

— Ты еще можешь иметь другого сына от Силана.

— Возможно.

— Но не вероятно?

— Силан плодит девочек.

Цезарь подался вперед, сохраняя равнодушный вид.

— Объясни мне, Сервилия, почему я должен согласиться на этот союз?

Брови ее взлетели вверх.

— Я думала, это очевидно! Неужели Юлия сможет найти себе мужа более высокого происхождения? С моей стороны Брут — патриций Сервилий, со стороны отца его предок — Луций Юний Брут, основатель Республики. Все это тебе известно. Состояние у него великолепное, политическая карьера определенно приведет его к консульству, и теперь, когда цензорская должность восстановлена, он может закончить жизненный путь цензором. У него кровное родство с Рутилиями, Сервилиями Цепионами и Ливиями Друзами. К тому же не забывай об amicitia, существующей благодаря преданности деда Брута твоему дяде по браку Гаю Марию. Я понимаю, ты — близкий родственник семьи Суллы, но ни моя собственная семья, ни мой муж не ссорились с Суллой. Твое собственное различное отношение к Марию и Сулле выражено более явно, чем у любого из Брутов.

— Ты аргументируешь, как заправский адвокат! — оценил Цезарь и наконец улыбнулся.

— Принимаю это как комплимент.

— Да, это комплимент.

Цезарь встал, обошел стол и протянул руку, чтобы помочь Сервилии подняться с кресла.

— Ответа я не получу, Гай Юлий?

— Ответ ты получишь, но не сегодня.

— Когда? — спросила она, направляясь к двери.

Еле уловимый соблазнительный запах духов исходил от тела Сервилии, шедшей впереди Цезаря, который уже готов был сказать ей, что даст ответ после выборов. И вдруг он заметил нечто, что заставило его захотеть увидеть ее снова. И прежде, чем состоятся выборы. Хотя платье полностью закрывало матрону, как требовали приличия ее класса, спинка платья чуть отвисала, оголяя шею и позвоночник до середины лопаток. И там узенькой дорожкой рос черный пушок, спускаясь по шее и исчезая в глубинах одежды. Он вовсе не выглядел грубым, скорее похожим на шелк, и не стоял дыбом, а беспорядочно лежал на ее белой коже, потому что тот, кто вытирал ей спину после ванны, не позаботился пригладить волоски и уложить их вдоль позвонков. О, этот капризный пушок просто умолял уделить ему внимание!

— Приходи завтра, если это удобно, — сказал Цезарь, обгоняя ее, чтобы открыть дверь.

На лестничной площадке сопровождающего не оказалось, поэтому Цезарь провел ее до вестибула. Но когда он хотел проследовать за ней на улицу, Сервилия остановила его.

— Благодарю, Гай Юлий. Дальше не надо провожать, — сказала она.

— Ты уверена? Здесь не лучшие места для прогулок матроны.

— У меня имеются спутники. До завтра.

И он побежал обратно, вверх по ступеням, к последним мгновениям еле уловимого запаха духов и к ощущению невероятной пустоты комнаты. Так пусто там еще никогда не было. Сервилия… Непостижимая, многослойная, и каждый слой тверд по-разному — железо, мрамор, базальт и алмаз. Совсем не милая. И не женственная, несмотря на большую и красивую грудь. Отвернешься от нее — жди беды, ибо, в его представлении, у нее два лица, как у Януса: одно — чтобы видеть, куда она идет, а другое — чтобы наблюдать за тем, кто ступает следом. Абсолютное чудовище. Неудивительно, что все говорили, будто Силан выглядит все более и более больным. Никакой pater families не решится просить за Брута. Она могла и не объяснять этого. Ясно, что Сервилия сама управляет своими делами, включая и сына, что бы ни говорил закон. Интересно, помолвка с Юлией — ее идея или это действительно исходит от Брута? Аврелия может знать. Цезарь немедленно пойдет домой и спросит мать о Сервилии.

И он поспешил домой, продолжая думать о Сервилии: каково будет привести в порядок тонкую дорожку черного пушка, бегущую вдоль всего ее позвоночника.

— Мама, — влетел он в ее рабочую комнату, — мне нужна срочная консультация, прерви свои дела и приходи в мой кабинет!

Аврелия отложила перо и с удивлением посмотрела на Цезаря.

— Сегодня день ежемесячной выплаты ренты, — напомнила она.

— Мне все равно, даже если это день квартальной выплаты.

Он исчез, едва закончив фразу и оставив Аврелию в состоянии шока, вынужденной прекратить расчеты. Это непохоже на Цезаря! Какой демон в него вселился?

— Ну? — осведомилась она, входя в его кабинет.

Он стоял, заложив руки за спину и перекатываясь с пяток на носки. Его тога валялась на полу. Она подняла ее и выбросила в столовую, потом прикрыла за собой дверь.

Какой-то момент Цезарь словно не замечал ее присутствия, а потом вздрогнул, посмотрел на мать с изумлением и… неужели приятным возбуждением? Потом сын приблизился к Аврелии и помог сесть в кресло, в котором она всегда устраивалась.

— Дорогой мой Цезарь, ты можешь стоять спокойно, если уж не в силах сидеть? Ты похож на уличного кота, почуявшего кошку.

Это показалось ему очень смешным. Он расхохотался:

— Вероятно, я и чувствую себя как уличный кот, почуявший кошку.

Забыт день платежей. Аврелия поняла, с кем только что разговаривал Цезарь.

— Ого! Сервилия!

— Сервилия, — подтвердил он и сел, вдруг став серьезным.

— Мы влюбились? — поставила диагноз мать.

Он подумал, покачал головой:

— Сомневаюсь. Возможно, это просто сильное желание, хотя я и в этом не уверен. Думаю, она мне даже не понравилась.

— Многообещающее начало. Тебе все наскучило.

— Правильно. Мне надоели все эти женщины, которые с обожанием глазеют на меня и ложатся, позволяя вытирать о них ноги.

— Она тебе этого не позволит, Цезарь.

— Я знаю, я знаю.

— Почему она хотела тебя видеть? Начать роман?

— О, до этого мы не дошли, мама. Фактически я не имею никакого понятия, взаимно ли мое желание. Может быть, и нет, потому что оно возникло, когда она повернулась, чтобы уйти.

— Еще интереснее! И чего же она хотела?

— Догадайся, — усмехнулся он.

— Не играй со мной в отгадки!

— Не догадываешься?

— Я не только отказываюсь отгадывать, Цезарь, я сделаю больше. Если ты не перестанешь вести себя как десятилетний ребенок, я уйду.

— Нет-нет, останься, мама, я буду вести себя хорошо. Просто так приятно встретиться с вызовом, с маленькой terra incognita.

— Да, это я понимаю, — сказала она и улыбнулась. — Расскажи мне.

— Она пришла от имени молодого Брута. Просить моего согласия на помолвку Брута с Юлией.

Это был сюрприз. Аврелия даже заморгала.

— Как удивительно!

— Вопрос в том, мама, чья это идея: ее или Брута?

Аврелия склонила голову набок и стала думать. Наконец она кивнула и сказала:

— Думаю, Брута. Когда горячо любимая внучка — только ребенок, обычно не ждешь, что подобное может случиться, но, если подумать, признаки были. Он смотрит на нее, как глупая овца.

— Сегодня ты сыплешь замечательными метафорами, мама, и все связаны с животными! От уличных котов до овец.

— Перестань веселиться, даже если ты испытываешь вожделение к матери этого мальчика. Будущее Юлии имеет слишком большое значение.

Он мгновенно стал серьезным.

— Да, конечно. На первый взгляд это замечательное предложение, даже для Юлии.

— Я согласна, особенно сейчас, когда твоя политическая карьера приближается к зениту. Помолвка с Юнием Брутом, чья мать — из семьи Сервилия Цепиона, даст тебе огромную поддержку среди «хороших людей», Цезарь. На твоей стороне будут все Юнии, все Сервилии, и патриции, и плебеи, а также Гортензии, некоторые из Домициев, несколько Цецилиев Метеллов… Даже Катул вынужден будет замолчать!

— Заманчиво, — проговорил Цезарь.

— Очень заманчиво, если, конечно, мальчик серьезен в своем намерении.

— Его мать заверила меня в том, что он крайне серьезен.

— Я тоже верю этому. Он не показался мне человеком, постоянно меняющим свои взгляды. Очень сдержанный и осмотрительный мальчик.

— Но вот понравится ли это Юлии? — хмурясь, промолвил Цезарь.

Аврелия подняла брови.

— Странно слышать это от тебя. Ты — ее отец, тебе решать, за кого она выйдет замуж. И ты никогда не давал ей повода заподозрить, что разрешишь ей выйти замуж по любви. Она имеет слишком большое значение. Она — твой единственный ребенок. Юлия сделает то, что ей скажут. Я воспитала ее так, чтобы она понимала: в таких вещах, как брак, у нее нет права голоса.

— Но я хотел бы, чтобы идея брака с Брутом не была ей неприятна.

— Обычно ты не сентиментален, Цезарь. Значит ли это, что тебе самому этот мальчик не слишком по душе? — вдруг спросила проницательная Аврелия.

Цезарь вздохнул.

— Отчасти, быть может. О, нельзя сказать, что он не глянулся мне так же, как не понравилась его мать. Просто он занудливый, как унылая собака.

— Что за звериная метафора!

Он коротко засмеялся.

— Юлия — такая прелестная малышка. И такая живая. Ее мать и я — мы были так счастливы… Я хотел бы видеть и дочь счастливой в браке.

— Из зануд получаются неплохие мужья, — заметила Аврелия.

— Значит, ты — за их союз.

— Да. Если мы упустим этот шанс, другого такого же может не представиться. Его сестры уже заполучили молодого Лепида и старшего сына Ватии Исаврийского, так что двоих подходящих претендентов мы лишились. Возможно, ты лучше отдашь ее сыну Клавдия Пульхра или Цицилия Метелла? А может, сыну Помпея Магна?

Цезаря так и передернуло.

— Ты абсолютно права, мама. Лучше унылая собака, чем хищный волк или шелудивая дворняжка! Сказать честно, я надеялся на кого-нибудь из сыновей Красса.

Аврелия фыркнула.

— Красc — твой хороший друг, Цезарь, но ты превосходно знаешь, что он никому из своих сыновей не позволит жениться на девушке без значительного приданого.

— Ты опять права, мама. — Цезарь хлопнул себя по коленям — верный знак, что он принял решение. — В таком случае пусть будет Марк Юний Брут! Кто знает? Вдруг он превратится в неотразимого красавца, как Парис, когда минует стадия прыщей!

— Я очень хочу, чтобы ты не был таким легкомысленным, Цезарь! — произнесла его мать, поднимаясь, чтобы вернуться к своим бухгалтерским книгам. — Это помешает твоей карьере на Форуме, как иногда мешает карьере Цицерона. Бедный мальчик никогда не будет ни красивым, ни лихим.

— В таком случае, — совершенно серьезно сказал Цезарь, — ему повезло. Чересчур красивым людям обычно не доверяют.

— Если бы женщины могли голосовать, — лукаво заметила Аврелия, — это положение вещей изменилось бы очень скоро. Каждый смазливый Меммий становился бы царем Рима.

— Не говоря уже о каждом Цезаре, да? Спасибо, мама, но я предпочитаю оставить все так, как есть.

Вернувшись домой, Сервилия не сообщила о своем разговоре с Цезарем ни Бруту, ни Силану. Не сказала она и о том, что завтра опять пойдет к нему. В большинстве домов новости распространяются через слуг, но только не через слуг Сервилии. Два грека, которых она брала для эскорта всякий раз, когда куда-нибудь отправлялась, были старыми прислужниками и отлично знали: лучше не болтать о хозяйке, даже среди соотечественников. История о няне, которую Сервилия выпорола, а потом распяла за то, что та уронила малютку Брута, последовала за госпожой из дома Брута в дом Силана, и все знали, что Силан не в силах справиться с темпераментом своей жены. С тех пор никого больше не распинали, но пороли часто, и это обеспечивало мгновенное повиновение и постоянное молчание. В этом доме рабов не освобождали, чтобы те могли нахлобучить фригийский колпак — шапку свободы и называть себя вольноотпущенниками. Раб, проданный Сервилии, оставался рабом навеки.

Поэтому два грека, проводив на следующее утро госпожу в нижний конец улицы Патрициев, даже не пытались посмотреть, что находится в здании, куда она отправилась, и даже не мечтали о том, чтобы потом пробраться наверх и подслушать у дверей или заглянуть в замочную скважину. Конечно, они не подозревали матрону в связи с каким-нибудь мужчиной. Сервилия была слишком хорошо известна. В этом отношении она была безупречна. Она была гордячкой. От равных ей по происхождению до самых ничтожных слуг — любой знал: даже Юпитера Наилучшего Величайшего Сервилия считает ниже себя.

Может быть, случись всемогущему богу пристать к Сервилии, он и получил бы от ворот поворот, но союз с Гаем Юлием Цезарем определенно занимал ее мысли и выглядел в них самым привлекательным образом, когда она в одиночестве поднималась по лестнице. На этот раз того странного и довольно шумного маленького человечка нигде не было видно, и Сервилия отметила это. Предположение о том, что нечто иное, чем помолвка сына, получится из ее разговора с Цезарем, поначалу не приходило ей в голову, пока она не почувствовала в нем перемену — когда она уже стояла возле двери, собираясь уходить. Перемену достаточно ощутимую, чтобы у нее появилась надежда… Нет, предчувствие. Конечно, она знала то, что знал весь Рим: Цезарь слишком придирчив к своим женщинам. Он требовал, чтобы они были исключительно чистыми. Поэтому перед новым визитом Сервилия тщательно вымылась и ограничилась несколькими каплями духов, чтобы они не перебивали запаха тела. К счастью, она почти не потела и никогда не надевала одно платье больше одного раза. Вчера на ней было ярко-красное. Сегодня она выбрала насыщенный желтый цвет, в ушах покачивались янтарные подвески, на шее лежало янтарное ожерелье. «Я нарядилась, чтобы быть соблазненной», — подумала она и постучала в дверь.

Он сам открыл, провел ее к креслу, сел за стол — все как вчера. Но смотрел на нее не так, как вчера. Сегодня взгляд его не был отсутствующим, холодным. Появилось нечто, чего Сервилия раньше не замечала ни у одного мужчины. Искра интимности и права собственности. И это не вызвало ее возмущения. Она не посчитала этот взгляд похотливым или грубым. Но почему она вообразила, что эта искра делает ей честь, выделяет ее среди всех знакомых ей женщин?

— Так что ты решил, Гай Юлий? — спросила Сервилия.

— Принять предложение молодого Брута.

Это понравилось ей. Она широко улыбнулась, в первый раз за все время их знакомства. И Цезарь отчетливо увидел, что правый уголок ее рта определенно слабее левого.

— Отлично! — воскликнула она, вздохнула облегченно и улыбнулась, но уже не так широко.

— Твой сын очень много для тебя значит, — заметил Цезарь.

— Он значит для меня все, — просто сказала она.

На столе лежал лист бумаги, Цезарь посмотрел на него.

— Я тут сочинил юридическое соглашение о помолвке твоего сына с моей дочерью, — произнес он. — Но если ты хочешь, мы некоторое время можем считать эту помолвку неофициальной. По крайней мере, до тех пор, пока Брут не повзрослеет еще. Он может передумать.

— Он не передумает, и я не передумаю, — отозвалась Сервилия. — Давай покончим с этим делом здесь и сейчас.

— Как хочешь. Но должен предупредить тебя: после подписания соглашения обе стороны и их опекуны имеют право обратиться в суд, если какая-либо из сторон расторгнет помолвку, и потребовать компенсацию в размере приданого.

— А какое у Юлии приданое? — спросила Сервилия.

— Я записал здесь сто талантов.

Сервилия ахнула.

— Но у тебя же нет ста талантов для приданого, Цезарь!

— Сейчас нет. Но когда Юлия достигнет брачного возраста, я уже буду консулом, потому что я не разрешу ей выйти замуж, пока ей не исполнится восемнадцать лет. А к тому времени у меня будут сто талантов для ее приданого.

— Я этому верю, — медленно проговорила Сервилия. — Однако это означает, что, если мой сын передумает, он обеднеет на сто талантов.

— Теперь ты уже не так уверена в его постоянстве? — усмехнулся Цезарь.

— По-прежнему уверена, — отрезала она. — Давай покончим с этим делом.

— А ты уполномочена подписывать от имени Брута, Сервилия? Я помню, вчера ты назвала Силана опекуном мальчика.

Сервилия облизнула губы.

— Я — юридический опекун Брута, Цезарь. Я, а не Силан. Вчера я беспокоилась, что ты подумаешь обо мне дурно, потому что я пришла к тебе сама, а не прислала мужа. Мы живем в доме Силана, в котором он действительно является pater familias. Но дядя Мамерк был исполнителем воли моего покойного мужа и распорядителем моего очень большого приданого. До того как я вышла замуж за Силана, дядя Мамерк и я привели в порядок мои дела. В состав моего имущества вошли также поместья моего покойного мужа. Силан охотно согласился на то, чтобы я сама управляла тем, что принадлежит мне, и была опекуном Брута. Все идет хорошо, и Силан не вмешивается.

— Никогда? — спросил Цезарь, улыбаясь одними глазами.

— Ну, только однажды, — призналась Сервилия. — Он настоял, чтобы я отправила Брута в школу, а я хотела оставить его дома и нанять частного учителя. Я согласилась с его доводами и сказала, что попытаюсь. К моему большому удивлению, школа пошла Бруту на пользу. У него природная склонность к интеллектуальному труду, а домашний педагог развил бы это качество.

— Да, домашний педагог способен сделать это, — серьезно подтвердил Цезарь. — Он еще посещает школу, конечно?

— До конца года. В следующем году он начнет ходить на Форум и учиться у филолога. Под наблюдением дяди Мамерка.

— Великолепный выбор и великолепное будущее. Мамерк — тоже мой родственник. Могу я надеяться, что ты позволишь мне принять участие в обучении Брута риторике? В конце концов, я — его будущий тесть! — сказал Цезарь, вставая.

— Мне было бы приятно, — ответила Сервилия, чувствуя огромное и тревожное разочарование. Ничего не произойдет! Ее интуиция страшно, чудовищно, кошмарно ошиблась!

Цезарь обошел стол и встал за ее креслом. Сервилия подумала, что он собирается проводить ее, но почему-то ноги отказались ее слушаться, и она продолжала сидеть, как статуя, чувствуя себя ужасно.

— А ты знаешь… — услышала она его голос… Его? Или чей-то еще? Потому что он звучал совсем по-другому, хрипло. — А ты знаешь, что у тебя на спине восхитительнейшая дорожка волос, которая струится по позвоночнику до самого низа, насколько я могу видеть? Но никто не ухаживает за ними, как полагается, они смяты и лежат в разные стороны. И вчера я подумал, что это очень досадно.

Он дотронулся сзади до ее шеи, чуть ниже пучка волос. Сначала она решила, что он прикасается к ней кончиками пальцев, гладкими и неторопливыми. Но его голова оставалась как раз на уровне ее головы, обеими руками он стиснул ее груди. Его дыхание холодило шею, точно ветерок — мокрую кожу. И тогда она поняла, что он делает. Он лизал эти волосы, которые она так ненавидела. Ее мать чувствовала к ним жгучее отвращение и до самой своей смерти высмеивала их! А Цезарь проводил языком сначала с одной стороны, потом с другой, зализывая волосы к середине позвоночника. Он действовал медленно, опускаясь все ниже, ниже… Сервилия могла только сидеть неподвижно, полная ощущений, о существовании которых она даже не подозревала. Всеобъемлющее чувство сжигало ее, пропитывало насквозь.

Она уже восемнадцать лет была замужем. За двумя очень разными мужчинами. И все же за всю свою жизнь Сервилия никогда не знала подобного. Огненный, пронизывающий взрыв ощущений, исходящих от его языка, сначала оставался на поверхности ее кожи, потом проникал все глубже, пробирался в груди, в живот, в самую сердцевину естества. В какой-то миг ей удалось встать, но не для того, чтобы помочь ему развязать кушак под грудью, снять с нее одежду и бросить на пол — это он сделал сам, — а чтобы просто стоять, пока он своим языком приводит в порядок линию волос вдоль всей ее спины, до того места, где сходятся ягодицы. «И если он сейчас возьмет нож и вонзит в мое сердце, — думала она, — я не двинусь с места, чтобы остановить его. Я даже не захочу его остановить». Ничто не имело значения, только жгучее наслаждение, которое испытывала та сторона ее натуры, которую она даже не мечтала иметь.

Его одежда, и тога и туника, оставалась на нем, пока его язык не достиг конца путешествия. Потом Сервилия почувствовала, что Цезарь отступил от нее, но не решалась повернуться, чтобы посмотреть на него. Если она отпустит спинку кресла, то сразу упадет.

— Вот так-то лучше, — услышала она его смешок. — Вот как это должно быть. Всегда. Замечательно.

Цезарь развернул ее к себе, обхватил ее руками свою талию, и она наконец ощутила прикосновение его кожи. Сервилия подняла лицо для поцелуя, которого он еще ей не подарил. Но вместо этого он поднял ее и понес в спальню, легко уложил ее на заранее приготовленные простыни. Веки ее были опущены, она могла только чувствовать, как он склоняется над ней. Сервилия открыла глаза и увидела, что он уткнулся носом в ее пупок и глубоко вдохнул.

— Душистый, — сказал он и стал двигаться ниже, к холму Венеры. — Пухлая, душистая и сочная, — одобрил он со смехом.

Как он мог смеяться? Но он смеялся. Потом, когда она с восторгом увидела его эрекцию, он прижал ее к себе и наконец поцеловал. Не так, как целовал ее Брут, который просовывал свой очень мокрый язык так далеко, что ей было противно. И не так, как Силан, чьи поцелуи были почтительны, на грани целомудрия. Этот поцелуй был идеальным, им хотелось упиваться бесконечно. Пальцы одной руки пробегали по ее спине от ягодиц к плечам, пальцы другой раздвинули губы и нежно исследовали ее вульву, вызывая у нее дрожь. О, какое удовольствие! Она совсем не думала о том, какое впечатление производит, слишком ли торопится или медлит, и вообще — что он думает о ней. Сервилии было все равно, все равно, все равно… И она обеими руками взяла его член, чтобы показать ему дорогу, потом села на него и стала энергично двигать бедрами до тех пор, пока громко не закричала в экстазе, словно животное, пронзенное копьем охотника. Она упала на него и лежала у него на груди без сил, без жизни, как то убитое животное, которым себе казалась.

Но этим все не закончилось. Они занимались любовью несколько часов, хотя она не имела понятия, когда он сам достиг оргазма, и было ли их несколько или только один, потому что он не издал ни единого звука. И эрекция продолжалась, пока вдруг Цезарь не остановился.

— А он действительно очень большой, — заметила Сервилия, поднимая его пенис и роняя его обратно Цезарю на живот.

— На самом деле он очень липкий, — сказал он, легко соскочил с постели и исчез из комнаты.

Когда Цезарь вернулся, зрение ее восстановилось, и она увидела, что он безволос, как статуя бога, и сложен, как Аполлон Праксителя.

— Ты такой красивый, — выговорила она, во все глаза глядя на него.

— Думай так, если хочешь, но не говори об этом, — был его ответ.

— Как я могу тебе нравиться, если у тебя самого нет волос?

— Потому что ты пухлая, душистая и сочная, и эта линия волос на спине восхищает меня.

Цезарь уселся на край кровати и улыбнулся Сервилии так, что сердце ее бешено заколотилось.

— Кроме того, ты получила удовольствие. По крайней мере, половину удовольствия, если считать и меня.

— Время уходить? — спросила она, видя, что он не собирается ложиться.

— Да, время уходить. — Он засмеялся. — Интересно, можно ли это считать инцестом? Ведь наши дети помолвлены.

Но Сервилия не находила в этом ничего смешного и нахмурилась:

— Конечно, нет!

— Я шучу, Сервилия, шучу, — тихо проговорил Цезарь и встал. — Надеюсь, твоя одежда не смялась. Все на полу в другой комнате.

Пока она одевалась, он принялся наливать воду в ванну, черпая из бака ведром. Он не остановился, когда она подошла посмотреть.

— Когда мы сможем увидеться снова? — спросила Сервилия.

— Не слишком часто, иначе надоест, а я этого не хочу, — ответил он, продолжая черпать воду.

Она не знала, что это был один из его приемов проверки. Если женщина начинала плакать или протестовать, чтобы показать ему, как это важно для нее, его интерес к ней пропадал.

— Я согласна с тобой, — сказала Сервилия.

Ведро замерло на полпути. Цезарь с удивлением посмотрел на нее.

— Ты действительно согласна?

— Абсолютно, — заверила она, проверяя, на месте ли янтарные подвески. — У тебя есть еще другие женщины?

— В данный момент нет, но в любой день это может измениться.

Это был второй тест, более жестокий, чем первый.

— Да, ты должен поддерживать репутацию, я могу это понять.

— Ты действительно можешь понять?

— Конечно.

И хотя чувства юмора у нее почти не было, она чуть улыбнулась и добавила:

— Видишь ли, теперь я осознала, почему они все говорят о тебе. Несколько дней я буду совсем разбитой.

— Тогда давай снова встретимся на следующий день после выборов в Трибутное собрание. Я выдвинул свою кандидатуру на должность куратора Аппиевой дороги.

— А мой брат Цепион — на должность квестора. Конечно, до этого Силан будет баллотироваться на претора в Центуриях.

— А твой другой брат, Катон, несомненно, будет выбран военным трибуном.

Лицо ее посуровело, губы сжались, взгляд стал каменным.

— Катон мне не кровный брат, а сводный. Цепион носит имя моей семьи, и поэтому мне приходится признавать его.

— Разумно с твоей стороны, — одобрил Цезарь, продолжая работать ведром.

После этого Сервилия ушла, удостоверившись, что выглядит вполне прилично, хотя и не так невозмутимо, как несколько часов назад.

Цезарь погрузился в ванну. Лицо его было задумчивым. Необычная женщина. Проклятье на эту соблазнительную дорожку черных волос! Такая глупая вещь могла вызвать его падение. Он не был уверен, что Сервилия нравится ему больше теперь, когда они стали любовниками. И все же он знал, что не намерен расставаться с ней. Во-первых, во всех других отношениях, кроме характера, она была истинной радостью. Женщины его класса, которые умели вести себя в постели свободно, не сдерживая себя ни в чем, были так же редки, как трусы в армии Красса. Даже его дорогая Циннилла вечно сохраняла скромность и заботилась о приличиях. Ну что ж, так уж они воспитаны, бедняжки. И поскольку у Цезаря появилась привычка быть честным с собой, ему пришлось признать, что он не сделает попытки воспитать Юлию по-другому. О, среди женщин его класса встречались истинные куртизанки, знаменитые своими сексуальными проказами, от покойной великой Колубры до стареющей Преции. Но когда Цезарь хотел постельных шалостей, он предпочитал искать их среди честных и открытых, земных и неприхотливых женщин Субуры. До сегодняшнего дня. До Сервилии. Кто бы мог подумать? Она тоже будет молчать о своем загуле. Цезарь повернулся в ванне и потянулся за пемзой. Бесполезно использовать strigilis в холодной воде. Человек должен пропотеть, чтобы можно было соскрести грязь.

— И сколько из всего этого я расскажу своей матери? — задал он вопрос маленькому кусочку пемзы. — Странно! Аврелия так не похожа на других. Я могу говорить с ней о других женщинах. Но, думаю, когда я смогу упоминать имя Сервилии, я уже буду носить пурпурную тогу цензора.

В том году выборы провели вовремя: сначала в Центуриатном собрании были избраны консулы и преторы, затем Трибутное собрание при полном составе патрициев и плебеев избрало младших магистратов, и наконец были собраны трибы в Плебейском собрании, которое ограничивало свою деятельность выборами плебейских эдилов и плебейских трибунов.

Хотя стоял квинтилий и, согласно календарю, должно было быть лето, сезоны отставали, потому что Метелл Пий, великий понтифик, уже несколько лет не вставлял в каждый второй февраль дополнительные двадцать дней. И, возможно, поэтому не так уж удивляло, что Гней Помпей Магн — Помпей Великий — приехал в Рим надзирать за соблюдением законности при выборах в Плебейское собрание, ведь погода стояла весенняя и тихая.

Несмотря на свою претензию быть Первым Человеком в Риме, Помпей не любил Рим и предпочитал жить в своих обширных поместьях в Северном Пицене. Там он был фактически царем. В Риме же Помпей чувствовал себя неуютно. Он сознавал, что большинство сенаторов ненавидит его даже больше, чем он ненавидит Рим. Среди всадников, занимавшихся торговлей и денежными операциями, Помпей, напротив, был очень популярен и имел много сторонников, но это обстоятельство не могло успокоить его чувствительное и уязвимое представление о себе. Самомнение Помпея навеки ранили сенаторы из числа «хороших людей» и прочих аристократических фракций. Они дали понять, что считают Помпея Великого всего лишь самоуверенным выскочкой, не-римлянином, силой вторгшимся в их круг.

Его родословная была посредственной, но ни в коем случае не вымышленной, ибо дед Помпея являлся членом Сената и через брак вошел в безупречную римскую семью Лукуллов, а его отец — знаменитый Помпей Страбон — консул, победный главнокомандующий в Италийской войне, протектор консервативных элементов в Сенате в те дни, когда Риму угрожали Марий и Цинна. Но Марий и Цинна победили, а Помпей Страбон умер от болезни в лагере у стен города. Обвиняя Помпея Страбона в том, что он, допустив в своем лагере вопиющую антисанитарию, вызвал эпидемию брюшного тифа, которая разразилась в осажденном Риме, жители Квиринала и Виминала протащили по улицам его голое тело, привязанное к ослу. Младший Помпей так и не простил Риму это поругание.

У него появился шанс, когда Сулла возвратился из ссылки и вторгся на Италийский полуостров. Став полководцем в возрасте двадцати двух лет, Помпей набрал три легиона из ветеранов своего покойного отца и повел их на соединение с Суллой в Кампанию. Хорошо отдавая себе отчет в том, что Помпей добился совместного с ним командования шантажом, хитрый Сулла использовал пиценца в некоторых своих весьма сомнительных предприятиях, когда сам Сулла опасно маневрировал на пути к диктаторству. Даже после того как Сулла удалился на покой и умер, бывший диктатор позаботился об этом амбициозном, самоуверенном юнце, заблаговременно приняв закон, согласно которому человеку, не являющемуся сенатором, разрешается поручать командование армиями Рима. Потому что Помпей не любил Сенат и отказался быть его членом.

Последовала шестилетняя война Помпея против восставшего Квинта Сертория в Испании. Шесть лет, в течение которых Помпей был вынужден пересмотреть свой взгляд на собственные военные способности. Он уехал в Испанию, твердо уверенный, что немедленно побьет Сертория, — и неожиданно для себя очутился лицом к лицу с одним из лучших полководцев в истории Рима. Сертория Помпей все-таки сломил, воспользовавшись предателем. Но тот Помпей, который после этой победы возвратился в Италию, был совершенно другим человеком: коварным, бессовестным, желавшим показать Сенату (который не давал ему денег и подкрепления в Испании), что он, Помпей, который отнюдь не является сенатором, в состоянии ткнуть уважаемых отцов города носом в пыль.

И Помпей продолжал поступать так — при молчаливом согласии двух человек: Марка Красса, победителя Спартака, и ни кого иного, как Цезаря. Помпей и Красc заставили Сенат разрешить им выдвинуть свои кандидатуры на должность консулов. И им это удалось, поскольку оба военачальника использовали в качестве главного аргумента свои армии. Но за кулисами этого предприятия таился двадцатидевятилетний Цезарь. Именно он дергал за веревочки двух марионеток. Никогда прежде не избирали на высшую должность в Риме человека, если он хотя бы не был сенатором. И все же Помпей стал старшим консулом, а Красc — младшим. Таким образом, этот экстраординарный, несовершеннолетний для консула человек из Пицена достиг своей цели самым неконституционным способом. И именно Цезарь, который был на шесть лет младше его, показал ему, как это сделать.

Но Сенат как-то примирился с вопиющим фактом, потому что совместное консульство Помпея Великого и Марка Красса оказалось триумфальным. Это был год праздников, цирков, веселья и процветания. И когда он закончился, оба не захотели стать губернаторами провинций. Вместо этого они удалились в свои поместья и начали вести частную жизнь. Единственный важный закон, который они провели, восстанавливал права плебейских трибунов, которых Сулла сделал бесправными.

Сейчас Помпей находился в городе, чтобы проследить за выборами плебейских трибунов. И это заинтриговало Цезаря, который встретился с ним и его клиентами на углу Священной дороги и кливуса Орбия, у входа на Нижний Форум.

— Не ожидал увидеть тебя в Риме, — сказал Цезарь. Он открыто смерил Помпея взглядом с головы до ног и усмехнулся. — Хорошо выглядишь, и бодрый к тому же. Вижу, фигура человека среднего возраста.

— Среднего возраста? — высокомерно переспросил Помпей. — Если я уже побывал консулом, это вовсе не значит, что я дожил до старческого слабоумия! В конце сентября мне будет всего тридцать восемь!

— В то время как мне, — самодовольно сказал Цезарь, — совсем недавно исполнилось тридцать два. В этом возрасте, Помпей Магн, ты еще не был консулом.

— Ты подшучиваешь надо мной, — сказал Помпей, успокаиваясь. — Ты, как Цицерон, и на погребальном костре не перестанешь шутить.

— Хотел бы я быть таким остроумным. Но ты не ответил на мой серьезный вопрос, Магн. Что ты делаешь в Риме — помимо того, что следишь за выборами плебейских трибунов? Я бы не подумал, что в данный момент тебе надо нанимать плебейских трибунов.

— Человек всегда нуждается в паре плебейских трибунов, Цезарь.

— Даже сейчас? Что ты задумал, Магн?

Голубые глаза широко открылись, Помпей простодушно посмотрел на Цезаря.

— Ничего я не задумал.

— Посмотри! — воскликнул Цезарь, показав на небо. — Ты видишь это, Магн?

— Вижу что? — спросил Помпей, рассматривая облака.

— Этого яркого розового поросенка, летящего подобно орлу.

— Ты мне не веришь.

— Правильно, не верю. Почему не сказать открыто? Я не враг тебе, как ты хорошо знаешь. Фактически я очень помог тебе в прошлом, и нет причины, по которой я не стану помогать твоей карьере в будущем. Я неплохой оратор, ты должен это признать.

— Ну… — начал было Помпей, но замолчал.

— Ну — что?

Помпей остановился, оглянулся на толпу клиентов, следующих за ним, покачал головой, немного отошел и прислонился к одной из красивых мраморных колонн, поддерживающих аркаду главного помещения базилики Эмилия. Понимая, что таким образом Помпей хотел избежать подслушивания, Цезарь приблизился к Великому Человеку, а клиенты остались в стороне — с блестящими глазами, умирающие от любопытства, но стоящие слишком далеко, чтобы уловить хоть слово из сказанного Помпеем.

— А если кто-нибудь из них умеет читать по губам? — спросил его Цезарь.

— Ты опять шутишь!

— Да нет. Но мы можем отвернуться от них и сделать вид, что писаем в передний проход базилики Эмилия.

Это было уже слишком. Помпей захохотал. Однако, успокоившись, он все-таки отвернулся от клиентов, став к ним боком, и шевелил губами осторожно, словно продавец порнографии на Форуме.

— На самом деле, — пробормотал Помпей, — в этом году у меня есть один хороший человек среди кандидатов.

— Авл Габиний?

— Как ты догадался?

— Он родом из Пицена и входил в твой штаб в Испании. Кроме того, он мой хороший друг. При осаде Митилен мы оба были младшими военными трибунами. — Цезарь поморщился. — Габинию Бибул тоже не нравился, и прошедшие годы не примирили его с boni.

— Габиний очень хороший человек, — сказал Помпей. — К тому же очень способный.

— И это тоже.

— И что он собирается узаконить для тебя? Отобрать командование у Лукулла и передать тебе на позолоченном подносе?

— Нет, нет! — резко возразил Помпей. — Для этого еще не пришло время! Сначала мне нужна короткая кампания, чтобы разогреться.

— Пираты, — мгновенно догадался Цезарь.

— На сей раз ты прав! Пираты.

Цезарь согнул ногу в колене и уперся им в колонну, делая вид, что они ни о чем серьезном не разговаривают, просто вспоминают старые времена.

— Я аплодирую тебе, Магн. Это не только очень умно, но и необходимо.

— Что ты думаешь о Метелле Козленке на Крите?

— Тупой и продажный дурак. Он не просто так стал зятем Верреса — на то было много причин. Имея три хороших легиона, он едва сумел выиграть сражение на суше против двадцати четырех тысяч всякого сброда и необученных критян, которыми командовали не солдаты, а моряки.

— Ужасно, — сказал Помпей, мрачно качая головой. — Ответь, Цезарь, к чему драться на суше, когда пираты орудуют на море? Хорошо говорить, что следует ликвидировать их наземные базы, но если не поймаешь их на море, то не разрушишь их средства к существованию — корабли. Современный морской флот — это не Троя, где можно было сжечь вражеские суда, вытащенные на берег. Пока большинство из них сдерживают твои силы, остальные наберут команды и где-нибудь в другом месте сформируют новый флот.

— Да, — кивнул Цезарь, — до сих пор именно в этом вопросе все, от Антониев до Ватия Исаврийского, допускали ошибку. Жгли деревни и грабили города. Нужен человек с настоящим талантом организатора.

— Именно! — воскликнул Помпей. — И этот человек — я, обещаю тебе! Если мое добровольное бездействие в последние два года и было бесполезно в других отношениях, оно дало мне время подумать. В Испании я просто опускал рога и вслепую лез в драку. Теперь все иначе. Сидя у себя дома, я разрабатывал план. Прежде чем я выйду из Мутины, я должен знать, как мне выиграть войну. Мне нужно было подумать обо всем заранее, и не только о том, как построить дорогу через Альпы. Нужно подсчитать, сколько легионов потребуется, сколько всадников, сколько денег собрать в моем походном сундуке. Кроме того, нужно научиться понимать моего врага. Квинт Серторий был блестящим тактиком. Но, Цезарь, тактикой войны не выиграешь. Стратегия нужна, стратегия!

— Значит, все это время ты размышлял о пиратах, Магн?

— Да. Продумал каждый аспект, до последней мелочи. Карты, шпионы, корабли, деньги, люди. Я знаю, что делать.

Помпей демонстрировал совсем другую уверенность, чем раньше. В Испании была последняя кампания Крошки-Мясничка. В будущем он не будет мясником. Никаким. Даже самым крошечным.

Итак, Цезарь с интересом наблюдал, как выбирают десять плебейских трибунов. Конечно, Авл Габиний попал в их число. Он возглавил список победивших. А это означало, что он сделается главой новой коллегии плебейских трибунов, которая приступит к своим обязанностям в пятнадцатый день нынешнего декабря.

Поскольку плебейские трибуны вводили в действие новейшие законы и традиционно были единственными законодателями, которым нравились перемены, каждой влиятельной фракции в Сенате нужно было иметь по крайней мере одного плебейского трибуна. Включая boni, которые использовали своих людей, чтобы блокировать все новые законы. Самым мощным оружием плебейского трибуна являлось право вето, которое он мог применять против своих же товарищей, против всех других магистратов и даже против Сената. Это означало, что плебейские трибуны, принадлежавшие boni, не будут вводить новые законы. Они станут накладывать вето. И конечно, boni удалось выбрать трех своих ставленников — Глобула, Требеллия и Отона. Никто из них не блистал умом, но плебейскому трибуну от boni и не требуется быть умным. Он просто должен уметь произносить слово «вето».

У Помпея имелось два отличных члена новой коллегии, чтобы добиться цели. Авл Габиний родился в незнатной и бедной семье, но он далеко пойдет. Цезарь понял это еще со времени осады Митилен. Естественно, другой человек Помпея был тоже из Пицена: некий Гай Корнелий. Не патриций и не член древнего рода Корнелиев. Вероятно, он был не так тесно связан с Помпеем, как Габиний, но он определенно не решится накладывать вето на любой плебисцит, который Габиний сможет предложить плебсу.

Цезарь мог любопытствовать насчет дел Помпея, но здесь его интерес выглядел чисто теоретическим. На самом деле единственный новоизбранный плебейский трибун, который беспокоил его по-настоящему, не был связан ни с партией «хороших людей», ни с Помпеем Великим. Это был Гай Папирий Карбон, радикал со своими собственными взглядами. Какое-то время слышали, как он говорил на Форуме, что намерен обвинить дядю Цезаря, Марка Аврелия Котту, за незаконное присвоение трофеев, взятых в Гераклее во время кампании Марка Котты в Вифинии против старого врага Рима, царя Митридата. Марк Котта с триумфом возвратился к концу знаменитого совместного консульства Помпея и Марка Красса, и никто не усомнился тогда в его честности. Теперь же этот Карбон мутил старую воду. В качестве плебейского трибуна, полностью восстановленного в своих прежних правах, он может судить Марка Котту в специально созванном суде Плебейского собрания. Поскольку Цезарь любил своего дядю Марка и восхищался им, то его очень беспокоило выдвижение Карбона.

Но вот все избирательные плитки сосчитаны, и десять победивших взошли на ростру, принимая поздравления. Цезарь повернулся и направился домой. Он устал: очень мало спал, долго пробыл с Сервилией. Они не встречались до дня выборов в Трибутное собрание, состоявшихся шесть дней назад, и, как и ожидалось, у них обоих нашлось кое-что, что следовало бы отпраздновать. Цезарь стал куратором Аппиевой дороги («Какого дьявола ты взялся за эту работу? — удивился Аппий Клавдий Пульхр. — Это дорога моего предка, но я не такой дурак! Ты через год обеднеешь!»). Так называемый кровный брат Сервилии, Цепион, был выбран одним из двадцати квесторов. По жребию ему досталось работать в Риме в качестве городского квестора, а это означало, что ему не придется служить в провинции.

Поэтому любовники встретились в хорошем настроении, удовлетворенные, полные взаимного предчувствия, и провели весь день в постели с таким огромным удовольствием, что никто из них не хотел откладывать следующее свидание надолго. Они встречались каждый день. Это был истинный праздник губ, языка, кожи; всякий раз они обретали друг в друге что-то новое, что-то неизведанное. До сегодняшнего дня, когда предстоящие выборы сделали встречу невозможной. Не встретятся они, вероятно, до сентябрьских календ, потому что Силан увозил Сервилию, Брута и девочек на прибрежный курорт в Кумы, где у него имелась вилла. Силан тоже победил на нынешних выборах. С будущего года он станет городским претором. Эта чрезвычайно важная должность повысит общественный статус и Сервилии. Помимо всего прочего, она надеялась, что ее дом изберут для проведения женских ритуалов, посвященных Bona Dea, Благой богине. Во время этих обрядов самые знатные матроны Рима укладывают богиню для зимнего сна.

И пора сообщить Юлии, что Цезарь устроил ее будущий брак. Официальная церемония помолвки не состоится, пока в декабре Брут не наденет toga virilis, но брачный договор подписан и законность соблюдена. Отныне на судьбе Юлии поставлена печать. Почему Цезарь постоянно откладывает это дело, когда у него нет такой привычки? Вопрос постоянно вертелся у него в голове. Он даже просил Аврелию сообщить дочери новость, но Аврелия, строго соблюдавшая традиционный семейный уклад, отказалась. Цезарь — pater familias, он и должен это сделать. Женщины! Почему в его жизни так много женщин? И что заставляло Цезаря предполагать, что в будущем их станет еще больше? А сколько неприятностей они принесут с собой!..

Юлия играла с Матией, дочерью его дорогого друга Гая Матия, который занимал другую квартиру на первом этаже инсулы Аврелии. Однако дочь вернулась домой задолго до обеденного часа. Поэтому у Цезаря больше не было причин откладывать разговор. Юлия, подпрыгивая, бежала через сад светового колодца, как молодая нимфа. Платье бледно-лилового цвета обвивало ее детскую фигурку. Аврелия всегда одевала ее в нежные голубые или зеленые цвета. Бабушка права, делая это. «Какая она будет красивая», — думал Цезарь, наблюдая за дочерью. Возможно, Юлия и не отличалась греческой чистотой линий, как Аврелия, но она обладала тем волшебным качеством Юлиев, которого лишена Аврелия, такая прагматичная и здравомыслящая. Считалось, что Юлии делают своих мужей счастливыми. Глядя на свою дочь, Цезарь был готов поверить в это. Но старинная примета не всегда сбывалась: его младшая тетка, первая жена Суллы, покончила с собой, после того как пристрастилась к вину; его кузина Юлия Антония страдала от частых приступов депрессии и истерии. И все же Рим продолжал верить в чудесное свойство Юлий, и Цезарю не хотелось возражать. Каждый аристократ с достаточным состоянием, не нуждающийся в богатой невесте, думал прежде всего о Юлии из рода Юлиев.

Когда Юлия увидела отца, облокотившегося о подоконник в столовой, лицо ее озарилось, она со всех ног бросилась к нему, вскарабкалась на стену, спрыгнула и очутилась в его объятиях.

— Как поживает моя девочка? — спросил Цезарь, неся ее к одному из трех обеденных лож и усаживая рядом с собой.

— У меня был очень хороший день, папа. А выбранные плебейские трибуны — все хорошие люди?

Цезарь улыбнулся, и во внешних уголках его глаз показались вееры морщинок. Хотя его кожа от рождения была очень бледной, но после многих лет пребывания на свежем воздухе — на форумах, в судах, на полях сражений — открытые места стали смуглыми. Однако в глубине морщин возле глаз она оставалась белой. Этот контраст очень нравился Юлии. Когда отец не улыбался и не щурился, веер белых полосок, похожий на боевой раскрас дикаря, был отчетливо виден. Юлия встала на колени и поцеловала сначала один веер, потом другой, а он наклонил голову к ее губам и весь растаял, как не таял ни от одной женщины, даже Цинниллы.

— Ты очень хорошо знаешь, — ответил он ей, когда ритуал поцелуев закончился, — что никогда не случается так, чтобы все плебейские трибуны оказались хорошими людьми. Новая коллегия — обычная смесь хорошего, плохого, безразличного, зловредного и интригующего. Но я думаю, что они проявят себя более активно, чем нынешние, так что ближе к Новому году Форум будет очень занят.

Юлия была сведуща в вопросах политики, но жизнь в Субуре означала, что ее товарищи по играм (даже Матия из соседней квартиры) были разного социального положения и их мало интересовали различные махинации и перестановки в Сенате, комициях и судах. По этой причине, когда девочке исполнилось шесть лет, Аврелия отправила ее в школу Марка Антония Гнифона. Гнифон был личным учителем Цезаря, но, когда Цезарь, достигнув официального мужского возраста, надел жреческие облачения фламина Юпитера, Гнифон оставил его дом и возвратился в школу, где преподавал детям знатных родителей. Юлия оказалась очень способной и старательной ученицей, любившей литературу, как и ее отец. В математике и географии ее способности были более умеренными. Она не обладала удивительной памятью Цезаря. И очень хорошо, разумно заключили все, кто ее любил. Сообразительные и умные девочки — это хорошо. Но девочки-интеллектуалки — это никому не нужно. Прежде всего, это неудобно для них самих.

— Почему мы здесь, папа? — спросила Юлия, немного озадаченная.

— У меня есть для тебя новость, и я хочу сообщить ее тебе так, чтобы нам никто не мешал, — ответил Цезарь, теперь зная, как это сделать, раз уж он решился.

— Хорошая новость?

— Не знаю, Юлия. Надеюсь, хорошая. Однако я — не ты. Может быть, тебе она покажется не очень хорошей. Но я думаю, когда ты к ней привыкнешь, ты не будешь ее считать невыносимой.

Поскольку девочка была сообразительной и умной, она сразу поняла, в чем дело.

— Ты нашел для меня мужа, — сказала она.

— Да. Тебе это нравится?

— Очень, папа. Юния помолвлена и важничает перед нами, потому что мы еще не помолвлены. Кто он?

— Брат Юнии, Марк Юний Брут.

Цезарь пристально смотрел в ее глаза и поэтому заметил, как на мгновение в них мелькнуло непонятное выражение. Затем она отвернулась и стала смотреть прямо перед собой. Ее нежное горло задрожало, и она сглотнула.

— Ты недовольна? — спросил Цезарь, сердце его упало.

— Просто неожиданно, ничего больше, — ответила внучка Аврелии, которую с пеленок учили безропотно принимать все, что уготовит ей судьба, от нелюбимого мужа до вполне реальных опасностей при беременности и родах. Девочка повернула голову, ее большие голубые глаза теперь улыбались. — Я очень рада. Брут хороший.

— Ты уверена?

— О, папа, конечно, уверена, — сказала Юлия так искренне, что ее голос дрогнул. — Правда, папа, это хорошая новость. Брут будет любить меня и заботиться обо мне. Я знаю это.

У него стало легче на сердце, он вздохнул, улыбнулся, взял ее маленькую ручку и нежно поцеловал, а потом крепко прижал ее к груди. Ему и в голову не приходило спросить дочь, может ли она научиться любить Брута. Ибо любовь не радовала Цезаря — даже та, которую он испытывал к Циннилле и дочери, этой изящной юной нимфе. Любовь делала его уязвимым, а Цезарь это ненавидел.

Юлия соскочила с ложа и убежала. Он слышал, как она зовет Аврелию, спеша в ее кабинет:

— Бабушка, бабушка, я выйду замуж за моего друга Брута! Замечательно, правда? Ведь правда, это хорошая новость?

И вдруг раздался долгий стон и — рыдания. Цезарь слушал, как плачет его дочь, плачет так, словно ее сердце разбилось. Он не знал, почему она рыдает — от радости или от горя. Цезарь вышел в приемную и увидел, как Аврелия ведет ребенка в спальню, а та уткнулась лицом в ее бок.

Лицо его матери было спокойно.

— Я очень хочу, — сказала она ему, — чтобы женщины смеялись, когда они счастливы! А вместо этого добрая половина их ревет. Даже Юлия!

* * *

«Фортуна определенно продолжает благоволить Гнею Помпею Магну», — с улыбкой подумал Цезарь в начале декабря. Великий Человек изъявил желание навсегда покончить с угрозой пиратства, и Фортуна послушно предоставила ему это удовольствие. Сицилийское зерно прибыло в Остию, римский перевалочный пункт в устье реки Тибр. Здесь драгоценное зерно с глубоководных грузовых судов обычно перегружали на баржи, которые везли его дальше вверх по Тибру на склады самого порта в Риме. Здесь было безопасно — наконец-то дома.

Несколько сотен кораблей собрались в Остии. Но баржи не подходили. Квестор Остии перепутал время, что позволило баржам совершить дополнительный рейс вверх по Тибру, в Окрикул, где ждал урожай, собранный в долине Тибра, который также надлежало доставить в Рим. Поэтому пока капитаны и торговцы зерном метали громы и молнии, а несчастный квестор бегал кругами, разгневанный Сенат направил туда единственного консула, Квинта Марция Рекса, выправить положение.

Для Марция Рекса этот год выдался несчастливым. Его младший коллега умер вскоре после вступления в должность. Сенат немедленно назначил вместо него консула-суффекта, но тот тоже скончался, даже не успев сесть в курульное кресло. Сразу же справились в священных Книгах Сивиллы и, сообразуясь с предсказаниями, пришли к выводу, что больше никаких мер принимать не следует. Таким образом, Марций Рекс остался один. Это разрушило его планы. Во время своего консульства он желал поехать в свою провинцию, Киликию, отданную ему после того, как всадникам-оппозиционерам из деловых кругов удалось отобрать ее у Лукулла.

И вот теперь, когда Марций Рекс надеялся наконец отправиться в свою желанную Киликию, произошел этот ужасный конфуз с зерном в Остии. Багровый от гнева, он освободил двух преторов от их обязанностей в судах и срочно послал их в Остию — разобраться, в чем там дело. Итак, Луций Беллиен и Марк Секстилий, каждый в сопровождении шести ликторов в красных туниках, с топорами в фасциях, отправились в Остию. И именно в тот самый момент пиратский флот, насчитывавший свыше сотни военных галер, налетел на Остию со стороны Тусканского моря.

Оба претора прибыли, когда половина города уже горела. Пираты заставили команды кораблей, нагруженных зерном, грести обратно в море. Дерзость налета — кто бы мог подумать, что пираты нападут на город, расположенный всего в нескольких милях от всемогущего Рима? — оказалась для всех совершенно неожиданной. Римские войска располагались не ближе Капуи, гарнизон Остии был слишком занят тушением пожаров на берегу, чтобы оказать сопротивление, и никто даже не подумал послать за помощью в Рим.

Преторы не были решительными людьми. Оба стояли в доках в недоумении, не зная, что делать среди этого хаоса. Там-то группа пиратов и обнаружила их, захватила в плен вместе с ликторами, фасциями и топорами, погрузила их на борт галеры и весело отплыла вслед исчезающему флоту с зерном. Захват двух преторов — один из них был дядей великого аристократа-патриция Катилины! — будет означать по меньшей мере двести талантов выкупа!

В самом Риме эффект этого набега был предсказуем и неизбежен: цены на зерно немедленно подскочили, толпы разъяренных торговцев, мельников, пекарей и потребителей собрались на Нижнем Форуме, дабы выразить протест против некомпетентности правительства. Сенат тайно собрался в курии за закрытыми дверями, чтобы никто не услышал ни слова из того, что будет сказано на этом тягостном совещании. И оно действительно было тягостным. Никто не хотел выступать первым.

Квинт Марций Рекс несколько раз предложил кому-нибудь высказаться. Наконец поднялся — казалось, весьма неохотно — плебейский трибун, вновь избранный Авл Габиний. «В этом тусклом, едва проникающем в помещение свете, — подумал Цезарь, — он еще больше похож на галла». Вот беда всех уроженцев Пицена: в них всегда больше проглядывает галл, чем римлянин. Включая Помпея. И дело не столько в рыжих или золотистых волосах и даже не в голубых или зеленых глазах. Многие истинные римляне очень светлые, включая Цезаря. Всему виной строение лиц, характерное для пиценцев. Полное круглое лицо, острый подбородок, короткий нос, тонкие губы. Галл, не римлянин. И это мешает. Сколько бы ни протестовали пиценцы, доказывая, что их предки — мигранты-сабины, истина заключалась в том, что все они — потомки галлов, которые осели в Пицене более трехсот лет назад. И весь мир знал об этом.

Когда поднялся галл Габиний, реакция большинства сенаторов, сидящих на своих складных стульях, была явной: неприязнь, неодобрение, смятение. При обычных обстоятельствах его очередь говорить была бы одной из последних. В нынешнем месяце Габинию в списке предшествовали четырнадцать действующих магистратов, четырнадцать вновь избранных магистратов, около двадцати консуляров — если, конечно, все они присутствовали на заседании. Но присутствовали не все. Такого не случалось. Тем не менее случай беспрецедентный: трибун открывал дебаты.

— Год не был хорошим, не так ли? — задал вопрос Авл Габиний Палате по завершении официального обращения ко всем, кто стоял перед ним в списке ораторов. — Последние шесть лет мы пытались воевать с пиратами лишь на Крите, хотя пираты, только что напавшие на Остию и захватившие флот с зерном, не говоря уж о пленении двух преторов, прибыли из мест, расположенных к Риму значительно ближе Крита, не так ли? Они патрулируют центральную часть Нашего моря, у них базы на Сицилии, Лигурии, Сардинии и Корсике. Ими командуют Мегадат и Фарнак, а эти люди уже несколько лет успешно и к взаимному удовольствию контактируют с разными губернаторами Сицилии, такими, как ссыльный Гай Веррес, благодаря чему они могут беспрепятственно плавать в сицилийских водах и стоять в бухтах. Я думаю, они собрали всех своих союзников и сопровождают флот с зерном от Лилибея. Вероятно, их первоначальным намерением было захватить наши корабли на море. Но кто-то, кому они платят в Остии, сообщил им, что в Остии барж нет и не будет дней восемь-девять. Зачем в таком случае довольствоваться частью зерна, напав на корабли на море? Лучше сделать это, когда весь флот спокойно, с полным грузом будет стоять в Остии. Я хочу сказать: все знают, что Рим не держит войск на своей территории, в Лации! И что же, в таком случае, остановит пиратов в Остии? Ответ короткий и простой: ничто!

Это последнее слово оратор так выкрикнул, что все вскочили, но никто не ответил. Габиний огляделся и пожалел, что нет Помпея и Великий Человек не услышал его выступления. Жаль, очень жаль. Все же Помпею понравится письмо, которое Габиний отправит ему этим вечером!

— Что-то надо предпринять, — продолжал Габиний, — и под этим я не имею в виду наши обычные хаотические метания, в совершенстве представленные кампанией, в которой наш Козленок завяз на Крите. Сначала ему удалось нанести неубедительное поражение критскому сброду на суше, потом он осаждает Сидонию, которая в конце концов капитулирует, — при этом он отпускает пиратского главаря Панареса! В результате еще два города пали. После этого он осаждает Кносс, в чьи стены тайком пробрался известный пиратский полководец Ласфен. Когда падение Кносса становится неизбежным, Ласфен разрушает все, что не может унести с собой, и убегает. Эффективная осада, не так ли? Но какая катастрофа доставляет нашему Козленку больше горя? Побег Ласфена или потеря клада? Разумеется, потеря клада! Ласфен — только пират, а пираты не дают выкупа за своих. Пираты знают, что их распнут, как рабов!

Габиний, галл из Пицена, замолчал, дикарски ухмыляясь. Так скалиться умеют только галлы. Наконец плебейский трибун тяжело вздохнул и повторил:

— Что-то надо делать.

И сел.

Никто не сказал ни слова. Никто не шевельнулся. Квинт Марций Рекс испустил тяжкий вздох.

— Никто не хочет что-нибудь сказать?

Он обвел взглядом один ряд за другим по обеим сторонам Палаты, нигде не останавливаясь, пока не наткнулся на насмешливый взгляд Цезаря. Почему Цезарь так смотрит?

— Гай Юлий Цезарь, когда-то тебя захватили пираты, но тебе удалось одолеть их. Разве тебе нечего сказать? — спросил Марций Рекс.

Цезарь поднялся со своего места во втором ряду.

— Только одно, Квинт Марций. Что-то надо делать.

И сел.

Единственный консул этого года вскинул руки, словно сдавался невидимому врагу, и распустил собрание.

— Когда ты намерен ударить? — спросил Цезарь Габиния, когда они вместе покидали курию Гостилия.

— Не сейчас, — весело ответил Габиний. — У меня и Гая Корнелия имеется кое-какое дело. Я знаю, обычно плебейский трибун начинает службу, совершив что-то выдающееся, но я считаю это плохой тактикой. Пусть сначала наши уважаемые будущие консулы Гай Пизон и Маний Ацилий Глабрион своими задницами согреют свои курульные кресла. Пусть они подумают, что Корнелий и я исчерпали репертуар. А уж потом я попытаюсь снова поднять эту тему.

— Вероятно, это случится в январе или феврале.

— Определенно не раньше января, — сказал Габиний.

— Значит, Магн уже готов взяться за пиратов.

— Он во всеоружии. Могу сказать тебе, Цезарь, что Рим не видел ничего подобного.

— Тогда скорее бы наступил январь. — Цезарь помолчал, загадочно посмотрел на Габиния. — Магну никогда не удастся привлечь на свою сторону Гая Пизона, который ни на шаг не отходит от Катула и от boni. Глабрион более перспективен. Он так и не забыл, что с ним сделал Сулла.

— Когда Сулла заставил его развестись с Эмилией Скаврой?

— Именно. И пусть в будущем году он будет лишь младшим консулом, хорошо иметь в подчинении хотя бы одного консула.

Габиний хихикнул:

— Помпей кое-что придумал для нашего дорогого Глабриона.

— Хорошо. Если ты сможешь разделить консулов будущего года, Габиний, ты далеко пойдешь.

Цезарь и Сервилия вновь стали встречаться в конце октября, когда она возвратилась из Кум, и страсть их нисколько не остыла, влечение не ослабло. Время от времени Аврелия пыталась что-нибудь выведать об их связи, но Цезарь свел свои откровения к минимуму. Он ничем не показывал матери, насколько это серьезно и сильно. Сервилия ему все равно не нравилась, но это никак не влияло на их отношения, потому что симпатия здесь необязательна. Возможно даже, что симпатия отняла бы у их отношений что-то важное.

— Я нравлюсь тебе? — спросил он Сервилию за день до того, как новые плебейские трибуны вступили в должность.

Она по очереди давала ему груди и не отвечала, пока оба соска не стали твердыми и она не почувствовала, как тепло начинает стекать вниз по животу.

— Мне никто не нравится, — сказала она, взбираясь на него. — Я или люблю, или ненавижу.

— Так удобно?

Поскольку чувство юмора ей было чуждо, она не отнесла его вопрос к их позе, но поняла его настоящее значение.

— Я бы сказала, намного удобнее, чем чувствовать просто симпатию. Я заметила, что, когда люди нравятся друг другу, они становятся неспособными действовать так, как должны. Они, например, не могут говорить друг другу горькую правду — из страха причинить боль. А любовь и ненависть допускают эту горькую правду.

— А ты сама хотела бы ее слышать? — спросил он, улыбаясь и лежа неподвижно.

Разговор отвлекал ее. Кровь Сервилии кипела, она испытывала потребность ощущать его движение.

— Почему ты не заткнешься и не продолжишь, Цезарь?

— Потому что я хочу сказать тебе горькую правду.

— Хорошо, тогда говори! — фыркнула она, массируя свои груди, раз он не делал этого. — О, как ты любишь мучить!

— Тебе больше нравится быть на мне, чем подо мной, — сказал он.

— Это правда. Так мне больше нравится. Теперь ты доволен? Мы можем покончить с этим?

— Еще нет. Почему тебе больше нравится эта поза?

— Потому что мой верх, конечно, — прямо сказала она.

— Ага! — сказал он, переворачивая ее. — Теперь — мой верх.

— Я бы этого не хотела.

— Я счастлив удовлетворять тебя, Сервилия, но не тогда, когда это значит удовлетворять твое желание власти.

— А как еще я могу насытить мое властолюбие? — спросила она, двигая бедрами. — Ты слишком тяжелый для этой позы.

— Ты совершенно права, говоря об удобстве, — сказал он, придавливая ее своим весом. — Отсутствие симпатии к кому-то значит, что человек не хочет показать себя слабым.

— Жестоко, — сказала она, сверкнув глазами.

— Любовь и ненависть жестоки. Только симпатия добра.

Но у Сервилии, которой никто не нравился, имелся собственный способ мести. Она вонзила свои ухоженные ногти в его ягодицу и провела к его плечу пять параллельных кровавых дорожек.

Она пожалела об этом, потому что он схватил ее запястья, сжал до хруста костей, а затем заставил лежать неподвижно целую вечность, проникая в нее все глубже и глубже, сильнее и сильнее. Когда Сервилия наконец закричала, она не поняла, агония или экстаз исторгли из ее естества этот крик. И какое-то время она была уверена, что ее любовь превратилась в ненависть.

Худшего не произошло, пока Цезарь не ушел домой. Эти пять алых полос были очень болезненными, на тунике остались следы крови. Опыт порезов и царапин, которые он время от времени получал в сражениях, говорил ему, что следует попросить кого-нибудь промыть их и забинтовать, иначе это грозит нагноением. Если бы Бургунд находился в Риме, все было бы проще, но в эти дни Бургунд жил на вилле Цезаря в Бовиллах с Кардиксой и восемью сыновьями, ухаживая за лошадьми и овцами, которых разводил Цезарь. Луций Декумий не подходил: он недостаточно чист. А Евтих разболтает своему другу, а тот — своим друзьям и половине членов общины перекрестка. Остается его мать. Аврелия взглянула на царапины и воскликнула:

— О бессмертные боги!

— Хотел бы я быть одним из них, тогда не было бы больно.

Мать вышла и вернулась, держа две миски: одну с водой, другую — с крепленым, но кислым вином. Она принесла также чистый египетский хлопок.

— Хлопок лучше, чем шерсть. Шерсть оставляет волокна в ранах, — заметила Аврелия, начиная с крепленого вина.

Ее прикосновения нельзя было назвать нежными, так что на глазах у Цезаря выступили слезы. Он лежал на животе, прикрытый настолько, насколько требовало ее понятие о приличии, и принимал ее помощь без звука. Он утешал себя тем, что без такой обработки мог бы умереть от заражения крови.

— Сервилия? — спросила наконец Аврелия, посчитав, что налила в царапины достаточно вина, чтобы устранить любое загноение, и приступая к омовению водой.

— Сервилия.

— Что же это за отношения? — строго вопросила мать.

— Не очень удобные, — ответил он и затрясся от смеха.

— Да, вижу. Она могла убить тебя.

— Надеюсь, что сохранил еще достаточно бдительности, чтобы предотвратить это.

— Но тебе еще не надоело.

— Определенно не надоело, мама.

— Не думаю, что это здоровые отношения, — наконец произнесла она, насухо вытирая его спину. — Было бы разумно покончить с ними, Цезарь. Ее сын помолвлен с твоей дочерью, а это значит, что вы двое должны будете сохранять приличия много лет. Пожалуйста, Цезарь, покончи с этим.

— Когда буду готов, не раньше.

— Нет, не вставай еще! — резко остановила его Аврелия. — Пусть сначала совсем высохнет, потом надень чистую тунику. — Она оставила его и стала рыться в сундуке с одеждой, пока не нашла то, что удовлетворило ее чувствительный нос. — Сразу видно, что нет Кардиксы, прачка плохо выполняет свою работу. Завтра утром я с ней поговорю.

Аврелия снова подошла к кровати и сунула ему тунику.

— Ничего хорошего из этих отношений не получится. Они нездоровые, — повторила она.

На это Цезарь ничего не ответил. К тому времени, как он свесил ноги с кровати и просунул руки в тунику, его мать уже ушла. И это, сказал он себе, было очень милосердно.

В десятый день декабря новые плебейские трибуны вступили в должность, но на ростре главенствовал не Авл Габиний. Эта привилегия принадлежала Луцию Росцию Отону из числа «хороших людей», который сообщил собравшейся толпе всадников первых классов, что пора восстановить их былое право занимать лучшие места в театре. До диктаторства Суллы они обладали исключительным правом на четырнадцать рядов, расположенных как раз за двумя передними рядами, предназначенными для сенаторов. Но Сулла, ненавидевший всадников всех родов, отнял у них эту привилегию вместе с жизнями тысячи шестисот всадников, их поместьями и деньгами, которые сгинули во время проскрипций. Предложение Отона оказалось настолько популярным, что прошло сразу. И это не удивило Цезаря, наблюдавшего за происходящим со ступеней Сената. Boni умело заискивали перед всадниками. В этом заключалась одна из основ их длительного успеха.

Следующее заседание Плебейского собрания интересовало Цезаря намного больше. Авл Габиний и Гай Корнелий, люди Помпея, взяли инициативу в свои руки. Первым делом требовалось сократить количество консулов будущего года с двух до одного. И способ, которым Габиний добился этого, был весьма хитроумен. Габиний попросил плебс предоставить младшему консулу Глабриону пост губернатора новой провинции на Востоке, которую предложил назвать Вифиния-Понт. Затем он рекомендовал плебсу послать Глабриона туда на следующий же день после вступления в должность. Таким образом Гай Пизон останется один и вынужден будет сам справляться с делами в Риме и в Италии. Ненависть всадников к Лукуллу привела к тому, что плебс, в большинстве состоявший как раз из всадников, однозначно высказался в пользу этого предложения, потому что оно лишало Лукулла власти и четырех легионов. Все еще вынужденный сражаться одновременно с двумя царями — Митридатом и Тиграном — он теперь ничего не имел, кроме пустого титула.

Отношение Цезаря к этому было двойственное. Лично он презирал Лукулла, который до такой степени стремился все делать правильно, что скорее предпочел бы поддержать чьи-то некомпетентные действия, чем нарушил бы протокол. С другой стороны, нельзя было отмахнуться от того факта, что Лукулл отказался предоставить всадникам Рима полную свободу обирать местное население в своих провинциях. Естественно, это было главной причиной столь лютой ненависти всадников. Именно потому они были за любой закон, направленный против Лукулла. «Жаль», — думал Цезарь, вздыхая про себя. Та часть его натуры, которая желала лучших условий для местного населения римских провинций, голосовала за Лукулла, в то время как колоссальное оскорбление, которое Лукулл нанес достоинству Цезаря, намекнув, что он был игрушкой сластолюбивого царя Никомеда, требовало падения Лукулла.

Гай Корнелий не был настолько связан с Помпеем, как Габиний. Он представлял собой одного из тех редких плебейских трибунов, которые искренне верили, что можно исправить некоторые из самых вопиющих зол Рима, и это Цезарю нравилось. Поэтому Цезарь безмолвно желал, чтобы Корнелий не сдался после того, как его первая маленькая реформа провалилась. Предложение Корнелия состояло в том, чтобы запретить иноземным сообществам занимать деньги у римских ростовщиков. Он привел разумные и патриотичные доводы. Ростовщики не были римскими служащими, но они нанимали римских чиновников, чтобы те помогали собирать деньги у неплательщиков. В результате многие иноземцы воображали, будто само Римское государство занимается ростовщичеством. Престиж Рима страдал. Но зато эти отчаявшиеся или легковерные иноземцы были ценным источником дохода для всадников. «Неудивительно, что Корнелий потерпел неудачу», — печально подумал Цезарь.

Второе предложение Корнелия чуть не провалилось, зато показало его способность к компромиссу, что в общем и целом несвойственно выходцам из Пицена. В намерения Корнелия входило лишить Сенат права выпускать декреты, освобождающие какого-нибудь человека от соблюдения определенного закона.

Естественно, только очень богатые или очень знатные могли рассчитывать на это освобождение, обычно предоставляемое в тех случаях, когда какой-нибудь сенаторский оратор созывал специальное собрание, предварительно позаботившись о том, чтобы присутствовали только его сторонники. Всегда ревностно относившийся к своим прерогативам, Сенат стал возражать Корнелию так яростно, что тот сразу понял: он проиграл. Поэтому плебейский трибун ввел в свой законопроект поправку: право освобождать отдельного гражданина от соблюдения закона остается за Сенатом, но только при условии, что должен быть собран кворум в двести сенаторов. И в этом виде закон был принят.

После этого интерес Цезаря к Гаю Корнелию начал быстро расти. Корнелий принялся за преторов. Со времени диктаторства Суллы их обязанности были ограничены гражданским и уголовным правом. Согласно закону, когда претор вступает в должность, он должен опубликовать свои edicta — правила и инструкции, которым он лично будет следовать при отправлении правосудия. Недостаток данного положения заключался в том, что закон не обязывал претора соблюдать свои edicta. И как только возникала необходимость сделать одолжение какому-нибудь другу или же просто некое дело сулило неплохие деньги, edicta игнорировались. Корнелий просил плебс ликвидировать этот пробел в законе и заставить преторов придерживаться правил и инструкций, которые они сами же оглашали. Предложение имело смысл и было принято как закон.

К сожалению, Цезарь мог только наблюдать: патриций не имел права участвовать в делах плебса. Поэтому Цезарь не присутствовал в колодце комиций, не голосовал в Плебейском собрании, не выступал там и не поднимал голоса в его судебных процессах. Не мог он и выдвигать свою кандидатуру на должность плебейского трибуна. Поэтому Цезарь вместе с другими патрициями стоял на ступенях курии Гостилия настолько близко к плебсу, насколько дозволяли правила.

Действия Корнелия демонстрировали любопытный аспект в поведении Помпея, которого Цезарь никогда не считал хоть немного заинтересованным в том, чтобы исправлять зло. Но вероятно, некоторое стремление к тому у него все же имелось, учитывая настойчивость Гая Корнелия в делах, которые никак не могли повлиять на планы Помпея. А еще более вероятно, заключил Цезарь, что Помпей просто использовал Корнелия, чтобы всячески мешать таким людям, как Катул и Гортензий, лидерам boni. Ибо boni были категорически против специальных военных назначений, а Помпей опять добивался специального назначения.

Рука Великого Человека явно виделась — по крайней мере, Цезарю — в следующем предложении Корнелия. Гай Пизон, вынужденный теперь, когда Глабрион уехал на Восток, один управляться со всеми делами, был раздражителен, бездарен и мстителен. Как политик он полностью принадлежал Катулу и партии «хороших». Он готов был разразиться убийственной тирадой против любого специального назначения Помпея и говорить до тех пор, пока Дом Сената не пошатнется. И вся его свора — Катул, Гортензий, Бибул и прочие — будут согласно лаять у него за спиной. Малоприятный, вопреки своему имени, Кальпурний Пизон, невзирая на своих в высшей степени почтенных предков, победил на выборах исключительно благодаря взятке, вовремя врученной кому-то влиятельному. И вот теперь Корнелий выдвинул новый законопроект о взятках. Пизон и boni почувствовали, как холодный ветер подул им в затылок, особенно когда плебс ясно дал понять, что одобряет данный проект и примет закон. Конечно, плебейский трибун от boni мог наложить вето, но Отон, Требеллий и Глобул были не настолько уверены в своем влиянии, чтобы использовать право вето. Вместо этого партия «хороших» стала энергично уговаривать плебс, и особенно трибуна Корнелия, чтобы те позволили Гаю Пизону самому сформулировать новый закон о взятках. «А это, — вздохнув, подумал Цезарь, — неизбежно приведет к тому, что закон не будет угрожать ни одному взяточнику, и меньше всего — Гаю Пизону». Бедного Корнелия перехитрили.

Когда Авл Габиний взял слово, он не говорил ни о пиратах, ни о специальном назначении для Помпея Великого. Он предпочел сосредоточиться на второстепенных вопросах, потому что был проницательнее и умнее Корнелия. И уж определенно не был таким альтруистом. Габинию удалось провести небольшой плебисцит, в результате которого иностранным послам запрещалось занимать деньги в Риме, что было явно более скромной версией предложения Корнелия, касающегося всех иноземных сообществ. Но какие отдаленные цели преследовал Габиний, когда предложил закон, согласно которому Сенату предписывалось в течение февраля иметь дела только с иностранными делегациями? Сообразив, Цезарь засмеялся. До чего умен наш Помпей! Как изменился Великий Человек с тех пор, как вошел в Сенат консулом, сжимая в потном кулаке составленное Варроном руководство по поведению, чтобы не допустить ляпсусов! Ибо именно этот lex Gabinia яснее ясного сообщил Цезарю о том, что Помпей намеревался сделаться консулом второй раз и заранее обеспечивал себе преимущество, когда наступит этот второй срок. Никто из возможных кандидатов не получит больше голосов, чем Помпей, следовательно, именно Помпей будет старшим консулом. Это означало, что фасции и с ними власть ему вручат в январе. В феврале настанет очередь младшего консула, а в марте фасции опять вернутся к старшему консулу. В апреле они перейдут к младшему консулу. Но если в феврале Сенат будет, как ему предписано, заниматься исключительно иностранными делами, то у младшего консула не будет шанса показать себя аж до апреля. Блестяще!

Посреди всего этого милого сумбура вторжение другого плебейского трибуна в жизнь Цезаря доставило ему значительно меньше удовольствия. Этого трибуна звали Гай Папирий Карбон. Он представил в Плебейское собрание законопроект с целью привлечь к суду среднего дядю Цезаря, Марка Аврелия Котту, по обвинению в краже трофеев из вифинского города Гераклеи. К сожалению, коллегой Марка Котты по консульству в том году был не кто иной, как Лукулл, и они были известны как друзья. Ненависть всадников к Лукуллу неизбежно восстанавливала плебс против любого его близкого друга или союзника, поэтому плебс позволил Карбону действовать. Любимого дядю Цезаря будут судить за вымогательство. Причем не в постоянном суде, который установил Сулла. Присяжными Марка Котты станут несколько тысяч человек, которым не терпится подорвать репутацию Лукулла и его дружков.

— Да нечего было и красть! — сказал Марк Котта Цезарю. — Несколько месяцев Митридат использовал Гераклею как свою базу, а потом этот город несколько месяцев пробыл в осаде. Когда я вошел туда, Цезарь, город был голый, как новорожденная крыса! Что, ты думаешь, могло там остаться после того, как ушли триста тысяч Митридатовых солдат и матросов? Они разграбили Гераклею основательнее, чем Веррес обкромсал Сицилию!

— Тебе не надо доказывать мне свою невиновность, дядя, — угрюмо сказал Цезарь. — Я даже не могу защищать тебя, потому что это суд плебса, а я — патриций.

— Само собой разумеется. Тогда это сделает Цицерон.

— Он не сможет, дядя. Разве ты не слышал?

— Что слышал?

— У него ужасное горе. Сначала умер его кузен Луций, потом совсем недавно скончался его отец. Не говоря уж о том, что у Теренции ревматизм, который обостряется в Риме в это время года. Цицерон уехал в Арпин.

— Тогда это будут Гортензий, мой брат Луций и Марк Красc, — сказал Котта.

— Не так эффективно, но вполне достаточно, дядя.

— Сомневаюсь, действительно сомневаюсь. Плебс жаждет моей крови.

— Любой, кого знают как друга бедняги Лукулла, является мишенью для всадников.

Марк Котта с иронией взглянул на племянника.

— «Бедняга Лукулл»? Ведь он же не друг тебе!

— Правильно. Но, дядя Марк, я не могу не одобрить его финансовую политику на Востоке. Сулла показал ему способ, но Лукулл пошел дальше. Вместо того чтобы позволить всадникам-публиканам обескровить восточные провинции Рима, Лукулл проследил за тем, чтобы налоги Рима были не только справедливы, но и популярны у местного населения. Старые методы, при которых публиканам разрешалось беспощадно обирать народ, были, конечно, чрезвычайно выгодны всадникам, но это приводило к враждебности по отношению к Риму. Да, я ненавижу этого человека. Лукулл не только непростительно оскорбил меня, он отказался признать мои военные заслуги. И все же как администратор он великолепен, и мне его жаль.

— Жаль, что вы не ладите друг с другом, Цезарь. Во многих отношениях вы как близнецы.

Пораженный, Цезарь уставился на сводного брата матери. Он почти никогда не замечал фамильного сходства между Аврелией и любым из ее троих сводных братьев, но это сухое замечание Марка Котты могло бы принадлежать Аврелии! Ее образ он увидел и в больших серо-фиолетовых глазах Марка Котты. Пора уходить, если дядя Марк превращается в мать. Кроме того, у него назначена встреча с Сервилией.

Но и это свидание тоже радости не принесло.

Обычно в тех случаях, когда Сервилия приходила раньше, она всегда была уже раздета и ждала его в постели. Но не сегодня. Сегодня она, полностью одетая, сидела в кресле в его кабинете.

— Мне нужно кое-что обсудить с тобой, — объявила она.

— Неприятность? — спросил он, садясь напротив нее.

— Самая серьезная и, если подумать, неизбежная. Я беременна.

В его холодном взгляде появилось непонятное выражение.

— Понимаю, — проговорил Цезарь и пристально посмотрел на нее. — Это затруднение?

— Во многих отношениях. — Она облизала губы — верный признак нервозности, необычной для нее. — Как ты относишься к этому?

Он пожал плечами.

— Ты замужем, Сервилия. Значит, это твоя проблема, не так ли?

— Да. Но что, если это будет мальчик? У тебя нет сына.

— А ты уверена, что это мой ребенок? — быстро парировал он.

— В этом не может быть сомнения, — решительно ответила она. — Я уже два года не сплю в одной постели с Силаном.

— И в этом случае проблема остается твоей. Ради мальчика я бы рискнул, но я не могу признать его своим, если ты не разведешься с Силаном и не выйдешь за меня до его рождения. А если мальчик родится, пока ты будешь замужем за Силаном, сын — его.

— И ты готов рискнуть? — спросила она.

Он не колебался:

— Нет. Моя удача подсказывает мне, что это будет девочка.

— Не знаю. Я не предполагала, что такое произойдет, поэтому не концентрировалась на том, кем должен родиться этот ребенок — девочкой или мальчиком. Теперь все решится само собой.

Цезарь держался невозмутимо, а Сервилия вела себя так же, как обычно. Он с восхищением отметил это. Женщина держала себя под контролем.

— В таком случае самое лучшее, что ты можешь сделать, Сервилия, — это как можно быстрее заманить Силана в свою постель. Надеюсь, вчера ты так и поступила?

Она медленно покачала головой.

— Боюсь, об этом не может быть и речи. Силан — не мужчина. Мы перестали спать вместе не по моей вине, уверяю тебя. Он — импотент, и это обстоятельство приводит его в отчаяние.

Это известие вызвало у Цезаря реакцию: стиснув зубы, он со свистом выдохнул.

— Значит, твой секрет скоро перестанет быть секретом, — констатировал он.

Следует отдать ей должное, она не рассердилась, встретив в любовнике подобное отношение. Сервилия не назвала Цезаря эгоистом, равнодушным к ее положению. Во многих отношениях они были похожи, чем, может быть, объясняется тот факт, что Цезарь не мог полюбить ее. В постели сошлись два рассудочных человека, всегда подчиняющие сердце холодной голове.

— Не обязательно, — сказала она и улыбнулась. — Я увижу Силана сегодня, когда он придет домой с Форума. Может так получиться, что я все же смогу сохранить мою тайну.

— Да, так будет лучше, особенно если учесть, что наши дети помолвлены. Я не отказываюсь отвечать за свои действия, но меня беспокоит мысль о том, что о нашей связи пойдут обычные слухи и это причинит боль Юлии или Бруту. — Цезарь наклонился, взял ее руку, поцеловал и улыбнулся, глядя ей в глаза. — Ведь это не обычная связь, не так ли?

— Ты прав, — ответила Сервилия. — Все, что угодно, только не обычная. — Она снова облизала губы. — Срок еще совсем маленький, так что до мая или июня мы можем продолжать. Если ты хочешь.

— О да, — сказал Цезарь. — Я хочу этого.

— Потом, боюсь, мы не сможем встречаться месяцев семь-восемь.

— Мне будет этого не хватать. И тебе тоже.

На этот раз она взяла его руку, но не поцеловала, а просто держала, улыбаясь ему.

— В эти семь-восемь месяцев ты можешь сделать мне одолжение, Цезарь.

— Какое?

— Соблазни жену Катона Атилию.

Он расхохотался.

— Занять меня женщиной, у которой нет шанса заменить тебя, да? Очень умно!

— Это правда. Я умная. Окажи мне услугу, пожалуйста. Соблазни Атилию!

Хмурясь, Цезарь стал обдумывать эту идею.

— Катон не стоит этого, Сервилия. Что он собой представляет в свои двадцать шесть лет? Я согласен, в будущем он может оказаться занозой у меня в боку, но я лучше подожду, пока он ею станет.

— Для меня, Цезарь, для меня! Пожалуйста! Ну пожалуйста!

— Ты так его ненавидишь?

— Достаточно, чтобы хотеть увидеть его разбитым на мелкие кусочки, — процедила Сервилия сквозь зубы. — Катон не заслуживает политической карьеры.

— Если я соблазню Атилию, это не помешает его карьере, как ты хорошо знаешь. Однако если это так много для тебя значит, я согласен.

— О, замечательно! Благодарю тебя! — весело воскликнула она. Затем новая мысль пришла ей на ум: — А почему ты так и не соблазнил жену Бибула, Домицию? Уж ему-то ты с удовольствием наставил бы рога, он — уже опасный враг. Кроме того, его жена Домиция — кузина мужа моей сводной сестры Порции. Это также не понравится Катону.

— Я думаю, во мне есть что-то от хищной птицы. Предвкушение обольщения Домиции так велико, что я все время откладываю это событие.

— Катон намного важнее для меня.

«Хищная птица, вот как? — думала она про себя, возвращаясь на Палатин. — Он, конечно, может считать себя орлом, но его поведение по отношению к жене Бибула — простая хитрость».

Беременность и дети были привычной частью жизни, и, за исключением Брута, Сервилия воспринимала их как нечто, что необходимо перенести с минимальными неудобствами. Брут — другое дело. Сын принадлежал только ей. Сервилия сама кормила его, сама меняла пеленки, купала его, играла с ним, развлекала. Ее отношение к двум дочерям было совсем иным. Сразу после рождения мать отдала их няням и почти забыла о них, пока они не подросли. Тогда Сервилия позаботилась дать им строгое воспитание, достойное римлянок. Но воспитывала она девочек без всякого интереса, без любви. Когда дочерям исполнялось шесть лет, она отдавала их в школу Марка Антония Гнифона, потому что Аврелия рекомендовала ее как наиболее подходящую для девочек. И у Сервилии не возникало причин жалеть об этом решении.

А теперь, по прошествии семи лет, у нее будет дитя любви, результат страсти, которая управляла ее жизнью. Ее чувство к Гаю Юлию Цезарю было таким интенсивным и мощным, что могло бы соответствовать большой любви. Но главным препятствием этому чувству был он сам — его нежелание находиться во власти эмоций, возникающих в личных отношениях любого рода. С самого начала эта инстинктивная догадка спасла ее от ошибок, которые обычно совершают женщины, — от испытания его чувств до ожидания верности и открытого проявления интереса к чему-либо помимо того, что происходило между ними в скромной субурской квартире.

Поэтому, отправляясь к Цезарю, чтобы сообщить свою новость, Сервилия не ожидала, что известие о ребенке вызовет у него радость или пробудит в нем собственнические чувства. И она оказалась права, не позволяя себе надеяться на что-то. Новость не обрадовала Цезаря, но и не огорчила его. Как он сказал, это касалось только ее, а к нему не имело никакого отношения. Неужели она где-то глубоко-глубоко в душе лелеяла отчаянную надежду на то, что Цезарь захочет признать ребенка своим? Нет, Сервилия так не думала и домой шла не разочарованная и вовсе не подавленная. Так как у Цезаря не было жены, предстояло бы расторгнуть только один союз — ее с Силаном. Но стоит вспомнить, как Рим проклял Суллу за его скоропалительный развод с Элией! Сулле тогда было все равно, раз предмет его давней страсти, молодая жена Скавра, стала вдовой и теперь была свободна. И Цезарю было бы все равно. Разве что Цезарь обладал понятием о чести, которое отсутствовало у Суллы. О, это не особо благородное понятие о чести. Оно слишком связано с его собственным представлением о себе. Цезарь определил для себя манеру держаться, которая включала в себя каждый аспект его жизни. Он не подкупал присяжных, он не вымогал в провинциях, он не был ханжой. Все это — не более и не менее чем гарантия того, что Цезарь сделает все лучшим образом: он не будет прибегать к методам, облегчающим его путь в политике. Его уверенность в себе нерушима. Он ни на мгновение не сомневался в своей способности попасть туда, куда хочет. Но признать ребенка Сервилии своим, попросить ее развестись с Силаном, чтобы жениться на ней? Нет, он даже думать об этом не захочет. И Сервилия точно знала почему. Просто потому, что это продемонстрирует другим патрициям на Форуме, что Цезарь находится в подчинении у человека ниже себя — у женщины.

Конечно, Сервилия отчаянно хотела выйти за него замуж, но не для того, чтобы Цезарь признал своим этого будущего ребенка, а потому, что любила его умом и телом, признавала в нем одного из великих римлян. Сервилия видела в Цезаре подходящего ей мужа, который не обманет ее ожиданий, чья политическая или военная карьера, чье dignitas могли еще более повысить ее статус. В нем соединились и Публий Корнелий Сципион Африканский, и Гай Сервилий Ахала, и Квинт Фабий Максим Кунктатор, и Луций Эмилий Павел. Он был плоть от плоти истинной патрицианской аристократии — квинтэссенция римлянина; он обладал огромным интеллектом, энергией, решительностью и силой. Идеальный муж для Сервилии Цепионы. Идеальный отчим для ее дорогого Брута.

Незадолго до часа обеда Сервилия явилась домой. Децим Юний Силан, как сообщил ей управляющий, был в своем кабинете. «Что же с ним случилось?» — думала она, входя в комнату. Силан сидел за столом, писал письмо. В свои сорок лет он выглядел на пятьдесят. Лицо прочертили глубокие морщины. Преждевременная седина сливалась с серым цветом лица. Силан стремился как можно лучше выполнять обязанности городского претора, но эта должность забирала у него последние жизненные силы. Его недомогание было непонятно до такой степени, что ставило под сомнение диагностические способности всех врачей в Риме. Общее мнение медиков сводилось к тому, что болезнь прогрессирует слишком медленно, чтобы делать вывод о наличии злокачественной опухоли. Причем никто не мог нащупать никакой опухоли, и печень его не была увеличена. Через год Силан уже мог бы выставить свою кандидатуру на должность консула, но Сервилия считала, что у супруга не хватит сил обеспечить себе успешную предвыборную кампанию.

— Как ты сегодня себя чувствуешь? — осведомилась она, усаживаясь в кресло у его стола.

Когда она вошла, он поднял голову, улыбнулся ей и теперь положил перо с явным удовольствием. Его любовь к Сервилии после десяти лет брака не угасла, но неспособность быть ей мужем терзала Силана куда больше, чем болезнь. Зная о слабости своего характера, он думал, когда болезнь обострилась после рождения Юниллы, что Сервилия обрушится на него с упреками и критикой. Но она ни разу ни в чем его не упрекнула, даже после того, как боль и жжение в животе по ночам заставили его спать в отдельной комнате. Любая попытка заняться сексом заканчивалась страшно смущающей его неудачей, и Силану казалось: если он удалится от жены физически, это будет добрее и менее унизительно. Он был способен только на объятия и поцелуи, но Сервилия в акте любви не проявляла сентиментальности, ей была неинтересна бесцельная сексуальная игра.

Поэтому Силан ответил на вопрос жены честно:

— Не лучше и не хуже, чем обычно.

— Муж мой, я хочу поговорить с тобой, — сказала она.

— Конечно, Сервилия.

— Я беременна, и ты прекрасно знаешь, что ребенок не твой.

Лицо Силана из серого стало белым, он покачнулся. Сервилия вскочила, быстро прошла к консольному столику, где стояли два графина и несколько серебряных кубков. Налила неразбавленного вина в один из них и подала ему, поддерживая его, пока он пил, чуть рыгая.

— О Сервилия! — воскликнул Силан, когда это стимулирующее средство возымело действие, и она вернулась в свое кресло.

— Если это послужит тебе хоть каким-то утешением, — проговорила Сервилия, — это обстоятельство не имеет ничего общего с твоей болезнью и неспособностью. Если бы даже ты был неутомимым, как Приап, я все равно пошла бы к тому человеку.

У него брызнули слезы и покатились по щекам все быстрее и быстрее.

— Возьми платок, Силан! — не выдержала Сервилия.

Он вынул платок, вытер слезы.

— Кто он? — едва выговорил Силан.

— Все в свое время. Сначала я хочу знать, что ты намерен делать в данной ситуации. Отец ребенка на мне не женится. Сделать так — значит уронить свое dignitas, а это для него означает куда больше, чем я. Я не виню его, ты понимаешь.

— Как ты можешь быть такой рассудительной? — удивился он.

— Не вижу смысла быть другой! Или ты хочешь, чтобы я бегала, рыдала, кричала и сделала всеобщим достоянием то, что касается только нас?

— Думаю, нет, — устало ответил он и вздохнул, спрятав носовой платок. — Нет, конечно нет. Ведь это доказало бы, что ты — человек. Если что и беспокоит меня, Сервилия, так это отсутствие в тебе человечности, твоя неспособность понять слабость человеческую. Ты сверлишь, как бурав, с умением и силой профессионала.

— Это очень плохая метафора, — сказала Сервилия.

— Но именно это я всегда чувствовал в тебе — и, наверное, завидовал, потому что у меня самого нет этого качества. Я восхищен. Но это доставляет неудобство, поэтому не вызывает жалости.

— Не трать на меня своей жалости, Силан. Ты не ответил на мой вопрос. Как ты поступишь в данной ситуации?

Он встал, держась за спинку кресла, и медлил, пока не уверился, что ноги его держат. Затем несколько раз прошелся по комнате и наконец взглянул на нее. Такая спокойная, сдержанная, словно ничего не случилось!

— Поскольку ты не намерена выходить замуж за этого человека, полагаю, лучшее, что я могу сделать, — это на некоторое время вернуться в нашу общую спальню. Достаточное для того, чтобы все сочли ребенка моим, — сказал Силан, возвращаясь в свое кресло.

Ну почему она не может хотя бы сделать вид, что благодарна ему, чтобы он увидел, как она расслабилась, почувствовала облегчение, как она счастлива? Нет, кто угодно, только не Сервилия! Она совершенно не изменилась, даже выражение ее глаз осталось прежним.

— Это разумно, Силан, — произнесла она. — Будь я на твоем месте и в твоем положении, именно так я бы и поступила. Но никогда ведь не знаешь, как поступит мужчина, когда задета его гордость.

— Да, это задевает мою гордость, Сервилия, но я предпочел бы, чтобы моя гордость оставалась целой, по крайней мере, в глазах людей нашего круга. Никто не знает?

— Знает он, но он будет молчать.

— Какой у тебя срок?

— Небольшой. Если мы опять начнем спать вместе, сомневаюсь, что кто-нибудь догадается по дате рождения ребенка, что он не твой.

— Вы, наверное, были очень осторожны, потому что я ничего не слышал, а всегда сыщется доброжелатель, который с удовольствием сообщит сплетню обманутому мужу.

— Слухов никаких не будет.

— Кто он? — снова спросил Силан.

— Конечно, Гай Юлий Цезарь. Я не пожертвовала бы своей репутацией ради кого-то другого.

— Нет, конечно, не пожертвовала бы. Его происхождение, говорят, так же высоко, как велик его детородный орган, — с горечью сказал Силан. — Ты его любишь?

— О да.

— Могу понять почему, как бы мне ни был противен этот человек. Женщины из-за него становятся дурами.

— Я дурой не стала.

— Это правда. И ты намерена продолжать видеться с ним?

— Да. Я не могу не видеться с ним.

— Когда-нибудь это выйдет наружу, Сервилия.

— Может быть. Но ни он, ни я не хотим, чтобы о нашей связи знали все, поэтому мы постараемся избежать огласки.

— Думаю, за это я должен быть тебе благодарен. В любом случае меня уже не будет, когда все узнают.

— Я не хочу твоей смерти, муж мой.

Силан засмеялся, но как-то невесело.

— И за это я тоже должен быть благодарен! Думаю, если бы это тебе было выгодно, ты постаралась бы ускорить мой уход.

— Это мне невыгодно.

— Понимаю. — Вдруг он вздрогнул. — О боги, Сервилия, ведь ваши дети официально помолвлены! Как ты надеешься сохранить эту связь в секрете?

— Не вижу, какую опасность представляют для нас Брут и Юлия. Они не видят нас вместе.

— Очевидно, вас никто не видит. Учитывая, что слуги тебя боятся.

— Да, это так.

Силан обхватил голову руками.

— Я хотел бы побыть один, Сервилия.

Она немедленно встала.

— Обед скоро будет готов.

— Только не для меня.

— Ты должен кушать, — сказала она, направляясь к двери. — Я заметила, что после того, как ты поешь, боли на несколько часов ослабевают. Особенно когда ты хорошо поешь.

— Не сегодня! Уйди, Сервилия, уйди!

Сервилия ушла, вполне довольная разговором. Сама того не ожидая, она чувствовала к Силану что-то вроде благодарности.

Плебейское собрание обвинило Марка Аврелия Котту в казнокрадстве, наложило на него штраф, превышающий его состояние, и запретило приближаться к Риму ближе чем на четыреста миль.

— Я теперь не могу поехать в Афины, — сказал он своему младшему брату Луцию и Цезарю, — но и мысль о Массилии мне претит. Поэтому, думаю, я отправлюсь в Смирну и присоединюсь к дяде Публию Рутилию.

— Компания куда лучше, чем Веррес, — сказал Луций Котта, пораженный приговором.

— Я слышал, что плебс собирается сделать Карбона заслуженным консуляром в знак уважения к нему, — сказал Цезарь, криво улыбаясь.

— С ликторами и фасциями? — ахнул Марк Котта.

— Признаюсь, мы можем поладить со вторым консулом теперь, когда Глабрион уехал управлять новой, объединенной провинцией Вифиния-Понт, дядя Марк, но хотя плебс может раздавать тоги с пурпурной полосой и курульные кресла, я никогда не слышал, что он может жаловать империй! — взорвался Цезарь, дрожа от гнева. — Это все из-за азиатских публиканов!

— Оставь, Цезарь, — стал успокаивать его Марк Котта. — Времена меняются, это же так просто. Можешь назвать это обратной реакцией сословия всадников на меры, предпринятые Суллой для их наказания. Мы ведь предвидели, что такое может случиться, и перевели мои земли и деньги на Луция.

— Доходы мы будем посылать тебе в Смирну, — заверил Луций Котта. — Хотя осудили тебя всадники, Сенат тоже в этом поучаствовал. Я могу понять Катула, Гая Пизона и остальное охвостье, но Публий Сулла, его приспешник Автроний и вся эта свора старательно помогали Карбону. Да и Катилина тоже. Этого я никогда не забуду.

— Я тоже, — сказал Цезарь, стараясь улыбнуться. — Я очень тебя люблю, дядя Марк, ты это знаешь. Но даже ради тебя я не смогу сделать рогатым Публия Суллу, соблазнив эту ведьму, сестру Помпея.

Такое заявление вызвало всеобщий смех. Каждый с удовлетворением подумал о том, что Публий Сулла уже наказан — тем, что вынужден жить с сестрой Помпея, немолодой, некрасивой и очень любившей выпить.

В конце февраля Авл Габиний наконец поразил всех. Только он один знал, как трудно было сдерживать себя, заставляя Рим думать, что он, глава коллегии плебейских трибунов, — несерьезный, ничтожный человек. К нему относились не слишком доброжелательно: уроженец Пицена, ставленник Помпея. И все же Габиний не был «новым человеком». Его отец и дядя были сенаторами. Кроме того, в жилах Габиниев текло много всеми уважаемой римской крови. Авл Габиний мечтал сбросить с себя ярмо Помпея и стать самостоятельным политиком, хотя здравый смысл подсказывал ему, что он никогда не будет достаточно влиятелен для того, чтобы возглавить собственную фракцию. Скорее, Помпей Великий был недостаточно велик. А Габиний очень хотел стать союзником настоящего римлянина, ибо многое относительно Пицена и пиценцев раздражало его, особенно их отношение к Риму. Помпей для них значил больше, чем Рим, и Габинию было тяжело принять это. Но это было естественно! В Пицене Помпей являлся некоронованным царем, и в Риме он тоже обладал огромным влиянием. Большинство пиценцев с гордостью следовали за земляком, который утвердил свое господство над людьми, считавшимися выше его.

Авл Габиний, красивый лицом и статью, не желал иметь патроном Помпея. Разумеется, его выбор пал не на кого другого, как на Гая Юлия Цезаря. Много лет назад они познакомились при осаде Митилен и сразу прониклись друг к другу симпатией. С неподдельным восхищением Габиний наблюдал, как Цезарь демонстрировал свои экстраординарные способности. Многое подсказывало Габинию, что ему выпала привилегия считать своим другом человека, который однажды приобретет огромное значение. Другие тоже могут быть красивы, высоки, хорошо сложены, обладать шармом и даже иметь великих предков. Но Цезарь был наделен гораздо большим. Иметь такой мощный интеллект и в то же время быть храбрейшим из храбрых! Это выделяло Цезаря из толпы. Обычно очень умные люди усматривают в храбрости огромный риск. А Цезарь умел не допустить ничего, что угрожало бы любому его предприятию. Что бы он ни затеял, он всегда находил правильный способ применить именно те свои качества, которые с максимальным эффектом служили осуществлению его цели. И у него имелась сила, которой у Помпея никогда не будет. Нечто неуловимое, что исходило от Цезаря и формировало мир вокруг него согласно его желанию. Цезарь не останавливался ни перед чем, ему был чужд страх.

И хотя за прошедшие после Митилен годы они мало виделись, мысль о Цезаре не давала Габинию покоя. Он твердо решил, что в тот день, когда Цезарь возглавит свою собственную фракцию, он станет одним из самых верных его сторонников. Но как ему выйти из числа клиентов Помпея, Габиний не знал. Помпей был его патроном, поэтому Габиний обязан работать на него, как всякий клиент. Все это значило, что Габиний выступил с намерением поразить скорее относительно молодого и загадочного Цезаря, нежели Гнея Помпея Магна, Первого Человека в Риме, своего патрона.

Габиний не собирался говорить в Сенате. С тех пор как права плебейских трибунов были полностью восстановлены, это необязательно. Лучше ударить по Сенату без предупреждения и в такой день, когда никто не заподозрит грядущих великих перемен.

В колодце комиций собрались всего около пятисот человек. Габиний поднялся на ростру, чтобы обратиться к ним с речью. Это был профессиональный плебс, политическое ядро, люди, которые никогда не пропускали собраний и могли дословно пересказать особенно яркие речи. Они помнили даже детали всех важных плебисцитов, проводимых за последние тридцать лет.

Лестница Дома Сената тоже почти пустовала. Там стояли только Цезарь, несколько сенаторов-клиентов Помпея, включая Луция Афрания и Марка Петрейю, а также Марк Туллий Цицерон.

— Если мы и нуждались в напоминании о том, насколько серьезной для Рима является проблема пиратства, то грабеж Остии и захват нашего первого груза сицилийского зерна три месяца назад должны были послужить гигантским стимулом! — обратился Габиний к плебсу и к наблюдателям на ступенях курии Гостилия. — И что же мы сделали, чтобы очистить Наше море от этого пагубного наваждения? — гремел он. — Что мы сделали, чтобы обезопасить это зерно и уберечь граждан Рима от голода, не вынуждать их платить за хлеб выше обычной цены, за хлеб, их основной продукт? Что мы сделали, чтобы защитить наших купцов и их суда? Что мы сделали, чтобы не похищали наших дочерей, наших преторов? Очень мало, уважаемый плебс, очень, очень мало!

Цицерон подвинулся ближе к Цезарю, тронул его за руку.

— Я заинтригован, — сказал он, — но не озадачен. Ты знаешь, куда он клонит, Цезарь?

— О да.

А Габиний продолжал, воодушевляясь все больше и больше:

— То немногое, что мы предприняли с тех пор, как более сорока лет назад Антоний Оратор попытался прогнать пиратов, было произведено после правления диктатора, когда его преданный союзник и коллега Публий Сервилий Ватия уехал управлять Киликией. Он получил приказ ликвидировать пиратов. Ему предоставили власть проконсула и полномочия набирать флот в каждом городе и государстве, страдающем от пиратов, включая Кипр и Родос. Он начал с Ликии и занялся Зеникетом. Ему потребовалось три года, чтобы разделаться с одним пиратом! И база этого пирата находилась в Ликии, а не среди скал и утесов Памфилии или Киликии, где прячутся худшие грабители. Оставшееся время своего пребывания в губернаторском дворце в Тарсе он посвятил маленькой красивой войне против племени исаврийцев, крестьян-землепашцев, обитающих во внутренней Памфилии. Когда он победил их, захватив два их несчастных городка, наш драгоценный Сенат позволил ему именовать себя Публием Сервилием Ватией Исаврийским — как вам это нравится? Ведь Ватия — не очень благозвучное имя, не правда ли? «Кривоногий»! Можно ли обвинять беднягу за желание избавиться от имени «Публий из семьи Сервилиев, Традиционно Кривоногих», и называться «Публий Сервилий Кривоногий, Победитель исаврийцев»? Вы должны признать, что «Исаврийский» добавляет немного блеска унылому имени!

В качестве иллюстрации Габиний приподнял тогу выше колен, продемонстрировал свои стройные ноги и прошелся по ростре, нарочито соединив колени и широко расставив ступни. Аудитория разразилась хохотом.

— Следующая песнь нашего эпоса, — продолжал Габиний, — это Марк Антоний-сын и события, развернувшиеся вокруг острова Крит. Преемственность! Марк Антоний-сын получает то же назначение, что и его отец. По той лишь простой причине, что Марк Антоний Оратор — намного более способный человек, которому тем не менее не удалось выполнить работу! — некогда был направлен Сенатом и народом Рима ликвидировать пиратство на Нашем море. И вот несколько лет назад его сын, Марк Антоний, получил аналогичное задание. На этот раз благодаря новым правилам нашего диктатора это назначение определял только Сенат. В первый год своей кампании Антоний мочился неразбавленным вином в водах западной части Нашего моря и время от времени объявлял об одной-двух одержанных победах, но никогда не предъявлял реальных доказательств, таких, как трофеи или носы кораблей. Затем, рыгая и наполнив газами паруса, Антоний отправился в Грецию, пьянствуя всю дорогу. Здесь в течение двух лет он бился против пиратских флотоводцев на Крите, и мы все знаем, чем это кончилось. Ласфен и Панарес разгромили его флот наголову. И в конце концов разбитый Глиняшка — ибо именно таково второе значение слова Creticus, Критский! — предпочел покончить с собой, нежели предстать перед Сенатом, поручившим ему дело, с которым он не справился. После этого настала очередь другого человека с блестящим прозвищем — это Квинт Цецилий Метелл, Метелл Козленок. Похоже, Метелл Козленок хочет стать еще одним Критским! Но будет ли «Критский» означать «Победитель критян» или же перед нами опять предстанет Глиняшка? Как вы думаете, уважаемые плебеи?

— Глиняшка! Глиняшка! — был ответ.

Габиний закончил свою речь словами:

— И это, дорогие друзья, подводит нас к разгрому Остии, к тупику на Крите, к неприкосновенности каждого пиратского убежища, от Гадеса в Испании до Газы в Палестине! Ничего не было сделано! Ничего!

Поскольку тога Габиния немного помялась в результате демонстрации походки кривоногого Ватии, оратор замолчал и стал приводить одежду в порядок.

— И что ты предлагаешь нам делать, Габиний? — крикнул Цицерон со ступеней Сената.

— А-а, привет тебе, Марк Цицерон! — весело ответил Габиний. — И Цезарь тоже здесь! Лучшая пара ораторов в Риме слушает робкую болтовню человека из Пицена. Я польщен, особенно если учесть, что вы стоите там совсем одни. Ни Катула, ни Гая Пизона, ни Гортензия, ни великого понтифика Метелла Пия?

— Продолжай свою речь! — крикнул развеселившийся Цицерон.

— Благодарю, я продолжу. Ты спрашиваешь, что нам делать? Ответ прост, уважаемый плебс. Мы найдем человека. Только одного человека. Человека, который уже был консулом, так что его конституционное право не будет подлежать сомнению. Человека, чья военная карьера не началась с передних скамей Сената, как у тех, кого я мог бы назвать по имени. Мы найдем такого человека. И под словом «мы» я имею в виду собравшихся здесь. Не Сенат! Сенат уже пытался найти — от Кривоногого до Глиняшки — и все оказалось безуспешно! Поэтому я говорю, что Сенат должен отказаться от своих прав в этом деле, которое касается всех нас. Я повторяю, мы найдем консуляра, способного военачальника. И тогда мы поручим этому человеку очистить от пиратов Наше море — от Геркулесовых столбов до устья Нила! Мы поручим ему освободить от них Эвксинское море. На выполнение этой задачи мы дадим ему три года. И ему придется постараться в эти три года, хорошенько постараться, потому что, если он не выполнит задания, мы обвиним его и вышлем из Рима навсегда!

К оратору отовсюду спешили сенаторы из партии «хороших». Они оставили дела, которыми занимались кто где, созванные клиентами, имевшими задание постоянно находиться на Форуме, чтобы следить даже за самым безобидным собранием. Пронесся слух, что Авл Габиний говорит о пиратах, и boni — не говоря уже о многих других фракциях — знали, что это значит. Габиний собирается просить плебс отдать пиратов Помпею. Чего нельзя допустить. Помпей больше никогда не должен получать специальное назначение, никогда! Иначе он окончательно возомнит себя главнее людей, принадлежавших к высшим слоям общества.

В отличие от Габиния, Цезарь смог оглядеться вокруг. Он увидел, как Бибул спускается в колодец комиций в сопровождении Катона, Агенобарба и молодого Брута. Интересный квартет. Сервилии не понравится, если она услышит, что ее сын общается с Катоном. Очевидно, Брут понимал это и старался держаться как можно незаметнее. Вероятно, поэтому он не слушал, что говорит Габиний. Но Бибул, Катон и Агенобарб были разгневаны. А Габиний продолжал:

— Этот человек должен иметь абсолютную свободу действий. Как только он приступит к выполнению задания, его не должен ограничивать никто, ни Сенат, ни народ. Это, конечно, означает, что мы наделим его неограниченными полномочиями — и не только на море! Его власть должна распространяться на суше на пятьдесят миль вглубь материка на всех побережьях. И на этой полоске суши его империй должен превышать империй любого провинциального губернатора. Ему следует придать хотя бы пятнадцать легатов в статусе пропреторов, чтобы он имел свободу выбора и сам расставил людей на местах так, чтобы ему никто не мешал. Если необходимо, надлежит предоставить ему казну и наделить властью реквизировать все, от денег до кораблей и гарнизонов, в любой местности, на которую распространяется его империй. Он должен иметь столько кораблей, флотов, флотилий и римских солдат, сколько ему потребуется.

В этот момент Габиний заметил вновь прибывших и довольно театрально удивился. Он посмотрел в глаза Бибула и усмехнулся с откровенным удовольствием. Ни Катул, ни Гортензий не подошли. Но достаточно одного Бибула, их бесспорного наследника.

— Если мы предоставим командование в войне против пиратов одному человеку, уважаемый плебс, — выкрикнул Габиний, — тогда мы сможем наконец покончить с пиратством. Но если мы позволим определенным элементам в Сенате запугать нас или помешать нам, тогда именно мы — и никто другой в Риме! — будем отвечать за несчастья, которые последуют за поражением в этой войне. Давайте же раз и навсегда покончим с пиратами! Пора нам кончать с полумерами, компромиссами. Хватит подлизываться к знатным и богатым семьям и отдельным людям, которые воображают себя очень важными и настаивают на том, что право защищать Рим принадлежит только им! Пора покончить с бездеятельностью! Пора выполнить эту работу!

— Ты собираешься назвать, Габиний? — крикнул Бибул со дна колодца.

Вид у Габиния был самый невинный.

— Что назвать, Бибул?

— Имя, имя, имя!

— У меня нет имени, Бибул, только решение.

— Ерунда! — послышался грубый, резкий голос Катона. — Абсолютная чушь, Габиний! Ты знаешь имя! Имя твоего хозяина, твоего пиценского выскочки, для которого главное удовольствие — разрушить все традиции и обычаи Рима! Ты говоришь все это не из патриотизма, ты служишь интересам своего хозяина, Гнея Помпея Магна!

— Имя! Катон назвал имя! — с деланной радостью крикнул Габиний. — Марк Порций Катон назвал имя!

Габиний наклонился вперед, согнул колени, как можно ближе наклонил голову к Катону и очень тихо проговорил:

— Разве тебя не выбрали военным трибуном, Катон? Разве по жребию ты не должен был отправиться служить в Македонию к Марку Рубрию? И разве Марк Рубрий уже не отбыл в свою провинцию? Ты не думаешь, что тебе пора начать надоедать Рубрию в Македонии и оставить Рим в покое? Но — благодарю тебя за то, что ты назвал имя! Пока ты не предложил Гнея Помпея Магна, я и понятия не имел, какой же человек будет лучшим.

После этого Габиний распустил собрание, прежде чем кто-либо из плебейских трибунов-boni мог появиться на ростре.

Бибул резко повернул голову к своим провожатым, губы его были сжаты, взгляд леденил. Дойдя до Нижнего Форума, Бибул схватил Брута за руку.

— Ты выполнишь мое поручение, молодой человек, — сказал он, — а потом можешь отправляться домой. Найди Квинта Лутация Катула, Квинта Гортензия и Гая Пизона, консула. Скажи им, чтобы они сейчас же пришли ко мне домой.

Вскоре трое лидеров boni сидели в кабинете Бибула. Агенобарб ушел, но Катон оставался еще там. Бибул считал его большим интеллектуалом, чье присутствие необходимо на совете с Гаем Пизоном: без подкрепления тот был туповат.

— Было слишком тихо, и Помпей Магн ведет себя подозрительно спокойно, — сказал Квинт Лутаций Катул, худощавый, с рыжеватыми волосами, что говорило о том, что предков Цезарей в нем куда меньше, чем предков его матери, Домициев Агенобарбов.

Отец Катула, Катул Цезарь, был более опытным солдатом, и боролся он с более опытным врагом, Гаем Марием, но и он потерпел поражение во время страшной резни, которую Марий устроил в Риме в начале своего бесславного седьмого консульства. Сын Катула Цезаря оказался в унизительном положении. На протяжении всей ссылки Суллы он оставался в Риме, потому что никогда не предполагал, что Сулла одолеет Цинну и Карбона. Поэтому когда Сулла стал диктатором, Катул сделался очень осторожным и лебезил, пока ему не удалось убедить диктатора в своей верности. Именно Сулла назначил его консулом в компании против восставшего Лепида — еще один неудачный шанс. И хотя Катул одолел Лепида, но сражаться с Серторием в Испании — что было значительно важнее — поручили Помпею. Вот так и сложилась жизнь Катула. Никогда ему не удавалось выдвинуться, чтобы получить возможность превзойти своего грозного отца. И теперь ему за пятьдесят и он озлоблен на всех.

Катул слушал, что говорил Бибул, не имея ни малейшего понятия, как противостоять предложению Габиния, кроме традиционного способа — объединить Сенат и до конца противиться любому специальному назначению.

Бибул был намного моложе Катула и полон жгучей ненависти к красивым людям, которые умеют возвыситься над всеми другими. Бибул знал, что очень много сенаторов выступят за назначение Помпея в таком важном деле, как ликвидация пиратов.

— Ничего не получится, — прямо сказал он Катулу.

— Должно получиться! — крикнул Катул, хлопнув в ладоши. — Мы не можем допустить, чтобы пиценский грубиян Помпей и все его подхалимы хозяйничали в Риме так, словно это один из городишек Пицена! Что такое Пицен? Всего лишь окраинная италийская область, полная так называемых римлян, которые в действительности произошли от галлов! И от нас, истинных римлян, ждут, что мы унизимся перед Помпеем Магном! Позволим ему снова занять положение, более престижное, чем могут допустить истинные римляне! Магн! Как мог такой римский патриций, как Сулла, разрешить Помпею присвоить себе имя «Великий»?

— Согласен! — свирепо рявкнул Гай Пизон. — Это невыносимо!

Гортензий вздохнул.

— Помпей был нужен Сулле, а Сулла готов был отдаться Митридату или Тиграну, если бы это оказался единственный способ вернуться из ссылки и править Римом, — сказал он, пожав плечами.

— Нет смысла ругать Суллу, — сказал Бибул. — Мы должны сохранять хладнокровие, иначе проиграем. Остается тот факт, Квинт Катул, что Сенат не имел дела с пиратами. И я не думаю, что опытный Метелл тоже чего-то добьется на Крите. Габиний воспользовался событиями в Остии, чтобы предложить это решение.

— Ты хочешь сказать, — спросил Катон, — что нам не удастся помешать назначению Помпея?

— Да.

— Помпей не сможет победить пиратов, — кисло улыбаясь, заметил Пизон.

— Вот именно, — согласился Бибул. — Может случиться так, что плебс назначит Помпея. Но после того как он потерпит неудачу, мы сможем покончить с ним раз и навсегда.

— Нет, — возразил Гортензий. — Есть способ помешать Помпею получить это назначение. Надо предложить плебсу другое имя. Такое, чтобы он предпочел нашего кандидата Помпею.

Наступило молчание. Вдруг Бибул сильно ударил рукой по столу.

— Марк Лициний Красc! — крикнул он. — Блестяще, Гортензий, блестяще! Он такой же опытный, как Помпей, и у него хорошая поддержка со стороны всадников. Что их всех беспокоит? Потеря денег. А из-за пиратов они ежегодно теряют миллионы. Никто в Риме никогда не забудет, как Красc провел кампанию против Спартака. Этот человек — гениальный организатор, он как лавина, его невозможно остановить, и он безжалостен, как старый царь Митридат.

— Мне не нравятся ни он, ни его взгляды, но он не трус, — послышался довольный голос Гая Пизона. — И шансов у него не меньше, чем у Помпея.

— Тогда все в порядке. Мы попросим Красса, чтобы он предложил себя, — с удовлетворением заключил Гортензий. — Кто поговорит с ним?

— Я, — сказал Катул. Он в упор посмотрел на Пизона. — А тем временем, старший консул, я предлагаю, чтобы твои чиновники назначили сессию Сената на рассвет завтрашнего утра. Габиний не объявлял другого собрания плебса, так что мы поставим этот вопрос в Сенате и обеспечим consultum, предписывающий плебсу назначить Красса.

Но у Красса уже кто-то побывал, как впоследствии догадался Катул, когда несколько часов спустя обдумывал у себя дома результат беседы с Крассом.

Цезарь торопливо сбежал по лестнице Сената и направился прямо с Форума в конторы Красса, расположенные в инсуле позади Лакомого рынка, торгующего специями и цветами. Несколько лет назад Сенат вынужден был продать на аукционе этот рынок в частные руки. Тогда это был единственный способ профинансировать кампанию Суллы на Востоке против Митридата. Красc, в то время еще молодой человек, не располагал достаточной суммой, чтобы купить его. Во время проскрипций Суллы рынок попал на другой аукцион. А уж тогда Красc имел возможность покупать все, что захочет. Таким образом, теперь ему принадлежала лучшая собственность за восточной окраиной Форума, включая дюжину складов, где торговцы хранили свои драгоценные зерна перца, нард, фимиамы, корицу, бальзамы, духи и ароматические вещества.

Красc был крупным человеком, высоким и широким. Его тело совершенно было лишено жира. Шея, плечи, торс — все было плотным, и это, в сочетании с безмятежным выражением лица, заставляло всех, кто знал его, отождествлять его с быком. Причем с бодучим быком. Он женился на вдове обоих своих старших братьев, сабинянке из хорошей семьи, по имени Акция, которая стала известной под именем Тертулла, потому что побывала замужем за тремя братьями. У него имелось двое способных сыновей. Впрочем, старший, Публий, в действительности являлся сыном его старшего брата Публия. Молодому Публию оставалось десять лет до сенаторского возраста, а сыну самого Красса, Марку, — и того больше. Никто не мог сказать, что Красc плохой семьянин. Его преданность жене, любовь к ней получили широкую известность. Но семья не была страстью Красса. Марк Лициний Красc имел лишь одну страсть — деньги. Некоторые называли его самым богатым человеком в Риме, но Цезарь, поднимаясь по грязной, узкой лестнице в его берлогу на пятом этаже инсулы, так не считал. Состояние Сервилия Цепиона неизмеримо больше. Равно как и состояние человека, по поводу которого Цезарь, собственно, и направлялся к Крассу, — Помпея Великого.

То, что Красc предпочитал преодолевать пять пролетов лестницы, чем занимать более удобные комнаты ниже, было типично для человека, который очень хорошо разбирался в рентах. Чем выше этаж, тем ниже рента. Зачем самому попусту тратить несколько тысяч сестерциев, если можно получать их, сдавая в аренду нижние этажи? Кроме того, лестница — полезное упражнение. Красc не утруждал себя, думая о таких вещах, как приличия или удобства. Он сидел за столом в углу комнаты, а перед его глазами постоянно мелькали служащие. Он спокойно относился к тому, что они запросто могли толкнуть его, и не обращал внимания, если они громко разговаривали.

— Время проветриться! — крикнул ему Цезарь, кивнув на дверь.

Красc немедленно встал и спустился с Цезарем вниз, на улицу, погрузившись в шум и беспорядок Лакомого рынка.

Цезарь и Красc были друзьями с тех пор, как Цезарь служил с Крассом в войне против Спартака, Многие удивлялись их странной дружбе, ибо замечали лишь внешнюю разницу между этими людьми и не усматривали значительно большего внутреннего сходства. За этими двумя очень разными фасадами скрывалась одинаковая сталь, и это они сразу поняли друг в друге, даже если для всего мира это оставалось неявным.

Цезарь и Красc, встретившись в конторе, не сделали того, что сделали бы на Лакомом рынке очень многие. А именно не пошли в знаменитую закусочную, чтобы купить сдобренный специями свиной фарш, запеченный в слоистое тесто. Это тесто приготовлялось так. Надо смазать слой теста холодным жиром, сложить его, раскатать, затем опять смазать жиром, сложить, раскатать — и так много раз… Цезарь, как всегда, был не голоден, а Красc считал, что есть где-то вне дома — напрасно тратить деньги. Они нашли свободное место у стены, где можно прислониться, между школой для мальчиков и девочек, проводившей занятия на открытом воздухе, и ларьком, где торговали немолотым перцем.

— Ну вот, здесь нас никто не подслушает, — сказал Красc.

Он поскреб свою лысину, которая вдруг проступила после того, как он год побыл младшим консулом у Помпея. Именно тогда у Красса начали сильно выпадать волосы. Красc полагал, что это вызвано треволнениями, связанными с необходимостью возместить тысячу талантов, которые он был вынужден потратить, дабы закончить свое консульство с наилучшей репутацией среди народа. Ему и в голову не приходило, что его лысина имеет какое-то отношение к возрасту: в этом году ему исполнялось пятьдесят. Но Марк Красc и слышать не хотел о старении и во всем винил свои финансовые беспокойства.

— Вот увидишь, — сказал Цезарь, глядя на красивую смуглую девчушку в уличном «классе», — сегодня вечером к тебе явится не кто иной, как наш дорогой Квинт Лутаций Катул.

— О-о!.. — воскликнул Красc, глядя на грабительскую цену, написанную мелом на деревянной дощечке, что была прислонена к глазированному керамическому кувшину с тапробанским перцем. — А что случилось, Цезарь?

— Тебе стоило оставить свои бухгалтерские книги и пойти сегодня на заседание Плебейского собрания, — ответил Цезарь.

— Было интересно?

— Восхитительно, хотя и не неожиданно — для меня, по крайней мере. В прошлом году у меня состоялся небольшой разговор с Магном, поэтому я был подготовлен. Сомневаюсь, что кто-нибудь еще знал, кроме Афрания и Петрейи, которые составили мне компанию на ступенях курии Гостилия. Со мною был еще Цицерон, но он просто заглянул туда из любопытства. У него замечательный нюх. Он всегда знает, на какое собрание стоит прийти.

Красc — отнюдь не дурак в политике — отвел взгляд от дорогущего перца и уставился на Цезаря.

— Ого! И чего же хочет наш друг Магн?

— Габиний предложил плебсу предоставить неограниченный империй и все прочее — в абсолютно неограниченном количестве — одному человеку. Естественно, он не назвал этого человека. Цель предоставления всего в неограниченном количестве — покончить с пиратами, — пояснил Цезарь и улыбнулся, увидев, как девочка своей восковой дощечкой ударила по голове сидевшего рядом мальчика.

— Идеальная работа для Магна, — сказал Красc.

— Конечно. Я понимаю, что он обдумывал этот вопрос больше двух лет. Однако среди сенаторов подобное назначение не будет популярным, не так ли?

— Включая Катула и его мальчиков.

— Катула поддержит большинство членов Сената, вот увидишь. Они никогда не простят Магна за то, что он вынудил их сделать его консулом.

— И я тоже, — решительно заявил Красc. Он глубоко вдохнул. — Значит, ты думаешь, что Катул попросит меня изъявить желание выполнить эту работу, выступив против Помпея, да?

— Обязательно.

— Заманчиво, — сказал Красc.

Его внимание опять отвлекла школа, потому что маленький мальчик плакал, и педагог пытался предотвратить всеобщую свалку учеников.

— Не дай себя уговорить, Марк, — мягко сказал Цезарь.

— Почему?

— Это не сработает. Поверь мне, это не сработает. Если Магн подготовился так, как я думаю, — пусть он и получит это поручение. Твои торговые операции страдают от пиратов, как и любые другие. Если ты достаточно умен, ты останешься в Риме и воспользуешься свободными от пиратов водными путями. Ты знаешь Магна. Он выполнит это задание, и выполнит хорошо. А все остальные будут сидеть сложа руки и ждать. Ты можешь использовать все эти месяцы, которые предоставит тебе всеобщий скептицизм, чтобы подготовиться к лучшим временам, — сказал Цезарь. — А лучшие времена непременно наступят.

Цезарь отлично знал, что это — самый убедительный аргумент, какой он может выдвинуть. Красc кивнул и выпрямился.

— Ты убедил меня, — произнес он и поглядел на солнце. — Время еще немного поработать со счетами, а потом я отправлюсь домой, чтобы принять Катула.

Оба спокойно прошли сквозь хаос, возникший в школе. Цезарь с сочувствием посмотрел на маленькую причину сумятицы — смуглую девочку — и улыбнулся.

— До свидания, Сервилия! — сказал он ей.

Красc, уже готовый расстаться с Цезарем, был поражен.

— Ты знаешь ее? Она — из рода Сервилиев?

— Нет, я ее не знаю, — громко крикнул Цезарь, уже успевший отойти далеко. — Она просто очень напоминает мне будущую свекровь Юлии!

Так и получилось, что, когда Пизон-консул созвал Сенат на рассвете следующего утра, лидеры этого органа не нашли другого полководца, чтобы противопоставить его Помпею. Беседа Катула с Крассом потерпела крах.

Конечно, новость о том, что происходит, быстро распространилась по всем рядам Палаты, и оппозиция со всех сторон ожесточилась — к большому удовольствию boni. Сулла умер совсем недавно, и большинство еще не забыли, как он, несмотря на свои милости к аристократии, требовал от Сената выкупа. И Помпей был его любимцем, его палачом. Помпей убил много сенаторов, сторонников Цинны и Карбона, а затем убил Брута и принудил Сенат позволить ему избираться в консулы, не будучи сенатором. Это последнее преступление было самым непростительным. Цензоры Лентул Клодиан и Попликола, сторонники Помпея, все еще пользовались влиянием, но его самых сильных наемников, Филиппа и Цетега, уже не было. Один ушел в отставку и стал вести бурный образ жизни, другой умер.

Неудивительно, что, войдя этим утром в курию Гостилия в своих тогах цензоров, Лентул Клодиан и Попликола по суровым лицам присутствующих поняли: сегодня им не следует говорить в пользу Помпея Великого. Такого же мнения придерживался и Курион, еще один наемник Помпея. Что касается Афрания и старого Петрейи, их ораторские способности были настолько ограниченны, что им было приказано даже не пытаться заговорить. Красc и вовсе отсутствовал.

— Разве Помпей не собирается в Рим? — спросил Цезарь у Габиния, когда понял, что самого Помпея тоже нет.

— Он на пути сюда, — ответил Габиний. — Но не появится, пока его имя не назовет плебс. Ты же знаешь, как он ненавидит Сенат.

После того как авгуры истолковали знаки, а Метелл Пий, великий понтифик, прочитал надлежащие молитвы, собрание открыл консул Пизон, у которого были фасции на февраль.

— Я понимаю, — начал он со своего курульного кресла, стоящего на возвышении в дальнем конце Палаты, — что сегодняшнее собрание, согласно последней законодательной инициативе плебейского трибуна Авла Габиния, посвящено не традиционным делам февраля. В одном отношении это именно так! Но в другом, поскольку дело касается командования за пределами Рима, оно своевременно. Однако все эти рассуждения не относятся к делу. Ничто в lex Gabinia не может помешать нашему собранию обсудить неотложные дела!

Он поднялся. Типичный Кальпурний Пизон — высокий, очень смуглый, с густыми бровями.

— Этот самый плебейский трибун, Авл Габиний из Пицена, — он четким жестом указал на затылок Габиния, сидящего ниже его, в дальнем левом конце скамьи для трибунов, — вчера, не известив предварительно Сенат, созвал Плебейское собрание и поведал его членам, — или тем немногим, кто присутствовал, — как отделаться от пиратов. Не посоветовавшись ни с нами, ни с кем-либо другим! Он заявил, что надлежит предоставить одному-единственному человеку неограниченный империй, все деньги и всю военную силу! Он предложил это, не называя никаких имен, но кто из нас может сомневаться, что в голове этого пиценца застряло только одно имя? Этот Авл Габиний и его земляк из Пицена, плебейский трибун Гай Корнелий — не из знаменитой семьи Корнелиев — с тех пор, как вступили в должность, уже доставили нам, истинным наследникам великого Рим, более чем достаточно неприятностей. Я, например, был вынужден выдвинуть законопроект о взятках на курульных выборах. Я, например, был хитро лишен моего коллеги-консула. Я, например, был обвинен в бесчисленных преступлениях, и в частности в подкупе электората на выборах. Все вы, присутствующие здесь, сознаете серьезность нового предложенного нам lex Gabinia. Вы также знаете, как сильно он нарушает каждый аспект mos maiorum. Но в мои обязанности не входит открывать дебаты, я только должен направлять их. По той причине, что кому-либо из вновь выбранных магистратов слишком рано еще присутствовать здесь, я обращаюсь к преторам нынешнего года и прошу назначить спикера.

Поскольку порядок дебатов уже был разработан, ни один претор не предложил своих услуг. Гай Пизон перешел к консулярам, сидящим в первых рядах по обе стороны Палаты. Это означало, что первой выстрелит самая мощная артиллерия — Квинт Гортензий.

— Почтенные консул, цензоры, магистраты, консуляры и сенаторы, — начал он. — Пора раз и навсегда покончить с этими так называемыми «специальными военными назначениями»! Мы все знаем, почему диктатор Сулла внес этот пункт в свою исправленную конституцию. Ему необходимо было купить услуги одного человека, который не принадлежал к нашему достойному и почтенному органу. И он купил всадника из Пицена, который в возрасте двадцати лет имел наглость вербовать войска и командовать ими, состоя на службе у Суллы. Вкусив сладость этой вопиющей неконституционности, он продолжает наслаждаться ею, упорно отказываясь стать членом Сената! Когда Лепид восстал, этот человек находился в Италийской Галлии и проявил безрассудство, приказав казнить члена одного из старейших и превосходных семейств в Риме, Марка Юния Брута, чье предательство — если это действительно было предательством — определил Сенат, включив Брута в свой декрет, согласно которому Лепид объявлялся вне закона. Декрет Сената, однако, не давал Помпею никакого права отрубать голову Бруту на рыночной площади в Регии. Помпей не смел кремировать голову и тело казненного, а потом присылать его прах в Рим, сопроводив урну короткой, полуграмотной запиской с объяснениями! После этого Помпей разместил свои драгоценные пиценские легионы в Мутине и держал их там до тех пор, пока не заставил Сенат дать ему специальное назначение — не сенатору, не магистрату! — с империем проконсула, дабы управлять Ближней Испанией от имени Сената и воевать там с ренегатом Квинтом Серторием. Но все это время, почтенные отцы, в дальней провинции находился замечательный человек из хорошей семьи, человек прекрасного происхождения — Квинт Цецилий Метелл Пий, великий понтифик. И он уже воевал с Серторием. И добавлю, этот человек сделал для поражений Сертория больше, чем смог временно назначенный Помпей, не входящий в состав Сената. Но именно Помпею достались все лавры, именно Помпею досталась слава победителя!

Красивый и импозантный, Гортензий медленно повернулся кругом и, казалось, каждому посмотрел в глаза — трюк, которым он с успехом пользовался в судах уже больше двадцати лет.

— И что же затем делает это пиценское ничтожество, Помпей, когда возвращается в нашу любимую страну? Против всех установлений конституции он переводит свою армию через Рубикон, входит в Италию и начинает шантажировать нас, требуя, чтобы мы разрешили ему выдвинуть свою кандидатуру на должность консула! У нас не было выбора. И Помпей стал консулом. И даже сегодня, почтенные отцы, каждая клеточка моего тела восстает против отвратительного прозвания «Магн», которым он наградил себя! Ибо он — не «Великий»! Он — фурункул, карбункул, гнойник на коже нашего Рима! Как смеет Помпей соображать, будто он может опять шантажировать Сенат? Как смеет он подстрекать на это своего верного приспешника Габиния? Неограниченный империй, неограниченные силы, неограниченные деньги — как вам это нравится? Когда Сенат уже имеет на Крите способного командира, который отлично выполняет свою работу! Повторяю, отлично выполняет! Отличная работа! Отличная, отличная!

Азиатский стиль риторики Гортензия теперь проявился в полную силу, и Палата спокойно слушала одного из своих непревзойденных спикеров (особенно потому, что она была согласна с каждым его словом).

— Я говорю вам, коллеги, что никогда, никогда, никогда не соглашусь с таким назначением, какое бы имя ни было названо! Только в наше время Рим вынуждают прибегать к неограниченному империю и неограниченному командованию! Это все неконституционно, нетрадиционно, незаконно и неприемлемо! Мы очистим Наше море от пиратов, но сделаем это так, как принято у римлян, а не пиценцев!

При этих словах Бибул вдруг затопал ногами, приветствуя выступление Гортензия радостными возгласами, и вся Палата присоединилась к нему. Гортензий сел, покраснев от удовольствия.

Авл Габиний слушал его равнодушно, а в конце речи, пожав плечами, поднял руки.

— Римский способ, — громко заговорил он, когда одобрительные возгласы затихли, — стал до такой степени неэффективным, что его лучше было бы назвать писидийским! Если для того, чтобы выполнить эту работу, потребуется Пицен, то пусть будет Пицен. Ибо что такое Пицен, если не Рим? Ты, Квинт Гортензий, проводишь географические границы, которых не существует!

— Замолчи, замолчи, замолчи! — взвизгнул Пизон, вскакивая с кресла и бросаясь вниз с курульного возвышения к скамье трибунов. — Ты посмел болтать о Риме, ты, галл из галльского гнезда? Ты посмел смешать Галлию и Рим! Осторожнее, галл Габиний, берегись, как бы тебя не постигла судьба Ромула, который не вернулся с охоты!

— Угрозы! — крикнул Габиний, вскакивая. — Вы слышите его, почтенные отцы? Он грозит убить меня, ибо именно это случилось с Ромулом! Его убили люди, недостойные быть ремнями его сандалий, прятавшиеся в Козьем болоте Марсова поля!

Поднялся страшный шум, но Пизон и Катул постарались всех утихомирить, не желая, чтобы сенаторы разошлись по домам прежде, чем они выскажутся. Габиний возвратился на свое место на конце скамьи для плебейских трибунов и стал наблюдать с горящими глазами, как консул и консуляр обходят собравшихся, успокаивая, уговаривая, убеждая их сесть на свои места.

Но когда порядок был восстановлен и Пизон уже хотел спросить мнение Катула, поднялся Гай Юлий Цезарь. Поскольку он носил гражданский венок, его права приравнивались к правам консуляра. Пизон, которому Цезарь не нравился, посмотрел на него хмуро, безмолвно советуя ему сесть. Но Цезарь остался стоять. Во взгляде Пизона появилась ненависть.

— Пусть он говорит, Пизон! — крикнул Габиний. — Он имеет право!

Хотя Цезарь не часто пользовался своей привилегией выступать в Палате, его признавали единственным соперником Цицерона в ораторском искусстве. Азиатский стиль Гортензия перестал пользоваться таким бешеным успехом с появлением более простого и внятного афинского стиля, которому отдавал предпочтение Цицерон. И Цезарь тоже избрал для себя аттический стиль. Если и было что-то общее у всех членов Сената, то это любовь к красивой публичной речи. Они знали толк в риторике и ценили ее. Ожидая выступления Катула, они все-таки проголосовали за Цезаря.

— Поскольку ни Луций Беллиен, ни Марк Секстилий к нам еще не вернулись, полагаю, я — единственный член этой Палаты, присутствующий здесь сегодня, который имел непосредственный контакт с пиратами, — начал Цезарь своим высоким звонким голосом, которым пользовался, выступая на публике. — Я побывал у них в плену. Это вроде бы делает меня экспертом в данном вопросе, если считать, что компетентное мнение должно быть основано на личном опыте. Но я не нахожу мой опыт поучительным. В тот момент, когда я увидел, как две быстроходные пиратские галеры преследуют мое бедное, с трудом тащившееся грузовое судно, я почувствовал негодование, ибо, почтенные отцы, капитан сказал мне, что пытаться оказать вооруженное сопротивление — значит обречь нас всех на верную смерть. И я, Гай Юлий Цезарь, вынужден был вручить свою персону вульгарному человеку по имени Полигон, который охотился за торговыми судами в водах Лидии, Карий и Ликии вот уже двадцать лет. Я многое узнал за те сорок дней, что оставался пленником Полигона, — продолжал Цезарь уже более спокойным тоном. — Я узнал, что существует согласованная, строго дифференцированная шкала суммы выкупов для пленников слишком ценных, чтобы их отсылать на невольничий рынок или заставлять прислуживать себе. Простых римских граждан ожидает рабство. У простого римского гражданина нет двух тысяч сестерциев — это самая низкая цена, за которую его можно продать на рынке. За римского центуриона или римлянина на полпути к сословию публиканов — выкуп полталанта. За знатного римского всадника или публикана — один талант. За римского аристократа из знатной семьи, не члена Сената, — два таланта. За римского сенатора в статусе заднескамеечника — десять талантов. За римского сенатора в статусе младшего магистрата — квестора, эдила или плебейского трибуна — двадцать талантов. За римского сенатора, побывавшего претором или консулом, — пятьдесят талантов. Когда пленник захвачен еще и с ликторами и с фасциями, как в случае наших двух последних жертв-преторов, цена доходит до ста талантов за каждого, о чем мы узнали несколько дней назад. Цензоры и консулы, занимающие высокое положение, стоят также сто талантов. У меня нет точных данных о том, в какую сумму пираты оценили бы таких консулов, как наш дорогой Гай Пизон, присутствующий здесь. Возможно, в один талант? Я сам не заплатил бы за него больше, уверяю вас. Но ведь я не пират, хотя иногда и подумываю о Гае Пизоне в таком аспекте. Обычно когда человека берут в плен, — продолжал Цезарь в той же небрежной манере, — от него ждут, что он побледнеет, падет на колени и будет умолять сохранить ему жизнь. Но эти колени из рода Юлиев не привыкли к подобным движениям. Я проводил время, знакомясь с местностью, оценивая возможности обороны, выясняя, что и как охраняется и где что находится. И еще я всех уверял, что, когда соберут деньги для выкупа — пятьдесят талантов, я вернусь, захвачу это место, женщин и детей отошлю на невольничий рынок, а мужчин распну. Они относились к моим словам как к забавной шутке. Они говорили мне, что я никогда, никогда их не найду. Но я нашел их, почтенные отцы, захватил это место, отослал женщин и детей на рынок рабов и распял мужчин. Я мог бы привезти с собой носы четырех пиратских кораблей, чтобы украсить ими ростру, но, поскольку для моей экспедиции я воспользовался помощью родосцев, эти носы теперь украшают колонну на Родосе рядом с новым храмом Афродиты, построенным на мою долю трофеев. Полигон был лишь одним из сотен пиратов в том конце Нашего моря и даже не самым главным, если рассматривать их по чинам. Учтите, Полигон занимался таким прибыльным делом один, имея лишь четыре галеры. Он не видел необходимости объединяться с другими пиратами, чтобы образовать небольшой флот под командованием какого-нибудь опытного флотоводца вроде Ласфена, или Панара, или Фарнака, или Мегадата. Полигон с удовольствием платил пятьсот денариев шпиону в Милете или Приене за информацию о том, какие корабли стоит захватить. И какими усердными были эти шпионы! Ни один жирный кусок не проходил мимо их внимания. На складах Полигона обнаружилось много драгоценностей, изготовленных в Египте. Это показывает, что он грабил корабли между Пелузием и Пафосом. Следовательно, его шпионская сеть была огромной. Причем он платил шпионам не регулярно, а лишь за информацию, которая сулила хорошую добычу. «Не балуй людей деньгами, пусть они стараются получить больше», — отличный принцип. В конце концов, это обходится дешевле и результат эффективнее. Какими бы вредоносными ни были такие пираты, как Полигон, это малое зло по сравнению с пиратскими эскадрами, которые возглавляются настоящими флотоводцами. Им не приходится ждать одиноких кораблей или кораблей с невооруженным конвоем. Они могут атаковать целые флоты с зерном, эскортируемые тяжело вооруженными галерами. А потом они продают то же самое зерно Риму, — зерно, за которое Рим уже заплатил! Неудивительно, что животы римлян пусты. Первая причина этой беды — нет зерна, вторая — если зерно и есть, его продают в три-четыре раза дороже, даже по благотворительным спискам эдила.

Цезарь замолчал. Никто не проронил ни слова, даже Пизон, красный от оскорбления, мимоходом брошенного ему в лицо.

— Есть еще один вопрос, на котором я не хочу сейчас останавливаться подробно, — спокойно продолжал Цезарь, — потому что ничего хорошего в этом не нахожу. А именно: некоторые губернаторы провинций, назначенные Сенатом, активно сотрудничали с пиратами, предоставляя им право пользоваться портовыми сооружениями, продовольствием, даже виноградными винами на побережьях, которые должны были бы оставаться совершенно закрытыми для морских разбойников. Все это выявилось во время суда над Гаем Верресом, и те из сидящих сегодня здесь, кто занимался этим вопросом или позволял это делать другим, хорошо знают, о ком я говорю. И если судить по судьбе моего бедного дяди Марка Аврелия Котты, учтите: давность лет — это не гарантия того, что однажды вам не придется ответить за былые преступления, реальные или воображаемые. Не буду я останавливаться и на другом вопросе, очевидном, старом и уже изношенном. А именно: до сих пор Рим — а под Римом я имею в виду и Сенат, и народ! — даже и не касался проблемы пиратства, не говоря уже о том, чтобы начать решать эту проблему. Ни один отдельно взятый человек, находящийся в отдельно взятом месте, будь то Крит, Балеары или Ликия, не в состоянии покончить с пиратским разбоем. Ударишь тут — пираты тотчас соберут то, что от них осталось, и переберутся куда-нибудь еще. Удалось ли Метеллу на Крите преуспеть в отрубании пиратских голов? Ласфен и Панар — это лишь две головы чудовищной пиратской Гидры, и эти головы до сих пор красуются на их плечах, все еще плавают вокруг Крита. Что нам нужно для того, чтобы разделаться с ними? — выкрикнул Цезарь окрепшим голосом. — Не просто желание победить! Нет, одних амбиций мало! Для этого необходимы масштабные действия повсеместно и одновременно. Мощная операция, руководимая одной рукой, одним умом, одной волей. Рука, ум и воля должны принадлежать человеку, чей организационный талант известен и испытан настолько хорошо, что мы, Сенат и народ Рима, решимся поручить ему задание с уверенностью, что хоть один раз наши деньги и наши войска не будут потрачены зря!

Цезарь набрал побольше воздуха в легкие.

— Авл Габиний предложил вам назначить человека. Какого-нибудь консуляра, чья карьера свидетельствует о том, что он в состоянии выполнить эту работу и выполнит ее как следует. Но я сделаю лучше, чем Авл Габиний, и назову имя этого человека. Я предлагаю Сенату предоставить командование в кампании против пиратов с неограниченным империем во всех отношениях Гнею Помпею Магну!

— Да здравствует Цезарь! — крикнул Габиний, вскочив на скамью с поднятыми руками. — Я присоединяюсь к нему. Дать командование в войне против пиратов нашему величайшему полководцу Гнею Помпею Магну!

Общее возмущение сенаторов во главе с Пизоном переключилось с Цезаря на Габиния. Пизон спрыгнул с курульного возвышения, схватил Габиния и стащил его со скамьи. Трибун удачно прикрылся Пизоном от чьего-то кулака и, второй раз за прошедшие два дня подхватив повыше тогу, кинулся к двери. Половина Сената устремилась за ним вдогонку.

Цезарь пробрался между опрокинутых стульев туда, где задумчиво, подперев подбородок рукой, сидел Цицерон. Цезарь придвинул стул и устроился рядом.

— Мастерски, — сказал ему Цицерон.

— Молодец Габиний! Отвел их гнев от моей головы на свою, — молвил Цезарь, вздохнул и вытянул вперед ноги.

— Тебя труднее порвать на кусочки. В их умах на твой счет существует определенный барьер, потому что ты — патриций из Юлиев. А Габиний, он — как выразился Гортензий? — прихлебатель и шлюха. Пиценец и Помпеев прихвостень. Поэтому его можно искусать безнаказанно. Кроме того, он находился ближе к Пизону, чем ты. И не заслужил вот этого, — Цицерон показал на венок из дубовых листьев на голове Цезаря. — Думаю, еще не раз пол-Рима возмечтает о том, чтобы уничтожить тебя, Цезарь… Интересно, какая группа добьется в этом успеха? Определенно не та, которую возглавит какой-нибудь Пизон.

Шум драки, кипевшей снаружи, стал громче. Вдруг Пизон ворвался обратно в Палату. За ним гнались представители профессионального плебса. Вбежавший вслед за Пизоном Катул спрятался за одной створкой открытой двери, Гортензий — за другой. Кто-то подставил Пизону подножку, и он упал. Его снова вытащили наружу. Голова его была в крови.

— Похоже, дело серьезное, — поставил клинический диагноз Цицерон. — Пизона могут забить.

— Надеюсь на это, — сказал Цезарь, не двинувшись с места.

Цицерон хихикнул:

— Ну, если ты не шевельнулся, чтобы помочь, не вижу, почему это должен делать я.

— Габиний отговорит их, и это будет в его пользу. Кроме того, здесь, наверху, тише.

— Поэтому я и пересел сюда.

— Я так понимаю, — заговорил Цезарь, — ты за то, чтобы Магн получил это назначение?

— Определенно. Он хороший человек, даже если и не принадлежит к партии «хороших людей». Больше никто не справится. У них и надежды на это нет.

— Такой человек есть, ты же знаешь. Но все равно они не поручат этого мне, а я действительно думаю, что Магн сможет это сделать.

— Иллюзия! — воскликнул Цицерон.

— Существует некоторая разница между правдой и иллюзией.

— И ты знаешь ее?

— Конечно.

Они помолчали немного, потом, когда шум на улице стал затихать, поднялись, спустились вниз, на пол, и вышли в портик.

Стало ясно, что победа на стороне союзников Помпея. Пизон сидел на ступеньке, залитый кровью, вокруг него хлопотал Катул. Гортензия нигде не было видно.

— Ты! — с горечью крикнул Катул, когда Цезарь поравнялся с ним. — Ты предал свой класс, Цезарь! Я говорил тебе это еще много лет назад, когда ты пришел просить меня взять тебя на службу в мою армию против Лепида! Ты ничуть не изменился. Ты никогда не изменишься, никогда! Всегда ты будешь на стороне этих подлых демагогов, поставивших своей целью разрушить верховенство Сената!

— В твоем возрасте, Катул, стоит несколько раз подумать, прежде чем претендовать на что-то и разевать рот, сморщенный, как анус кошки. По-твоему, вы, ультраконсерваторы, справитесь с пиратами? — равнодушно отозвался Цезарь. — Я верю в Рим и в Сенат. Но ты ничего не добьешься, противясь переменам. В конце концов, их сделала необходимыми ваша некомпетентность!

— Я буду защищать Рим и Сенат от выскочек, подобных Помпею, пока не умру!

— Глядя на тебя, могу уверенно заключить, что этого ждать недолго.

Цицерон, который уже уходил, желая послушать, что говорит Габиний с ростры, повернулся к лестнице.

— Следующее собрание плебса послезавтра! — крикнул он на прощание.

— Вот еще один, кто уничтожит нас, — сказал Катул, презрительно скривив губы. — «Новый человек», бойкий на язык и с головой, слишком большой, чтобы пройти в эти двери!

На следующем заседании Плебейского собрания Помпей стоял на ростре рядом с Габинием, который теперь предложил свой lex Gabinia de piratis persequendis, назвав при этом имя человека: Гней Помпей Магн. Судя по приветственным возгласам, все изъявляли согласие. Хотя Помпей был посредственным оратором, он обладал кое-чем более ценным, нежели умение красно говорить: он был светлым, чистосердечным и обаятельным — весь, от больших голубых глаз до широкой, открытой улыбки. «И этого качества, — размышлял Цезарь, наблюдая за Помпеем и слушая его со ступеней Сената, — у меня как раз и нет. Но не думаю, что мне этого не хватает. Это его стиль, не мой. Мой стиль тоже хорошо действует на людей».

Похоже, сегодняшняя оппозиция закону lex Gabinia de piratis persequendis будет скорее формальной, хотя, возможно, не менее сильной. Три консервативных плебейских трибуна не сходили с ростры. Требеллий стоял чуть впереди Росция Отона и Глобула, чтобы показать, что он — их лидер.

Но прежде чем подробно изложить свой законопроект, Габиний предложил выступить Помпею. Никто не пытался остановить его, ни Требеллий, ни Катул, ни Пизон. Толпа была на стороне Помпея. И Помпей выступил превосходно. Он начал с того, что служит в армии Рима с отрочества и очень устал. А его опять призывают служить Риму! И опять по специальному назначению! Он перечислил свои кампании (кампаний больше, чем ему лет, вздохнул он с сожалением), затем объяснил, что ненависть и ревность к нему возрастали с каждым разом, как он спасал Рим. И он не хочет больше ревности и ненависти! Дайте же ему быть тем, кем он хочет быть, — семейным человеком, сельским землевладельцем, частным лицом. Найдите кого-нибудь другого, умолял он Габиния и толпу, простирая к ним руки.

Естественно, никто не воспринял это всерьез. Но все одобрили скромность Помпея и его самоотвод. Луций Требеллий попросил Габиния, главу коллегии трибунов, дать ему слово и получил отказ. Когда он все же попытался заговорить, толпа заглушила его шиканьем, насмешками, мяуканьем. Габиний продолжил вести собрание. И тогда Луций Требеллий воспользовался тем оружием, которое Габиний проигнорировать не мог.

— Я налагаю вето на lex Gabinia de piratis persequendis! — выкрикнул Луций Требеллий звенящим голосом.

— Сними вето, Требеллий, — попросил Габиний.

— Я не сделаю этого. Я налагаю вето на закон, выгодный твоему хозяину!

— Не вынуждай меня принимать меры, Требеллий.

— Какие меры ты можешь принять, Габиний? Разве что скинуть меня с Тарпейской скалы! И даже это не сможет заставить меня снять вето. Я буду мертв, но твой закон не пройдет, — сказал Требеллий.

Это было настоящее испытание силы, ибо ушли те дни, когда собрания могли превращаться в безнаказанное насилие, когда раздраженный плебс мог физически заставить трибуна снять свое вето, а человек, созвавший собрание и отвечающий за плебс, оставался бы при том невинным свидетелем. Габиний знал: если во время этого собрания плебса вспыхнет мятеж, он будет отвечать по закону. Поэтому он решил проблему конституционным путем, который никто не мог подвергнуть сомнению.

— Я могу попросить это собрание лишить тебя твоей должности, Требеллий, — ответил Габиний. — Сними свое вето.

— Я отказываюсь, Авл Габиний!

Римские граждане делились на тридцать пять триб. Все процедуры голосования в собраниях проводились через трибы. Это означало, что в итоге голосования нескольких тысяч людей записывали только тридцать пять голосов. Все трибы во время выборов голосовали одновременно. Однако в тех случаях, когда требовалось принять закон, трибы голосовали одна за другой. Габиний решил добиваться закона о смещении Луция Требеллия. Поэтому Габиний созвал тридцать пять триб, дабы те голосовали последовательно. И одна за другой трибы отдавали голоса за отстранение Требеллия. Восемнадцать голосов — большинство. Значит, все, что необходимо Габинию, — это набрать восемнадцать голосов. В торжественной тишине и в идеальном порядке проголосовали трибы: Субурана, Сергия, Палатина, Квирина, Горация, Аниенс, Менения, Оуфентина, Месия, Помптина, Стеллатина, Клустумина, Троментина, Волтиния, Папирия, Фабия… Семнадцатая триба, Корнелия, — и результат тот же. Смещение.

— Ну, Луций Требеллий? — спросил Габиний, с широкой улыбкой поворачиваясь к своему коллеге. — Семнадцать триб по очереди высказались против тебя. Должен ли я созвать Камилию, чтобы представить мнение восемнадцати триб? Тогда их будет большинство. Или ты снимешь свое вето?

Требеллий облизал губы, с отчаянием взглянул на Катула, Гортензия, Пизона, потом на стоявшего вдалеке с равнодушным видом великого понтифика Метелла Пия, который должен был бы дорожить своими отношениями с партией «хороших», но со времени возвращения из Испании — что произошло четыре года назад — стал совсем другим человеком, спокойным, смирившимся. И все же именно к Метеллу Пию обратился Требеллий.

— Великий понтифик, что я должен сделать? — крикнул он.

— Плебс выразил свое мнение по данному вопросу, Луций Требеллий, — ответил Метелл Пий ясным, громким голосом, совсем не заикаясь. — Сними свое вето. Плебс велит тебе это сделать.

— Я снимаю свое вето, — объявил Требеллий, резко повернулся на пятках и отошел на дальний конец платформы ростры.

Но, подробно рассказав о своем законопроекте, Габиний, казалось, не торопился утвердить его. Сначала он предоставил слово Катулу, потом Гортензию.

— Умный человечек, не так ли? — спросил Цицерон, немного растерявшись оттого, что никто не попросил выступить его самого. — Послушай Гортензия! Позавчера в Сенате он заявил, что умрет, прежде чем пройдет еще хотя бы одно специальное назначение с неограниченным империем! Сегодня он все еще против специального назначения с неограниченным империем, но если Рим так настаивает на создании подобного животного, то его поводок следует дать в руки Помпею, и никому другому. Это определенно показывает нам, в какую сторону дует ветер на Форуме, не так ли?

Ну разумеется, направление ветра определилось. В заключение Помпей пролил несколько слезинок. Раз Рим настаивает, он, так и быть, возложит на свои плечи новый груз, хотя результат может быть и летальным. После этого Габиний без голосования распустил собрание. Однако плебейский трибун Росций Отон взял слово. Сердитый, разочарованный, жаждущий убить весь плебс, он вышел на край ростры, взметнул кулак, затем очень медленно выпрямил безымянный палец и покрутил им.

— Засунь его себе в задницу, плебс! — засмеялся Цицерон, в восторге от этого несерьезного жеста.

— Значит, ты даешь плебсу день для раздумий, да? — спросил он Габиния, когда коллегия спустилась с ростры.

— Я сделаю все в точности как положено.

— Сколько законопроектов?

— Один — общий, второй — передающий командование Гнею Помпею, и третий — сроки и детали командования.

Цицерон взял Габиния под руку и пошел с ним.

— Мне понравился маленький экспромт в конце речи Катула, а тебе? Ну, когда Катул спросил, кем плебс заменит Магна в случае, если его убьют.

Габиний сложился пополам от смеха.

— И они все выкрикнули в один голос: «Тобой, Катул, тобой, и больше никем!»

— Бедный Катул! Ветеран часового мятежа в тени Квиринала.

— Он добился своего, — заметил Габиний.

— Его поимели, — сказал Цицерон. — Трудно быть задницей. Приходится все время держать под контролем заднее отверстие.

В результате Помпей получил даже больше, чем просил Габиний. Его империй был распространен на море и на пятьдесят миль вглубь по всему побережью, а это означало, что полномочия Помпея превосходили полномочия любого провинциального губернатора и даже лиц со специальным назначением, таких, как Метелл Козленок на Крите и Лукулл в его войне против двух царей. Никто не мог возразить Гнею Помпею Магну без отмены акта Плебейского собрания. Он будет иметь пятьсот кораблей за счет Рима и еще столько, сколько захочет, реквизировав их в прибрежных городах и государствах. Ему придают пятитысячную кавалерию. С ним отбывают двадцать четыре легата в статусе пропретора, назначенные по его выбору, и два квестора. Ему предоставят сто сорок четыре миллиона сестерциев из казны единовременно и еще дополнительные суммы, когда таковые понадобится. Короче, плебс поручил Помпею такое командование, какого не получал еще никто.

Но, следует отдать Помпею должное, он не тратил времени понапрасну, выставляя грудь колесом и хвастаясь своей победой перед народом, как это делали Катул и Пизон. Он очень торопился приступить к выполнению задания, которое уже обдумал до последней детали. И если Помпею требовалось дополнительное свидетельство народной веры в его способность навсегда покончить с пиратами, то он мог гордиться: в день принятия lex Gabinia цена на зерно в Риме упала.

К удивлению некоторых, Помпей не взял легатами двух старых своих помощников в Испании — Афрания и Петрейю. Он попытался успокоить boni, выбрав безупречных людей: Сизенну и Варрона, двух Манлиев Торкватов, Лентула Марцеллина и младшего из двух сводных братьев своей жены Муции Терции, Метелла Непота. Но самые важные обязанности Помпей поручил своим ручным цензорам Попликоле и Лентулу Клодиану. Попликолу он отправил на Тусканское море, а Лентула Клодиана — на Адриатическое. Между ними лежала надежно защищенная безопасная Италия.

Карта 5. Расположение сил Помпея в борьбе с пиратами

Помпей разделил Внутреннее море на тринадцать секторов, и каждый сектор имел своего начальника с помощником, собственные флот, войска, деньги. И на этот раз не будет неподчинения. Ни один из его легатов не посмеет проявлять инициативу.

— Аравсиона не допущу, — твердо объявил Помпей в своей командирской палатке, когда его легаты собрались перед началом масштабных действий. — Если хоть один из вас даже пукнет в направлении, не указанном мною лично, я отрежу ослушнику яйца и отошлю его на рынок евнухов в Александрию. — Помпей говорил вполне серьезно. — Мой империй неограничен. Следовательно, я могу делать, что хочу. У всех вас будут письменные приказы, настолько подробные и полные, что вам не придется самостоятельно определять даже блюда на свой послезавтрашний обед. И вы будете делать то, что вам велят. Иначе ваш визг услышат при дворе царя Птолемея. Понятно?

— Он может не быть изящным в выражениях, — сказал Варрон своему коллеге-литератору Сизенне, — но он умеет убеждать людей в своей серьезности.

— У меня все время перед глазами образ всемогущего аристократа-кастрата вроде Лентула Марцеллина, выводящего трели ради удовольствия царя Птолемея Авлета в Александрии, — мечтательно проговорил Сизенна.

Оба расхохотались над этой шуткой.

Однако сама кампания была нешуточным делом. Она разворачивалась с потрясающей скоростью и абсолютной эффективностью именно так, как и планировал Помпей. И ни один из его легатов не посмел предпринять что-либо сверх написанного в приказе. Если действия Помпея в Африке в союзе с Суллой поразили всех, то нынешняя кампания совершенно затмила ту.

Помпей начал с западного края Внутреннего моря, которое римляне называли Нашим. Флотам, войскам и — сверх того — легатам он поручил патрулировать воды и гнать, словно метлой, ничего не понимающих, беспомощных пиратов. Каждый раз, когда какой-нибудь пиратский отряд пытался найти укрытие на Африканском, Галльском, Испанском или Лигурийском побережьях, ему не удавалось даже причалить, потому что там его уже поджидал какой-нибудь легат. Назначенный, но еще не вступивший в должность губернатор обеих Галлий, консул Пизон, издал указы, согласно которым ни одна провинция не имела права оказывать Помпею помощь. Это означало, что легату Помпея в этом секторе моря, Помпонию, приходилось сражаться в одиночку, чтобы добиться результата. Но Пизон тоже потерпел поражение, когда Габиний пригрозил выгнать его из провинций, если он не прекратит саботаж. Долги Пизона росли с пугающей быстротой. Ему были необходимы Галлии, чтобы возместить собственные убытки, поэтому он отступил.

Сам Помпей «подметал» море с запада на восток, подгадав свой визит в Рим таким образом, чтобы он совпал с действиями Габиния против Пизона. Магн выглядел еще великолепнее, когда публично уговаривал Габиния не быть «таким жестоким».

— Какой позер! — добродушно воскликнул Цезарь, обращаясь к матери.

Но Аврелию не интересовали дела на Форуме.

— Я должна поговорить с тобой, Цезарь, — начала она, усаживаясь в свое любимое кресло в его таблинии.

Цезарь подавил вздох, сразу став серьезным.

— О чем?

— О Сервилии.

— Не о чем говорить, мама.

— Ты упоминал о Сервилии в разговоре с Крассом? — спросила мать.

Цезарь нахмурился.

— С Крассом? Нет, конечно.

— Тогда почему Тертулла приходила ко мне, чтобы что-то выудить? А она приходила вчера. — Аврелия засмеялась. — Я не знаю женщины, более способной добывать сведения! Думаю, это ее сабинские корни. Но трудно ловить рыбу на холмах. Это под силу только изощреннейшему рыбаку.

— Клянусь, мама, я ничего не говорил.

— Красc что-то заподозрил и поделился своим подозрением с женой. Я так понимаю, ты все еще предпочитаешь сохранить ваш союз в тайне? С намерением возобновить его после рождения ребенка?

— Именно.

— Тогда я посоветовала бы тебе, Цезарь, втереть очки Крассу. Я ничего не имею против этого человека и его жены-сабинянки. Но слухи должны где-то начинаться, и это начало.

Цезарь нахмурился еще больше.

— О, эти слухи! Меня не очень волнует мое участие в этом, мама, но я не имею зуба против бедняги Силана, и было бы намного лучше, если бы наши дети ничего не знали о сложившейся ситуации. Похоже, отцовство Силана не будет поставлено под сомнение. Силан и я — оба светловолосые, а Сервилия — брюнетка. Поэтому ребенок может быть похож как на Силана, так и на меня, если, конечно, не пойдет в мать.

— Правильно. И я согласна с тобой. Но я бы хотела, Цезарь, чтобы ты выбрал другую женщину, не Сервилию.

— Я уже выбрал. Сервилия сейчас слишком пополнела, а это доставляет неудобство.

— Ты имеешь в виду жену Катона?

Цезарь застонал.

— Жена Катона! Да с ней скука безмерная!

— Она была вынуждена быть такой, чтобы выжить в той семье.

Он положил руки перед собой на стол, приняв вдруг деловой вид.

— Ладно, мама, что ты предлагаешь?

— Думаю, ты должен снова жениться.

— Я не хочу снова жениться.

— Знаю! Но это лучший способ втереть всем очки. Если слухи поползут, следует пустить новый слух, который погасит прежние.

— Хорошо, я женюсь.

— У тебя есть на примете женщина, на которой ты хотел бы жениться?

— Ни одной, мама. Я — глина в твоих руках.

Это ей очень понравилось.

— Отлично!

— Назови ее.

— Помпея Сулла.

— О боги, нет! — ахнул он. — Любую, только не ее!

— Чушь! Помпея Сулла — идеальный вариант.

— Голова Помпеи Суллы до того пуста, что ее можно использовать как коробочку для игральных костей, — процедил Цезарь сквозь зубы. — Не говоря уже о том, что она любит тратить деньги, ленива и монументально глупа.

— Идеальная жена, — возразила Аврелия. — Твои развлечения не будут ее волновать. Она не сможет сложить два и два. А ее собственного состояния хватит, чтобы удовлетворить все ее потребности. Кроме того, она — твоя двоюродная племянница, дочь Корнелии Суллы и внучка диктатора Суллы, а Помпеи Руфы — более респектабельная ветвь пиценской семьи, нежели ветвь Магна. К тому же она не первой молодости — я не посоветовала бы тебе неопытную жену.

— Я бы такую и не взял, — угрюмо буркнул Цезарь. — У нее есть дети?

— Нет, хотя ее брак с Гаем Сервилием Ватией продолжался три года. Заметь, я не думаю, что Гай Ватия был таким уж хорошим мужем. Его отец — старший брат Ватии Исаврийского, если ты забыл, — умер слишком молодым для сенаторского возраста. Все, что политический Рим дал сыну, — это назначил его консулом-суффектом. То, что он умер, не успев вступить в должность, типично для его карьеры. С другой стороны, Помпея Сулла — вдова, а это приличнее, чем разведенная женщина.

Аврелия заметила, что эта идея привлекла внимание сына, и замолчала, чтобы излишней болтовней не испортить достигнутого. Мнение высказано, растение она посадила, теперь пусть Цезарь сам ухаживает за ним.

— Сколько ей лет? — медленно произнес он.

— Двадцать два, кажется.

— А Мамерк и Корнелия Сулла одобрят? Не говоря уж о Квинте Помпее Руфе, ее сводном брате, и Квинте Помпее Руфе, ее родном брате.

— Как раз Мамерк и Корнелия Сулла спрашивали у меня, не захочешь ли ты жениться на ней. Вот таким образом эта мысль пришла мне в голову, — сказала Аврелия. — Что касается ее братьев, то родной брат еще слишком мал, чтобы серьезно говорить с ним о браке сестры, а сводный — только боится, что Мамерк вернет ее домой к нему, а не к Корнелии Сулле.

Цезарь засмеялся, но как-то невесело.

— Я вижу, вся семья набросилась на меня! — Он посерьезнел. — Но, мама, я не думаю, что молодая птичка, такая экзотичная, как Помпея Сулла, согласится жить в квартире на первом этаже, в самом центре Субуры. Для тебя это будет тяжелым испытанием. Циннилла была почти твоей дочерью. Она бы никогда не оспорила твоего права управлять этим курятником, доживи она хоть до ста лет. Но у дочери Корнелии Суллы могут быть великие планы.

— Обо мне не беспокойся, Цезарь, — ответила довольная Аврелия, поднимаясь с кресла. Он все-таки женится! — Помпея Сулла будет делать то, что ей скажут. Она стерпит и меня, и мою квартиру.

Вот так Гай Юлий Цезарь приобрел себе вторую жену — внучку Суллы. Свадьба была скромная, присутствовали только самые близкие. Праздновали в доме Мамерка на Палатине. Все были рады, особенно сводный брат невесты, избавившийся от ужаса иметь ее в своем доме.

Помпея Сулла была очень красива, по мнению всего Рима. И Цезарь (отнюдь не пылкий молодожен) решил, что Рим прав. Глаза ярко-зеленые, волосы темно-рыжие. Некий компромисс между золотистой мастью Суллы и морковной — Помпеев Руфов. Лицо — классический овал, тонкая кость, фигура хорошая, рост приемлемый. Но в красивых глазах цвета свежей травы — ни искорки ума, а лоб и щеки гладки и неподвижны, словно отполированный мрамор. «Пусто. Сдается внаем», — думал Цезарь, пока нес ее на руках в окружении веселых гостей всю дорогу от Палатина до квартиры его матери в Субуре, делая вид, что его ноша значительно легче, чем на самом деле. Цезарь не обязан был тащить ее всю дорогу. Ему полагалось лишь перенести жену через порог ее нового дома. Но ведь Цезарь — не такой, как все. Ему необходимо показать, что он лучше всех в этом мире. А это требовало от него подвига, демонстрации огромной силы, какой не заподозришь в его стройной фигуре.

Конечно, поведение Цезаря произвело впечатление на Помпею, которая хихикала, ворковала и бросала под ноги Цезарю лепестки роз. В брачную ночь титанического подвига не потребовалось. Помпея принадлежала к тому типу женщин, которые считают, что от них требуется лишь лежать на спине, раздвинув ноги, — и пусть случится то, что должно. Да, конечно, груди у нее хороши, равно как и темно-рыжие заросли в низу живота — Цезарь такого еще не видел! Но она была сухая. Она даже не испытывала благодарности, и это, думал Цезарь, даже Атилию ставило выше ее, хотя та была серым, плоскогрудым существом, иссушенная пятью годами брака с ужасным молодым Катоном.

— Хочешь сельдерея? — спросил он Помпею, облокотившись на локоть, чтобы посмотреть на нее.

Она захлопала своими неправдоподобно длинными темными ресницами и неуверенно переспросила:

— Сельдерея?

— Пожуешь, пока я работаю, — сказал он. — Тебе будет чем заняться, а я послушаю, как ты жуешь.

Помпея хихикнула. Один влюбленный в нее юноша однажды сказал ей, что это хихиканье — самый приятный звук на свете, похожий на звон воды, бегущей над драгоценными камнями на дне маленького ручья.

— Глупый! — проворковала она.

И он рухнул.

— Ты абсолютно права, — сказал Цезарь. — Я действительно глупый.

А утром сообщил своей матери:

— Не жди, что я часто буду бывать здесь, мама.

— О, дорогой, — спокойно отозвалась Аврелия, — даже так?

— Я скорее займусь самообслуживанием! — гневно выкрикнул он и исчез, прежде чем успел получить выговор за вульгарность.

Быть куратором Аппиевой дороги, понял Цезарь, значит рисковать своим кошельком больше, чем он предполагал, несмотря на предупреждение матери. Длинная дорога, соединяющая Рим с Брундизием, настоятельно требовала большого ремонта, поскольку ее никогда не поддерживали в надлежащем порядке. Ей приходилось выдерживать переходы бесчисленных армий и движение колес бесконечных обозов. Она была такой древней, что ее уже воспринимали как нечто само собой разумеющееся. Особенно в плохом состоянии дорога была за Капуей.

Квесторы казначейства этого года проявляли удивительную благожелательность, несмотря на то что среди них был молодой Цепион, чья связь с Катоном и boni заставляла Цезаря предполагать, что ему придется постоянно сражаться за фонды. Фонды поступали регулярно, но их все равно не хватало. Поэтому когда стоимость строительства мостов и нового покрытия превысила общественные фонды, Цезарь внес свои деньги. В этом не было ничего необычного. Подобная должность в Риме всегда предполагала личные вложения.

Работа, конечно, Цезарю очень нравилась. Поэтому он надзирал за всем и выполнял всю инженерную работу. После женитьбы на Помпее он очень редко бывал в Риме. Естественно, Цезарь следил за успехами Помпея в его легендарной кампании против пиратов и вынужден был признать, что сам он не смог бы справиться лучше. Цезарь даже одобрил милосердие Помпея, когда тот расселил тысячи своих пленников в покинутых городах в глубине страны, подальше от разворачивающихся вдоль Киликийского побережья военных действий. Помпей Магн сделал все правильно: он проследил, чтобы его друг и секретарь Варрон был награжден морским венцом, чтобы трофеи разделили таким образом, что ни один легат не смог взять себе больше, чем положено, и казначейство значительно обогатилось. Помпей блестяще овладел высотной цитаделью Корацезий, подкупив часть гарнизона. И когда город пал, ни один оставшийся в живых пират не заблуждался относительно того, кто отныне является властелином Внутреннего моря. Отныне оно воистину сделалось для Рима Mare Nostrum — Нашим морем. Кампания продолжилась на Эвксинском Понте. И здесь тоже Помпей гнал пиратов. Мегадат и его ящероподобный близнец Фарнак были казнены. Теперь Рим получил свой запас зерна, и больше ничто ему не угрожало.

Только с Критом Помпею не повезло — из-за Метелла Козленка, который наотрез отказался подчиниться неограниченному империю выскочки. Метелл пренебрежительно отнесся к легату Помпея Луцию Октавию, когда тот прибыл, чтобы уладить конфликт. Метелла также посчитали причиной фатального удара, который случился у Луция Корнелия Сизенны. Хотя Помпей имел право сместить Метелла, это означало бы начало войны против него самого, как ясно дал понять Метелл. Поэтому Помпей поступил разумно: оставил Крит Метеллу и тем самым молчаливо согласился отдать небольшую долю славы несгибаемому внуку Метелла Македонского. Ибо кампания против пиратов служила, как говорил Помпей Цезарю, просто для разогрева. Способ размять мышцы для более важного дела.

Итак, Помпей не собирался возвращаться в Рим. Всю зиму он провел в провинции Азия — занимался наведением в ней порядка и примирял ее с новой волной откупщиков. Это сделали возможным его собственные цензоры. Конечно, Помпею не требовалось возвращаться в Рим, и он предпочитал находиться где-нибудь в другом месте. У него имелся еще один доверенный плебейский трибун, чтобы заменить уходящего в отставку Авла Габиния, — фактически даже два. Один — Гай Меммий, сын его сестры и ее первого мужа, того самого Гая Меммия, который погиб в Испании на службе у Помпея во время войны с Серторием. Другого звали Гай Манилий. Из этих двоих он был более способным и выполнял самое трудное задание: получить для Помпея специальное назначение, чтобы вести войну против царей Митридата и Тиграна.

Цезарь, предпочитавший оставаться в декабре-январе в Риме, считал, что это задание легче того, что было у Авла Габиния, — просто потому, что Помпей решительно подавил сенаторскую оппозицию, разгромив пиратов за одно короткое лето, потратив лишь малую часть тех средств, в которые могла обойтись эта кампания, и сэкономив на том, что не пришлось находить землю для солдат, платить за взятые взаймы флоты и выплачивать премии за содействие городам и государствам. В конце года Рим готов был дать Помпею все, чего бы тот ни потребовал.

Наоборот, Луций Лициний Лукулл пережил ужасный год. Сражения, поражения, мятежи, катастрофы — все это не давало возможности ему и его агентам в Риме возражать Манилию, который заявлял, что Вифинию, Понт и Киликию следует передать Помпею, причем немедленно; что Лукулла надо лишить командования и приказать ему с позором вернуться в Рим. Глабрион мог потерять контроль над Вифинией и Понтом, но это не помешало бы назначению Помпея, поскольку Глабрион с самого начала своего консульства жадно бросился управлять своей провинцией и тем самым ничем не помог Пизону. Да и Квинт Марций Рекс, губернатор Киликии, ничего заметного не совершил. Восток был открыт для Помпея Великого.

Нельзя сказать, что Катул и Гортензий не пытались что-то предпринять. Они проводили ораторские баталии в Сенате и колодце комиций, все еще продолжая возражать против этих чрезвычайных и всеобъемлющих командований. Манилий предлагал снова предоставить Помпею imperium maius, что поставит его выше любого губернатора. И еще предлагал включить дополнительный пункт, который позволял бы Помпею заключать мир и объявлять войну, не спрашивая на это разрешения ни у Сената, ни у народа и даже не консультируясь с ними. В нынешнем году не один Цезарь выступал в поддержку Помпея. Цицерон, ставший претором в суде по делам о вымогательствах, гремел в Палате и в колодце комиций. Присоединили свои голоса также цензоры Попликола и Лентул Клодиан, Гай Скрибоний Курион и — вот уж настоящий триумф! — консуляры Гай Кассий Лонгин и не кто иной, как сам Публий Сервилий Ватия Исаврийский! Как могли противостоять такому натиску Сенат или народ? Помпей получил командование и смог пролить слезу-другую, когда узнал об этом, объезжая свои диспозиции в Киликии. О, груз этих беспощадных специальных назначений! О, как он хотел бы вернуться домой, к мирной жизни, к покою! О, у него больше нет сил!

* * *

Сервилия родила свою третью дочку в начале сентября — светловолосую малышку, чьи глаза обещали остаться голубыми. Поскольку Юния и Юнилла были намного старше и поэтому уже привыкли к своим именам, эту Юнию будут называть Терция, что значит Третья. Благозвучное имя. После того как Цезарь решил не видеться с Сервилией — с середины мая, — беременность тянулась ужасно медленно. Последний срок совпал с самой большой жарой, а Силан решил, что неразумно уезжать из Рима на побережье из-за ее положения в таком возрасте. Он продолжал оставаться добрым и внимательным.

Никто, глядя на эту супружескую пару, не мог бы и заподозрить, что между ними не все ладно. И только одна Сервилия заметила новое выражение глаз мужа — печальный взгляд смертельно раненного. Но поскольку жалость была чужда ее натуре, она просто приняла это как факт и не смягчилась.

Зная, что слухи о рождении дочери дойдут до Цезаря, Сервилия не пыталась увидеться с ним. И без того тяжело, а теперь еще новая молодая жена Цезаря. Какой это был шок! Как гром среди ясного неба! Эта новость, как шаровая молния, придавила Сервилию, убила, превратила в пепел. Ревность душила ее день и ночь, ибо она, разумеется, знала эту женщину. Ни ума, ни глубины натуры — но такая красивая! Ярко-рыжие волосы и зеленые глаза! К тому же внучка Суллы. Богатая. Все необходимые связи и лапа в каждом сенаторском лагере. Умный Цезарь! Удовлетворил свою чувственность и повысил политический статус! Не имея возможности выяснить настроение своего любовника, Сервилия автоматически решила, что он вступил в брак по любви. Проклятый! Как ей жить без него? Как могла она жить, зная, что какая-то другая женщина значит для него больше, чем она? Как ей жить? Как?

Конечно, Брут регулярно виделся с Юлией. Официально став мужчиной в шестнадцать лет, Брут с отвращением воспринял беременность матери. У него, мужчины, — мать, которая все еще… все еще… О боги, какое смущение, какое унижение!

Но Юлия смотрела на случившееся по-другому.

— Как это хорошо для нее и для Силана, — говорила нареченному эта девятилетняя девочка, нежно улыбаясь. — Ты не должен на нее сердиться, Брут, правда. Что, если бы после двадцати лет брака у нас с тобой появился еще один ребенок? Ты понял бы гнев своего старшего сына?

Кожа у него сделалась еще хуже, чем год назад. Всегда воспаленная. Желтые прыщи, красные прыщи. Они чесались, горели. Их приходилось выдавливать, а потом отдирать корки. Ненависть к себе питала его отвращение к положению матери. Ему трудно было ответить на разумный, доброжелательный вопрос невесты. Брут хмурился, что-то ворчал, но потом неохотно сказал:

— Да, я понял бы его гнев, потому что сам сейчас чувствую себя так. Но я понимаю, что ты имеешь в виду.

— В таком случае начало положено, этого пока достаточно, — сказала мудрая малышка. — Бабушка объяснила мне все. Сервилия уже немолода, ей потребуется много помощи и сочувствия.

— Я попытаюсь, — сказал Брут, — ради тебя, Юлия.

И ушел домой, чтобы попытаться.

Все это перестало иметь значение, когда у Сервилии появился долгожданный шанс осуществить самую заветную мечту. Не прошло и двух недель после рождения Терции, как Цепион навестил Сервилию и сообщил своей сестре интересную новость.

Выбранный одним из городских квесторов, он получил в начале года назначение — помогать Помпею в кампании против пиратов, но не думал, что эта работа повлечет за собой необходимость уехать из Рима.

— Однако меня посылают с поручением, Сервилия! — похвастался он, такой счастливый. — Гнею Помпею требуется много денег, и он хочет, чтобы деньги и все счета и сметы доставили ему в Пергам. И везти их должен я. Разве это не замечательно? Я смогу проехать через Македонию и там увижусь с братом Катоном. Я так скучаю по нему!

— Рада за тебя, — равнодушно отреагировала Сервилия.

Ее совсем не занимала любовь Цепиона к Катону, поскольку она постоянно слышала об этом вот уже двадцать семь лет.

— Помпей не ждет меня раньше декабря, так что если я отправлюсь сейчас же, то смогу провести с Катоном много времени, а потом двинусь дальше, — с воодушевлением продолжал Цепион. — Погода продержится еще, пока я не покину Македонию, и я смогу продолжить путь по суше. — Он поежился. — Ненавижу море!

— Я слышала, теперь море свободно от пиратов.

— Спасибо, но я предпочитаю твердую землю.

Затем Цепион захотел познакомиться с маленькой Терцией. Он стал гулькать с ней, как разговаривают с младенцем, делая это из чувства искренней симпатии к ребенку и уважения к матери. Он сравнивал ребенка своей сестры со своим собственным, тоже девочкой.

— Красивая малышка, — заметил он, собираясь уходить. — Тонкие черты. Интересно, от кого она унаследовала их?

«Ох, — подумала Сервилия. — А я-то обманывала себя, считая, что только я заметила сходство девочки с Цезарем!» Но хотя в Цепионе и текла кровь Порция Катона, он не был злым, так что его замечание было невинным.

Ум Сервилии переключился с этой мысли на другие, более привычные: на то, что Цепион явно не заслуживает привилегии быть наследником золота Толозы. И опять Сервилией овладела жгучая обида. Почему ее собственный сын, Брут, не может наследовать Цепиону, кукушонку, подкинутому в их семейное гнездо? Кровный брат Катона — не ее кровный брат.

Прошли месяцы, прежде чем Сервилия смогла сосредоточиться на чем-то, кроме предательства Цезаря, который женился на этой молодой и восхитительно красивой дурочке. И теперь размышления о судьбе золота Толозы вошли в совершенно другое русло, незатемненное эмоциями, вызванными Цезарем.

Она выглянула в открытое окно и увидела Синона, который беспечно прохаживался по колоннаде в дальней стороне сада перистиля. Сервилия любила этого раба — естественно, не плотской любовью. Он принадлежал ее мужу, но вскоре после их свадьбы она нежно попросила Силана отдать Синона ей. Получив согласие, она позвала Синона и сообщила тому об изменении его статуса. Она ожидала увидеть на его лице выражение ужаса… или еще что-то. Это «еще что-то» она и увидела и с тех пор полюбила Синона. Потому что он воспринял новость с радостью.

— Необходимо иметь человека, чтобы узнать его, — нагло заметил он.

— Если это так, Синон, то запомни: я — твоя хозяйка, и я имею тебя.

— Понимаю, — ухмыльнулся он. — Это даже хорошо. Пока моим хозяином оставался Децим Юний, я всегда чувствовал искушение зайти слишком далеко, а это означало бы мою гибель. Но, зная, что моя хозяйка — ты, я всегда буду помнить о том, что должен следить за собой. Очень хорошо, очень хорошо! Помни, госпожа, ты можешь мне приказывать.

И время от времени она приказывала ему. С детства она знала, что Катон не боится абсолютно ничего, кроме больших волосатых пауков, которые доводят его до такой паники, что он теряет дар речи. Поэтому Синону нередко разрешали покидать Рим в поисках больших волосатых пауков. Ему очень хорошо платили, когда удавалось подкинуть их в дом Катона — в его постель, на ложе, в ящики стола. И ни разу раба Сервилии не застукали за этим занятием.

Родная сестра Катона, Порция, которая вышла замуж за Луция Домиция Агенобарба, до ужаса боялась жирных жуков. И Синон ловил жирных жуков и подбрасывал их в тот дом. А иногда Сервилия приказывала ему подбрасывать в эти дома тысячи червей, блох, мух или сверчков — вместе с анонимными записками, содержащими проклятия червей или проклятия блох. Пока Цезарь не вошел в жизнь Сервилии, это забавляло ее. Но с тех пор как у нее появился Цезарь, подобные проказы потеряли для нее интерес, и Синон был предоставлен самому себе. Тяжелым трудом он не занимался, разве что добывал насекомых-паразитов, поскольку находился под защитой госпожи Сервилии.

— Синон! — позвала она.

Он остановился, обернулся и рысцой побежал по колоннаде. Вот он обогнул угол и приблизился к окну ее гостиной. Симпатичный человек. Обладает определенной грацией и слегка небрежной манерой поведения. Он нравился тем, кто не знал его хорошо. Силан, например, продолжал высоко ценить его. И Брут — тоже. Худощавый, смуглая кожа, светло-карие глаза, светло-каштановые волосы. Остроконечные уши, острый подбородок, длинные, тонкие пальцы. Неудивительно, что многие слуги при виде этого раба делали охранительные знаки, чтобы оградиться от злого духа. В Синоне было что-то от сатира.

— Госпожа? — произнес он.

— Затвори дверь, Синон, потом закрой ставни.

— Одну минуту, хозяйка! — подчинился он.

— Сядь.

Он сел, устремив на нее взгляд, нахальный и выжидающий. Пауки? Тараканы? Может быть, она дойдет наконец до змей?

— Как тебе понравится быть свободным, Синон, да еще с кошельком, полным золота? — спросила она.

Такого он не ожидал. На какой-то момент сатир исчез и показался другой квази-человек, еще менее привлекательный, чем сатир, — существо из детского ночного кошмара. Потом и оно исчезло. Синон просто смотрел на Сервилию настороженным взглядом, с интересом.

— Мне бы это очень понравилось, госпожа.

— Ты имеешь представление о том, что я могу попросить тебя сделать за подобную награду?

— По меньшей мере, убить кого-нибудь, — без промедления ответил он.

— Именно так, — подтвердила Сервилия. — Поддашься соблазну?

Синон пожал плечами.

— Кто бы не поддался в моем положении?

— Чтобы убить, надо иметь смелость.

— Знаю. Но у меня она есть.

— Ты — грек, а все греки лишены чести. Я хочу сказать, что греков легко перекупить.

— Меня нельзя перекупить, госпожа, если все, что я должен сделать, — это убить, а потом скрыться с кошельком, полным золота.

Сервилия возлежала на ложе. Она не шевельнулась в течение всего разговора. Но, получив ответ, она выпрямилась. Взгляд ее стал неподвижным, холодным.

— Я не доверяю тебе, потому что не доверяю никому, — сказала она. — Это убийство надо совершить не в Риме и даже не в Италии. Это нужно сделать где-нибудь между Фессалоникой и Геллеспонтом — идеальное место, откуда можно исчезнуть. У меня найдутся способы сохранить власть над тобой, Синон, не забывай. Один из них — часть заплатить тебе сейчас, а остальное послать в место назначения, провинцию Азия.

— Ах, госпожа, но как я узнаю, что ты выполнишь свою часть сделки? — тихо спросил Силан.

Ноздри Сервилии раздулись — так непроизвольно выражалась ее надменность.

— Я — патрицианка из рода Сервилия Цепиона, — отрезала она.

— Я ценю это.

— Это единственная необходимая тебе гарантия того, что я выполню свою часть сделки.

— Что я должен сделать?

— Во-первых, достать сильный яд. Я имею в виду яд, который будет действовать наверняка, но не вызовет подозрений.

— Я смогу это сделать.

— Мой брат Квинт Сервилий Цепион, кажется, через день уезжает на Восток, — спокойно продолжала Сервилия. — Я спрошу у него, можешь ли ты сопровождать его, потому что хочу поручить тебе кое-что в провинции Азия. Конечно, он согласится взять тебя. У него нет причин для отказа. Он повезет Гнею Помпею Магну в Пергам деньги и счета. Но при нем не будет наличных, так что ты не почувствуешь искушения. Необходимо, чтобы ты, Синон, сделал то, что я требую, и потом уехал, ничего не тронув. Его брат Катон — военный трибун в Македонии — совсем другой человек. Подозрительный и жестокий. Безжалостный, когда его оскорбляют. Несомненно, Катон поедет на восток организовать похороны моего брата Цепиона. Это характерно для него. И когда он прибудет, Синон, никто не должен заподозрить, что нечто другое, а не болезнь стала причиной смерти моего брата Квинта Сервилия Цепиона.

— Понимаю, — сказал Синон с совершенно неподвижным лицом.

— Да?

— Вполне, госпожа.

— К завтрашнему дню отыщи свое средство. Это возможно?

— Возможно.

— Хорошо. Теперь сбегай за угол, в дом моего брата Квинта Сервилия Цепиона, и попроси его прийти ко мне сегодня по срочному делу, — приказала Сервилия.

Синон ушел. Сервилия откинулась на ложе, закрыла глаза и улыбнулась.

Она оставалась в той же позе, когда вскоре пришел Цепион. Их дома стояли поблизости.

— В чем дело, Сервилия? — взволнованно спросил он. — Твой слуга выглядел таким озабоченным.

— О боги, надеюсь, он не напугал тебя! — резко проговорила Сервилия.

— Нет-нет, уверяю тебя.

— Он тебе не понравился?

Цепион удивился:

— Почему он должен был мне не понравиться?

— Понятия не имею, — сказала Сервилия, похлопав по краю ложа. — Сядь, брат. Я прошу тебя оказать мне услугу и еще хочу убедиться в том, что ты кое-что сделал.

— Услугу?

— Синон — мой слуга, которому я доверяю больше всех. И я хочу, чтобы он кое-что сделал для меня в Пергаме. Я должна была подумать об этом сразу, когда сегодня ты был у меня, но поначалу это не пришло мне в голову, поэтому прости, что позвала тебя снова. Ты не будешь возражать, если Синон отправится в Азию в числе сопровождающих тебя?

— Конечно нет! — искренне согласился Цепион.

— Великолепно, — промурлыкала Сервилия.

— А что я должен был сделать?

— Составить завещание, — сказала Сервилия.

Он засмеялся.

— И все? Какой же здравомыслящий римлянин не помещает свое завещание у весталок, как только становится мужчиной?

— Но разве у тебя не изменились обстоятельства? Теперь ты женат, у тебя есть дочь, но нет наследника в твоем собственном доме.

Цепион вздохнул.

— В следующий раз, Сервилия, в следующий раз. Гортензия была разочарована, когда первой родилась девочка. Но она милая малышка, и роды были легкие. А сыновья еще появятся.

— Значит, ты все оставляешь Катону, — утвердительно произнесла она.

Лицо, так похожее на лицо Катона, исказилось от ужаса.

— Катону? — взвизгнул он. — Я не могу оставить состояние Сервилия Цепиона кому-либо из Порциев Катонов, как бы я ни любил моего брата! Нет, нет, Сервилия! Оно оставлено Бруту, потому что Брут не будет возражать, если его усыновят как Сервилия Цепиона. Он не откажется от этого имени. Но Катон? — Цепион засмеялся. — Ты можешь себе представить, чтобы твой маленький братец Катон согласился иметь любое другое имя вместо собственного?

— Нет, не могу, — ответила Сервилия и тоже посмеялась немного. Потом на ее глазах выступили слезы, губы задрожали. — Какой мрачный разговор! Но я должна была поговорить с тобой об этом. Никогда не знаешь, что ждет впереди.

— Однако Катон — мой душеприказчик, — добавил Цепион, готовясь покинуть комнату. — Он проследит за тем, чтобы Гортензия и маленькая Сервилия Цепиона наследовали столько, сколько позволит мне оставить им lex Voconia, и проследит, чтобы Брут получил сполна.

— Какая странная тема разговора! — сказала Сервилия, поднимаясь с ложа, чтобы проводить его до двери, и поцеловав его на прощание, что крайне его удивило. — Спасибо, что берешь Синона с собой. И еще спасибо, что успокоил меня. Я знаю, что боюсь напрасно. Ты ведь вернешься!

Она закрыла за ним дверь и постояла немного, не в силах двинуться с места. Ее пошатывало. Итак, она была права! Брут являлся его наследником, потому что Катон никогда не согласится войти в семью патрициев под именем Сервилия Цепиона! О, какой замечательный день! Даже измена Цезаря уже не ранила так больно, как несколько часов назад.

Иметь в своем штате Марка Порция Катона, даже если его обязанности ограничивались консульскими легионами, было тяжелым испытанием. Губернатор Македонии даже не представлял себе, насколько тяжким, пока этого не случилось. Если бы молодой человек был частным назначенцем, он бы сразу был отправлен домой, будь его спонсором хоть сам Юпитер Наилучший Величайший. Но поскольку Катона назначил народ через Трибутное собрание, губернатор Марк Рубрий не мог ничего поделать. Оставалось только терпеть присутствие Катона.

Но как можно терпеть человека, который всюду суется, везде подглядывает, постоянно задает вопросы, хочет знать, почему это пошло туда, почему то стоит в книгах больше, чем на рынке, почему такой-то требует освобождения от налогов? Катон не переставал задавать эти «почему». Если же ему тактично напоминали, что его изыскания неуместны в отношении консульских легионов, то Катон просто отвечал, что все в Македонии принадлежит Риму, а Рим, воплощенный в Ромуле, избрал его одним из своих магистратов. Следовательно, все в Македонии, согласно закону, морали и этике, касается его лично.

Губернатор Марк Рубрий был не одинок в своем страдании. Его легаты и военные трибуны, писари и начальники тюрем, судебные приставы и публиканы, любовницы и рабы — все дружно ненавидели Марка Порция Катона. Катона, который помешан на работе. От него нельзя было избавиться, отослав в какое-нибудь дальнее поселение в провинции, потому что через два, максимум через три дня он возвращался, отлично выполнив поручение.

Большая часть его разговоров — если громкие разглагольствования можно назвать разговором — посвящалась его прадеду Катону Цензору, чью бережливость и старомодные взгляды Катон ценил безмерно. И поскольку Катон был Катоном, он фактически подражал Цензору во всем, кроме одного: он везде ходил пешком, вместо того чтобы ездить на лошади. Он ел крайне умеренно и пил только воду; он вел простую солдатскую жизнь и держал только одного раба для услуг.

Но имелось одно серьезное нарушение принципов его прадеда. Катон Цензор ненавидел Грецию, греков и все эллинское. А молодой Катон восхищался ими и не делал из этого секрета. Это давало повод тем, кто был вынужден терпеть присутствие Катона в греческой Македонии, подшучивать над ним. Всем ужасно хотелось хоть как-то проткнуть его невероятно толстую кожу. Но все эти шуточки оставляли на ней лишь малозначительные вмятины. Когда кто-нибудь упрекал Катона в том, что он предает принципы своего прадеда, поддерживая эллинский образ мышления, шутник попросту переставал существовать для Катона. Увы, то, что Катон действительно считал важным, доводило до бешенства его начальников, равных ему по положению и подчиненных: он не терпел того, что называл «жить с комфортом», и критиковал за это и губернатора, и любого из центурионов. Поскольку сам Катон обитал в двухкомнатном кирпичном доме на окраине Фессалоник и делил к тому же убогое жилище со своим другом Титом Мунацием Руфом, военным трибуном, никто не мог сказать, что сам Катон «живет с комфортом».

Он прибыл в Фессалоники в марте, а уже к концу мая губернатор пришел к выводу, что, если он не отделается от Катона, произойдет убийство. На столе губернатора копились жалобы — от публиканов, торговцев зерном, бухгалтеров, центурионов, легионеров, легатов и женщин, которых Катон обвинял в непристойном поведении.

— Он даже имел наглость заявить мне, что лично он сохранил целомудрие до женитьбы! — возмущенно рассказывала Рубрию его близкая подруга. — Марк, он поставил меня на рыночной площади перед толпой ухмыляющихся греков и прочитал мне лекцию о том, как должна вести себя римлянка, живущая в провинции! Отделайся от него, или, клянусь, я кому-нибудь заплачу, чтобы его убили.

К счастью для Катона, немного позднее в тот же день он сообщил Марку Рубрию о присутствии в Пергаме некоего Афинодора Кордилиона.

— Как бы мне хотелось послушать его! — воскликнул возбужденный Катон. — Как правило, он выступает в Антиохии или Александрии. А это путешествие необычно для него!

— Ну что ж, — сказал Рубрий, торопясь высказать блестящую идею, — почему бы тебе не взять пару месяцев отпуска и не отправиться в Пергам?

— Я не могу этого сделать! — воскликнул Катон, потрясенный. — Мой долг — служить здесь!

— Каждому военному трибуну полагается отпуск, дорогой мой Марк Катон, и никто не заслуживает его больше, чем ты. Пожалуйста, поезжай! Я настаиваю! И возьми с собой Мунация Руфа.

Итак, Катон уехал в сопровождении Мунация Руфа. Контингент римлян в Фессалониках чуть с ума не сошел от радости, ибо Myнаций Руф так благоговел перед Катоном, что усердно подражал ему. Но как только минули два месяца, он снова был в Фессалониках. Единственный известный Рубрию римлянин, который так буквально воспринял предложенный с потолка срок отпуска. Вместе с Катоном прибыл не кто иной, как сам Афинодор Кордилион, знаменитый философ-стоик, готовый играть роль Панеция — философа-стоика из Родоса, находившегося при Сципионе Эмилиане из Катонов. Будучи стоиком, Афинодор не ожидал — или не желал — той роскоши, которой окружил в свое время Панеция Сципион Эмилиан. Единственное изменение, которое он внес в образ жизни Катона, это аренда для них троих — Мунация Руфа, Катона и самого философа — трехкомнатного дома вместо двухкомнатного и увеличение числа рабов до трех. Что же заставило этого знаменитого философа присоединиться к Катону? Просто в Катоне он увидел человека, который когда-нибудь будет иметь огромное значение. Присоединение к семейству Катона обеспечит имени Афинодора Кордилиона долгую память. Не будь Сципиона Эмилиана, кто бы помнил имя Панеция?

Римляне в Фессалониках застонали, когда Катон возвратился из Пергама. Рубрий продемонстрировал, что он не готов выносить общество Катона, объявив, что у него есть срочное дело в Афинах, и тут же уехал. Слабое утешение для тех, кого он оставил! Но тут, по пути в Пергам, в Фессалоники заехал Квинт Сервилий Цепион, и Катон тотчас позабыл и о публиканах, и о «жизни с комфортом» — так счастлив он был вновь увидеть любимого брата.

Глубокая душевная связь между ними возникла вскоре после рождения Катона. В это время Цепиону было три года. Сильно болея, их мать (через два месяца она умерла) дала подержать новорожденного Катона трехлетнему Цепиону. И с тех пор их разлучал только долг, хотя даже при исполнении долга они ухитрялись оставаться вместе. Может быть, связь и ослабла бы с возрастом, если бы их дядя Друз не был заколот в том доме, где они все жили. Когда это случилось, Цепиону было шесть лет, а Катону едва исполнилось три. Этот страшный удар выковал в огне ужаса и трагедии такую связь между братьями, что с годами она только крепла. Их детство было одиноким, нерадостным, лишенным любви ближних. Оно пришлось на время войны. У них не осталось близких родственников, их опекуны были к ним равнодушны, а двое старших из шестерых детей, Сервилия и Сервилилла, ненавидели самых младших, Катона и его сестру Порцию. Но сражения между старшими и младшими отнюдь не всегда оборачивались в пользу двух Сервилий! Катон мог быть самым маленьким, но он же был самый горластый и самый бесстрашный из всех шестерых.

Всякий раз, когда маленького Катона спрашивали:

— Кого ты любишь?

Он неизменно отвечал:

— Я люблю моего брата.

И если к нему продолжали приставать с вопросом, кого он любит еще, он все равно отвечал:

— Я люблю моего брата.

Действительно, он никогда не любил никого другого, если не считать ужасной любви к дочери дяди Мамерка, Эмилии Лепиде. Любовь к Эмилии Лепиде научила его только одному: презирать женщин и не доверять им. Такому же отношению к противоположному полу способствовало и детство, проведенное с Сервилией.

Но чувство, которое Катон питал к Цепиону, было неискоренимо. Братья, связанные искренней и взаимной любовью, всегда оставались единым целым. Катон никогда не признался бы даже самому себе, что Цепион для него нечто большее, чем сводный брат. Никто так не слеп, как те, кто не хочет видеть; а наиболее слепой из всех — Катон, желающий быть слепым.

Братья много путешествовали и немало повидали. И если бедный вольноотпущенник Синон, который путешествовал в обозе Цепиона, исполняя поручение Сервилии, почувствовал бы искушение легко отнестись к предостережению Сервилии о Катоне, одного взгляда на него оказалось достаточно, чтобы ясно понять, почему госпожа сочла нужным предупредить о Катоне как об угрозе делу. Впрочем, Катон не обращал внимания на Синона: римский аристократ не утруждает себя знакомством с теми, кто ниже его по положению. Синон прятался за толпой слуг и младших служащих и старался не делать ничего, что заставило бы Катона заметить его.

Но все хорошее когда-нибудь заканчивается, и в начале декабря братья расстались. Цепион продолжил путь по Эгнациевой дороге в сопровождении своей свиты. Катон, не стесняясь, плакал. Плакал и Цепион — еще безутешнее, потому что Катон шел за ними следом по дороге много миль, маша рукой, плача и крича, чтобы Цепион был осторожен, осторожен, осторожен…

Наверное, он чувствовал, что Цепиону грозит опасность. И когда через месяц он получил записку от Цепиона, ее содержание не удивило его так, как должно было удивить.

Мой любимый брат, я заболел в городе Эн и боюсь за свою жизнь. Никто из местных врачей, кажется, не знает причины болезни. Но с каждым днем мне становится все хуже.

Пожалуйста, дорогой Катон, прошу тебя приехать в Эн и быть со мной, когда я буду умирать. Мне так одиноко, и никто здесь не может утешить меня так, как ты, твое присутствие. Я хочу держать твою руку, когда испущу дух. Приезжай, умоляю тебя, приезжай скорее. Я постараюсь дождаться тебя.

Мое завещание находится у весталок, и, как мы договорились, моим наследником назначен молодой Брут. Ты — мой душеприказчик, тебе я оставил, как ты поставил условием, лишь десять талантов. Скорее приезжай.

Когда губернатору Марку Рубрию доложили, что Катону немедленно требуется отпуск, он не возражал. Единственный совет, который он дал, — это ехать по суше, поскольку поздней осенью штормы на море такие, что обрушиваются даже на фракийское побережье, и уже сообщают, что потонуло несколько кораблей. Но Катон не слушал советов. По дороге путешествие займет дней десять, как бы быстро он ни скакал. А сильный северо-восточный ветер наполнит паруса корабля и погонит его так быстро, что Катон достигнет Эна не более чем за пять дней. Отыскав капитана, достаточно безрассудного, чтобы согласиться взять Катона на борт и доставить в Эн (за очень хорошую цену), Катон, обезумевший от горя, отважился сесть на корабль. Афинодор Кордилион и Мунаций Руф тоже поехали. Каждого сопровождал только один слуга.

Плавание обернулось кошмаром: огромные волны, сломанные мачты, рваные паруса. Но у капитана имелись запасные мачты и паруса. Маленький корабль проваливался в бездны, подскакивал на волнах и, как казалось Афинодору Кордилиону и Мунацию Руфу, держался на плаву совершенно непостижимым образом, словно это Катон своей волей мысленно посылал ему силы. На четвертый день они достигли гавани Эна. Катон не стал ждать, пока судно пришвартуется. Он спрыгнул на пирс и, как сумасшедший, побежал под проливным дождем. Только один раз он остановился, чтобы спросить у промокшего торговца, где находится дом этнарха — там жил Цепион.

Катон ворвался в дом, вбежал в комнату, где лежал его брат. Он опоздал на час. Цепион умер, так и не увидев перед смертью брата, не подержав его руки.

Вода ручьями стекала с Катона на пол. Катон стоял возле постели, глядя на стержень и утешение всей своей жизни, неподвижную и страшную фигуру, лишенную цвета, энергии, силы. Глаза закрыты, на веки положены монеты. Край серебряной монеты торчит в приоткрытых губах. Кто-то другой снабдил Цепиона платой за переправу через реку Стикс. Здесь решили, что Катон не приедет.

Вдруг Катон открыл рот и издал звук, который поверг в ужас всех, кто слышал его. Это был не плач, не вой, не визг. Это была их жуткая смесь — животная, мрачная, страшная. Присутствующие инстинктивно шарахнулись в стороны, дрожа, когда Катон бросился на мертвого Цепиона и стал целовать его спокойное лицо, ласкать безжизненное тело. Слезы текли из глаз Катона, и время от времени снова раздавались эти ужасные звуки. Катон оплакивал уход единственного человека в мире, который значил для него все, был ему утешением в ужасном детстве, стал якорем и скалой для мальчика и мужчины. Это Цепион отвел взгляд трехлетнего ребенка от дяди Друза, истекающего кровью и кричащего на полу, и взял груз всех тех страшных часов на свои шестилетние плечи. Это Цепион терпеливо слушал, пока его тупица-братец с большим трудом познавал азы учения, без конца повторяя одно и то же. Это Цепион вразумлял Катона, уговаривал и упрашивал, убеждал его продолжать жить, когда Эмилия Лепида так жестоко предала его. Это Цепион взял его в свою первую кампанию, научил быть храбрым и бесстрашным солдатом, радовался, когда он получил браслеты и фалеры за храбрость, проявленную в бою, который более известен благодаря трусости, ибо они принадлежали армии Клодиана и Попликолы, трижды потерпевшей поражение от Спартака. Всегда, всегда Цепион.

И теперь Цепиона нет. Цепион умер один, без друзей, и никто не держал его руку в последний момент. Ощущение вины и угрызения совести сводили Катона с ума. Он остался там, где лежал мертвый Цепион. Когда его пытались увести, он стал драться. Его пробовали уговорить — он заглушал слова воем. В течение почти двух дней он отказывался выйти из комнаты, где лежал, укрывая своим телом Цепиона. И самое худшее, никто — никто! — не понимал всего ужаса этой потери. Никто не догадывался, какой одинокой станет отныне его жизнь. Цепион ушел, а с Цепионом ушли любовь, здравый смысл, безопасность.

Но наконец Афинодору Кордилиону удалось пробиться сквозь сумасшествие. Философ начал говорить Катону, как должен вести себя в подобной ситуации истинный стоик. Катон поднялся и отправился устраивать похороны брата. На нем все еще были грубая туника и вонючий дорожный плащ, он был небрит, лицо грязное, покрытое коркой от высохших слез. Десять талантов, которые Цепион оставил ему в своем завещании, будут потрачены на эти похороны. Но когда он пытался спустить их все — на местных чиновников похоронных бюро, на торговцев благовониями — то ему удалось израсходовать лишь один талант. Еще один талант стоила золотая коробка, инкрустированная драгоценными камнями, — для праха Цепиона. Остальные восемь талантов пошли на статую Цепиона, которая будет воздвигнута на рыночной площади города Эн.

— Ни цвет кожи, ни цвет глаз, ни цвет волос не должны быть такими, как при жизни, — распоряжался Катон скрипучим голосом, охрипшим от жутких криков. — Я не хочу, чтобы статуя напоминала живого человека. Я хочу, чтобы все, кто будет смотреть на нее, знали: этот человек — мертв. Вы сделаете ее из серого тасосского мрамора и отполируете так, чтобы мой брат блестел при свете луны. Он — тень, и я хочу, чтобы его статуя была похожа на тень.

Никогда прежде не видела эта небольшая греческая колония, расположенная к востоку от устья реки Гебр, столь впечатляющих похорон. Всех женщин собрали исполнять роль плакальщиц. Весь запас ароматических палочек, который нашелся в Эне, был сожжен на погребальном костре Цепиона. Когда погребальный обряд закончился, Катон сам собрал пепел и положил его в красивую маленькую коробочку, с которой не расставался, пока через год не приехал в Рим и, как велел долг, не отдал ее вдове Цепиона.

Он написал письмо в Рим с инструкциями, как поступить с завещанием Цепиона, пока он сам не вернется, и очень удивился, узнав, что ему не надо писать Рубрию в Фессалоники. Этнарх уже известил Рубрия о смерти Цепиона — в тот самый день, когда это произошло, и Рубрий увидел свой шанс избавиться от докучливого магистрата. Вместе с изъявлениями соболезнования в Эн прибыли все вещи Катона и Мунация Руфа. «Друзья, ваш год службы уже подходит к концу, — было начертано в послании идеальным почерком губернаторского писаря, — поэтому я разрешаю вам не возвращаться в Фессалоники. Наступила зима, и бессы ушли домой, к Дунаю! Отдохните подольше на Востоке и постарайтесь наилучшим образом пережить случившееся».

— Так я и сделаю, — сказал Катон, держа коробочку с прахом. — Мы поедем на восток, а не на запад.

Он изменился, поняли Афинодор Кордилион и Тит Мунаций Руф. Катон всегда был «работающим маяком», посылающим свой сильный, негаснущий луч во все стороны. Теперь свет погас, как будто его выключили. Лицо — то же самое, даже не похудевшее, но теперь пугающий голос звучал совсем по-другому, монотонно. Катона ничто не волновало, он не проявлял энтузиазма, ничем не возмущался, не сердился. И хуже всего, он стал пассивным.

Только Катон знал, каким сильным он должен быть, чтобы продолжать жить. Только Катон знал о своем решении: никогда снова не поддаваться этой пытке, этому опустошающему чувству. Любить — значит терять навсегда. Поэтому — вечное проклятие любви. Катон больше никогда не полюбит. Никогда.

Пока маленькая грустная компания из трех свободных и трех слуг-рабов брела по Эгнациевой дороге к Геллеспонту, вольноотпущенник по имени Синон стоял, облокотившись на леер маленького судна, несущего его по Эгейскому морю. Свежий зимний ветерок гнал корабль в Афины. Оттуда Синон направится в Пергам, где его ждет остальная часть золота. В этом он не сомневался. Она слишком хитра, чтобы не заплатить полностью, эта знатная патрицианка Сервилия. Какой-то миг Синон думал о шантаже, но потом засмеялся, пожал плечами и кинул искупительную драхму в пенящийся след корабля — как дань Посейдону. «Доставь меня невредимым, Отец Глубин! Я не только свободен, я богат. Львица в Риме может быть спокойна. Я не потревожу ее, потребовав еще денег. Вместо этого я увеличу то, что уже принадлежит мне по праву».

Львица в Риме узнала о смерти своего брата от дяди Мамерка, который явился к ней, как только получил письмо от Катона. Она пролила слезы, конечно, но не очень много: дядя Мамерк прекрасно знал, что она чувствует. Инструкции ее банкирам в Пергаме были посланы сразу после отъезда Цепиона. Сервилия решила рискнуть и опередить случившееся. Умная Сервилия. Ни один бухгалтер, ни один банкир не будет иметь повода удивляться тому обстоятельству, что после смерти Цепиона его сестра послала большую сумму вольноотпущеннику по имени Синон, который должен получить ее в Пергаме.

Позднее в тот же день Брут сказал Юлии:

— Я должен изменить свое имя. Удивительно, правда?

— Тебя усыновили в чьем-то завещании? — спросила она, хорошо зная, в каких обычно случаях человек меняет свое имя.

— Мой дядя Цепион умер в Эне, и я — его наследник. — Печальные карие глаза наполнились слезами. — Он был хорошим человеком. Он мне нравился. В основном, думаю, потому, что дядя Катон обожал его. Бедный дядя Катон приехал к нему, но опоздал всего на час. Теперь дядя Катон говорит, что долго не вернется домой. Я буду скучать по нему.

— Ты уже скучаешь, — сказала Юлия, улыбаясь и сжимая руку Брута.

Он улыбнулся ей и ответил на рукопожатие. Нет нужды беспокоиться о поведении Брута по отношению к своей нареченной. Оно было таким безупречным, какого только могла желать любая бдительная бабушка. Аврелия очень скоро отказалась от роли надзирательницы за поведением обрученных. Брут делал честь своим матери и отчиму.

Недавно отметившая свой десятый день рождения (в январе), Юлия была очень рада тому, что Брут так себя ведет. Когда Цезарь сообщил дочери, за кого она выйдет замуж, она была потрясена. Хотя Юлия жалела Брута, она знала: сколько бы времени она ни провела с ним, это не превратит жалость в то чувство, которое необходимо для сохранения брака. Лучшее, что она могла сказать о нем, — что он хороший. А худшее — что он скучный. Хотя в силу возраста Юлия еще не предавалась романтическим мечтаниям, как большинство девочек ее происхождения, она надлежащим образом была подготовлена к тому, какой будет ее взрослая жизнь, и поэтому многое знала о браке. Оказалось, ей трудно было пойти в школу и рассказать подругам о своей помолвке. До этого Юлия думала только о том, как будет довольна тем, что теперь она такая же, как Юния и Юнилла, единственные девочки, которые были уже помолвлены. Но Ватия Исаврийский, жених Юний, очаровательный человек, а Лепид Юниллы — и вовсе красавец. А что могла Юлия сказать о Бруте? Сводные сестры не выносили его — по крайней мере, они не говорили о нем в школе. Как и Юлия, они считали его надутым надоедой. И вот теперь она должна выйти за него замуж! О, подруги будут немилосердно дразнить ее! Или жалеть.

— Бедная Юлия! — сказала Юния, весело смеясь.

Однако нет смысла обижаться на судьбу. Юлия должна выйти замуж за Брута, и этим все сказано.

— Ты слышал новость, папа? — спросила она отца после обеда, когда тот ненадолго заглянул домой.

Теперь, когда здесь жила Помпея, в доме Аврелии сделалось невыносимо. Цезарь никогда не приходил на ночь, редко обедал с домашними. Поэтому было замечательно задержать его хоть на короткое время. И Юлия воспользовалась шансом.

— Новость? — переспросил Цезарь с отсутствующим видом.

— Отгадай, кто сегодня приходил навестить меня? — весело спросила она.

В глазах отца появились искорки.

— Брут?

— Нет!

— Юпитер Наилучший Величайший?

— Он не приходит как человек, он приходит как идея.

— Тогда кто? — спросил Цезарь, начиная немного нервничать.

Помпея была дома, он слышал ее голос в своем кабинете, который она забрала себе, потому что Цезарь больше никогда там не работал.

— О, папа, пожалуйста, пожалуйста, побудь со мной еще немного!

Большие голубые глаза умоляли отца остаться. Цезарь почувствовал угрызения совести. Сердце его сжалось. Бедная девочка. Она страдает от Помпеи больше, чем кто-либо еще, потому что мало видит папу.

Вздохнув, он поднял ее и посадил к себе на колени.

— Ты очень выросла! — удивился Цезарь.

— Надеюсь.

Она стала целовать белые веера морщинок.

— Так кто же сегодня приходил к тебе? — спросил он, замерев.

— Квинт Сервилий Цепион.

Цезарь резко повернул голову:

— Кто?

— Квинт Сервилий Цепион.

— Но он же сейчас служит квестором у Гнея Помпея!

— Нет.

— Юлия, единственный живой член этой ветви семьи сейчас не в Риме! — сказал Цезарь.

— Боюсь, что человек, о котором ты говоришь, умер в Эне в январе. Но есть новый Квинт Сервилий Цепион. Так он назван в завещании и скоро должен быть официально усыновлен.

Цезарь ахнул.

— Брут?

— Да, Брут. Он говорит, что теперь его имя будет Квинт Сервилий Цепион Брут, а не Цепион Юниан. Брут важнее Юния.

— Юпитер!

— Папа, ты так удивился. Почему?

Он шутя ударил себя по щеке.

— Никогда бы не подумал. — Он засмеялся. — Юлия, ты выйдешь замуж за самого богатого человека в Риме! Если Брут — наследник Цепиона, то третье состояние, которое он добавит к своему наследству, превращает в ничто первые два. Ты будешь богаче царицы.

— Брут такого не говорил.

— Да он, наверное, и не знает. Твой жених не любопытен, — сказал Цезарь.

— Думаю, он любит деньги.

— А кто не любит? — спросил Цезарь с горечью. Он поднялся, усадил Юлию в кресло. — Я скоро вернусь, — пообещал он и быстро прошел в столовую, а потом, как подумала Юлия, в свой кабинет.

Почти сразу в комнату влетела возмущенная Помпея и в ярости уставилась на Юлию.

— Что случилось? — спросила Юлия.

С мачехой у нее сложились неплохие отношения. Помпея хорошая тренировка для будущей совместной жизни с Брутом, хотя Юлия и не считала своего жениха таким же глупым, как Помпея.

— Он прогнал меня из кабинета! — возопила Помпея.

— Я уверена, ненадолго.

Действительно, это было ненадолго. Цезарь написал письмо Сервилии, которую не видел с мая прошлого года (сейчас уже был март). Конечно, иногда ему хотелось увидеть ее, но время шло, у него были другие женщины. Поразительно. Молодой Брут сделался наследником золота Толозы! Определенно, настало время уделить внимание его матери. Эту помолвку нельзя расторгнуть ни в коем случае.

ЧАСТЬ II

МАРТ 73 Г. ДО Р. X. — КВИНТИЛИЙ (ИЮЛЬ) 65 Г. ДО Р. X

Беда Публия Клодия заключалась не в отсутствии высокого происхождения, интеллекта, способностей или денег. Проблема заключалась в отсутствии направления. Во-первых, он не знал, куда хотел двигаться. Во-вторых, всегда был лишен твердого руководства со стороны старших. Интуиция подсказывала ему, что он рожден быть другим. Отнюдь не новая мысль для человека из рода патрициев Клавдиев. Если о какой-нибудь римской фамилии можно сказать, что она полна индивидуалистов, то это — фамилия патрициев Клавдиев. Странные люди. Из всех знаменитых патрицианских семей род Клавдиев был самый молодой. Они появились в то время, когда царь Тарквиний Гордый был убит Луцием Юнием Брутом, и началась эпоха Республики. Разумеется, Клавдии были сабинами. А сабины — свирепые, гордые, независимые, неукротимые, воинственные люди. Они вынуждены были стать такими, потому что они — родом с Апеннин, к северу и востоку от римского Лация, из суровой горной местности, где малочисленны и редки очаги тепла и доброты.

Отцом Клодия был тот самый Аппий Клавдий Пульхр, которому так и не удалось восстановить состояние своей семьи после того, как его племянник, цензор Филипп, выдворил дядю из Сената и конфисковал все его имущество в наказание за упрямую преданность сосланному Сулле. Его мать, ужасно знатная Цецилия Метелла Балеарика, умерла, производя на свет его, шестого ребенка. За шесть лет у нее родились трое мальчиков и три девочки. Превратности войны, а также удивительная способность всегда оказываться не в том месте и не в то время привели к тому, что Аппия Клавдия-старшего никогда не было дома. А это, в свою очередь, значило, что старший брат Клодия, Аппий Клавдий-младший, обычно являлся для него единственным авторитетом. Все пятеро его подопечных были дети буйные, своевольные, склонные все рушить, но маленький Публий оказался из них худшим. Если бы Публий почувствовал на себе, что такое строгая дисциплина, то он, вероятно, в детстве не был бы таким капризным. Но поскольку все пять его старших братьев и сестер страшно портили его, он вытворял все, что ему нравилось, и очень рано убедился в том, что из всех когда-либо живших Клавдиев он отличается от других людей больше остальных.

Когда в Македонии умер их отец, Публий объявил большому брату Аппию, что отныне намерен писать свое имя так, как оно произносится в просторечии, — Клодий — и без прозвища Пульхр. «Пульхр» означает «Красивый». Действительно, большинство Клавдиев Пульхров обладали внешней привлекательностью. Однако самый первый носитель прозвища получил его вопреки наружности и именно благодаря тому, что был поразительно некрасив. «Каков красавчик!» — говорили люди, и этот «Пульхр» так и прилип к нему.

Естественно, Публию Клодию разрешили изменить написание своего имени, тем более что прецедент уже имелся. Из трех сестер старшую звали Клавдия, среднюю — Клодия и младшую — Клодилла. Большой брат Аппий так любил своих подопечных, что ни в чем не мог отказать им. Например, если подростку Публию Клодию нравилось спать с Клодией и Клодиллой, потому что иначе ему снятся кошмары, то почему бы и не позволить ему такую прихоть? Бедняжки, ни матери, ни отца! Большому брату Аппию было жаль их. Об этом обстоятельстве младший Публий Клодий отличнейше знал и пользовался слабостью Аппия самым бессовестным образом.

Приблизительно в то самое время, как молодой Публий Клодий надел toga virilis и официально стал мужчиной, большой брат Аппий блестяще восстановил шаткое состояние семьи, женившись на старой деве Сервилии Гнее. Она приглядывала за шестью другими знатными сиротами, принадлежавшими семействам Сервилия Цепиона, Ливия Друза и Порция Катона. Ее приданое было столь же велико, как велика была ее некрасивость. Кое-что роднило Аппия и эту старую деву: обоим приходилось заботиться о своих сиротках, так что Сервилия Гнея очень подошла сентиментальному большому брату Аппию, который стремительно влюбился в свою тридцатипятилетнюю невесту (ему был двадцать один год) и сделался очень любящим мужем. После чего они начали производить детей по одному в год, следуя, таким образом, традициям Клавдиев.

Большому брату Аппию также удалось очень хорошо пристроить своих трех сестер-бесприданниц: Клавдия вышла замуж за Квинта Марция Рекса, которому предстоит вскорости стать консулом; Клодия — за их двоюродного брата Квинта Цецилия Метелла Целера, сводного брата жены Помпея Муции Терции; Клодилла — за Лукулла, который был в три раза старше ее. Трое невероятно богатых, высокопоставленных мужчин, и двое из них достаточно зрелые, чтобы уже сколотить себе приличное состояние. Что касается Целера, то он не нуждался в этом, поскольку был старшим внуком Метелла Балеарского и внуком знаменитого Красса Оратора. Все сложилось как нельзя лучше для молодого Публия Клодия, поскольку Рексу так и не удалось получить сына от Клавдии даже после нескольких лет брака. Поэтому Публий Клодий уверенно считал себя наследником Рекса.

В шестнадцать лет Публий Клодий впервые выступил на Форуме, пробуя свои силы в качестве юриста и честолюбивого политика. Затем он провел год солдатом на плацу в Капуе и возвратился на Форум в возрасте восемнадцати лет. Чувствуя свою силу и зная, что девушки без ума от него, Клодий стал искать женщину, которая соответствовала бы его собственной исключительности. По его мнению, эта исключительность стремительно росла. И он воспылал страстью к весталке Фабии. Любовь к весталке отнюдь не приветствовалась. Но это было именно то любовное приключение, которое хотел пережить Клодий. В целомудрии весталки заключается удача Рима. Большинство приходит в неподдельный ужас от одной только мысли о том, чтобы соблазнить весталку. Но только не Публий Клодий.

Никто в Риме не требовал, чтобы весталки вели уединенный образ жизни. От них и не ожидали затворничества. Им дозволялось посещать вечеринки — при условии, что получено разрешение великого понтифика и старшей весталки, которым предварительно сообщалось о месте сбора и составе приглашенных. Весталки посещали все жреческие пиры — как равные жрецам и авгурам. Им разрешали видеться с мужчинами, однако при людях, в Общественном доме, государственном здании, которое они делили с великим понтификом, и обязательно с сопровождением. Весталки не были бедными. Хорошо, когда в семье имелась весталка, поэтому девочек, для которых не находилось женихов, часто отдавали в весталки. У большинства весталок было отличное приданое, а остальных обеспечивало государство.

Восемнадцатилетняя Фабия была красивой, добродушной, веселой и глуповатой. Идеальная мишень для Публия Клодия, обожавшего разные проказы, которые часто вызывали возмущение у добропорядочных людей. Ухаживать за весталкой — это так забавно! Клодий не собирался заходить слишком далеко и лишать Фабию чести, ибо это привело бы к последствиям, затрагивающим его собственную обожаемую шкуру. Единственное, чего он хотел, — это увидеть, как Фабия изнывает от любви к нему и от желания.

Неприятности начались, когда Клодий обнаружил, что у него есть соперник — Луций Сергий Катилина, высокий, смуглый, красивый, лихой, обаятельный — и опасный. Ненадежный шарм Клодия ни в какое сравнение не шел с непобедимым обаянием Катилины. Во-первых, Клодий не обладал таким ростом и отменным телосложением. Во-вторых, от него не исходила грозная сила. Да, Катилина — страшный соперник. О нем ходило много слухов, впрочем, никем не доказанных, — и красивых, и жутких. Все знали, что он нажил состояние во времена проскрипций Суллы, внеся в списки не только своего шурина (казненного), но и своего брата (высланного). Говорили также, что он убил свою тогдашнюю жену. Если он это и сделал, никто не заставил его отвечать за преступление. И что было хуже всего, шептались, будто он убил своего собственного сына, потому что его теперешняя жена, прелестная и богатая Орестилла, отказывалась выйти замуж за человека, у которого имелся сын. Действительно, сын Катилины умер, и Катилина женился на Орестилле. Это все знали. И все же, убил ли он бедного мальчика? Никто не мог сказать определенно. Однако отсутствие подтверждения не помешало возникнуть слухам.

Вероятно, у Катилины и у Клодия были одинаковые мотивы для осады Фабии. Оба представляли собой ходячую неприятность, обоим нравилось вызывать гнев окружающих, обоим хотелось натянуть нос ханжескому Риму. Но матерого тридцатичетырехлетнего Катилину и неопытного восемнадцатилетнего Клодия разделил успех одного и поражение другого. Катилина, конечно же, не позарился на девственную плеву Фабии. Почитаемый кусочек ткани оставался нетронутым. И поэтому Фабия технически оставалась непорочной. Но бедная девочка влюбилась в Катилину и позволяла ему некоторые вольности. В конце концов, что плохого в нескольких поцелуях? Или в том, что палец или язык дотрагивается до чувствительных участков половых органов? Катилина нашептывал ей в ухо, что это совершенно невинное занятие, а получаемый экстаз — это нечто, о чем она будет помнить весь оставшийся ей срок службы весталкой.

Старшая весталка Перпенния, к сожалению, не являлась строгой наставницей. Великого понтифика не было в Риме — Метелл Пий воевал против Сертория в Испании. Следующей по старшинству весталкой была Фонтейя, после нее — двадцативосьмилетняя Лициния, потом восемнадцатилетняя Фабия, за которой следовали Аррунция и Попиллия — обеим по семнадцать лет. Перпенния и Фонтейя, ровесницы, насчитывали уже по тридцать два года. Лет через пять они выйдут в отставку. Поэтому эти две старшие весталки думали только о своем уходе да еще о том, что стоимость сестерция падает. Их беспокоило, достаточно ли окажется их когда-то приличного состояния, чтобы обеспечить себя на старости лет. Ни одна из них не собиралась замуж после того, как закончится их срок. Хотя брак бывшим весталкам не запрещали, считалось, что такой брак не будет счастливым.

Так что заниматься всем приходилось Лицинии. Третья по возрасту среди шестерых, она была самой богатой. И хотя она состояла в более близком родстве с Лицинием Муреной, нежели с Марком Лицинием Крассом, великий плутократ тем не менее считался ее кузеном и другом. Лициния приглашала его как консультанта в финансовых вопросах, и три старшие весталки проводили с ним по многу часов, обсуждая финансовые и торговые дела, вложения денег и отбившихся от рук отцов, когда вопрос касался прибылей от приданого дочери-весталки.

Пока Катилина развлекался с Фабией буквально под их носом, Клодий тоже предпринимал свои попытки. Сначала Фабия не понимала, чего добивается этот юноша. По сравнению с опытным Катилиной Клодий был совсем еще зелен. Но когда Клодий схватил ее и начал покрывать ее лицо поцелуями, бормоча нежные слова, Фабия допустила ошибку — стала над ним смеяться и прогнала его. Этот смех долго еще звенел у него в ушах. Нельзя так обращаться с Публием Клодием, который привык получать все, что хотел. Раньше никогда и никто над ним не смеялся. Столь страшное оскорбление было нанесено его представлению о себе, что он решил немедленно отомстить.

И выбрал очень римский способ мщения — судебный процесс. Но не тот относительно безобидный процесс, который, например, возбудил восемнадцатилетний Катон после того, как его обманула Эмилия Лепида. Катон обвинял ее тогда в нарушении обещания. Публий Клодий обвинил Фабию в непристойном поведении. А в римском обществе, где не применяли смертную казнь даже за преступления против государства, непристойное поведение было единственным преступлением, которое автоматически влекло за собой смертный приговор.

Клодий не ограничился местью одной только Фабии. Одинаковые обвинения были выдвинуты против Фабии (с Катилиной), Лицинии (с Марком Крассом) и Аррунции и Попиллии (обе — с Катилиной). Были организованы два процесса: один разбирал дело весталок, где обвинителем выступал сам Клодий, другой судил обоих любовников, где друг Клодия, Плотий (он тоже стал писать свое имя простонародно, не «Плавтий», а «Плотий») обвинял Катилину и Марка Красса.

Все обвиняемые были оправданы, но сами суды вызвали большой переполох. Присущее римлянам чувство юмора проявилось в полной мере, когда Красc просто объявил, что его интересовала не добродетель Лицинии, а ее приличная собственность за городом. Правдоподобно? Присяжные решили, что да, правдоподобно.

Клодий очень старался «утопить» женщин, но защитником их оказался очень способный и знающий Марк Пупий Пизон, которому помогала внушительная свита младших адвокатов. Крайняя молодость Клодия и отсутствие реальных доказательств говорили отнюдь не в его пользу, особенно после того, как большая группа наиблагороднейших римских матрон удостоверила, что все три обвиняемые весталки — virgo intacta, девственницы. В завершение Клодиева провала судья и присяжные выдвинули иск против него самого. Заносчивость и дикая агрессия, необычные в столь молодом человеке, восстановили против него решительно всех. Молодые обвинители обычно талантливы, но немного робки. Однако слова «робкий» в словарном запасе Клодия не существовало.

— Тебе не стоит быть обвинителем, — с самыми благими намерениями посоветовал ему Цицерон после окончания суда. Он, конечно, тоже входил в группу защиты Пупия Пизона, потому что Фабия была сводной сестрой его жены. — Твоя злость и предубеждение слишком очевидны. В тебе нет беспристрастности, необходимой для успешной карьеры обвинителя.

Это замечание Клодию не понравилось, но Цицерон был всего лишь мелкой рыбешкой. Клодию не терпелось заставить Катилину заплатить — и за то, что тот одержал над ним верх у Фабии, и за то, что избежал смертельного приговора.

Хуже того, после судебных слушаний люди, которые, как казалось Клодию, должны были бы поддержать его, стали его избегать. К тому же он получил уж совершенно неожиданный строгий нагоняй от большого брата Аппия, который был возмущен и ошарашен случившимся.

— Это же чистая злоба, Публий, — сказал большой брат Аппий, — и я не в силах изменить общественное мнение. Ты должен понять, что в наши дни люди приходят в ужас при одной только мысли о том, что осужденную весталку ожидает погребение заживо с кувшином воды и куском хлеба, а ее любовника привяжут к раздвоенному столбу и забьют плетьми до смерти. Ужасно, просто ужасно! Чтобы добиться обвинения любой из весталок, требуется предварительно собрать гору неопровержимых доказательств. А ты не смог представить даже маленького холмика улик. Все четыре весталки — из могущественных семей, которых ты сделал своими смертельными врагами. Я не могу помочь тебе, Публий, но могу помочь себе, уехав из Рима на несколько лет. Я отправляюсь на восток, к Лукуллу. Советую тебе сделать то же самое.

Но Клодий не мог допустить, чтобы кто-то, даже его большой брат Аппий, определял его будущее. Он только фыркнул и дернул плечом. И тем самым приговорил себя к четырем годам жизни в городе, который немилосердно унижал его, в то время как большой брат Аппий на востоке совершал подвиги, показавшие всему Риму, что он — истинный Клавдий, особенно в тех случаях, когда нужно доставить кому-нибудь неприятности. Но поскольку эти неприятности в значительной степени содействовали поражению царя Тиграна, Рим был в восторге — и от этого факта, и от самого Аппия.

Неспособный убедить кого-либо, что он в состоянии обвинить любого преступника, и отвергаемый самими преступниками даже в роли защитника, Публий Клодий чувствовал себя отвратительно. В любом другом человеке подобное отношение окружающих могло бы пробудить желание разобраться в себе и изменить свой характер, но у Клодия это привело лишь к умножению недостатков. Что, в свою очередь, окончательно лишило его практики на Форуме и связало с группой молодых людей из знатных фамилий, пользующихся дурной славой. Четыре года Клодий ничего не делал, только пил в грязных тавернах, соблазнял девиц разного рода, играл в кости и делил свою неудовлетворенность с другими, кто тоже имел претензии к аристократическому Риму.

В конце концов скука заставила его совершить нечто конструктивное, ибо Клодий в действительности не любил слоняться бесцельно. Считая себя не похожим на прочих, он знал, что должен отличиться в чем-нибудь реальном. Если он не сделает этого, то умрет — так, как жил, забытый, презираемый. А это нехорошо. Не грандиозно. Для Публия Клодия единственно приемлемая судьба — закончить свою жизнь Первым Человеком в Риме. Он не знал, как добьется этого. Но однажды он проснулся и осознал свое положение: голова болит от избытка выпитого накануне вина, кошелек пуст, потому что проигрался в кости. Он решил, что скука достигла предела и больше он так не выдержит. Ему необходимо действие. Поэтому он пойдет туда, где есть действие. Он отправится на восток и присоединится к личному штабу своего шурина Луция Лициния Лукулла. Но вовсе не для того, чтобы завоевать репутацию храброго и способного солдата! Военные подвиги ни в малейшей степени не прельщали Клодия. Быть в штабе Лукулла! Кто знает, какие возможности могут представиться? Большой брат Аппий завоевал восхищение Рима не солдатскими подвигами, а тем, что искусно досаждал Тиграну в Антиохии. Царь царей крепко пожалел о своем решении поставить на место Аппия Клавдия Пульхра, заставив его томиться несколько месяцев в ожидании аудиенции.

И незадолго до возвращения большого брата Аппия Публий Клодий уехал на восток. Это случилось в начале года, сразу после совместного консульства Помпея и Красса. В том же году Цезарь уехал квестором в Дальнюю Испанию.

Тщательно выбрав маршрут, который не столкнет его с большим братом Аппием, Клодий прибыл в Геллеспонт и узнал, что Лукулл умиротворяет завоеванное царство Митридата. Переплыв узкий пролив в Азию, он двинулся через всю страну следом за шурином Лукуллом. Клодий считал, что знает Лукулла: учтивый, педантичный аристократ, любящий повеселиться, очень богат, обожает хорошо поесть и выпить хорошего вина, ценит хорошую компанию. Как раз такой начальник, о котором мечтал Клодий! Кампания под началом Лукулла просто обязана превратиться в роскошное времяпрепровождение.

Клодий нашел Лукулла в Амисе, великолепном городе на берегу Эвксинского моря, в самом сердце Понта. Амис пережил осаду и понес большие потери. Теперь Лукулл ликвидировал ущерб и приучал жителей к правлению Рима, а не Митридата.

Когда Публий Клодий появился у него на пороге, Лукулл забрал у него сумку с официальными письмами (которые Клодий распечатал и с удовольствием прочитал) — и забыл о его существовании. С рассеянным видом он отослал младшего зятя помогать легату Сорнатию и вернулся к тому, что больше всего занимало его мысли, — к предстоящему вторжению в Армению, царство Тиграна.

В ярости от такого бесцеремонного обращения Клодий поспешил уйти. Но вовсе не для того, чтобы кому-то помогать. И меньше всего — такому ничтожеству, как Сорнатий. Таким образом, пока Лукулл подготавливал свою маленькую армию к маршу, Клодий занялся тем, что исследовал тихие улицы и аллеи Амиса. Разумеется, он бегло говорил на греческом, поэтому легко знакомился с людьми, гуляя по городу. И многие были заинтригованы таким необычным поборником равноправия, таким до странности не-римлянином.

Он также собрал много информации о той стороне жизни Лукулла, которой вообще не знал. О его армии, о его кампаниях.

Карта 6. Восток периодов походов Лукулла и Помпея

Два года назад царь Митридат бежал ко двору своего зятя Тиграна. Он не смог состязаться с беспощадностью римлян, остро чувствуя утрату четвертьмиллионного сезонного войска, которое он потерял на Кавказе в бессмысленной карательной экспедиции против албанских дикарей, опустошавших Колхиду. Митридату потребовалось двадцать месяцев, чтобы убедить Тиграна увидеться с ним, и еще больше — чтобы убедить того помочь ему вернуть утерянные земли Понта, Каппадокии, Малой Армении и Галатии.

Естественно, у Лукулла были свои шпионы, поэтому он очень хорошо знал, что два царя помирились. Но чем ждать, когда они вторгнутся в Понт, Лукулл решил напасть сам и вторгнуться в Армению, ударив по Тиграну и не позволив помочь Митридату.

Сначала Лукулл не хотел оставлять гарнизон в Понте, считая, что Рим и его влияние помогут сохранить там спокойствие.

Лукулл больше не был губернатором провинции Азия и теперь узнал из писем, привезенных Публием Клодием, что враждебность к нему сословия всадников в Риме быстро растет. Из тех же писем Лукулл узнал, что Долабелла назначен новым губернатором провинции Азия и что Долабелла должен будет осуществлять надзор над Вифинией. Тогда Лукуллу многое стало ясно. Очевидно, всадники Рима и их ручные сенаторы предпочитают некомпетентность успеху в войне. А Публий Клодий, мрачно заключил Лукулл, — предвестник несчастья!

Девять специальных уполномоченных, присланных из Рима до того, как его влияние там ослабло, были рассеяны по всему Понту и Каппадокии. Среди них находился человек, которого Лукулл любил больше всех — теперь, когда Сулла умер, — его младший брат Варрон Лукулл. Но у уполномоченных не было армий, и, судя по тону писем, работа их продлится недолго. Поэтому, решил Лукулл, у него нет другого выбора, как только оставить два из своих четырех легионов в качестве гарнизона в Понте — на случай, если Митридат попытается отвоевать свое царство без помощи Тиграна. Легат, которого Лукулл ценил больше всех, восстанавливал урон, нанесенный острову Делос. И хотя Лукулл знал, что Сорнатий — хороший человек, он не был настолько уверен в его военных способностях, чтобы оставить его без помощи опытного сотоварища. Другой старший легат, Марк Фабий Адриан, должен будет также остаться в Понте.

Лукулл знал, какие легионы следует оставить — те, что принадлежат провинции Киликия. А он отправится на юг с двумя легионами Фимбрии. Поразительные войска! Лукулл их не выносил. На востоке они уже шестнадцать лет. Им запрещено появляться в Риме или Италии, потому что перечень их мятежей и убийств настолько велик, что Сенат отказался разрешить им вернуться домой. Постоянно возбужденные, они были очень опасны, и Лукулл, который время от времени использовал их, обращался с ними безжалостно. Он порол солдат во время кампаний, но прощал им плотские проказы во время зимнего отдыха. Поэтому они почти добровольно служили под его началом и даже скупо восхищались им. Но предпочитали называться фимбрийцами, по имени их первого командира Фимбрии. Лукулл это приветствовал. Хотел ли он, чтобы они называли себя Лициниевыми или Лукулловыми? Определенно нет.

Клодий так полюбил Амис, что решил остаться в Понте с легатами Сорнатием и Фабием Адрианом. Участие в военном походе потеряло для него свою привлекательность в тот самый момент, как он услышал, что Лукулл планирует тысячемильный марш.

Но желания Клодия рассыпались в прах. Ему приказали сопровождать Лукулла в личном обозе командующего. «Ну хорошо, — думал Клодий, — по крайней мере, я буду жить в относительном комфорте!» И только потом он узнал, каково представление Лукулла о комфорте во время кампании. Никакого комфорта не было и в помине. Тот изнеженный эпикуреец, которого Клодий знал в Риме и Амисе, бесследно исчез. Лукулл на марше во главе фимбрийцев жил как рядовой солдат. И если таков был образ жизни командующего, то и все члены его личного штаба обязаны были подражать ему. Фимбрийцы шли пешком, а не ехали — и все штабные шагали собственными ногами. Фимбрийцы ели кашу и черствый хлеб — и они ели кашу и черствый хлеб. Фимбрийцы спали на земле, накрываясь плащом, нагребая в кучку землю вместо подушки, — и весь штаб командующего спал на земле, накрываясь плащом и нагребая в кучку землю вместо подушки. Фимбрийцы, чтобы от них не пахло, мылись в ручьях, где вода по краям уже покрылась тонким льдом, — и они, чтобы от них не пахло, мылись в тех же ледяных ручьях. Что хорошо для фимбрийцев, было хорошо и для Лукулла.

Но — недостаточно хорошо для Публия Клодия, который через несколько дней пути воспользовался родством и резко выразил недовольство.

Бледно-серые глаза командующего равнодушно смерили его с ног до головы. Взгляд был холоден, как местность, по которой проходила армия.

— Если тебе необходимы удобства, Клодий, возвращайся домой, — сказал Лукулл.

— Я не хочу домой, мне просто хочется комфорта! — возразил Клодий.

— Или то, или другое. Со мной ты удобств не получишь, — отрезал его шурин и с презрением отвернулся.

Это был их последний разговор. Небольшая группа младших легатов и военных трибунов тоже не хотела водить дружбу с заносчивым юнцом, — дружбу, в которой Клодий, как теперь ему стало понятно, очень нуждался. Друзья, вино, кости, женщины и проказы — этого ему очень не хватало. Дни тянулись и казались годами, а края, куда занесла Клодия судьба, были так же негостеприимны, как сам Лукулл.

Они ненадолго остановились в Эзебии Мазаке, где царь Ариобарзан Филоромей, Друг Римлян, принес в дар Лукуллу все, что мог, и печально пожелал счастливого пути. Затем они продолжили путь по суровой земле, изрезанной глубокими расселинами и ущельями. Их окружала беспорядочная масса туфовых башен-останцов и валунов, высоко сидящих на тонких ненадежных каменных шеях. Обход всех этих ущелий сделал марш вдвое длиннее, но Лукулл продолжал идти, требуя, чтобы его армия проходила минимум тридцать миль в день. Это значило, что они шагали с рассвета до заката, разбивали лагерь почти в темноте и сворачивали его тоже почти в темноте. И каждый вечер это был настоящий лагерь, окопанный и укрепленный. «Против кого? Кого?!» — хотел бы Клодий громко выкрикнуть в мертвенно-бледное небо, которое плыло над ним выше, чем ему полагалось. А потом: «Зачем?» — еще громче, громче, чем гром во время бесконечных весенних гроз.

Наконец они пришли к Евфрату, к переправе у Томисы, и увидели мрачные молочно-синие воды, бурлящую массу талого снега. Клодий облегченно вздохнул. Теперь выбора нет! Полководец вынужден будет отдохнуть и подождать, когда река очистится. Не тут-то было. Как только армия остановилась, Евфрат начал успокаиваться, и течение замедлилось, превращаясь в покорный водный путь. Лукулл и фимбрийцы приплыли в Софену, и, как только последний солдат вышел на берег, река снова забурлила.

— Мне повезло, — сказал Лукулл. — Это знак.

Теперь путь проходил по более удобной местности: горы здесь были ниже, трава и дикая спаржа покрывали их склоны. Деревья росли маленькими рощами там, где вода позволяла им укорениться. Но что это значило для Лукулла? Только то, что по такой легкой дороге армия могла двигаться быстрее! Клодий всегда считал, что он в хорошей форме, сильный и крепкий, как и полагается римлянину, привыкшему ходить пешком. Но вот поди ж ты, Лукулл, которому уже почти пятьдесят, совсем загнал двадцатидвухлетнего Публия Клодия.

Они переправились через Тигр — очень легко по сравнению с Евфратом, потому что он был нешироким и течение в нем было не такое быстрое. А потом, преодолев за два месяца более тысячи миль, армия Лукулла приблизилась к Тигранокерту.

Тридцать лет назад этой столицы Армении не существовало. Царь Тигран возвел ее в соответствии со своим представлением о славе и громадном государстве: великолепный город из камня, с высокими стенами, крепостями, башнями, площадями, дворами, висячими садами, изящной глазированной черепицей ярко-голубого, едко-желтого и медно-красного цветов, с огромными статуями крылатых быков, львов, царей с курчавыми бородами и тиарами на головах. Место было выбрано с учетом всех важнейших факторов, от обороны до внутренних источников воды и ближнего притока Тигра, уносившего с собой содержимое огромных сточных труб, которые Тигран построил в подражание Пергаму. Целые народы были ограблены, чтобы оплатить это строительство. Богатство бросалось в глаза даже на большом расстоянии, когда фимбрийцы поднялись на горный хребет и увидели Тигранокерт. Огромный город, высокий, красивый. Поскольку царь царей мечтал об эллинизированном царстве, он начал строить город в греческом стиле. Тем не менее годы его детства и молодости прошли под влиянием парфян, которое оказалось очень сильным. И когда строгое дорическое и ионическое совершенство надоело царю, он и добавил яркую глазированную черепицу, крылатых быков, мощных каменных правителей. Затем, неудовлетворенный всеми этими низкими греческими зданиями, он соорудил висячие сады, квадратные каменные башни, пилоны и оставил еще множество свидетельств своего парфянского воспитания.

За двадцать пять лет никто не смел принести царю Тиграну плохих вестей. Никто не хотел, чтобы ему отрубили голову или руки. Так реагировал царь на плохие вести. Однако кто-то должен был известить его о том, что римская армия быстро приближается к городу с западных гор. Понятно, военное командование (возглавляемое сыном Тиграна, принцем Митрабарзаном) решило послать с этой ужасной вестью самого младшего офицера. Царь царей запаниковал — но сначала все же приказал повесить вестника. Потом он бежал, и так поспешно, что бросил царицу Клеопатру вместе с остальными женами, наложницами, детьми, казной и гарнизоном под командованием Митрабарзана. От берегов Гирканского моря до берегов Внутреннего моря раздался клич ко всем подданным Тиграна: прислать ему войска, прислать ему катафрактов, прислать ему бедуинов из пустынь, если нельзя будет найти других солдат! Тигран и подумать не мог, что Рим посмеет вторгнуться в Армению и постучать в ворота его совершенно новой столицы.

Пока его отец метался в горах между Тигранокертом и Тоспитским озером, Митрабарзан повел навстречу римлянам оставленный ему гарнизон вместе с несколькими соседними племенами бедуинов. Лукулл разбил их и приступил к осаде Тигранокерта, хотя его армия была слишком малочисленна, чтобы ее можно было растянуть на всю длину стен. Поэтому римский полководец сосредоточил свои силы на воротах и на неусыпных дозорах. Поскольку он тоже был бдителен, из города выпускали очень мало людей, а в город вообще никого не пускали. Не то чтобы Лукулл был уверен в том, что Тигран не сможет противостоять длительной осаде. Просто он рассчитывал на то, что длительной осады не захочет сам Тигранокерт. Первый шаг — побить Тиграна в бою. Это приведет ко второму шагу — сдаче Тигранокерта, жители которого не любили, но очень боялись Тиграна. Он населил новую столицу, расположенную далеко от северной Армении и от старой столицы Артаксаты, греками, привезенными против их воли из Сирии, Каппадокии, Восточной Киликии. Это была основная часть программы эллинизации, которую Тигран намеревался осуществить над своим народом, в основном мидянами. Быть греками по культуре и языку — значит быть цивилизованным народом. Быть мидянами по культуре и не знать греческого языка — значит оставаться примитивными, людьми низкого сорта. И Тигран похищал греков.

Хотя два великих царя помирились, Митридат был слишком хитер, чтобы быть сейчас рядом с Тиграном. Вместо этого он расположился со своей армией в десять тысяч человек к северо-востоку от того места, куда убежал Тигран. Его мнение о Тигране как о военачальнике было не слишком высоким. С Митридатом находился его лучший полководец, его кузен Таксил. Когда они услышали о том, что Лукулл осадил Тигранокерт и что Тигран собирает огромные силы, чтобы снять осаду, Митридат послал своего кузена Таксила увидеться с царем царей.

«Не сражайся с римлянами!» — передавал Митридат.

Тигран был склонен прислушаться к этому совету даже после того, как ему удалось собрать сто двадцать тысяч пехоты от Сирии до Кавказа и двадцать пять тысяч страшной кавалерии — катафрактов, с головы до ног облаченных в кольчуги. Он стоял приблизительно в двадцати пяти милях от своей столицы, в уютной долине, но ему надо было двигаться. Большая часть запасов осталась в зернохранилищах и на складах Тигранокерта. Поэтому Тиграну требовалось установить надежный контакт с городом, чтобы кормить свою огромную армию. И это, рассуждал он, нетрудно будет сделать, если действительно, как сообщали ему шпионы, римская армия не в состоянии окружить сплошным кольцом такой огромный город, как Тигранокерт.

Тигран не верил этим сообщениям, пока сам не поднялся на вершину высокого холма позади столицы и не увидел, какой мелкий гнус осмелился ужалить его.

— Слишком много для посольства и слишком мало для армии, — так он выразился и приказал атаковать.

Однако огромные восточные армии не представляли собой единого организма. Ни Сулла, ни Марий ни на минуту не польстились бы на такие армады — если бы им когда-либо предложили командовать подобными. Войско должно быть небольшим, гибким, маневренным. Таким, чтобы его легко можно было накормить, легко контролировать, легко перемещать. У Лукулла имелись два великолепных легиона, пусть даже с плохой репутацией. Он командовал солдатами, которые знали его тактику не хуже его самого. И еще имелись две тысячи семьсот очень ловких кавалеристов из Галатии, которые были с ним уже несколько лет.

Осада, конечно, не обошлась без потерь для римлян, главным образом из-за таинственного зороастрова огня, который имелся у царя Тиграна. Греки его называли нафтой (нефтью). Его привезли из персидской крепости, расположенной где-то на юго-западе от Гирканского моря. Маленькие светящиеся капли влетали в осадные башни, и навесы для укрытия сразу занимались огнем. Горело ярко и яростно, и ничто не могло погасить огонь, пока все сооружение не падало, раскидывая во все стороны ослепительные искры, от которых загоралось все вокруг. Огонь калечил людей. Но что еще хуже, он повергал в ужас. Никто никогда прежде такого не видел.

Таким образом, когда Тигран двинул свои мощные силы на «гнуса», он не понимал, как скверное настроение может изменить этого «гнуса». Каждый римлянин в маленькой армии Лукулла был уже сыт по горло однообразной едой, зороастровым огнем, отсутствием женщин, катафрактами на их огромных низейских конях, внезапно нападающими на фуражные отряды, Арменией вообще и Тигранокертом в частности. От самого Лукулла до последнего галата в его вспомогательной кавалерии все рвались в бой. И кричали до хрипоты от радости, когда разведчики сообщили, что царь Тигран наконец близко.

Обещая Марсу Непобедимому специальную жертву, Лукулл был готов к бою на рассвете, на шестой день октября. Сняв осаду, римский военачальник занял холм между приближающейся громадой армян и городом и расставил свои войска. Хотя Лукулл не мог знать, что Митридат посылал Таксила предупредить царя царей не драться с римлянами, он точно знал, как спровоцировать Тиграна на сражение — собрать свою маленькую армию в одном месте и сделать вид, что она пришла в ужас от гигантских размеров армянского войска. Поскольку все восточные цари убеждены в том, что сила армии в ее численности, Тигран обязательно нападет.

И Тигран атаковал. Эта атака закончилась полным разгромом. Никто из армян, включая Таксила, казалось, не понимал преимущества возвышенной местности. Когда огромная масса хлынула на холм, Лукуллу стало очевидно: никто в командовании Армении даже не подумал выработать тактику или стратегию. Чудовище выпустили на волю, больше ничего не надо.

Воспользовавшись благоприятным моментом, Лукулл обрушился с высоты своего холма, беспокоясь только о том, что горы трупов в конце концов окружат их непреодолимой стеной и помешают одержать полную победу. Он приказал своей галатийской кавалерии прорубить проходы в нагромождениях павших армян, и фимбрийцы расползлись во все стороны и вниз, как косари по пшеничному полю. Фронт армян распался, тесня тысячи сирийских и кавказских пехотинцев к рядам катафрактов, пока лошади и всадники не начали падать. В этой давке погибло куда больше армян, чем могли убить бесстрашные, но малочисленные фимбрийцы.

Как сообщил Лукулл в своем отчете Сенату в Рим: «Свыше ста тысяч армян мертвы, павших римлян — пять тысяч».

Царь Тигран бежал во второй раз. Он настолько был уверен, что попадет в плен, что отдал свою тиару и диадему на хранение одному из сыновей, заклиная того, куда более молодого и легкого, скакать вперед быстрее. Но юноша передоверил тиару и диадему подозрительного вида рабу. В результате через два дня армянские символы власти оказались у Лукулла.

Греки, вынужденные жить в Тигранокерте, открыли ворота города с огромной радостью и на плечах внесли Лукулла в город. Все перенесенные ими лишения ушли в прошлое. Фимбрийцы наконец утонули в нежных объятиях, на мягких постелях, они ели, пили, распутничали, грабили. Трофеи были потрясающие: восемь тысяч талантов золота и серебра, тридцать миллионов медимнов пшеницы, неслыханные сокровища и произведения искусства.

И полководец превратился в человека! Пораженный Публий Клодий увидел, как несгибаемый, холодный, безжалостный человек прошлых месяцев вновь стал тем Лукуллом, которого он знал в Риме. Он наслаждался изучением редких манускриптов и обществом прелестных детей, которых держал для своего удовольствия, особенно радуясь возможности лишить невинности девочку, едва достигшую половой зрелости. А эти девочки были мидянки, не гречанки! На рыночной площади была устроена церемония дележа добычи — по справедливости, присущей Лукуллу. Каждый из пятнадцати тысяч его солдат получил не менее тридцати тысяч сестерциев деньгами, хотя, конечно, их не выплатят, пока добычу не пересчитают на твердые римские деньги. Пшеницу оценили в двенадцать тысяч талантов. Практичный Лукулл продал все это парфянскому царю Фраату.

Публий Клодий не собирался прощать Лукуллу те месяцы, что он вынужден был тащиться пешком и жить в жутких условиях. Несмотря даже на то, что его собственная доля трофеев составила сто тысяч сестерциев. Где-то между Эвзебией Мазакой и переправой у Томисы Клодий добавил имя своего шурина в список тех, кто заплатит ему за оскорбления. Катилина. Мелкая рыбешка Цицерон. Фабия. И теперь еще Лукулл. Увидев золото и серебро, сложенные в хранилищах — он помогал пересчитывать добычу, — Клодий захотел понять, как Лукуллу удалось обмануть всех при дележе. Не менее тридцати тысяч каждому легионеру, каждому всаднику? Смешно! Счеты сообщали ему, что восемь тысяч талантов, разделенные на пятнадцать тысяч людей, дают всего по тринадцать тысяч сестерциев на каждого. Откуда он возьмет еще семнадцать тысяч? От продажи пшеницы, лаконично ответил военачальник, когда Клодий обратился к нему за объяснением.

Однако это напрасное упражнение в арифметике подало Клодию идею. Если он вообразил, что Лукулл обманывает своих людей, что в таком случае подумают они, если кто-нибудь посеет среди них недовольство?

Пока Тигранокерт не был занят, у Клодия не было шанса завести знакомства с кем-нибудь вне небольшой и неразговорчивой группы легатов и трибунов. Лукулл придерживался протокола и не одобрял дружбу между рядовыми солдатами и своим штабом. Но теперь, когда наступила зима, и этот новый Лукулл был готов дать полную свободу всем, кто ему служил, контроль ослабел. Да, конечно, оставалась необходимость выполнять определенную работу. Лукулл приказал собрать всех актеров и танцоров и заставил их дать представление для его армии. Цирковое представление далеко от дома для людей, которые больше никогда этого дома не увидят. Развлечений была масса. И вина — тоже.

Лидером фимбрийцев был primus pilus — центурион, который возглавлял старший из двух фимбрийских легионов. Звали его Марк Силий. Семнадцать лет назад, юнец, еще не начавший бриться, он вместе с остальными шел маршем на восток, через Македонию, с Флакком и Фимбрией. Марк Силий тогда одобрил убийство Флакка в Византии. Он пришел в Азию, сражался против царя Митридата, потом его передали Сулле, когда Фимбрия покончил с собой, и он дрался на стороне Суллы, Мурены, а теперь — Лукулла. Вместе с другими он осаждал Митилены. К тому времени он уже был pilus prior — очень высокий ранг в сложной иерархии центурионов. Год тянулся за годом, сражение за сражением. Когда нынешние фимбрийцы покидали Италию, они все были еще подростками, потому что в то время Италия истощила свои резервы закаленных воинов. Теперь, в Тигранокерте, они все были немолодыми людьми, которые половину своей жизни прослужили в армии. Но бесконечные петиции, которые они подавали в Сенат с просьбой отпустить их, все время отклонялись. Марк Силий, их лидер, ожесточился. Ему было тридцать четыре года. Он просто хотел домой.

Клодию не понадобилось стараться, чтобы добывать информацию. Легаты, даже такие недовольные, как Секстилий, время от времени разговаривают. Обычно они говорили о Силии или о центурионе другого легиона, Луции Корнифиции, который, несмотря на имя, не был из влиятельной семьи.

Оказалось совсем нетрудно найти, где в Тигранокерте обосновался Силий. Он и Корнифиции обитали в малом дворце, принадлежавшем сыну Тиграна. Они там жили с восхитительными женщинами, и им прислуживало столько слуг, что хватило бы на целую когорту.

Публий Клодий, патриций знатного рода, явился к ним в гости и, как греки перед Троей, принес подарки. Конечно, не размером с деревянного коня! Небольшой мешочек грибов, которые дал ему Лукулл (он любил экспериментировать с такими веществами), и сосуд великолепного вина, такой большой, что потребовалось трое слуг, чтобы нести его.

Приняли его неохотно. Оба центуриона хорошо знали, кто такой Клодий, кем он приходился Лукуллу, как он вел себя на марше, в лагере у стен города и во время сражения. И личность Клодия не производила на них впечатления. Он был среднего роста, слишком заурядного телосложения, чтобы выделяться из толпы. Их восхитила его наглость — он явился словно хозяин. Не переставая болтать, Клодий удобно устроился на большой гобеленовой подушке между ложами, где оба легионера развлекались с подвернувшимися в данный момент женщинами, вынул свой мешок с грибами и принялся рассказывать им, что произойдет, когда они попробуют этот необычный продукт.

— Поразительная вещь! — разглагольствовал Клодий. — Попробуйте! Но жевать надо медленно, и не ждите, что нечто произойдет мгновенно. Надо подождать.

Силий не торопился воспользоваться приглашением. Он заметил, что и Клодий не подал примера и не стал жевать сморщенные кусочки — ни быстро, ни медленно.

— Чего ты хочешь? — резко спросил он.

— Поговорить, — ответил Клодий и впервые улыбнулся.

Это был всегда шок для тех, кто никогда не видел улыбающегося Публия Клодия. Улыбка преображала его вечно напряженное, недовольное лицо в нечто такое милое, обаятельное, что вдруг все вокруг тоже начинали улыбаться. И как только Клодий улыбнулся, тотчас расцвели улыбки на лицах Силия, Корнифиция и обеих женщин.

Но фимбрийца не так-то просто было провести. Клодий был враг — и намного серьезнее, чем любой армянин, сириец или кавказец. Поэтому после того, как улыбка исчезла с лица Клодия, Силий сохранил скептицизм.

Клодий почти ожидал именно такого развития событий. Это входило в его план. За те четыре года, что он слонялся по Риму, он обратил внимание на то, что те, кто ниже его по положению, с большим подозрением смотрят на любого высокорожденного. Они не могли понять, почему какой-то высокорожденный хочет посещать трущобы.

Клодий, никем не руководимый, отвергнутый своим классом, отчаянно желавший делать хоть что-то, поставил себе целью устранить недоверие к себе. Сознание достигнутой победы согревало его. И еще он обнаружил, что ему нравится находиться в такой компании. Ему нравилось чувствовать, что он лучше образован и умнее присутствующих. Это давало ему преимущество, которого он был лишен, находясь среди равных. Он ощущал себя гигантом. Всем своим видом он давал понять: вот знатный человек, которого действительно волнует судьба простых людей, вот аристократ, которому нравятся простые люди, их жизнь. Он знал, как втереться к ним в доверие и чувствовать себя среди них как дома. Он наслаждался новым способом лести.

Его метод заключался в разговоре. Никаких громких слов, никаких небрежных ссылок на греческих драматургов и поэтов, ни одного намека на то, что эта компания, или это вино, или его окружение ему не нравятся. И пока он говорил, он усердно угощал аудиторию вином, делая вид, что и сам много пьет, но внимательно следил за тем, чтобы оставаться самым трезвым в комнате. Он умел притвориться очень пьяным. Он валился под стол, падал со стула, выбегал из комнаты, делая вид, что его рвет. Первый раз, когда он попытался заговорить со своей намеченной жертвой, все держались довольно сдержанно. Но он пришел во второй раз, потом в третий, потом и в четвертый… Он ходил до тех пор, пока даже самый осторожный из компании не вынужден был признать: да, Публий Клодий действительно замечательная личность, совсем обыкновенный парень, который просто имел несчастье родиться знатным. После того как доверие было установлено, Клодий почувствовал, что может манипулировать всеми, как хочет, — при условии, что никогда не выдаст своих тайных мыслей и чувств. Он быстро понял, что перед ним — неотесанные, необразованные парни, отчаянно жаждущие похвалы тех, кто выше их. И только и ждут, чтобы ими кто-то занялся.

Марк Силий и Луций Корнифиций ничем не отличались от прочих завсегдатаев римских таверн, даже если они и оставили Италию в семнадцать лет. Суровые, жестокие, безжалостные — да. Но Публию Клодию эти двое центурионов казались податливыми, как глина в руках скульптора. Он был уверен в успехе. Это совсем легко…

Силий и Корнифиций признались себе, что Клодий им нравится, что он их забавляет. И Клодий стал делать вид, что дорожит их мнением. Он стал спрашивать, что они думают о том, об этом, всегда выбирая вещи им известные, позволяя им чувствовать себя знатоками. Он притворялся, что восхищается ими — их энергией, их выносливостью в солдатской службе, очень важной для Рима. Наконец он стал равным им, их другом, одним из мальчиков, светом в темноте. Он был одним из них, рассуждали центурионы, но как один из нас он сможет обратить внимание Сената и комиций на наше ужасное положение. О, он молод, почти мальчик! Но мальчики вырастают, и, когда ему будет лет тридцать, он войдет в священные порталы Сената, он поднимется по cursus honorum так же беспрепятственно, как скатывается вода по полированному мрамору. В конце концов, он — из Клавдиев, он представитель семьи, которая много поколений существования Республики давала Риму консулов. Он — один из них. Но и — один из нас.

И только во время пятого визита Клодий затронул тему трофеев и дележа Лукуллом добычи.

— Несчастный скряга! — не очень внятно произнес Клодий.

— Э-э? — спросил Силий, навострив уши.

— Да мой уважаемый зять Лукулл. Всучил такому войску, как вы, парни, жалкие гроши. Тридцать тысяч сестерциев каждому, когда в Тигранокерте было восемь тысяч талантов!

— Он нас обделил? — поразился Корнифиций. — Он всегда говорил, что предпочитает делить трофеи сразу после сражения, а не после своего триумфа, чтобы казначейство не могло нас обмануть!

— Он хочет, чтобы вы так думали, — сказал Клодий, проливая вино из чаши. — Вы знаете арифметику?

— Арифметику?

— Ну, складывать, вычитать, умножать и делить числа.

— А-а, немного, — сказал Силий, не желая показаться неграмотным.

— Одно из преимуществ наличия собственного преподавателя, когда ты маленький, — тебя учат решать задачи, решать, решать. И тебя больно секут, если не можешь решить задачу! — пьяно хихикал Клодий. — Я вот сел и сделал несколько расчетов, например умножил таланты на добрые, старые римские сестерции, потом разделил их на пятнадцать тысяч. И могу сказать тебе, Марк Силий, что люди в твоих двух легионах должны были получить в десять раз больше каждый! Эта высокомерная, кичливая дырка от задницы — мой зятек — вышел на ту рыночную площадь с видом щедрого начальника, а сам сунул кулак в задницу каждого фимбрийца! — Клодий с силой хлопнул кулаком по ладони левой руки. — Слышите? Это еще что по сравнению с кулаком Лукулла в ваших задницах!

Они поверили ему. Не только потому, что хотели верить, но и потому, что он говорил это с невероятной уверенностью. А потом стал быстро сыпать цифрами — перечислял случаи казнокрадства Лукулла с тех пор, как он шесть лет назад перебрался на Восток, еще до того, как фимбрийцы перешли под его командование. Как человек, который так много знал, мог ошибиться? Силий и Корнифиций верили ему.

После этого было уже совсем легко. Пока фимбрийцы буйствовали всю зиму в Тигранокерте, Публий Клодий шептал в уши их центурионов, центурионы шептали в уши рядовым, а рядовые шептали в уши всадникам Галатии. Некоторые оставили своих женщин в Амисе, и, когда два киликийских легиона под командованием Сорнатия и Фабия Адриана пришли из Амиса в Зелу, женщины потянулись за ними, как всегда делают женщины солдат. Грамотных практически не было, и все же слух распространился из Тигранокерта до Понта: Лукулл систематически обманывает свою армию, лишая солдат справедливой доли трофеев! И никто из рядовых солдат даже не подумал проверить расчеты Клодия. Они предпочитали верить в то, что их обманывают. В мыслях они уже получили в десять раз больше того, что обещал им Лукулл. Кроме того, ведь Клодий — такой умный! Он не может ошибиться ни в арифметике, ни в статистике. Все, что говорил Клодий, конечно, было правдой. Умный Клодий. Он знал секрет демагогии: говори людям то, что они больше всего хотят слышать, и никогда не говори им того, чего они слышать не хотят.

А тем временем Лукулл, помимо редких манускриптов и малолетних девочек, занимался делом. Он побывал в Сирии и отослал всех греков обратно домой. Южная империя Тиграна распадалась, и Лукулл хотел быть уверенным, что Рим наследует все. Ибо имелся еще третий восточный царь, который представлял угрозу Риму, — царь парфян Фраат. В свое время Сулла заключил с его отцом договор, согласно которому территория западнее Евфрата отходила к Риму, а восточнее Евфрата — к парфянам.

Когда Лукулл продал парфянам тридцать миллионов медимнов пшеницы, которую он нашел в Тигранокерте, он сделал это только для того, чтобы пшеница не досталась армянам. И когда баржа за баржей поплыли по Тигру к Месопотамии и Парфянскому царству, царь Фраат прислал письмо, в котором предлагал продлить договор на старых условиях: все, что лежит к западу от Евфрата, будет принадлежать Риму, а все, что восточнее Евфрата, — царю Фраату. Потом Лукулл узнал, что Фраат также договаривается с Тиграном, который обещает вернуть те семьдесят долин в северной части Мидии Атропатены в обмен на помощь парфян против Рима. Эти восточные цари — хитрые бестии, им нельзя верить. У них были свои, восточные ценности, а моральные ценности Запада для них — это песок.

И тут вдруг Лукулла осенила идея: можно получить такое богатство, о котором римлянин и не мечтал. Только подумать, что можно найти в Селевкии-на-Тигре, в Ктесифоне, в Вавилоне, в Сузе! Если два римских легиона и менее трех тысяч галатийских кавалеристов сумели ликвидировать огромную армянскую армию, то четыре римских легиона и галатийская конница могли бы покорить всю землю от Месопотамии до Эритрейского моря! Что могли использовать парфяне при сопротивлении из того, что не использовал Тигран? От катафрактов до зороастрова огня — армия Лукулла все преодолела. Все, что оставалось сделать, — это получить из Понта два киликийских легиона.

Лукулл быстро принял решение. Весной он вторгнется в Месопотамию и сокрушит парфян. Каким ударом это будет для сословия всадников и их сторонников в Сенате! Луций Лициний Лукулл покажет им. Он покажет всему миру!

В Зелу полетело сообщение Сорнатию: немедленно привести киликийские легионы в Тигранокерт. «Мы идем в Вавилонию и Элимаиду. Мы завоюем бессмертие. Мы превратим весь Восток в провинцию Рима и сокрушим всех врагов Республики, до последнего».

Естественно, Публий Клодий услышал все об этих планах в том крыле главного дворца, где располагалась резиденция Лукулла. Именно в эти дни Лукулл стал лучше относиться к своему молодому шурину, потому что Клодий не лез ему на глаза и не пытался сеять раздор среди младших военных трибунов — привычка, появившаяся у того на марше из Понта в прошлом году.

— Я сделаю Рим богаче, чем он когда-либо был, — с радостью поделился планами Лукулл. Теперь он был не так суров. — Марк Красc все болтает о богатстве Египта, но по сравнению с богатством парфян Египет выглядит нищим. Царь Фраат взимает дань от Инда до Евфрата. Но после того как я покончу с Фраатом, вся эта дань потечет в сторону нашего дорогого Рима. Нам придется построить новое казначейство, чтобы поместить все!

Клодий поспешил увидеться с Силием и Корнифицием.

— Что вы думаете об этой идее? — спокойно спросил Клодий.

Оба центуриона очень мало думали об этом, как стало ясно из слов Силия.

— Ты не знаешь равнин, — ответил тот Клодию, — а мы знаем. Мы побывали везде. Летняя кампания вдоль всего Тигра до Элимаиды? В такую жару и при такой влажности? Парфяне живут в этих условиях. А мы там умрем.

Голова Клодия была занята мыслями о трофеях, а не о климате. Но теперь он подумал и о климате. Марш с Лукуллом? Риск получить смертельный солнечный удар? Это окажется похуже того, что он вынужден был выносить до сих пор!

— Ну хорошо, — быстро согласился Клодий. — В таком случае надо сделать так, чтобы кампания не состоялась.

— Киликийские легионы! — тут же сообразил Силий. — Без них мы не сможем идти в ту страну, ровную, как доска. Лукулл знает это. Необходимо четыре легиона, чтобы сформировать отличный квадрат для обороны.

— Он уже послал за Сорнатием, — хмурясь, сказал Клодий.

— Его курьер полетит как ветер, но Сорнатию понадобится почти месяц, чтобы подготовить войско к маршу, — уверенно сказал Корнифиций. — Сам он сейчас в Зеле, а Фабий Адриан ушел в Пергам.

— Откуда ты это знаешь? — удивился Клодий.

— У нас свои источники, — ухмыльнулся Силий. — Нам нужно послать в Зелу кого-нибудь из своих.

— Для чего?

— Сказать киликийцам, чтобы они оставались там, где находятся сейчас. Как только они услышат, куда должна направляться армия, они с места не тронутся. Будь там Лукулл, он убедил бы их, но у Сорнатия нет ни силы, ни ума, чтобы справиться с мятежом.

Клодий деланно пришел в ужас.

— Мятежом? — взвизгнул он.

— Ну, не настоящим мятежом, — успокоил его Силий. — Те парни будут счастливы сражаться за Рим — только не в Понте. Поэтому настоящим мятежом это назвать нельзя.

— Правильно, — сказал Клодий, якобы успокоившись. — Кого вы можете послать в Зелу?

— Моего денщика, — отозвался Корнифиций, поднимаясь. — Нельзя терять времени. Я сейчас же его отправлю.

И Клодий с Силием остались одни.

— Ты оказал нам большую помощь, — поблагодарил Силий. — Мы рады, что познакомились с тобой, Публий Клодий.

— Не больше, чем я рад знакомству с тобой, Марк Силий.

— Когда-то я хорошо знал другого молодого патриция, — проговорил Силий, задумчиво вертя в руках позолоченный кубок.

— Да? — заинтересовался Клодий. Никто не знает, куда могут завести подобные разговоры, что может стать зерном для его мельницы. — Кто он был? Когда это случилось?

— В Митиленах, лет одиннадцать-двенадцать назад. — Силий сплюнул на мраморный пол. — Еще одна кампания Лукулла! Кажется, мы никогда от него не избавимся. Нас собрали в одну когорту. Лукулл решил, что мы очень опасны и на нас нельзя положиться. В те дни мы все еще много думали о Фимбрии. Поэтому Лукулл решил поставить нас впереди всех, под стрелы врага. И этого симпатичного ребенка, молодого аристократа, он дал нам в командиры. Думаю, ему было тогда лет двадцать. Гай Юлий Цезарь.

— Цезарь? — Клодий вдруг весь напрягся. — Я знаю его… ну, во всяком случае, слышал о нем. Лукулл его ненавидит.

— Тогда он тоже его ненавидел. Поэтому он и его подставил под стрелы вместе с нами. Но получилось не так, как рассчитывал Лукулл. Цезарь воспринял это спокойно. Он был как лед. А сражался! Юпитер, он умел драться! Он всегда думал, потому и делал все хорошо. В том бою он спас мне жизнь. И не только мне. Но меня он спас буквально. До сих пор не пойму, как ему это удалось. Я думал, что уже на погребальном костре, Публий Клодий.

— Он был награжден гражданским венцом, — сказал Клодий. — Поэтому я и помню его так хорошо. Не так уж много адвокатов появляются на суде с венком из дубовых листьев на голове. Он племянник Суллы.

— И племянник Гая Мария, — сказал Силий. — Он сказал нам об этом перед боем.

— Правильно. Одна из его теток вышла замуж за Мария, а другая — за Суллу. В некоторой степени он мой кузен, Марк Силий, — добавил довольный Клодий. — Этим все объясняется.

— Что объясняется?

— Его храбрость. И тот факт, что он тебе понравился.

— Да, он мне понравился. Жаль, что он вернулся в Рим с азиатскими солдатами.

— А бедные фимбрийцы, как всегда, должны были остаться, — тихо произнес Клодий. — Не вешайте носа! Я пишу всем, кого знаю в Риме, чтобы аннулировать тот сенаторский указ!

— Ты — Друг Солдат, Публий Клодий, — молвил Силий со слезами на глазах. — Мы этого никогда не забудем.

Клодий выглядел взволнованным.

— Друг Солдат? Вы так называете меня?

— Мы так называем тебя.

— Я этого тоже не забуду, Марк Силий.

В середине марта из Понта прибыл обмороженный, измученный посыльный. Он сообщил Лукуллу, что киликийские легионы отказались покинуть Зелу. Сорнатий и Фабий Адриан предприняли все возможное, но киликийцы не шевельнулись даже после того, как губернатор Долабелла прислал строгое предупреждение. И это — не единственная плохая весть из Зелы. Почему-то, писал Сорнатий, войска двух киликийских легионов считают, что Лукулл обманывал их при дележе добычи с тех пор, как он вернулся на восток шесть лет назад. Несомненно, бунт был вызван перспективой длительного марша по жаре, но и миф о том, что Лукулл — обманщик и лжец, тоже помог.

Окно, возле которого сидел Лукулл, выходило на ту сторону города, за которой далеко простиралась Месопотамия. Лукулл задумчиво смотрел на невысокие горы, видневшиеся на горизонте, и пытался справиться с разочарованием. А мечта казалась такой возможной, почти осязаемой. Дураки, идиоты! Он, из рода Лициниев Лукуллов, крадет ничтожные суммы у своих подчиненных? Он, Лициний Лукулл, и опустился до уровня хапуг публиканов? Кто это сделал? Кто распространил такой слух? И почему они не могут сами убедиться в том, что это неправда? Несколько простых расчетов — вот все, больше ничего не требуется.

Его мечта завоевать Парфянское царство лопнула. Взять с собой меньше четырех легионов в совершенно гладкую равнинную страну было бы самоубийством. А Лукулл отнюдь не был самоубийцей. Вздохнув, он встал и отправился искать Секстилия и Фанния, старших легатов, которые находились с ним в Тигранокерте.

— И что ты будешь делать? — спросил ошеломленный Секстилий.

— Сделаю то, что в моей власти, с теми силами, которые у меня есть, — сказал Лукулл, с каждой секундой становясь жестче. — Пойду на север вслед за Тиграном и Митридатом. Я заставлю их отступать, загоню их в Артаксату и раскрошу на мелкие куски.

— Год только начался. Слишком холодно, чтобы идти на север, — заметил Луций Фанний с беспокойством. — Мы не сможем выйти раньше секстилия. В этом случае у нас остается всего четыре месяца. Говорят, что вся страна расположена на уровне не ниже пяти тысяч футов над морем, а сезон плодоношения длится только лето. К тому же вряд ли мы сможем разжиться там продовольствием: похоже, тамошняя земля — сплошные камни. Но ты, конечно, пойдешь западнее Тоспитского озера.

— Нет, я пойду восточнее озера, — ответил Лукулл. Эпикуреец снова скрылся за ледяной кирасой военачальника. — Если у нас остается всего четыре месяца, мы не можем позволить себе сделать крюк в двести миль только потому, что идти будет чуть легче.

Его легаты были огорчены, но никто не спорил. Давно привыкшие к такому выражению лица Лукулла, они не надеялись, что какие-либо аргументы смогут его переубедить.

— Фимбрийцев оставьте здесь валять дурака, — с презрением добавил Лукулл. — Эта новость им понравится!

В начале секстилия армия Лукулла наконец оставила Тигранокерт, но вовсе не для перехода на юг по жаре. Это новое направление (как Клодий узнал от Силия и Корнифиция) не слишком понравилось солдатам, они предпочли бы слоняться по Тигранокерту, делая вид, что несут гарнизонную службу. Но по крайней мере, хоть погода будет сносной. Что касается гор — ни одна гора во всей Азии не страшна фимбрийцу! Они успели взобраться на каждую из них, похвастался Силий. Кроме того, четыре месяца означали приятную короткую кампанию. К зиме они вернутся в уютный Тигранокерт.

Сам Лукулл вел войско в глубоком молчании, потому что при поездке в Антиохию он узнал, что он больше не губернатор Киликии. Провинцию отдали Квинту Марцию Рексу, старшему консулу нынешнего года, и Рекс хотел поскорее уехать на Восток на все время своего консульства. Лукулл рассвирепел, узнав, что консула будут сопровождать три легиона! А он, Лукулл, не мог получить от Рима даже один легион, когда его собственная жизнь зависела от этого!

— Что касается меня, то я доволен, — хвастливо заметил командующему Клодий. — Ведь Рекс — тоже мой зять, не забывай. Я, как кот, всякий раз приземляюсь на все четыре лапы! Если я тебе не нужен, Лукулл, то я поеду к Рексу в Тарс.

— Не торопись! — огрызнулся Лукулл. — Я еще не сообщил тебе, что Рекс не сможет отправиться на Восток, как он планировал. Младший консул умер, а потом умер и консул-суффект. Рекс прочно приклеен к Риму до конца своего консульского срока.

— О-о! — протянул Клодий и ушел.

Поскольку марш начался, Клодий уже не мог незаметно общаться с Силием и Корнифицием. Во время этой начальной стадии он вел себя среди военных трибунов тихо, ничего не говорил, ничего плохого не делал. У него было чувство, что со временем у него появится шанс. Интуиция подсказывала ему, что удача покинула Лукулла. И не он один так думал. Трибуны и даже легаты стали перешептываться о том, что Фортуна больше не на стороне Лукулла.

Его советники предлагали идти вверх по реке Канирит — притоку Тигра, протекавшему близ Тигранокерта и спускавшемуся с горного массива к юго-востоку от Тоспитского озера. Но все его советники были арабы с низин. Как ни искал Лукулл, он не нашел в Тигранокерте никого, кто был бы из того района, что лежал к юго-востоку от озера. А это обстоятельство должно было бы кое-что сообщить ему о той стране, в которую он шел. Но не сообщило. Потому что душа Лукулла так болела из-за потери киликийских легионов, что он не мог оставаться беспристрастным. Однако он сохранил достаточную ясность ума и послал вперед несколько своих галатийских конников. Они возвратились через неделю и поведали, что приток Канирит короткий, и они вскоре уперлись в горную стену, которую не сможет одолеть ни одна армия, даже пешком.

— Мы видели кочевника-пастуха, — сказал начальник дозора, — и он посоветовал идти южнее, к реке Лик, другому притоку Тигра. Этот приток длинный, он рассекает ту горную стену. Пастух считает, что в верховьях он тише и мы сможем переправиться на равнину вокруг Тоспитского озера. А оттуда, говорит он, путь будет легче.

Лукулл был очень недоволен задержкой. Когда он попросил привести к нему пастуха, чтобы тот был их проводником, галаты сказали, что, к сожалению, негодяй исчез со своими овцами и его нигде не найти.

— Очень хорошо. Мы пойдем к Лику, — распорядился полководец.

— Мы уже потеряли восемнадцать дней, — робко проговорил Секстилий.

— Я это знаю.

Итак, дойдя до Лика, фимбрийцы и кавалерия двинулись по его течению, взбираясь все выше и выше, а потом спускаясь в низины. Никто из них не был с Помпеем, когда тот прокладывал новый путь через Западные Альпы. Если бы хоть один из них побывал там, он мог бы сказать остальным, что дорога Помпея — детская забава по сравнению с этой. Армия карабкалась в горы, пробираясь между большими валунами, которые выбросила река — теперь она превратилась в ревущий поток, который невозможно было перейти. Она становилась уже, глубже, непокорнее.

Они обогнули очередную излучину и оказались на покрытом травой уступе горы. Травы было достаточно, чтобы как-то поддержать силы отощавших и голодных лошадей. Но вообще-то радоваться было нечему! Дальний конец уступа, который явно был водоразделом, выглядел жутковато. Лукулл не позволил солдатам задержаться здесь дольше трех дней. Они находились в пути уже больше месяца, но фактически отошли от Тигранокерта на север совсем недалеко.

Когда они спустились в эту пугающую дикую местность, справа от них возникла гигантская гора высотой в шестнадцать тысяч футов. Легионеры сумели подняться на высоту в десять тысяч футов, задыхаясь от тяжести груза, который несли за плечами. Многие удивлялись, почему у них болят головы и почему им так трудно дышать. Люди могли идти только вдоль нового небольшого потока, с обеих сторон которого вздымались стены, такие отвесные, что даже снег не мог на них задержаться. Иногда целый день уходил на преодоление одной мили. Солдаты карабкались через скалы, держась края бурлящего потока и стараясь не упасть в него, не разбиться, не превратиться в месиво.

Никто не замечал здешней красоты: слишком трудно было идти. Казалось, легче уже никогда не будет, а дни тянулись за днями, и бурлящий поток не утихал, становясь глубже и шире. Ночью люди коченели от холода, хотя лето было в самом разгаре, а днем до них не доходили лучи солнца — такими огромными были окружающие их горные стены. Ничего не могло быть хуже, ничего.

Так думали они, пока не увидели снег, запятнанный кровью. Это случилось, когда ущелье, по которому они тащились, начало постепенно расширяться и лошадям удалось немного пощипать травы. Теперь менее отвесные, но почти такие же высокие горы сохраняли снег на склонах. И этот снег был похож на тот, что остается на поле боя после полного разгрома врага, — буро-розовый от крови.

Клодий кинулся к Корнифицию, чей легион следовал за старшим легионом под командованием Силия.

— Что это значит? — в ужасе воскликнул Клодий.

— Это значит, что нас ожидает смерть, — ответил Корнифиций.

— Раньше вы такого никогда не видели?

— Как мы могли видеть такое раньше, если мы это видим здесь, как знак для всех нас?

— Мы должны повернуть назад, — дрожа, сказал Клодий.

— Слишком поздно, — возразил Корнифиции.

И они продолжали идти. Теперь стало немного легче, потому что река сумела расширить свои берега и высота гор уменьшалась. Но Лукулл объявил, что они слишком уклонились на восток. Поэтому армия, все еще не в силах отвести взгляда от кровавого снега, опять стала карабкаться вверх. Нигде не попадалось признаков жизни, хотя всем было приказано захватить какого-нибудь кочевника, любого, кто попадется на глаза. Но как человек может жить в таком месте, если у него перед глазами постоянно окровавленный снег?

Дважды они поднимались на высоту в десять и даже одиннадцать тысяч футов и дважды скатывались вниз. Но во второй раз было уже получше, потому что кровавый снег исчез и вокруг расстилался обычный красивый белый снег. После второго подъема они увидели вдалеке голубое Тоспитское озеро, мирно дремавшее на солнце.

Уставшая, обессиленная, армия спустилась, казалось, на поля Элизия, в обитель блаженных в царстве мертвых, хотя высота еще оставалась в пять тысяч футов. Но там ничего не росло, ибо никто не жил на этой земле, чтобы возделывать ее. Почва оставалась замерзшей до самого лета и снова застывала при первом же дыхании осеннего ветра. Деревьев не было, но трава росла. Люди тощали, а лошади определенно полнели. Для людей оставалась дикая спаржа — она снова появилась на склонах.

Лукулл упорно продолжал путь, понимая, что за два месяца ему удалось пройти не более шестидесяти миль на север от Тигранокерта. Все же самое худшее было позади. Теперь можно было двигаться быстрее. Обойдя озеро, Лукулл увидел небольшое селение, жители которого выращивали зерно. Он забрал у них все, до единого колоска. Еще несколько миль — и он нашел еще зерна и его тоже забрал. Кроме того, Лукулл хватал каждую овцу, которая попадалась на пути его армии. К этому времени людям уже было не так трудно дышать. И не потому, что воздух не был разреженным, а потому, что все уже привыкли к высоте.

Река, стекавшая с северных снежных вершин в озеро, была довольно широкой и спокойной. Она текла в том же направлении, куда держал путь и Лукулл. Жители деревни, говорящие на искаженном мидийском, передали ему через мидийца-переводчика, что между римлянином и долиной реки Араке остался только один горный хребет. «Трудные горы?» — спросил он. «Не такие трудные, как те, с которых сошла столь странная армия», — был ответ.

Когда фимбрийцы оставили долину и стали опять подниматься в горы, на них напали катафракты. Поскольку фимбрийцам нравилась хорошая драка, они сами, без помощи галатов, спустили с горы этих огромных всадников и лошадей в кольчугах. После этого галаты справились со вторым отрядом катафрактов. И стали ждать следующих.

Но больше катафрактов не было. Через день марша римляне поняли почему. Земля была совсем плоской, но, насколько хватал глаз в любом направлении, она сама представляла собой новое препятствие — нечто до того таинственное и ужасное, что они гадали, каких богов оскорбили, чтобы те прокляли их таким кошмаром. И опять появились кровавые пятна — на этот раз уже не на снегу, а размазанные по всей почве.

Перед ними торчали скалы. Скалы с острыми как бритва краями, высотой от десяти до пятидесяти футов. Они безжалостно нагромождались друг на друга, сталкивались, нависали всюду, без всякой причины, логики или порядка.

Силий и Корнифиции захотели поговорить с военачальником.

— Мы не можем перейти через эти скалы, — спокойно сказал Силий.

— Эта армия может перейти через что угодно, и она уже доказала это, — ответил Лукулл, очень недовольный их протестом.

— Нет дороги, — продолжал Силий.

— Тогда мы проведем ее, — упорствовал Лукулл.

— Только не через эти скалы. Мы не будем этого делать, — сказал Корнифиции. — Я знаю, потому что мои люди уже пытались. Из чего бы эти скалы ни состояли, они тверже, чем наши киркомотыги.

— Тогда мы просто перевалим через них, — резко сказал Лукулл.

Он не сдавался. Истекал третий месяц похода. Он должен достичь Артаксаты. Поэтому его маленькая армия шагала дальше. Она подошла к лавовому полю, когда-то в далеком прошлом изрезанному внутренним морем. И задрожала от страха, потому что все скалы были покрыты кроваво-красным лишайником. Идти было трудно. Казалось, муравьи тащатся через поле, покрытое осколками. А скалы резали, оставляли ссадины, синяки, скалы жестоко наказывали людей. Вокруг не было ни единой тропинки. Со всех сторон на горизонте виднелись снежные горы, иногда ближе, иногда дальше, но постоянно в поле зрения, не обещая людям передышки.

Когда римляне отошли немного на север от Тоспитского озера, Клодий решил, что ему наплевать, что скажет или сделает Лукулл. Он пойдет с Силием. И когда (узнав от Секстилия, что Клодий покинул штаб и присоединился к центуриону) военачальник приказал ему вернуться в первые ряды отряда, Клодий отказался.

— Передай моему зятю, — сказал он трибуну, посланному за ним, — что я счастлив быть там, где нахожусь сейчас. Если он хочет, чтобы я топал впереди, ему придется заковать меня в кандалы.

Ответ этот Лукулл предпочел проигнорировать. По правде говоря, штаб полководца был очень рад отделаться от этого вечно недовольного смутьяна Клодия. Но еще никто не подозревал участия Клодия в бунте киликийских легионов. И поскольку фимбрийцы ограничились официальным протестом, объявленным их центурионами, никто не подозревал о назревающем мятеже фимбрийцев.

Вероятно, мятежа и не было бы, если бы не гора Арарат. Пятьдесят миль через поля лавы армия преодолела с трудом, затем снова вышла на траву. О счастье! Но с востока на запад их путь пересекала гора, подобной которой никто никогда не видел. Восемнадцать тысяч футов твердого снега. Самая красивая и ужасающая гора в мире, со второй вершиной на западе, пониже, но не менее страшной.

Фимбрийцы сложили щиты, пики, осмотрелись. И заплакали.

На этот раз депутацию к полководцу возглавил Клодий.

— Мы наотрез отказываемся идти дальше. Мы не сделаем больше ни шагу, — объявил он бесстрашно.

Силий и Корнифиций, стоя позади него, согласно кивали.

Как только Лукулл увидел входящего в палатку Богитара, он понял, что потерпел поражение. Богитар возглавлял галатийскую конницу. Это был человек, в чьей преданности полководец не сомневался.

— Ты думаешь так же, Богитар? — спросил Лукулл.

— Да, Луций Лициний. Мои лошади не в силах перейти такую гору после скал. Их ноги изрезаны до сухожилий. Они снашивают подковы быстрее, чем мои кузнецы могут сделать новые, и у меня кончается сталь. Не говоря уже о том, что с тех пор, как мы покинули Тигранокерт, наш запас угля не пополнялся, так что у меня и угля не осталось. Мы пошли бы за тобой до Гадеса, Луций Лициний, но на ту гору мы не пойдем, — ответил Богитар.

— Благодарю тебя, Богитар, — сказал Лукулл. — Можешь идти. И вы, фимбрийцы, тоже можете идти. Я хочу поговорить с Публием Клодием.

— Значит ли это, что мы возвращаемся? — подозрительно спросил Силий.

— Не возвращаемся, Марк Силий, если ты не хочешь повторить путь через скалы. Мы повернем на запад к реке Арсаний и найдем зерно.

Богитар уже удалился. Два центуриона последовали за ним, оставив Лукулла наедине с Клодием.

— Насколько ты замешан во всем этом? — спросил Лукулл.

Ясноглазый и веселый, Клодий презрительно смерил полководца взглядом. Какой у него усталый вид! Теперь нетрудно поверить, что ему пятьдесят. И из взгляда что-то исчезло, тот холод, который помогал ему пройти через любые испытания. Клодий увидел налет усталости, а за ним — и сознание поражения.

— Какое отношение имею я ко всему этому? — переспросил Клодий и засмеялся. — Самое прямое, дорогой мой Лукулл! Неужели ты действительно думаешь, что те парни настолько дальновидны или до такой степени наглы? Это все я, и никто другой.

— Киликийские легионы, — медленно проговорил Лукулл.

— И они тоже. Моя работа, — похвастался Клодий, перекатываясь с пяток на носки. — Полагаю, после этого ты не захочешь меня видеть, поэтому я уеду. К тому времени, как я попаду в Тарс, мой зять Рекс должен уже находиться там.

— Ты никуда не поедешь. Ты вернешься к своим фимбрийцам, — сказал Лукулл и мрачно улыбнулся. — Я твой командир с проконсульским империем. Я послан Римом воевать с Митридатом и Тиграном. Я не отпускаю тебя, а без моего разрешения ты не можешь уехать. Ты останешься со мной до тех пор, пока меня не начнет рвать от одного взгляда на тебя.

Это был совершенно не тот ответ, которого ожидал Клодий. Он с яростью посмотрел на Лукулла и бросился вон.

Даже повернув на запад, они не избежали снега и холодных ветров, ибо сезон кампаний закончился. Все отпущенное ему время Лукулл потратил на то, чтобы добраться до Арарата, удалившись от Тигранокерта не далее двухсот миль, если смотреть по прямой. Когда он дошел до реки Арсаний, самого большого из северных притоков Евфрата, он обнаружил, что зерновые уже собраны, а немногочисленное местное население попряталось в своих пещерных жилищах, высеченных в туфовых скалах, забрав все имевшееся продовольствие. Хоть Лукулл и был побежден собственным войском, он очень хорошо знал, что такое превратности судьбы. Он не собирался останавливаться здесь, где Митридат и Тигран запросто могли отыскать его после наступления весны.

Он направился в Тигранокерт, где оставались запасы и друзья. Но если фимбрийцы надеялись провести зиму там, то скоро они разочаровались. Город был спокоен. Казалось, его вполне удовлетворял человек, которого Лукулл оставил вместо себя, — Луций Фанний. Забрав зерно и другие продукты, Лукулл двинулся на юг, чтобы осадить город Нисибис, расположенный на реке Мигдоний, на более сухой, ровной местности.

Нисибис пал в ноябрьскую темную и дождливую ночь. Трофеи оказались огромными. Можно было наконец-то хорошо пожить. Ликующие фимбрийцы поселились вместе с Клодием как со своим талисманом удачи, чтобы провести замечательную зиму без этого страшного кровавого снега на вершинах гор. Но не прошло и месяца, как появился Луций Фанний и объявил, что Тигранокерт опять в руках царя Тиграна. В знак благодарности за то, что Клодий принес им удачу, фимбрийцы украсили его плющом и пронесли на плечах по рыночной площади Нисибиса. Здесь они находились в безопасности, избежав осады Тигранокерта.

В апреле, когда зима уже кончалась и Лукулла утешала мысль о предстоящей новой кампании против Тиграна, он вдруг узнал, что у него отобрали все, оставив лишь титул командующего в войне против двух царей. Всадники использовали Плебейское собрание, чтобы отнять у него его последние две провинции — Вифинию и Понт, а потом и его четыре легиона. Фимбрийцам наконец позволили вернуться домой, а киликийские войска надлежало передать Манию Ацилию Глабриону, новому губернатору Вифинии-Понта. Командующий в войне против двух царей не имел войска для продолжения этой войны. У него остался лишь его империй.

И Лукулл решил не сообщать фимбрийцам об их полной реабилитации и о разрешении вернуться домой. Не будут знать — не будут волноваться. Но конечно, фимбрийцы узнали об освобождении. Клодий перехватил официальную почту и прочитал письма еще до Лукулла. Почти сразу же пришли письма и из Понта, информирующие о нападении царя Митридата. Ну что ж, в конце концов, Глабрион не получит киликийских легионов. Они были уничтожены в Зеле.

Когда Лукулл приказал войскам выступать по направлению к Понту, Клодий пришел к Лукуллу.

— Армия отказывается покидать Нисибис, — объявил он.

— Армия пойдет к Понту, Публий Клодий, чтобы спасти своих соотечественников, кто еще жив, — отрезал Лукулл.

— Но ты больше не можешь командовать этой армией! — радостно воскликнул сияющий Клодий. — Фимбрийцы закончили военную службу, они могут возвратиться домой, как только ты выдашь им демобилизационные документы. И ты это сделаешь здесь, в Нисибисе. Так ты не сможешь обмануть их при дележе трофеев Нисибиса.

В этот момент Лукулл понял все. Он тяжело задышал, зубы его обнажились в оскале. Он двинулся на Клодия, в глазах командующего горела ненависть, способная убить. Клодий метнулся к столу и загородился им, стараясь находиться к двери ближе, чем Лукулл.

— Не тронь меня! — взвизгнул он. — Дотронешься — и они разорвут тебя на части!

Лукулл остановился.

— Неужели они так тебя любят? — спросил он, не в силах поверить в то, что такие грубые невежды, как Силий и остальные фимбрийские центурионы, могли оказаться настолько доверчивыми.

— Они умрут за меня. Я — Друг Солдат.

— Ты — проститутка, Клодий! Ты готов продаться самому опустившемуся человеку на свете, если это будет означать, что тебя полюбят, — выговорил Лукулл с явным презрением.

Почему именно в этот момент, в момент дикой ярости, пришло ему в голову то, что он сказал, Клодий впоследствии понять не мог. Но мысль эта возникла у него в голове, и он весело, злорадно выпалил:

— Я — проститутка? Не больше, чем твоя жена, Лукулл! Моя дорогая сестренка Клодилла, которую я люблю так же сильно, как ненавижу тебя! Но она — проститутка, Лукулл. Наверное, поэтому я так сильно люблю ее. Думаешь, ты был у нее первым, когда в пятнадцать лет она вышла за тебя замуж? Лукулл-педераст, растлитель малолетних девочек и мальчиков! Думал, ты был первым у Клодиллы? Нет, не был! — кричал Клодий с пеной у рта.

Лукулл посерел.

— Что ты хочешь сказать? — прошептал он.

— Я хочу сказать, что первым у нее был я! Я, а не ты, знатный и могущественный Луций Лициний Лукулл! Я был у нее первый, и задолго до тебя! И у меня Клодилла была первая. Мы любили спать вместе. Но мы не только спали. Мы много играли, Лукулл, и наша игра взрослела по мере того, как взрослел я. Я имел обеих сестер, и имел их сотни раз. Я погружал в них свои пальцы и играл с чем-то, что там у них внутри. Я сосал их, хватал зубами. Я проделывал с ними такое, чего ты и вообразить не можешь! И знаешь что? Клодилла считает тебя никудышным заменителем своего маленького братца!

Стоявший около стола стул разделял Клодия и мужа Клодиллы. Из Лукулла, казалось, уходила жизнь. Он рухнул на стул. Он задыхался.

— Я отпускаю тебя, Друг Солдат, потому что пришло время, когда от твоего вида меня вот-вот вырвет. Будь ты проклят! Уезжай к Рексу в Киликию!

После слезного прощания с Силием и Корнифицием Клодий уехал. Конечно, фимбрийские центурионы нагрузили своего друга подарками. Некоторые из них были очень дорогими, но все полезными. Он отправлялся в путь на красивой низкорослой лошадке. Свита его слуг тоже ехала на лошадях. За ними следовали несколько десятков мулов, нагруженных трофеями. Считая предстоящий путь вполне безопасным, Клодий отклонил предложение Силия взять эскорт.

Все шло хорошо, пока Клодий не перешел Евфрат у Зевгмы, направляясь в Киликию Педию и далее в Тарс. Между ним и ровными, плодородными речными равнинами Киликии Педии лежали Аманские горы — небольшой горный хребет, пустячный по сравнению с массивами, которые недавно преодолевал Клодий. О, эти горы вызывали у него лишь презрение, пока банда арабских разбойников не подстерегла его в сухом узком ущелье и не забрала у него все подарки, мешки с деньгами и красивых лошадок. Клодий закончил свое путешествие один, верхом на муле. Но арабы (которым он показался ужасно забавным) дали ему достаточно монет, чтобы добраться до Тарса.

И в Тарсе он узнал, что его зять еще не прибыл! Клодий занял несколько комнат в губернаторском дворце и прежде всего пересмотрел свой список тех, кого он ненавидел: Катилина, Цицерон, Фабия, Лукулл — и теперь арабы. Арабы тоже заплатят.

В конце квинтилия Квинт Марций Рекс и его три новых легиона явились в Тарс. Зять Клодия ехал с Глабрионом до Геллеспонта, затем он решил идти через Анатолию, а не плыть вдоль берега, кишащего пиратами. Рекс рассказал Клодию, что в Ликаонии он получил письмо от Лукулла с просьбой о помощи. После отъезда Клодия Лукуллу удалось убедить фимбрийцев идти к Понту. В Талавре Лукулл был атакован Митридатом, зятем Тиграна, и узнал, что оба царя быстро приближаются к нему.

— Поверишь ли, у него хватило смелости послать ко мне за помощью! — воскликнул Рекс.

— Он — твой свояк, — насмешливо заметил Клодий.

— Он — persona non grata в Риме, так что, естественно, я отказал. Он, думаю, послал еще к Глабриону, но наверняка и там ему отказали. Последнее, что я слышал: он отступил с намерением вернуться в Нисибис.

— Туда он не дошел, — сообщил Клодий, лучше информированный о финале марша Лукулла, нежели о событиях в Талавре. — Когда он добрался до переправы у Самосаты, фимбрийцы внезапно остановились. Последнее, что мы слышали в Тарсе: он сейчас направляется в Каппадокию, а оттуда хочет попасть в Пергам.

Конечно, Клодий узнал, прочитав по обыкновению почту Лукулла, что Помпей Великий получил неограниченный империй, дабы очистить от пиратов Внутреннее море, поэтому он не стал больше ничего говорить о Лукулле и перешел к Помпею.

— И что ты должен сделать, чтобы помочь противному Помпею Магну избавить море от морских разбойников? — спросил Клодий.

Квинт Марций Рекс фыркнул:

— Кажется, ничего. В Киликийских водах командует брат нашего общего зятя Целера, твой кузен Непот, едва достигший сенаторского возраста. Я должен управлять моей провинцией и держаться в стороне.

— Скажите пожалуйста! — ахнул Клодий, предчувствуя неприятности.

— Вот именно, — высокомерно согласился Рекс.

— Я не видел Непота в Тарсе.

— Увидишь. Со временем. Флоты для него готовы. Кажется, Киликия — конечный пункт кампании Помпея.

— Тогда я думаю, — сказал Клодий, — что мы должны немного поработать в водах Киликии, прежде чем Непот попадет туда. Согласен?

— Каким образом? — осведомился муж Клавдии, знавший Клодия, но все еще остававшийся в неведении относительно его способности приносить несчастья. Недостатки, которые Рекс замечал в Клодий, он считал просто юношеской глупостью.

— Я мог бы вывести небольшой флот и выступить против пиратов от твоего имени, — сказал Клодий.

— Ну…

— Ой, да не тяни ты!

— Я не вижу в этом ничего плохого, — нерешительно проговорил Рекс.

— Пожалуйста, позволь мне!

— Ну хорошо. Но не трогай никого, кроме пиратов!

— Не буду. Обещаю, не буду, — сказал Клодий, уже предвкушая пиратские богатства, которыми он восполнит то, что потерял из-за тех противных разбойников в горах Аман.

Через восемь дней флотоводец Клодий отправился в плавание во главе флотилии из десяти палубных бирем с хорошими командами. Ни Рекс, ни Клодий не подумали, что Метеллу Непоту они понадобятся, когда тот вернется в Тарс.

Клодий не учел того факта, что метла Помпея мела очень энергично и воды у берегов Кипра и Киликии Трахеи (самый западный край этой провинции, где множество пиратов имели свои базы) кишели бегущими разбойничьими флотами значительно большего размера, нежели десять бирем. Клодий не пробыл на море и пяти дней, когда показался один такой флот. Пират окружил флотилию Клодия и захватил ее. Вместе с самим Публием Клодием, флотоводцем на час.

И погнали Клодия на базу на Кипре, недалеко от Пафоса, столицы и резиденции его регента, Птолемея Кипрского. Конечно, Клодий слышал историю о Цезаре и его пиратах и считал ее блестящей. Ну, если Цезарь мог проделать такое, то сможет и Публий Клодий! Начал он с того, что громко сообщил захватившим его пиратам, что его выкуп должен составлять десять талантов, а не два, положенных по пиратской шкале для выкупа молодого аристократа. И пираты, которые знали об истории Цезаря больше, чем Клодий, торжественно согласились на выкуп в десять талантов.

— Кто будет платить за меня? — с важным видом поинтересовался Клодий.

— В этих водах — Птолемей Кипрский, — ответили ему.

Он попытался играть роль Цезаря, прохаживаясь по базе пиратов. Но ему недоставало физической выразительности. Его громкие бахвальства и угрозы выглядели нелепо и вызывали смех. Он знал, что захватившие Цезаря пираты тоже смеялись, но у него хватило ума понять, что этот сброд отказывается ему верить. И это несмотря на то, что пираты знали: Цезарь все-таки выполнил свое обещание и распял разбойников. Поэтому Клодий быстро отказался от чужой тактики. Вместо этого он стал делать то, чего никто не умел вытворять лучше: он принялся привлекать на свою сторону простой люд и мутить воду. И без сомнения, это ему удалось бы, если бы пираты-главари — все десять — не узнали о происходящем. Они бросили Клодия в камеру и не пускали к нему никого, кроме крыс, которые старались украсть у узника хлеб и воду.

Захватили Клодия в начале секстилия, а уже на шестнадцатый день он оказался в тюрьме. И в этой камере жил со своими компаньонами-крысами три месяца. Наконец его выпустили, но лишь потому, что метла Помпея неотвратимо приближалась, и пиратскому поселению оставалось только рассеяться. И еще Клодий узнал, что Птолемей Кипрский, услышав, в какую сумму Клодий оценил себя, весело засмеялся и послал только два таланта. Вот все, чего стоит Публий Клодий, сказал Птолемей Кипрский. И это все, что он, Птолемей, может заплатить за него.

При обычных обстоятельствах пираты убили бы Клодия, но Помпей и Метелл Непот были слишком близко, чтобы рисковать, совершая убийство. Среди пиратов прошел слух, будто их захват не означает, что они будут распяты, и будто Помпей предпочитает быть милосердным. Так что когда флот пиратов и множество их приспешников покинули базу, Публия Клодия просто бросили. Через несколько дней один из флотов Метелла Непота проплывал мимо. Публия Клодия спасли и возвратили в Тарс, к Квинту Марцию Рексу.

Первое, что он сделал после того, как принял ванну и плотно поел, — вновь пополнил свой список: Катилина, Цицерон, Фабия, Лукулл, арабы — и Птолемей Кипрский. Рано или поздно все они будут грызть землю. И безразлично, когда это произойдет и сколько ему придется ждать. Месть — это такая сладкая перспектива, что время не имеет значения. Единственное, что было важно для Клодия, — это произойдет. Обязательно.

Он нашел Квинта Марция Рекса в мрачном настроении. Но не из-за неудачи Клодия. Для Рекса это было его собственное поражение. Помпей и Метелл Непот совершенно затмили его. Они реквизировали его флот и оставили Рекса без дела в Тарсе. Война с пиратами практически закончилась, уцелевшие остатки ушли в другие места.

— Я понимаю, — сказал разгневанный Рекс Клодию, — что после того, как он прошелся по провинции Азия, он должен был явиться сюда, в Киликию. Проверить боевой порядок, как он выразился.

— Помпей или Метелл Непот? — уточнил изумленный Клодий.

— Помпей, конечно! И поскольку его империй превышает мой даже в моей собственной провинции, мне придется следовать за ним с губкой в одной руке и с ночным горшком в другой!

— Да, перспектива, — протянул Клодий.

— Мне не нужна такая перспектива! — рявкнул Рекс. — Помпей не найдет меня в Киликии. Теперь, когда Тигран не может удержаться нигде юго-западнее Евфрата, я захвачу Сирию. Лукулл хотел посадить на сирийский трон свою марионетку — Антиоха Азиатского, как тот себя называет! Увидим. Сирия находится на территории губернатора Киликии. Значит, я сделаю ее своей территорией.

— А можно мне с тобой? — тут же попросил Клодий.

— Почему бы и нет? — улыбнулся губернатор. — В конце концов, это Аппий Клавдий дошел до исступления, пока ждал в Антиохии, когда его примет Тигран. Думаю, его братца встретят радушно.

Только когда Квинт Марций Рекс прибыл в Антиохию, Клодий понял, что у него появился шанс отомстить кому-то из его списка. Рекс говорил о захвате, но никакой борьбы не произошло. Марионетка Лукулла, Антиох Азиатский бежал, оставив Рекса решать, кто будет царем. И Рекс посадил на трон некоего Филиппа. В Сирии были беспорядки. В этом был повинен Лукулл. Он освободил много тысяч греков, и те ушли к себе домой. Но оказалось, что их дома уже заняты арабами, которых Тигран пригнал из пустыни. Он предоставил арабам рабочие места, освобожденные греками, которых насильно переселили в мидийскую Армению. Для Рекса не имело никакого значения, кто и чем владеет в Антиохии, Зевгме, Самосате, Дамаске. Но для его шурина Клодия это имело огромное значение. Арабы! Он ненавидел арабов!

И Клодий принялся за дело. С одной стороны, он стал нашептывать Рексу о вероломстве арабов, которые узурпировали работу греков и их дома, а с другой — начал наносить визиты всем недовольным влиятельным грекам, кого только мог найти и кто был лишен собственности. В Антиохии, в Зевгме, в Самосате, в Дамаске. Ни один араб не должен оставаться в цивилизованной Сирии, внушал он грекам. Пусть возвращаются в пустыню, на караванные пути, где им и место!

Это была очень успешная кампания. Вскоре во всех сточных канавах от Антиохии до Дамаска и в водах широкого Евфрата стали находить мертвых арабов — они плыли в своих необычных нарядах, пузырем стоявших над ними. Когда к Рексу в Антиохию явилась делегация арабов, разговаривал он с ними довольно резко. Нашептывания Клодия возымели успех.

— Вините царя Тиграна, — сказал Рекс. — Греки живут на плодородных землях Сирии уже шестьсот лет. А до этого там жили финикийцы. Вы — скениты с востока Евфрата, вы не с берегов Нашего моря. Царь Тигран ушел навсегда. В будущем Сирия будет принадлежать Риму.

— Мы это знаем, — сказал глава делегации, молодой араб-скенит, который назвал себя Абгаром. Рекс не знал, что это было не имя, а наследственный титул царя скенитов. — Мы просим только одного: чтобы новый хозяин Сирии отдал нам то, что стало нашим. Мы не просили, чтобы нас пригнали сюда, назначили сборщиками налогов по всему Евфрату или поселили в Дамаске. Нас тоже вырвали из наших родных мест, и наша судьба более жестока, чем судьба греков.

Квинт Марций Рекс слушал их с надменным видом.

— Не понимаю почему.

— Великий губернатор, грекам жилось превосходно. К ним хорошо относились, им хорошо платили в Тигранокерте, в Нисибисе, в Амиде, в Сингаре — везде. Но мы пришли из суровой, бесплодной страны песков. У нас был единственный способ не замерзнуть по ночам — спать среди овец, согреваясь их телами, или перед дымящим костром, где горело старое колесо и сухой кизяк. Нас переселили двадцать лет назад. Теперь мы увидели, как растет трава. Мы каждый день едим вкусный пшеничный хлеб. Мы пьем чистую воду. Мы получаем удовольствие от купания. Мы спим на постелях, мы научились говорить по-гречески. Отправить нас обратно в пустыню — ненужная жестокость. Здесь, в Сирии, хватит всем и места, и средств к существованию! Позволь нам остаться — вот все, чего мы просим. И пусть те греки, которые преследуют нас, знают, что ты, великий губернатор, не смиришься с варварством, недостойным любого человека, называющего себя греком, — произнес Абгар с достоинством.

— Я действительно ничем не могу вам помочь, — равнодушно отозвался Рекс. — Я не отдавал приказов грузить вас всех на корабли и отправлять обратно в пустыню. Но я хочу, чтобы в Сирии наступил мир. Предлагаю вам найти самого ярого смутьяна-грека и начать переговоры.

Абгар и другие члены делегации последовали этому совету. Но сам Абгар не забыл двуличности римлян и их потворства истреблению его народа. Чем искать зачинщиков-греков, арабы прежде всего организовали хорошо защищенные группы, а потом постарались найти источник растущего недовольства среди греков. Ибо ходили слухи, что настоящий виновник всего — не грек, а римлянин.

Узнав, что это Публий Клодий, они также выяснили: этот молодой человек является шурином губернатора, происходит из старейшего и влиятельного рода и приходится кузеном по браку победителю пиратов Гнею Помпею Магну. Поэтому его нельзя было просто убить. Сохранить подобный секрет можно в песках пустыни, но только не в Антиохии. Кто-нибудь вынюхает и все расскажет.

— Мы не будем его убивать, — решил Абгар. — Мы преподадим ему хороший урок.

Дальнейшие справки показали, что Публий Клодий был действительно очень странным римским аристократом. Он жил, оказывается, в обычном доме, среди трущоб Антиохии, и часто посещал такие места, которых нормальный римский аристократ обычно избегает. И это, конечно, делало его доступным. И Абгар нанес удар.

Связанного, с кляпом во рту, с завязанными глазами, Публия Клодия принесли в комнату без окон, без фресок или украшений. Эта комната ничем не отличалась от полумиллиона других таких же в Антиохии. Публий Клодий ничего не мог видеть, кроме краткого момента, когда с его глаз сняли повязку и вынули кляп изо рта, чтобы тут же надеть на голову мешок. Голые стены, смуглые руки — вот все, что ему удалось разглядеть, прежде чем наступила полная темнота. Сквозь грубую ткань мешка он сумел различить лишь смутные очертания людей, и ничего более.

Сердце его забилось чаще, чем у птицы. Его прошиб пот. Дыхание сделалось прерывистым, он стал задыхаться. Никогда в жизни Клодий не испытывал такого ужаса. Он был уверен, что его ожидает смерть. Но от чьих рук?

Он услышал голос. Говорили на греческом с арабским акцентом. И Клодий понял, что уж теперь-то он непременно умрет.

— Публий Клодий из благородной семьи Клавдия Пульхра, — проговорил голос, — мы очень хотели бы убить тебя, но понимаем, что это невозможно. Если ты после освобождения не будешь мстить нам за то, что сегодня произойдет, ты останешься жив. Если же ты все-таки попытаешься отыграться, мы поймем, что ничего не потеряем, убив тебя. И клянусь всеми нашими богами, что мы убьем тебя! Будь благоразумен и покинь Сирию, когда мы тебя освободим, и никогда сюда не возвращайся!

— Что вы сделаете? — смог выговорить Клодий, считая, что его ждет пытка или порка.

— Ну ясно, Публий Клодий, — ответил голос с явным удовольствием, — мы собираемся сделать тебя одним из нас. Мы сделаем из тебя араба!

Чьи-то руки приподняли подол его туники (в Антиохии Клодий не носил тогу, она мешала стилю его жизни) и сняли с него набедренную повязку, которую римляне надевают, когда выходят из дому, одетые только в туники. Он сопротивлялся, ничего не понимая, но множество рук подняли его, уложили на что-то плоское и жесткое и стали держать за руки и за ноги.

— Не сопротивляйся, Публий Клодий, — весело сказал голос. — Не часто нашему жрецу приходится трудиться над таким большим, поэтому работать будет легко. Но если ты двинешься, он может отрезать больше, чем полагается.

Чужие пальцы взяли его пенис, вытянули его… Что происходит?! Сначала Клодий подумал о кастрации. От страха он обмочился и обгадился, вызвав хохот присутствующих. После этого он лежал неподвижно, но визжал, кричал, лепетал, выл. Где он, если им не приходится затыкать ему рот?

Они не кастрировали его, хотя то, что они проделали, было ужасно больно. Боль пронизывала его до самого кончика пениса.

— Вот и все, — сказал голос. — Ты хороший мальчик, Публий Клодий! Теперь ты навсегда — один из нас. У тебя быстро все заживет, если ты несколько дней не будешь совать свой фитиль во что-нибудь нехорошее.

На него опять надели набедренную повязку, испачканную экскрементами, поправили тунику — и Клодий выключился. Потом он так и не узнал, то ли его ударили по голове, то ли он сам потерял сознание.

Проснулся он в своем доме, на своей кровати, с больной головой и чем-то очень болезненным между ног. Эта боль была первым, что он ощутил, прежде чем вспомнить, что с ним произошло. Сразу забыв о боли, он вскочил с кровати и, ахнув от ужаса, опустил руку к пенису, чтобы проверить — вдруг там ничего больше нет? Казалось, все на месте, только что-то странное багрово блестело между засохшими полосками крови. Что-то, что он обычно видел во время эрекции. И даже сейчас он еще не понял. Хотя он слышал об этом и знал, что только евреи и египтяне делают это, но прежде не видел ни одного еврея, ни одного египтянина. Очень медленно к нему приходило понимание. И когда Публий Клодий наконец понял, он заплакал. У арабов тоже это принято, раз они сказали, что теперь он — один из них. Они обрезали его, они отрезали ему крайнюю плоть!

Публий Клодий отплыл в Тарс. Море наконец было свободно от пиратов благодаря Помпею Магну. В Тарсе он сел на корабль, идущий к Родосу. Из Родоса он отправился в Афины. К тому времени у него так все великолепно зажило, что он вспоминал о том, что с ним сделали арабы, только когда мочился. Была осень, но Клодий преодолел все шторма Эгейского моря и сошел на землю в Афинах. Оттуда он поехал в Патры, потом в Тарент — и понял, что он почти дома. Он, обрезанный римлянин.

Путь по Аппиевой дороге переживался Клодием тяжелее всего, ибо он понял, насколько умно поступили с ним арабы. Он никому не посмеет показать свой пенис. Если кто-нибудь увидит это, позорная история сразу сделается достоянием общественности и Клодий превратится в посмешище, в объект шуточек и веселья. И он никогда не сможет отрицать случившегося. Он сможет справлять нужду в Риме, только если научится терпеть, пока не обеспечит себе уединение. А женщины?! Все это в прошлом. Никогда больше не сможет он развлекаться в объятиях женщины, если только не купит какую-нибудь незнакомую, не использует ее в темноте и в темноте же не выгонит вон.

В начале февраля Публий Клодий приехал домой — в дом большого брата Аппия Клавдия на Палатине, который тот купил на деньги жены. Когда Клодий вошел, при виде его большой брат Аппий разрыдался, настолько тот выглядел усталым и повзрослевшим. Самый младший в семье возмужал, и, без сомнения, это далось ему нелегко. Естественно, Клодий тоже заплакал, так что прошло некоторое время, прежде чем он смог поведать брату о своих злоключениях. После трех лет на Востоке он возвратился еще беднее, чем был. Чтобы добраться до Рима, он вынужден был занять деньги у Квинта Марция Рекса, которому что-то очень не понравилось: то ли рассказ, то ли необъяснимый отъезд, то ли банкротство Клодия.

— У меня было так много всякого добра, — печалился Клодий, — двести тысяч наличными, драгоценности, золотая посуда, лошади, которых я мог бы продать в Риме за пятьдесят тысяч каждую, — и ничего этого нет! Все это украла кучка грязных, вонючих арабов!

Большой брат Аппий похлопал Клодия по плечу. Он был поражен количеством перечисленных трофеев. Он и половины этого не получил от Лукулла! Но конечно, Аппий ничего не знал об отношениях Клодия с фимбрийскими центурионами и о том, каким способом была приобретена большая часть Клодиева улова. Сам Аппий Клавдий теперь заседал в Сенате, и жизнь его была свободна от забот — как дома, так и в политике. Его служба квестором в Брундизии и Таренте получила высокую оценку — хороший старт для большой карьеры, как он считал. У него имелась для Клодия грандиозная новость, которую он сообщил младшему брату тотчас, как только улеглись эмоции от встречи.

— Не печалься по поводу отсутствия денег, мой дорогой братец, — успокоил его Аппий Клавдий. — Больше ты никогда не будешь безденежным.

— Не буду? Что ты хочешь сказать? — изумился Клодий.

— Ко мне приходили с предложением брака для тебя. И какого брака! За всю мою жизнь я и мечтать не мог о таком. Я бы даже и не посмотрел в том направлении, разве что Аполлон явился бы ко мне во сне. Но Аполлона не потребовалось. Публий, это чудесно! Невероятно!

Когда Клодий побелел от этой чудесной новости, Аппий Клавдий объяснил реакцию брата потрясением от такого счастья, но никак не ужасом.

— Кто? — смог выговорить Клодий. — И почему я?

— Фульвия! — крикнул Аппий. — Фульвия! Наследница Гракхов и Фульвиев, дочь Семпронии, единственного ребенка Гая Гракха, правнучка Корнелии, матери Гракхов, родственница Эмилиев, Корнелиев Сципионов!

— Фульвия? Я знаю ее? — спросил ошеломленный Клодий.

— Наверное, ты не замечал ее. Но она тебя заметила. Это случилось, когда ты обвинял в суде весталок. Тогда ей было не более десяти лет. А теперь ей восемнадцать.

— О боги! Семпрония и Фульвий Бамбалион — самая непохожая на других пара в Риме! Они могли выбрать любого. Но почему меня?

— Ты лучше поймешь, когда увидишь Фульвию, — ухмыльнулся Аппий Клавдий. — Недаром она — внучка Гая Гракха! Даже римский легион не сможет заставить Фульвию сделать то, чего она не хочет. Фульвия выбрала тебя сама.

— Кто унаследует все деньги? — спросил Клодий, начиная приходить в себя. К нему возвращалась надежда на то, что ему удастся сорвать эту изумительную сливу так, чтобы она упала прямо на него. Обрезанного…

— Фульвия — наследница всего. Состояние больше, чем у Марка Красса.

— Но lex Voconia… Женщина не может наследовать!

— Дорогой мой Публий, конечно может! — уверил Аппий Клавдий. — Корнелия, мать Гракхов, обеспечила для Семпронии сенаторское освобождение от lex Voconia, а Семпрония и Фульвий Бамбалион добыли такое же освобождение для Фульвии. Почему, ты думаешь, Гай Корнелий, плебейский трибун, так старался лишить Сенат права освобождать некоторых граждан от исполнения законов? Больше всего он был недоволен тем, что Семпрония и Фульвий Бамбалион просили Сенат разрешить Фульвии быть наследницей семейного имущества.

— Да? — переспросил Клодий, все больше поражаясь.

— Ну конечно! Ты же находился на Востоке, когда это происходило, и был слишком занят, чтобы обращать внимание на наш ничтожный Рим, — сказал Аппий Клавдий, глупо улыбаясь. — Это происходило два года назад.

— Значит, Фульвия — богатая наследница, — медленно проговорил Клодий.

— Да, Фульвия получает огромное состояние. А ты, дорогой братец, получаешь Фульвию!

Но сумеет ли он получить Фульвию? На следующее утро Клодий тщательно оделся, правильно задрапировал тогу, причесал волосы, чисто побрился и отправился в дом Семпронии и ее мужа, последнего члена той самой семьи Фульвиев, которая так горячо поддерживала Гая Семпрония Гракха. Когда пожилой управляющий проводил гостя в атрий, Клодий увидел не особенно большой или дорогой дом. Этот дом не был даже красивым. И располагался не в лучшей части Карин. Храм богини Теллус (выцветшее старое строение, которому милосердно позволено было разрушаться) заслонял от него вид на Авентинский холм, а инсулы Эсквилина находились всего через две улицы.

Марк Фульвий Бамбалион, как сообщил Клодию управляющий, нездоров. Его примет госпожа Семпрония. Хорошо зная поговорку, что все женщины похожи на своих матерей, Клодий почувствовал, что сердце его упало при виде знаменитой и неуловимой Семпронии, типичной представительницы рода Корнелиев, пухлой и домашней. Она родилась незадолго до самоубийства Гая Семпрония Гракха. Единственный выживший ребенок из той несчастной семьи, она была отдана в жены — как долг чести — единственному выжившему ребенку Фульвиев, союзников Гая Гракха, ибо в результате той напрасной революции те потеряли все. Семпрония и Фульвий поженились во время четвертого консульства Гая Мария, и, пока Фульвий (который предпочел взять новое прозвище Бамбалион — «Заика») старался сколотить новое состояние, его жена старалась стать незаметной. И в этом она настолько преуспела, что ее не смогла заметить даже Юнона Луцина, поэтому она оставалась бесплодной. Но на тридцать девятом году Семпрония посетила Луперкалию (праздник в честь Луперка — божества стад). И ей повезло. До нее дотронулись куском свежесодранной козлиной шкуры, когда жрецы коллегии танцевали и бегали голые по городу. Это было верное средство от бесплодия. Исцелило оно и Семпронию. Через девять месяцев она родила Фульвию, своего единственного ребенка.

— Публий Клодий, добро пожаловать, — приветствовала она посетителя, указывая тому на кресло.

— Госпожа Семпрония, это большая честь для меня, — отозвался Клодий, стараясь показать себя с лучшей стороны.

— Думаю, Аппий Клавдий уже сообщил тебе новость? — спросила будущая теща с совершенно непроницаемым лицом, оценивая Клодия взглядом.

— Да.

— Ты хочешь жениться на моей дочери?

— Об этом я и мечтать не смел.

— О чем? О деньгах или о браке?

— И о том, и о другом, — признал он, решив, что не стоит лукавить: никто не знал лучше, чем Семпрония, что он никогда не видел ее дочери.

Она кивнула, довольная его ответом.

— Это, конечно, не тот брак, который я выбрала бы для нее, да и Марк Фульвий не в восторге, — вздохнула Семпрония, пожав плечами. — Однако Фульвия недаром внучка Гая Гракха. Во мне нет той стойкости духа, которой обладали все Гракхи. Муж мой тоже не унаследовал подобного качества от Фульвиев. И это, наверное, разгневало богов. Поэтому Фульвия взяла себе все то, чего не досталось нам с мужем. Я не знаю, почему она вдруг заинтересовалась тобой, Публий Клодий, но это так. И произошло это восемь лет назад. Именно тогда она приняла решение выйти замуж только за тебя, и больше ни за кого. И до сих пор своего решения не изменила. Ни Марк Фульвий, ни я не можем с ней справиться. Она сильнее нас. Если ты возьмешь ее, она — твоя.

— Конечно, он возьмет меня! — проговорил молодой голос с порога, выходящего в сад перистиля.

Вошла Фульвия. Вернее, не вошла, а вбежала. Это было в ее характере. Она просто бросалась на то, чего хотела, не тратя времени на раздумья.

К удивлению Клодия, Семпрония немедленно встала и ушла. Оставила дочь наедине с ним? Насколько же твердый характер был у Фульвий?

Клодий не мог выговорить ни слова. Он только смотрел. Фульвия была красавицей! Глаза — синие, волосы странно пестрые, бледно-каштановые, рот красиво очерчен, нос орлиный. Девушка была почти одинакового с ним роста, с пышной фигурой. Необычная. Совсем не такая, как все. В знаменитых семьях Рима таких не попадалось. Откуда она появилась? Конечно, он знал историю Семпронии о ее посещении Луперкалии и теперь подумал, что Фульвия — гостья из иного мира.

— Ну, и что ты скажешь? — строго спросило это необычное существо, усаживаясь в кресло, в котором только что сидела мать.

— Только то, что у меня перехватило дыхание.

Ответ ей понравился. Она улыбнулась, обнажив прекрасные зубы, крупные, белые и сильные.

— Это хорошо.

— Почему я, Фульвия? — спросил Клодий, сосредоточившись на главной трудности, на своем обрезании.

— Ты — необычный человек, — объяснила она, — и я тоже. Ты живешь чувствами. Я — тоже. Ты все воспринимаешь так, как воспринимал мой дед, Гай Гракх. Я боготворю своих предков! И когда я увидела тебя в суде, как ты сражался против значительно превосходящих тебя сил, против Пупия Пизона, Цицерона и других, насмехавшихся над тобой, мне хотелось их всех убить! Да, мне было только десять лет, но я знала, что нашла своего Гая Гракха.

Клодий никогда не рассматривал себя в сравнении с одним из братьев Гракхов, но Фульвия только что уронила в землю интересное зерно. А что, если он выберет себе сходную карьеру — аристократ-демагог, выступающий в защиту неимущих? Разве это не в точности будет соответствовать тому, чем он занимался до сих пор? Для него это будет легко, ибо у него имеется талант ладить с беднотой, — талант, которого не было у Гракхов!

— Ради тебя я попробую, — сказал он и очаровательно улыбнулся.

У нее перехватило дыхание. Но затем она холодно сказала:

— Я очень ревнива, Публий Клодий. И поэтому со мной тебе будет трудно. Если ты хоть посмотришь на другую женщину, я выцарапаю тебе глаза.

— Я не смогу смотреть на других женщин, — серьезно отозвался он, переходя от комедии к трагедии быстрее, чем актер успевает сменить маски. — На самом деле, Фульвия, может получиться так, что, когда ты узнаешь мою тайну, ты сама не захочешь смотреть на меня.

Она нисколько не смутилась. Наоборот, это ее заинтересовало. Она даже подалась вперед.

— Твою тайну?

— Мою тайну. И это действительно тайна. Я не потребую от тебя клятвы хранить ее, потому что существуют только два типа женщин: те, кто клянутся, а потом все выбалтывают, и те, кто сохраняют тайну, не давая клятвы. Ты, Фульвия, к какому типу женщин принадлежишь?

— Это зависит от тайны, — ответила она, чуть улыбнувшись. — Думаю, я — и та, и другая. Поэтому я не буду клясться. Но, Публий Клодий, я умею быть верной. Если твоя тайна не уронит тебя в моих глазах, я сохраню ее. Я сама выбрала тебя в мужья и останусь верна тебе. Я умру за тебя.

— Не умирай за меня, Фульвия, лучше живи для меня! — крикнул мгновенно влюбившийся Клодий.

— Расскажи мне! — живо потребовала она.

— Пока я был в Сирии с моим зятем Рексом, — начал Клодий, — меня похитили арабы-скениты. Ты знаешь, кто они?

— Нет.

— Это народ из азиатской пустыни. Они захватили все, чем владели греки в Сирии до того, как Тигран переселил греков в Армению. Когда эти греки возвратились домой после падения Тиграна, то оказались разоренными, без работы, без жилья. Арабы-скениты владели всем. Я понял, что это ужасно. Поэтому я стал действовать. Я добивался, чтобы греков восстановили в их исконных правах, а арабов возвратили в пустыню.

— Конечно, — кивнула она. — Это у тебя в характере — бороться за права обездоленных.

— В ответ на это, — с горечью продолжал Клодий, — арабы похитили меня и подвергли такому, чего не может вынести ни один римлянин. Такому позорному и нелепому наказанию, что… Если бы об этом узнали все, я бы не смог больше жить в Риме.

Пока Фульвия обдумывала возможные варианты Клодиева несчастья, в пристальном взгляде синих глаз одна мысль обгоняла другую.

— Что же они могли сделать? — спросила она, совершенно сбитая с толку. — Не изнасилование, не гомосексуализм, не скотоложество… Все эти вещи можно было бы понять и простить.

— Откуда ты знаешь о гомосексуализме, о скотоложестве?

— Я знаю все, Публий Клодий, — самодовольно похвасталась она.

— Нет. Ни то, ни другое, ни третье. Они меня обрезали.

— Что они сделали?!

— Значит, ты знаешь не все.

— Во всяком случае, не это слово. Что оно значит?

— Они отрезали мою крайнюю плоть.

— Твою — что? — переспросила она, обнаруживая глубину своего невежества.

Клодий вздохнул.

— Для римских девственниц было бы лучше, если бы настенная живопись изображала не только Приапа. Ведь эрекция у мужчин не постоянна.

— Это я знаю!

— Но вот чего ты, кажется, не знаешь: когда эрекции нет, утолщение на конце пениса покрыто кожной складкой, которая называется крайней плотью, — принялся объяснять Клодий, обливаясь потом. — Некоторые народы эту плоть обрезают, оставляя утолщение на конце пениса постоянно обнаженным. Такая процедура называется обрезанием. Это делают евреи и египтяне. Оказалось, что и у арабов это принято. Вот что они сделали со мной. Они поставили на мне клеймо изгоя, не-римлянина.

На ее лице отражалась буря эмоций.

— О-о, мой бедный, бедный Клодий! — воскликнула она и смочила губы кончиком языка. — Дай мне посмотреть!

Сама мысль об этом заставила его возбудиться. Клодий вдруг обнаружил, что обрезание не означает импотенцию (судя по постоянной вялости, он считал, что именно такая судьба ждет его после Антиохии). К тому же он обнаружил, что обладает некоторой скромностью.

— Нет, ты никак не можешь посмотреть! — поспешно воскликнул он.

Но Фульвия уже стояла на коленях перед его креслом и раздвигала складки тоги, а потом потянула вверх тунику. Подняла голову, посмотрела на него. В ее взгляде плясали и озорство, и восхищение, и разочарование. Потом она показала рукой на бронзовую лампу, сделанную в форме огромного пениса, из которого высовывался фитиль.

— Ты похож на него, — сказала она и хихикнула. — Я хочу, чтобы он опустился.

Клодий вскочил с кресла, привел в порядок одежду, в панике глядя на дверь — вдруг вернется Семпрония. Но та не пришла. Казалось, никто больше не видел, как дочь хозяев инспектирует то, что должно будет принадлежать ей.

— Чтобы увидеть, как он опустится, ты должна выйти за меня замуж, — сказал он.

— О, дорогой мой Публий Клодий, конечно я выйду за тебя! — воскликнула она, поднимаясь. — Твоя тайна останется тайной. Если это действительно такой позор, ты никогда не сможешь посмотреть на другую женщину, да?

— Я весь твой, — сказал Публий Клодий, вытирая слезы. — Я обожаю тебя, Фульвия! Я боготворю землю, по которой ты ступаешь!

Клодий и Фульвия поженились в конце квинтилия, после выборов. Выборы не обошлись без сюрпризов, начиная с того, что Катилина выдвинул свою кандидатуру на должность консула на будущий год in absentia. Но хотя Катилина задерживался в своей провинции, остальные чиновники из Африки постарались прибыть в Рим до выборов. Не было никаких сомнений, что губернаторство Катилины в Африке отличалось изумительной коррупцией. Африканские землевладельцы, приехавшие в Рим, не делали секрета из того, что собираются обвинить Катилину в вымогательстве, едва только тот вернется в Рим. Поэтому консул, наблюдавший за курульными выборами, Волкатий Тулл, благоразумно отказался зарегистрировать кандидатуру Катилины на том основании, что его собираются обвинить.

Затем разразился еще более крупный скандал. Оказалось, что победившие на выборах новые консулы, Публий Сулла и его близкий друг Публий Автроний, добились победы огромными взятками. Lex Calpurnia Гая Пизона о взятках мог, конечно, быть дырявым сосудом, но улики против Публия Суллы и Автрония были настолько неопровержимы, что ничто не могло спасти виновных. Они быстро признали свою вину и предложили заключить сделку с консулами этого года и с будущими консулами, Луцием Коттой и Луцием Манлием Торкватом. В результате столь тонкого хода обвинения были сняты — в ответ на огромные штрафы и клятву, принесенную обоими, что никто из них никогда снова не будет претендовать на общественную должность. То, что им удалось избежать серьезного наказания, объяснялось оговоркой в законе Гая Пизона о взятках, предусматривающей подобную меру. Луций Котта, который жаждал суда, разозлился, когда трое его коллег проголосовали за то, чтобы подлецы могли сохранить и гражданство, и право жить в Риме, а также большую часть своих огромных состояний.

Все это никоим образом не волновало Клодия, чьей мишенью оставался, как и восемь лет назад, Катилина. Поняв, что наконец-то у него появился шанс отомстить, Клодий убедил африканских истцов назначить его обвинителем Катилины. Замечательно, чудесно! Возмездие настигнет Катилину как раз тогда, когда он, Клодий, женился на самой пленительной девушке в мире! Обе награды сразу — за все беды, что его постигли. К тому же Фульвия оказалась его горячим сторонником и помощником, а не просто скромной женой-домохозяйкой вроде тех женщин, которых предпочитают обыкновенные мужчины.

Сначала Клодий, как безумный, собирал улики и свидетелей. Но процесс Катилины был одним из тех сводящих с ума дел, в которых ничто не делается быстро, от сбора улик до поиска свидетелей. Поездка в Утику или Гадрумет заняла два месяца. К тому же потребовалось несколько раз съездить в Африку. Клодий раздражался, он приходил в ярость, пока наконец Фульвия не сказала:

— Подумай немного, дорогой Публий. Почему бы не потянуть это дело подольше? Если его не закончить к следующему квинтилию, то Катилине не разрешат выставлять свою кандидатуру на консульскую должность на второй год подряд. Ведь так?

Клодий сразу увидел смысл в этом совете и замедлил темп. Он добьется осуждения Катилины, но прежде, чем это произойдет, еще не один раз взойдет на небе полная луна! Блестяще! И у него появилось время подумать о Лукулле, чья карьера заканчивалась крахом. С помощью lex Manilia Лукулл был лишен командования в войне против Митридата и Тиграна. Теперь командующим стал Помпей. Он и Лукулл встретились в Данале, дальней галатийской цитадели, и так крепко поссорились, что Помпей (который до этого не хотел давить Лукулла своим imperium maius) официально издал декрет, объявляющий действия Лукулла незаконными, а потом изгнал его из Азии. После этого Помпей завербовал фимбрийцев. Хотя фимбрийцы могли наконец возвратиться домой, они посчитали, что им неплохо бы послужить в легионах Помпея.

Изгнанный при крайне унизительных для него обстоятельствах, Лукулл сразу отправился в Рим и остановился на Марсовом поле ждать триумфа, на который, он был уверен, Сенат даст согласие. Но плебейский трибун Гай Меммий, сторонник Помпея и его племянник, сказал Палате, что, если она попытается дать согласие на триумф, он внесет в Плебейское собрание законопроект, запрещающий Лукуллу отмечать триумф. Сенат, сказал Меммий, не имеет конституционного права жаловать подобные вещи. Катул, Гортензий и остальные boni сражались с Меммием не на жизнь, а на смерть, но не смогли добиться достаточной поддержки. Большинство в Сенате держалось того мнения, что право разрешать триумф важнее Лукулла. Так зачем же из-за Лукулла вынуждать Меммия создавать ненужный прецедент?

Лукулл не сдавался. Каждый раз, когда Сенат собирался на заседание, он обращался в Палату с просьбой о триумфе. Его любимый брат Варрон Лукулл также конфликтовал с Меммием, который хотел обвинить его в казнокрадстве, совершенном много лет назад. Из всего этого можно было предположить, что Помпей стал злейшим врагом обоих Лукуллов, а заодно и партии «хороших людей». Когда Помпей и Лукулл встретились в Данале, Лукулл обвинил его во вмешательстве с целью приписать себе заслуги в кампании, в которой фактически победил он, Лукулл. Этим он нанес смертельное оскорбление Помпею. Что касается boni, они продолжали твердо возражать против специальных назначений для Великого Человека.

Можно было ожидать, что жена Лукулла, Клодилла, навестит того на его дорогой вилле на Винном холме, за чертой померил, но она не пришла. В двадцать пять лет Клодилла стала женщиной, умудренной жизненным опытом. Она распоряжалась состоянием Лукулла, и никто, кроме большого брата Аппия, не контролировал ее действий. У нее было много любовников и довольно сомнительная репутация.

Через два месяца после возвращения Лукулла Публий Клодий и Фульвия посетили ее, однако отнюдь не с намерением уладить ее отношения с мужем. Наоборот (Фульвия жадно слушала), Клодий рассказал своей младшей сестре то, что говорил Лукуллу в Нисибисе: что он, Клодия и Клодилла делали больше, чем просто спали вместе. Клодилла назвала это грандиозной шуткой.

— Ты хочешь, чтобы он вернулся? — спросил Клодий.

— Кто? Лукулл? — Большие черные глаза сестры гневно сверкнули. — Нет, я не хочу, чтобы он возвращался! Он — старик. Он уже был стариком, когда женился на мне десять лет назад. Он вынужден был прибегать к помощи шпанских мух, чтобы у него что-то шевельнулось!

— Тогда почему бы тебе не пойти на Пинций, не повидать его, не сообщить ему, что ты с ним разводишься? — спокойно сказал Клодий. — Если захочешь немного отомстить ему, можешь подтвердить то, что я сказал ему в Нисибисе, хотя он может взять и обнародовать сказанное и тебе тяжело будет перенести это. Я готов принять свою долю возмущения, и Клодия тоже. Но мы поймем, если ты не готова к этому.

— Не готова? — взвизгнула Клодилла. — Да я мечтаю об этом! Пусть он распространит эту выдумку! Нам только останется отрицать все со слезами и протестами, выкрикивая, что мы невиновны. Люди не будут знать, кому верить. Все знают о твоих отношениях с Лукуллом. Его сторонники примут его версию. Нейтралы будут колебаться. А наши сторонники, такие, как брат Аппий, сочтут нас в высшей степени оскорбленными.

— Прояви инициативу и разойдись с ним, — сказал Клодий. — Даже если он и сам разведется с тобой, он не сможет лишить тебя изрядной доли своего состояния. У тебя ведь нет приданого для отступного.

— Как умно, — промурлыкала Клодилла.

— Ты сможешь снова выйти замуж, — добавила Фульвия.

Смуглое, очаровательное лицо ее золовки исказилось, стало злым.

— Только не я! — резко возразила она. — Я и одним мужем наелась! Я хочу сама управлять своей судьбой, благодарю покорно. Так хорошо было, когда Лукулл торчал на Востоке. За его счет я нажила себе довольно приличное состояние. Но мне нравится идея подать на развод первой. Брат Аппий может договориться так, чтобы Лукулл обеспечил меня до конца моих дней.

Фульвия радостно захихикала:

— Рим встанет на уши!

И действительно, Рим встал на уши. Хотя Клодилла развелась с Лукуллом, он затем и сам публично развелся с ней, заставив одного из своих старших клиентов зачитать с ростры его официальное заявление. Лукулл объявлял, что разводится с ней не только потому, что во время его отсутствия Клодилла прелюбодействовала со многими мужчинами. У нее еще были кровосмесительные отношения с братом Публием Клодием и сестрой Клодией.

Естественно, большинство хотело верить этому, главным образом потому, что это выглядело так пикантно, но еще и потому, что Клавдии-Клодии Пульхры — такие странные, такие непредсказуемые и сумасбродные. И такими они оставались уже несколько поколений! Патриции, ничего не скажешь.

Бедный Аппий Клавдий очень переживал, но у него хватило ума не лезть в драку. Он предпочел расхаживать по Форуму, показывая всем своим видом, что готов говорить о чем угодно, только не об инцесте, и люди понимали намек. Рекс остался на Востоке как один из старших легатов Помпея, а Клавдия, его жена, вела себя так же, как большой брат Аппий. Средний из троих братьев, Гай Клавдий, был довольно туповат для представителя семейства Клавдиев, поэтому умники с Форума не считали его достойной мишенью. К счастью, муж Клодии, Целер, тоже в это время служил на Востоке, равно как и его брат Непот. Они чувствовали бы себя еще хуже, задавали бы трудные вопросы. В результате все трое виновных ходили с невинным видом, негодующие, а дома катались по полу от хохота. Какой великолепный скандал! Но последнее слово осталось за Цицероном.

— Инцест, — серьезно сказал он, обращаясь к большой толпе завсегдатаев Форума, — это игра, в которую можно играть всей семьей.

Когда наконец суд над Катилиной начался, Клодию пришлось сожалеть о своей спешке, ибо большинство присяжных смотрели на него косо и позволили своим сомнениям отразиться на приговоре. Это была жесткая и резкая борьба, которую Клодий вел со знанием дела. Он серьезно отнесся к совету Цицерона насчет неприкрытой предвзятости и злости и обвинял умело. То обстоятельство, что он проиграл, а Катилину оправдали, не могло быть объяснено взятками, и он знал достаточно, чтобы не подозревать подкупа, когда огласили оправдательный приговор. Просто жребий так выпал. К тому же у Катилины была отличная защита.

— Ты все делал правильно, Клодий, — сказал ему потом Цезарь. — Не твоя вина, что ты проиграл. Даже tribuni aerarii в этом жюри были настолько консервативны, что заставили и Катула выглядеть радикалом. — Он пожал плечами. — Ты не мог победить с Торкватом в качестве главного защитника, да еще после слухов о том, что Катилина планировал убить его в первый день прошлого нового года… Чтобы защитить Катилину, Торквату достаточно было объявить, что он не верит слухам, и это произвело впечатление на жюри. И все равно ты действовал правильно. Ты представил хорошо выстроенное обвинение.

Публию Клодию нравился Цезарь. Он признавал в нем тот же беспокойный дух и завидовал его самоконтролю, которым, к сожалению, сам не обладал. Когда огласили вердикт, Клодий был готов кричать, выть, плакать. Потом увидел Цезаря и Цицерона, стоявших рядом и наблюдавших за ним, и что-то в выражении их лиц остановило Клодия. Он возьмет реванш, только не сегодня. Если он будет вести себя как проигравший, это будет на руку только Катилине.

— По крайней мере, слишком поздно для него баллотироваться на должность консула, — сказал Клодий Цезарю, вздохнув, — и это в некотором роде победа.

— Да, ему придется ждать следующего года.

Они шли по Священной улице в сторону гостиницы на углу кливуса Орбия, где возвышалась внушительная арка Фабия Аллоброгика. Цезарь отправлялся домой, Клодий — к самой гостинице, где жили его клиенты из Африки.

— В Тигранокерте я встретил твоего друга, — сказал Клодий.

— О боги, кто бы это мог быть?

— Центурион по имени Марк Силий.

— Силий? Силий из Митилен? Фимбриец?

— Именно. Он в восторге от тебя.

— Это взаимно. Он хороший человек. По крайней мере, Теперь он может вернуться домой.

— Оказывается, нет, Цезарь. Я недавно получил от него письмо из Галатии. Фимбрийцы решили послужить еще с Помпеем.

— Удивительно. Эти старые вояки все плакали о доме, но как только подвернулась интересная кампания, дом каким-то образом утратил свою притягательную силу. — Цезарь с улыбкой протянул руку своему спутнику. — Ave, Публий Клодий. Я буду с интересом следить за твоей карьерой.

Клодий некоторое время постоял возле гостиницы, устремив невидящий взгляд куда-то вдаль. Когда он наконец вошел туда, то выглядел словно префект собственной школы — честный, благородный, неподкупный.

ЧАСТЬ III

ЯНВАРЬ 65 Г. ДО P. X. — КВИНТИЛИЙ (ИЮЛЬ) 63 Г. ДО Р. X

Марк Лициний Красc теперь был так богат, что ему присвоили второе прозвище — Дивес, что значит «Сказочно богатый». И когда его вместе с Квинтом Лутацием Катулом выбрали цензором, в его карьере было уже все, кроме большой и славной военной кампании. О да, он победил Спартака и заслужил за это овацию, но шесть месяцев сражений против полководца-гладиатора, в чьей армии было слишком много рабов, лишали его победу блеска. Он страстно желал совершить нечто грандиозное — на манер Помпея Великого, спасителя отечества. Вот такой кампании. И такой репутации. Больно, когда тебя затмевает выскочка!

Красc никак не мог понять, почему Катул так недружелюбно к нему относится. Ведь Лициния Красса никогда не считали демагогом или каким-нибудь политическим радикалом. Так чем же недоволен Катул?

— Это из-за твоих денег, — ответил Цезарь, когда Красc задал ему этот вопрос. — Катул — boni, он не прощает сенаторам коммерческой деятельности. Он хотел бы увидеть в качестве второго цензора кого-нибудь другого — вот тогда оба цензора занялись бы тобой. Но поскольку ты — его коллега, он не может этого сделать. Не так ли?

— Он только потерял бы время! — надменно фыркнул Красc. — Я не совершаю ничего, чего не вытворяла бы половина Сената! Я делаю деньги с помощью моей собственности, а этим имеет право заниматься любой сенатор! Признаю, у меня есть несколько акций в компаниях, но я не вхожу в правление директоров и не имею права голоса при решении деловых вопросов компании. Я — просто источник капитала. Это ненаказуемо!

— Я все это понимаю, — терпеливо проговорил Цезарь, — и наш любимый Катул тоже. Повторяю: это из-за твоих денег. Просто старику Катулу приходится платить за восстановление храма Юпитера Наилучшего Величайшего. Ему никак не удается увеличить состояние своей семьи, потому что каждый лишний сестерций он должен тратить на строительство. В то время как ты неуклонно продолжаешь делать деньги. Он завидует!

— Тогда пусть прибережет свою зависть для тех, кто ее заслуживает! — проворчал не успокоившийся Красc.

Когда завершилось его консульство, которое он делил с Помпеем Великим, Красc занялся новым делом, начатым еще сорок лет назад Сервилием Цепионом, а именно изготовлением оружия и доспехов для римских легионов в нескольких городах севернее реки Пад в Италийской Галлии. Эту идею подсказал Крассу его большой друг Луций Кальпурний Пизон, который во время Италийской войны набирал вооружение для Рима. В этой новой сфере промышленности Луций Пизон увидел большой потенциал и так рьяно занялся ею, что заработал кучу денег. Конечно, он был связан с Италийской Галлией потому, что его мать происходила из этой страны, из рода Кальвенциев. И когда Луций Пизон умер, его сын, тоже Луций Пизон, продолжил и дело отца, и дружбу с Крассом, которого наконец убедил в преимуществах владеть целыми городами, изготовлявшими кольчуги, сабли, копья, шлемы, кинжалы. Кстати, все это вполне разрешено Сенатом.

Как цензор Красc теперь мог помочь своему другу Луцию Пизону и молодому Квинту Сервилию Цепиону Бруту, наследнику фабрик Сервилия Цепиона в Фелтрии, Кардиане, Беллуне. Италийская Галлия по ту сторону Пада уже так давно была римской, что ее жители — и галлы, и дети от смешанных браков — начали высказывать недовольство тем, что их до сих пор не признают гражданами. Только три года назад там прокатились волнения, прекратившиеся после визита Цезаря, который возвращался из Испании. И Красc посчитал своим долгом — коль скоро он стал цензором и отвечал за списки римских граждан — помочь своим друзьям Луцию Пизону и Цепиону Бруту. Он создаст огромную клиентуру для себя, предоставив полное римское гражданство всем галлам Италийской Галлии, живущим по ту сторону Пада. Все жители южнее Пада уже являлись полными гражданами, и казалось неправильным лишать гражданства их единокровных братьев только потому, что они обитают не на той стороне реки!

Но когда Красc объявил о своем намерении предоставить политические права всем италийским галлам, его коллега цензор Катул, казалось, обезумел. Нет, нет, нет! Никогда, никогда, никогда! Римское гражданство — только для римлян, а галлы — не римляне! Уже и так слишком много галлов называют себя римлянами! Такие, как этот Помпей «Великий» и его пиценские прихлебалы.

— Старый, старый аргумент, — сказал Цезарь с отвращением. — Римское государство должно быть только для римлян. Почему эти идиоты из партии «хороших людей» не могут понять, что все народы Италии везде — римляне? Что сам Рим — это фактически Италия?

— Я согласен с тобой, — проговорил Красc, — а вот Катул — нет.

Другая идея Красса тоже была отвергнута.

Он хотел аннексировать Египет, даже если это означало войну, — конечно, видя во главе армии себя лично. В вопросе о Египте Красc стал авторитетом, так как познания его носили энциклопедический характер. И каждый факт, который он узнавал о Египте, служил лишь подтверждением того, что Красc подозревал уже давно, а именно: Египет был самым богатым государством в мире.

— Только вообрази! — воскликнул Красc, впервые не выглядя медлительным и пассивным. — Фараону принадлежит все! В Египте нет такого понятия «свободная земля». Землю можно получить только от фараона, которому затем выплачивают налоги. Вся продукция Египта полностью принадлежит ему, от зерна до золота, от драгоценностей до специй и слоновой кости! За исключением хлопка. Хлопок — собственность египетских жрецов, но даже в этом случае фараон забирает себе третью часть. Его личный доход составляет по меньшей мере шесть тысяч талантов в год, и доход от страны — еще шесть тысяч талантов. Плюс еще от Кипра…

— Я слышал, — сказал Цезарь, только чтобы подразнить Красса-быка, — что Птолемеи — такие неумелые правители, что потратили все до единой драхмы.

Красс-бык фыркнул, но скорее насмешливо, чем сердито.

— Чушь! Абсолютная чушь! Даже самый неумелый Птолемей не сможет растранжирить и десятой доли того, что получает. Его доход от страны содержит всю страну: фараон платит своей армии бюрократов, своим солдатам, матросам, полиции, жрецам, он даже платит за свои дворцы. Египтяне уже много лет ни с кем не воюют, только друг с другом. И деньги просто переходят от победителя к победителю, но никогда не уходят из самого Египта. Свой личный доход фараон откладывает, а все сокровища — золото, серебро, рубины, слоновую кость, сапфиры, бирюзу, сердолик, ляпис-лазурь — он никогда не переводит в деньги и тоже приберегает. Кроме тех, которые фараон отдает мастерам и художникам, чтобы сделать из них предметы мебели или украшения.

— А как насчет похищения золотого саркофага Александра Великого? — задал Цезарь провокационный вопрос. — Первый Птолемей, названный Александром, был таким бедным, что переплавил золотой саркофаг в золотые монеты и заменил его сегодняшним, хрустальным.

— И ты туда же? — презрительно фыркнул Красc. — Это же смешно! Тот Птолемей находился в Александрии всего пять дней, а потом убежал. И ты хочешь мне сказать, что за пять дней он смог перетащить вещь из цельного золота весом не меньше четырех тысяч талантов, разбить ее на кусочки, достаточно маленькие, чтобы уместить их в плавильную печь, расплавить все эти кусочки во множестве таких печей, а потом начеканить несколько миллионов монет? Он не смог бы этого сделать и за целый год! Где твой здравый смысл, Цезарь? Прозрачный хрустальный саркофаг, достаточно большой, чтобы в него поместилось тело человека, — да, да, я знаю, что Александр Великий был маленького роста! — стоил бы в десять раз дороже саркофага из цельного золота. И понадобились бы годы, чтобы изготовить подобный саркофаг. А ведь еще требуется найти столь огромный кусок хрусталя! Логика подсказывает мне, что кто-то случайно отыскал именно такой большой камень, и замена одного гроба другим случайно совпала с пребыванием в Александрии Птолемея Александра. Жрецы Семы хотели видеть Александра Великого.

— Фу! — брезгливо сказал Цезарь.

— Нет-нет, они его очень хорошо сохранили. Я думаю, сегодня он такой же красивый, как был при жизни, — сказал Красc, увлекаясь.

— Марк, оставим спорный вопрос о том, насколько хорошо сохранился Александр Великий. Нет дыма без огня, ты же знаешь. Мы вечно слышим рассказы о том или другом Птолемее, которому приходилось убегать без сестерция в кармане. Не может существовать столько денег и драгоценностей, как ты говоришь.

— Ага! — торжествующе воскликнул Красc. — Истории основаны на ложных посылках, Цезарь. Чего люди не понимают, так это того, что сокровища Птолемеев и богатство страны находятся не в Александрии. Александрия — искусственный привой на дереве Египта. Жрецы в Мемфисе — вот истинные хранители египетской казны, и именно там она располагается. А когда какой-нибудь Птолемей — или какая-нибудь Клеопатра — бывают вынуждены смотать удочки, они не бегут к Дельте, в Мемфис, а отплывают из бухты Сибот в Александрии и направляются к Кипру, в Сирию или на остров Кос. Поэтому они и не могут наложить руки на огромные запасы денег и сокровищ. К их услугам лишь те фонды, которые находятся в Александрии.

Цезарь вздохнул, откинулся в кресле, заложив руки за голову.

— Дорогой мой Красc, ты меня убедил, — торжественно проговорил он.

Успокоившись после этих слов, Красc заметил иронию в глазах Цезаря и расхохотался.

— Бессовестный! Ты дразнил меня!

— По поводу Египта я согласен с тобой во всем, — сказал Цезарь. — Но беда в том, что тебе никогда не удастся подбить Катула на такую авантюру.

Самому Цезарю тоже не удалось убедить Катула, а Катул отговорил Сенат. В результате менее чем через три месяца нахождения в должности и задолго до того, как они смогли проверить список сословия всадников, — не говоря уже о том, чтобы проверить их имущественный ценз, — совместное цензорство Катула и Красса закончилось. Красc публично вышел в отставку, многое порассказав о Катуле, и все нелестное. Он находился в должности так недолго, что Сенат решил выбрать новых цензоров на следующий год.

Цезарь поступил как настоящий друг, выступив в Палате в защиту обоих предложений Красса — за предоставление прав римского гражданства галлам, живущим по ту сторону Пада, и за захват Египта. Но главный интерес Цезаря в том году заключался в другом: его избрали одним из двух курульных эдилов. Это означало, что теперь ему дозволялось сидеть в курульном кресле из слоновой кости и на улице перед ним шли два ликтора с фасциями. Цезарь поднимался по cursus honorum общественных магистратов именно в свой срок. К сожалению, его коллегой (который набрал намного меньше голосов) стал Марк Кальпурний Бибул.

У них были очень разные представления о том, в чем состоят обязанности курульного эдила, и это касалось каждого аспекта работы. Вместе с двумя плебейскими эдилами они отвечали за содержание города: следили за состоянием улиц, площадей, садов, рыночных площадей, за движением на улицах, заботились об общественных зданиях, о соблюдении закона и порядка, о водном снабжении, включая фонтаны и бассейны, о правильности регистрации земель, зданий, о дренажных и сточных канавах, о статуях на общественных площадях и храмах. Обязанности либо выполнялись всеми четырьмя эдилами вместе, либо полюбовно распределялись между ними.

Весы и меры также находились под наблюдением курульных эдилов, которые имели свои штабы в храме Кастора и Поллукса, расположенном в самом центре, на Нижнем Форуме, рядом с обиталищем весталок. Набор стандартных мер и весов хранился под подиумом этого храма, который люди называли просто храмом Кастора, без упоминания Поллукса. Плебейские эдилы располагались намного дальше, в красивом храме Цереры у подножия Авентинского холма. И вероятно, поэтому уделяли меньше внимания заботам об общественном и политическом центре Рима.

Одна обязанность, которая ложилась на всех четверых, была самой тягостной: запасы зерна и все, что связано с этим, от момента выгрузки с барж до исчезновения в мешках жителей города, которые потащат его домой. Эдилы также отвечали за покупку зерна, плату за него, регистрацию при прибытии зерна и сбор денег с населения за хлеб. У них имелся список граждан, которые могли покупать государственное зерно по низким ценам. Иными словами, эдилы владели копией списка римских граждан. В помещении, расположенном в портике Метеллов на Марсовом поле, они раздавали талоны на получение зерна, а само зерно хранилось в римском порту, в огромных силосных ямах, вырытых вдоль Авентинского холма.

Два плебейских эдила того года (старшим в их паре был младший брат Цицерона, Квинт) не представляли собой конкурентов для курульных эдилов.

— Денег на игры от них ждать не приходится, — сказал Цезарь Бибулу, вздохнув при этом. — Кажется, они вообще не собираются заниматься городом.

Бибул с мрачной неприязнью посмотрел на своего коллегу.

— Не жди рвения и от курульного эдила, Цезарь. Я могу потратиться на хорошие игры, но на грандиозные мероприятия меня не хватит. И деньги свои я не буду мотать так, как это делаешь ты. К тому же я не намерен инспектировать сточные трубы или гидравлические насадки вдоль каждой водоводной трубы. А также перекрашивать храм Кастора и бегать по рынкам, проверяя там все весы.

— А что же ты намерен делать? — презрительно спросил Цезарь.

— Только необходимое, и ничего сверх того.

— Разве ты не считаешь, что весы необходимо проверять?

— Не считаю.

— Ладно, — отозвался Цезарь, опасно ухмыляясь. — Есть некий смысл в том, что мы располагаемся в храме Кастора. Если ты хочешь быть Поллуксом — давай, валяй. Но не забывай о судьбе Поллукса. В памяти людей он не сохранился, и никто его даже не упоминает.

Такой старт нельзя было назвать хорошим. Всегда слишком занятый, чтобы беспокоиться о тех, кто заявил о своем нежелании сотрудничать, Цезарь стал выполнять свои обязанности так, словно был единственным эдилом в Риме. У него имелась отличная сеть помощников, которые докладывали ему о любых правонарушениях. Он завербовал информаторами Луция Декумия и его братьев из общины перекрестка. Эти люди сообщали Цезарю о торговцах, которые недовешивают или недомеривают покупателям; о строителях, которые не соблюдают границ постройки или используют некачественный материал; о землевладельцах, которые обманывают водные компании, отводя на свои земли от главных водоводов трубы большего диаметра, чем предписывает закон. Цезарь немилосердно штрафовал нарушителей, и штрафы были крупные. Никто не избежал наказания, даже его друг Марк Красc.

— Ты начинаешь надоедать мне, — ворчал Красc уже в начале февраля. — Ты обошелся мне в целое состояние! Слишком мало цемента в строительном растворе, слишком мало балок в той инсуле, которую я возвожу на Виминале, — и, что бы ты ни говорил, она не вторгается на общественную землю! Пятьдесят тысяч сестерциев штрафа просто потому, что я подключился к сточной трубе и поставил личные туалеты в моих новых квартирах на Каринах? Это же два таланта, Цезарь!

— Нарушаешь закон — плати штраф, — ответил Цезарь, совершенно не раскаиваясь в содеянном. — Мне нужен каждый сестерций, который я могу положить в мой штрафной сундук, и я не собираюсь освобождать от этого моих друзей.

— Если ты будешь продолжать в таком духе, у тебя не останется друзей.

— Раз ты так говоришь, Марк, значит, ты — друг только в хорошую погоду, — произнес Цезарь, не вполне справедливо.

— Нет, это не так. Но если тебе необходимы деньги, чтобы финансировать зрелища, тогда займи их! Не жди, пока все деловые люди в Риме оплатят штрафами твои общественные феерии! — воскликнул Красc, задетый словами Цезаря. — Я дам тебе денег и не возьму процентов.

— Благодарю, но не надо, — твердо отказался Цезарь. — Если бы я это сделал, я тоже был бы другом в хорошую погоду. Если мне придется занять, я пойду к ростовщику и возьму у него.

— Ты не можешь этого сделать. Ты — сенатор.

— Могу, даже если я сенатор. Если меня выкинут из Сената за то, что я занял денег у ростовщика, Красc, со мной придется уйти еще пятидесяти сенаторам. — Глаза Цезаря блеснули. — А ты можешь кое-что сделать для меня.

— Что?

— Сведи меня с каким-нибудь неболтливым торговцем жемчугом, который захотел бы купить самые красивые жемчужины, какие он когда-либо видел. Впоследствии он перепродаст их за сумму много большую, чем заплатит мне.

— Ого! Что-то я не помню, чтобы ты декларировал жемчуг, когда регистрировал свои пиратские трофеи!

— Я его не декларировал. Точно так же, как ничего не сказал о тех пятистах талантах, которые взял себе. Моя судьба — в твоих руках, Марк. Ты можешь подать на меня в суд, и со мной покончено.

— Я не сделаю этого, Цезарь, если ты перестанешь меня штрафовать, — хитро ответил Красc.

— В таком случае тебе лучше сейчас же пойти к городскому претору и назвать мое имя, — смеясь, молвил Цезарь, — потому что так ты меня не купишь!

— Это все, что ты взял себе, — пятьсот талантов и горсть жемчужин?

— Это все.

— Я не понимаю тебя.

— Ничего страшного, меня никто не понимает, — сказал Цезарь, собираясь уходить. — Но поищи все-таки для меня торговца жемчугом, будь паинькой. Я бы сделал это сам, если бы знал, с чего начать. Можешь взять одну жемчужину в качестве комиссионных.

— Да не нужны мне твои жемчужины! — презрительно фыркнул Красc.

Цезарь оставил себе одну жемчужину, огромную, размером с клубнику и такого же цвета. Почему он это сделал, он не знал. Наверное, потому, что она стоила вдвое дороже тех пятисот талантов, которые он получил за все остальные. Просто какой-то инстинкт нашептал ему поступить так — и это произошло после того, как жаждавший приобрести жемчужину покупатель видел ее.

— Я бы дал за нее шесть или семь миллионов сестерциев, — сказал этот человек с легкой завистью.

— Нет, — отозвался Цезарь, подбрасывая жемчужину на ладони, — думаю, я сохраню ее. Фортуна подсказывает мне, что я должен сохранить ее для себя.

Легко относящийся к деньгам, Цезарь тем не менее умел подсчитывать их. И когда к концу февраля он их подсчитал, сердце его упало. В сундуке эдила собралось всего пятьсот талантов. Бибул дал понять, что внесет сто талантов на их первые игры, ludi Megalenses, празднество в честь матери богов Кибелы в апреле, и двести талантов на большие игры, ludi Romani, которые состоятся в сентябре. Цезарь вынужден был выложить тысячу талантов личных средств — это все, что у него было, кроме его бесценной земли, с которой он не мог расстаться. Благодаря этой земле он сохранял свое место в Сенате.

Согласно подсчетам Цезаря, ludi Megalenses обойдутся в семьсот талантов, а ludi Romani — в тысячу семьсот. Тысяча семьсот талантов — почти все, что у него было. Дело в том, что Цезарь намеревался устроить больше двух игр. Каждый курульный эдил должен организовывать игры, и чем грандиознее окажутся эти игры, тем больше почета заслужит эдил. Цезарь хотел еще провести на Форуме погребальные игры в честь своего отца. Он полагал, что они обойдутся ему в пятьсот талантов. Придется занять денег, затем обидеть всех, кто голосовал за него, продолжая штрафовать нарушителей для наполнения сундука эдила. Неразумно! Марк Красc вытерпел все это только потому, что, несмотря на скупость и глубокое убеждение в том, что человек обязан помогать своим друзьям даже за счет государства, он действительно любил Цезаря.

— Ты можешь взять у меня все, что я имею, Павлин, — сказал Луций Декумий, присутствовавший при подсчете.

Усталый и немного обескураженный, Цезарь тепло улыбнулся этому странному старику, который составлял огромную часть его жизни.

— Что ты, отец! На то, что у тебя есть, не нанять и пару гладиаторов.

— У меня почти двести талантов.

Цезарь присвистнул:

— Я понял, что выбрал не ту профессию! И это ты сумел скопить за все годы, что обеспечивал покой и защиту жителей между Священной улицей и улицей Фабрициев?

— Вроде того, — смиренно ответил Луций Декумий.

— Придержи их, отец. Не давай мне.

— Но где же ты собираешься достать остальные деньги?

— Я займу их в счет того, что заработаю пропретором в хорошей провинции. Я уже написал Бальбу в Гадес, и тот согласился дать мне рекомендательные письма нужным людям здесь, в Риме.

— А ты не можешь занять у него?

— Нет. Он — друг. Я не могу занимать у своих друзей, отец.

— Да, ты странный человек! — сказал Луций Декумий, качая седой головой. — Ведь для этого и существуют друзья.

— Только не в моем случае, отец. Если что-то случится и я не смогу вернуть долг, пусть лучше это будут незнакомые мне люди. Мне невыносима сама мысль о том, что мой идиотизм может стать причиной банкротства моих друзей.

— Если ты не сможешь вернуть деньги, Павлин, тогда я скажу, что с Римом покончено.

Цезарь вздохнул с некоторым облегчением.

— Согласен, отец. Я верну деньги, не тревожься. Тогда о чем же я сам-то беспокоюсь? — радостно продолжал он. — Я займу денег столько, сколько надо, чтобы стать величайшим эдилом в истории Рима!

И Цезарь начал занимать. В конце года у него накопилось тысяча талантов долга. Тысяча, а не пятьсот, как он предполагал. Немного помог Красc, пошептав ростовщикам, что у Цезаря блестящее будущее, так что не стоит заламывать большие проценты. Бальб тоже помог, сведя его с людьми благоразумными и не очень жадными. Легальная ставка — десять процентов. Единственное условие — Цезарь должен был начать выплачивать долг в течение года, иначе процент изменится с простого на сложный. И тогда он должен будет выплачивать проценты с тех процентов, под которые он занимал, а также с занятого капитала.

Ludi Megalenses были первые игры года и с религиозной точки зрения наиболее торжественные. Вероятно, потому, что они возвещали приход весны (в те годы, когда календарь совпадал с сезонами). И появились они после второй войны, которую Рим вел с Карфагеном. Именно тогда Ганнибал прошел по всей Италии. Именно тогда поклонение Великой Матери, Великой Азиатской Матери Земли, было введено в Риме. Храм ее воздвигли на Палатине с видом на долину Мурции и Большой цирк. Во многих отношениях культ Великой Матери был чужд консервативному Риму. Римляне питали отвращение к евнухам и ритуалам самобичевания. Это считалось религиозным варварством. Однако культ Богини был введен в тот момент, когда весталка Клавдия чудесным образом дотянула против течения Тибра баржу со сферическим камнем Великой Матери. И теперь Рим вынужден был страдать от последствий этого подвига — например, когда кастрированные жрецы, истекающие кровью от нанесенных себе ран, орали на улицах в четвертый день апреля, таская за собой изображение Великой Матери и выпрашивая подаяния у тех, кто вышел посмотреть на эту прелюдию к играм.

Сами игры были типично римскими и длились шесть дней, с четвертого по десятое апреля. В первый день — процессия, затем церемония в храме Великой Матери и наконец какие-нибудь зрелища в Большом цирке. Следующие четыре дня посвящались театральным представлениям в нескольких временных деревянных строениях, специально для этого воздвигнутых. В последний день игр процессия богов шествовала от Капитолия к Цирку, а затем в течение нескольких часов проходили гонки на колесницах в самом Цирке.

В качестве старшего курульного эдила Цезарь должен был председательствовать в первый день игр и приносить Великой Матери на удивление бескровную жертву. На удивление — потому что Кубаба Кибела была кровожадной женщиной. Жертвой служило блюдо трав.

Некоторые называли эти игры «Играми патрициев», потому что вечером первого дня, согласно обычаю, семьи патрициев ходили друг к другу в гости. Гостями их в эти дни могли быть только патриции. Считалось благоприятным знаком для патрициата, когда курульный эдил, приносящий жертву, принадлежал к их сословию — как, например, Цезарь. Бибул был плебеем и в день открытия игр чувствовал себя полным изгоем. Цезарь занимал специальное место на широких ступенях храма вместе с патрициями, оказывая особую честь роду Клавдиев Пульхров, имевших непосредственное отношение к присутствию Великой Матери в Риме.

Хотя в этот первый день празднующие эдилы и должностные лица не спустились в Большой цирк, а наблюдали за происходящим со ступеней храма Великой Матери, Цезарь устроил пышное представление в Цирке. Обычно толпа, следовавшая за кровавой процессией Богини, довольствовалась борьбой. Время не позволяло устроить гонки на колесницах. Но Цезарь придумал нечто более оригинальное. Он отвел воду из Тибра через Бычий форум, чтобы имитировать реку на арене Цирка, где spina — перегородка — служила островом, разделяющим этот поток. Под восторженные крики толпы весталка Клавдия с усилием тащила баржу от того конца Бычьего форума, где в последний день будут установлены ворота старта для колесниц, обвела ее вокруг spina и поставила у Капенских ворот стадиона. Баржа блестела позолотой, ее пурпурные паруса украшала вышивка. Все жрецы-евнухи собрались на палубе вокруг черного стеклянного шара, имитирующего сферический камень. Высоко на корме стояла статуя Великой Матери в колеснице, запряженной парой львов в натуральную величину. Цезарь не стал нанимать силача, одетого весталкой Клавдией. Он взял хрупкую, стройную красивую женщину, а мужчин спрятал в воде по самые плечи, чтобы они незаметно толкали баржу с позолоченным корпусом.

После этого трехчасового зрелища восторженная толпа начала расходиться по домам. Цезарь стоял, окруженный восхищенными патрициями, принимая их преувеличенные комплименты по поводу его вкуса и воображения. Бибул понял намек и ушел рассерженный, потому что никто не обращал на него внимания.

Не менее десяти театров было построено от Марсова поля до Капенских ворот. Самый большой из них вмещал десять тысяч зрителей, самый маленький — пятьсот. Не желая, чтобы театры выглядели тем, чем они являлись на самом деле, то есть времянками, Цезарь настоял на том, чтобы их покрасили, украсили, позолотили. Фарсы и мимы ставили в более крупных театрах, пьесы Теренция, Плавта и Энния — в меньших по размеру, а Софокла и Эсхила — в самых маленьких, построенных в греческом стиле. Трагедии исполнялись на любой вкус. В течение четырех дней все десять театров играли с раннего утра и почти до сумерек. Наслаждение. Истинное наслаждение, Цезарь устроил бесплатные закуски и напитки во время перерывов.

В последний день процессия собралась на Капитолии и прошла вниз через Римский Форум и по улице Триумфаторов к Большому цирку, неся позолоченные статуи богов — Марса и Аполлона, Кастора и Поллукса. Поскольку платил за все Цезарь, было неудивительно, что Поллукс оказался куда меньше размером, чем его близнец Кастор. Смех, да и только!

Хотя предполагалось, что игры будет финансировать государство, и гонки на колесницах были дороги сердцу каждого зрителя, фактически государство никогда не давало денег на развлечения. Это не остановило Цезаря, который в тот последний день ludi Megalenses устроил такие гонки, каких Рим никогда прежде не видел. Как старший курульный эдил, Цезарь должен был объявлять забеги. В каждом забеге по четыре колесницы — красная, синяя, зеленая и белая. Первый забег — для колесниц, запряженных четырьмя конями в ряд. В других забегах были два коня, запряженных в ряд, или два, запряженных цугом. Цезарь даже устроил забеги не впряженных в ярмо коней, несущих всадников прямо на голых спинах. Каждый забег объявлялся на пять миль — семь кругов вокруг перегородки-spina, узкий и высокий край которой был украшен множеством статуй. На одном ее конце находились семь золотых дельфинов, на другом — семь золотых яиц в больших кубках. Когда один круг кончался, нос одного дельфина опускался, а хвост поднимался и одно яйцо убирали из кубка. Каждый забег занимал четверть часа, что означало огромную скорость — дикий галоп. Если и случались падения, то это обычно происходило, когда огибали metae, где каждый возничий с намотанными вокруг талии вожжами и заткнутым за них кинжалом, чтобы освободиться от них при падении, ловко держался внутренней, более короткой стороны дорожки.

Толпа была в восторге, потому что Цезарь не делал длинных перерывов после каждого забега, а выпускал колесницы почти сразу друг за другом. Букмекеры пробирались между возбужденными зрителями, записывая ставки. Им приходилось безумно спешить, чтобы не отстать от хода событий. Все дешевые места были заняты. Жены сидели на коленях у мужей. Ни детей, ни рабов, ни даже вольноотпущенников не пускали, но женщины сидели рядом с мужчинами. На играх Цезаря в Большом цирке собрались более двухсот тысяч свободных римлян, а еще тысячи наблюдали происходящее со всех высоких точек на Палатине и Авентине.

— Это лучшие игры, когда-либо проводившиеся в Риме, — сказал Красc Цезарю в конце шестого дня. — Великолепная инженерная работа — отвести воду из Тибра, а потом убрать ее всю, чтобы земля высохла для гонок на колесницах.

— Эти игры — ничто, — усмехнулся Цезарь, — совсем нетрудно было использовать воду распухшего от дождей Тибра. Подожди до сентября, когда ты увидишь ludi Romani. Лукулл будет просто раздавлен, если, конечно, пересечет померий, чтобы посмотреть на это диво.

Но между ludi Megalenses и ludi Romani Цезарь затеял еще нечто столь необычное и эффектное, что Рим говорил об этом несколько лет. Когда в начале сентября город задыхался от наплыва сельских жителей, которые ринулись туда посмотреть большие игры, Цезарь устроил погребальные игры в честь своего отца и использовал для этого весь Римский Форум. Конечно, было жарко, на небе ни облачка. И он натянул над всей ареной тент из пурпурной парусины, прикрепив ее края к высоким зданиям на каждой стороне площади. Там, где не было зданий, вкопали столбы. Цезарь любил инженерное дело, ему нравилось изобретать, и он всегда лично следил за исполнением своих проектов.

Но когда началось это невероятное строительство, прошел слух, будто Цезарь собирается показать бой тысячи пар гладиаторов. Катул срочно созвал Сенат.

— Что ты задумал, Цезарь? — грозно вопросил Катул в Палате. — Я всегда знал, что ты намерен подорвать Республику, но тысяча пар гладиаторов, когда нет легионов, чтобы защитить наш любимый город? Это не тайно прорыть туннель для воды, это — использовать боевой таран!

— Что ж, — медленно произнес Цезарь, встав с кресла на курульном возвышении, — это правда, что у меня есть мощный таран. Правда также и то, что я тайно прорыл не один туннель. Но я всегда делал одно с помощью другого. — Он оттянул ворот туники и опустил голову, словно обращаясь к чему-то скрытому там, в глубинах одежды. — Я правду говорю, мой боевой таран? — Рука его упала, ворот туники встал на место. Цезарь поднял голову и пленительно улыбнулся. — Он говорит, что это правда.

Красc испустил нечто среднее между мяуканьем и воем, но прежде чем его смех набрал силу, послышался радостный вопль Цицерона. Вся Палата грохнула от хохота. Катул потерял дар речи и побагровел.

После этого Цезарь назвал количество выступающих, которое он собирается выставить, — триста двадцать пар гладиаторов в серебряных доспехах.

Но перед началом погребальных игр новая сенсация привела в ярость Катула и его коллег. Когда занялся рассвет и Форум явился перед домами на краю Гермала — северо-западного склона Палатинского холма — подобно гомеровскому мягко колышущемуся темно-винному морю, римляне, пришедшие сюда очень рано, чтобы занять лучшие места, увидели на Римском Форуме кое-что еще помимо натянутого тента. Этой ночью Цезарь поставил все статуи Гая Мария на их пьедесталы и вернул боевые трофеи Гая Мария обратно в храм Чести и Доблести, который тот построил на Капитолии. И что могли поделать с этим консерваторы из Сената? Ничего. Рим никогда не забывал — и не переставал любить — великолепного Гая Мария. Из всего, что сделал Цезарь за тот памятный год, когда был курульным эдилом, возвращение Гая Мария оказалось его величайшим актом.

Естественно, Цезарь не упустил возможности напомнить всем выборщикам, кем он является. На каждой маленькой арене, где сталкивались пары гладиаторов, — на дне колодца комиций, в пространстве между трибуналами, около храма Весты, перед портиком Маргарита, на Велии, примыкающей к Палатину высоте, от которой вела к Форуму Священная улица, — везде он вывесил родословную своего отца, вплоть до Венеры и Ромула.

Через два дня Цезарь и Бибул открыли ludi Romani, которые на этот раз длились двенадцать дней. Шествие от Капитолия через Римский Форум к Большому цирку заняло три часа. Старшие магистраты и Сенат возглавляли парад, за ними следовали юноши на красивых конях, затем все колесницы, которым предстоит участвовать в гонках, и атлеты, которые будут состязаться. Сотни танцоров, фигляров, музыкантов; карлики, наряженные сатирами и фавнами; все проститутки Рима, облаченные в покрывала цвета пламени; рабы, несущие сотни великолепных серебряных и золотых урн и ваз; воины-шуты в алых туниках с бронзовыми поясами, в удивительных, украшенных гребнем шлемах, угрожающе размахивающие мечами и пиками; жертвенные животные… И наконец в последних, самых почетных рядах — все двенадцать главных богов, а также множество других богов и героев, которых несли на открытых носилках из золота и пурпура, раскрашенных, как живые люди, в изысканных одеждах.

Поскольку римляне обожали цветы, Цезарь украсил Большой цирк мириадами живых цветов. Огромная аудитория доходила до обморочного состояния от запаха роз, фиалок, левкоев, желтофиолей. Раздавались бесплатные прохладительные напитки. Зрителей ожидали новшества всех видов, от канатоходцев до изрыгателей огня и полуголых женщин, готовых, казалось, вывернуться наизнанку.

Каждый день игр приносил что-то новое, а гонки на колесницах вообще превзошли все увиденное Римом раньше. Бибул жаловался всем подряд:

— Он обещал мне, что я буду Поллуксом при нем, Касторе. Он оказался прав! Лучше бы я сберег мои триста талантов. Ведь они пошли лишь на еду и вино, изливающееся в жадные глотки двухсот тысяч бездельников, а он поставил себе в заслугу все остальное.

Цицерон поделился с Цезарем:

— Вообще мне игры не нравятся, но, должен признаться, твои были великолепны. Самые щедрые в истории. Это похвально. Но вот что мне понравилось в твоих играх больше всего — они не были вульгарными.

Тит Помпоний Аттик, всадник-плутократ, сказал Марку Лицинию Крассу, сенатору-плутократу:

— Блестяще. Ему удалось дать заработать всем. Что за год выдался для цветочников и оптовиков! Они будут теперь голосовать за него на протяжении всей его политической карьеры. Не говоря уже о пекарях, мельниках… О, очень, очень умно!

А молодой Цепион Брут так объявил Юлии:

— Дяде Катону очень не понравились игры. Конечно, он дружит с Бибулом. Но почему твой отец всегда должен так выставляться?

Катон ненавидел Цезаря.

Когда он наконец вернулся в Рим — как раз в то время, когда Цезарь вступил в должность курульного эдила, — он приступил к исполнению завещания своего брата Цепиона. Для этого пришлось пойти к Сервилии и Бруту, который в свои неполных восемнадцать лет уже преуспевал на Форуме, хотя еще не участвовал ни в одном судебном процессе.

— Мне не нравится, что теперь ты патриций, Квинт Сервилий, — сказал Катон, пунктуальный в отношении личных имен, — но поскольку я не хотел быть никем другим, кроме как Порцием Катоном, то полагаю, что должен это одобрить. — Он вдруг наклонился вперед. — Что ты делаешь на Форуме? Ты должен быть на поле сражения в чьей-нибудь армии, как твой друг Гай Кассий.

— Брут получил освобождение, — высокомерно пояснила Сервилия, подчеркивая имя своего сына.

— Никого нельзя освобождать от службы Отечеству, кроме калек.

— У него слабая грудь, — сказала Сервилия.

— Его грудь скоро поправится, если он выполнит свой долг и начнет служить в легионах. Да и кожа станет получше.

— Брут пойдет служить тогда, когда я сочту, что он здоров.

— У него что, языка нет? — строго спросил Катон. Не так агрессивно, как до своей поездки на Восток, хотя и довольно напористо. — Неужели он не может отвечать за себя сам? Ты подавляешь мальчика, Сервилия. А это не по-римски.

Все это Брут слушал молча, обдумывая очень трудную дилемму. С одной стороны, он хотел, чтобы в этом — как и в любом другом — его мать потерпела поражение. Но с другой стороны, он очень боялся стать военным. Кассий с радостью пошел служить в легионы, а у Брута появился кашель, который все ухудшался. Больно было видеть, как он падает в глазах дяди Катона. Но дядя Катон не выносит слабость любого рода. Дядя Катон, обладатель множества наград за храбрость в бою, никогда не поймет людей, которые не испытывают радостного трепета, беря в руки меч. И Брут закашлялся. Кашель начался где-то в низу груди, поднимаясь к горлу и выдавая обильную мокроту. Брут в отчаянии посмотрел на мать, на дядю, пробормотал извинения и вышел.

— Видишь, что ты наделал? — упрекнула Сервилия, оскалив зубы.

— Ему следует заниматься физкультурой и больше бывать на открытом воздухе. Я также подозреваю, что ты лечишь всякими снадобьями его кожу. Она выглядит ужасно.

— Брут — не твоя забота.

— По условию завещания Цепиона — моя.

— Им занимается дядя Мамерк, и он в тебе не нуждается. Фактически, Катон, никто в тебе не нуждается. Почему бы тебе не уйти и не броситься в Тибр?

— Все нуждаются во мне, это очевидно. Когда я уезжал на Восток, твой мальчик стал ходить на Марсово поле, и некоторое время было заметно, что из него может получиться настоящий мужчина. А теперь я вновь вижу маменькину болонку! Более того! Как ты могла позволить ему заключить брачный контракт с девочкой без приличного приданого, еще одной презренной патрицианкой? Какие же хилые дети у них будут!

— Надеюсь, — ледяным тоном произнесла Сервилия, — что у них родятся сыновья, подобные отцу Юлии, и дочери, похожие на меня. Что бы ты ни говорил о патрициях и о старой аристократии, Катон, в отце Юлии видно все, чем должен обладать римлянин, — солдат, оратор, политик. И кстати, Брут сам желал этого брака. Мне даже жаль, что это была не моя идея. Кровь невесты так же хороша, как и у него, а это намного важнее, чем приданое! Однако — чтобы ты знал! — ее отец гарантирует приданое в сто талантов. Впрочем, Брут не нуждается в девушке с большим приданым — теперь, когда он наследник Цепиона.

— Если он готов ждать невесту несколько лет, он мог бы подождать еще немного и жениться на моей Порции, — сказал Катон. — Я был бы очень рад этому союзу! Деньги моего дорогого Цепиона перешли бы к детям обеих ветвей его семьи.

— О, понимаю! — фыркнула Сервилия. — Так вот в чем истина, Катон? Не пожелал изменить имя, чтобы получить деньги Цепиона, но зато какой блестящий замысел — получить деньги через женскую линию! Чтобы мой сын женился на девушке из рода рабыни? Только через мой труп!

— И все же это может случиться, — самодовольно сказал Катон.

— Если это случится, я накормлю девчонку горячими углями!

Сервилия напряглась, понимая, что ее уколы не влияют на Катона так, как раньше. Он стал холоден, отчужден, его трудно было ранить. И она выпустила свое самое мерзкое жало.

— Помимо того, что отец Порции — потомок рабыни, следовало бы подумать и о ее матери. Уверяю тебя, что никогда не разрешу моему сыну жениться на дочери женщины, которая не в состоянии дождаться, пока ее муж вернется домой!

В прежние дни он набросился бы на нее с оскорблениями и криками. Сегодня же он словно окаменел и долго молчал.

— Я думаю, этот факт следует прояснить, — наконец вымолвил он.

— С удовольствием. Атилия — очень шаловливая девочка.

— О, Сервилия, ты — одна из самых веских причин, по которым Риму необходимы законы, обязывающие женщин держать язык за зубами.

Сервилия нежно улыбнулась.

— Спроси любого из твоих друзей, если не веришь мне. Спроси Бибула, Фавония или Агенобарба. Они были здесь и все видели. Это не секрет!

Он стиснул губы так плотно, что их не стало видно.

— Кто? — спросил он.

— Ну конечно, этот римлянин из римлян! Цезарь. И не спрашивай, который Цезарь. Ты знаешь, у какого Цезаря такая репутация. Да, это будущий тесть моего дорогого Брута.

Катон молча поднялся.

Он немедленно пошел в свой скромный дом, расположенный на скромной улице в глухом центре Палатина, где он, не успев поздороваться с женой и детьми, разместил в единственной гостевой комнате своего друга философа Афинодора Кордилиона.

Поразмыслив, Катон решил, что злая выходка Сервилии имела под собой основания. Атилия изменилась. Во-первых, она теперь редко улыбалась и позволяла себе заговаривать первой, не дожидаясь, когда к ней обратятся. Во-вторых, ее груди налились, и это странным образом оскорбляло его. Прошло целых три дня с тех пор, как Катон прибыл в Рим, но он еще не посетил ее спальню (предпочитая занимать спальню хозяина один), чтобы утолить то, что даже его глубокоуважаемый прадед Катон Цензор считал естественной потребностью, вполне дозволенной между мужем и женой (или рабыней и хозяином). Воистину восхитительной потребностью.

О, какой дорогой, добрый, великодушный бог помешал ему? А ведь он мог воспользоваться ею, не зная, что она уже побывала в чьих-то руках! При этой мысли Катон содрогнулся и постарался подавить в себе отвращение. Цезарь. Гай Юлий Цезарь, худший из этой испорченной и развращенной компании аристократов. Что он нашел в Атилии, которую сам Катон выбрал только потому, что она была абсолютной противоположностью хорошо сложенной, смуглой, прелестной Эмилии Лепиде? Катон знал, что он немного туповат, потому что это вдалбливали ему с детства, но ему не пришлось долго отгадывать причину поступка Цезаря. Будучи патрицием, тот собирался сделаться демагогом, еще одним Гаем Марием. Сколько жен доблестных приверженцев традиций он соблазнил? Слухов ходило много. А он, Марк Порций Катон, еще даже не достиг сенаторского возраста… и все же его считают достойным противником. Это хорошо! Это говорит о том, что он, Марк Порций Катон, обладает силой и волей и может впоследствии приобрести большое влияние на Форуме и в Сенате. Цезарь наставил ему рога! Ни на секунду не приходило Катону в голову, что причиной этого послужила Сервилия, потому что он не знал о ее интимных отношениях с Цезарем.

То, что начала смерть Цепиона, завершило предательство Атилии. Никогда не любить! Никогда, никогда не любить. Любовь означает бесконечную боль.

Катон не стал говорить с Атилией. Он просто позвал в свой кабинет управляющего и велел ему собрать вещи бывшей жены и выкинуть ее из дома, отослав обратно к брату. Несколько наскоро нацарапанных слов — и все. Атилия была разведена. И Катон не вернет ни сестерция из приданого распутницы. Сидя в кабинете, Катон слышал ее голос, вопли, рыдания, отчаянный зов детей, и все это время голос управляющего перекрывал все прочие звуки — от горестных криков до беготни рабов, торопящихся выполнить приказание хозяина. Наконец хлопнула входная дверь. После этого управляющий постучал в дверь кабинета.

— Госпожа Атилия ушла, господин.

— Пришли ко мне детей.

Ждать пришлось недолго, они вошли, сбитые с толку суматохой, не зная, что произошло. Оба ребенка были рождены от Катона. Он не мог отрицать этого даже теперь, когда его грызли сомнения. Порции исполнилось шесть лет. Высокая, худенькая, угловатая, с каштановыми волосами, густыми и вьющимися. У девочки были отцовские серые, широко расставленные глаза, его длинная шея, его нос, только поменьше. Катону-младшему — четыре года. Тощий мальчик, он всегда напоминал отцу, каким он сам был в те дни, когда этот выскочка марс Силон высунул его из окна и грозился бросить на острые скалы. Только Катон-младший был скорее застенчивым, чем смелым, его легко довести до слез. И, увы, уже сейчас было видно, что Порция умна. Она рождена маленьким оратором и философом. Бесполезные способности для девочки.

— Дети, я развелся с вашей матерью по причине ее неверности, — сказал Катон своим обычным жестким немелодичным голосом. — Она вела себя непристойно, доказав, что не может быть ни женой, ни матерью. Я запретил ей приходить в этот дом и вам не разрешаю видеться с ней.

Маленький мальчик едва ли понимал все эти взрослые слова, он почувствовал только, что случилось что-то ужасное и это касается мамы. Его большие серые глаза наполнились слезами, губы задрожали. Он не разрыдался только потому, что сестра вдруг крепко схватила его за руку — сигнал, что он должен контролировать себя. А она, маленький стоик, готовая умереть, лишь бы доставить удовольствие отцу, стояла перед ним — преданная, несгибаемая, ни слезинки в глазах.

— Маму выслали, — сказала она.

— Можно и так сказать.

— Она еще гражданка? — спросила Порция неприятным голосом, очень похожим на голос отца.

— Я не могу лишить ее этого, Порция, да и не хочу. Я только лишил ее участия в нашей жизни, ибо она не заслуживает этого. Ваша мать — плохая женщина. Проститутка, шлюха, распутница, прелюбодейка. Она общалась с человеком по имени Гай Юлий Цезарь. Он — воплощение всего, что дорого патрициату: продажный, аморальный, старомодный.

— И мы никогда больше не увидим маму?

— Не увидите, пока вы живете под моей крышей.

Смысл взрослых слов наконец дошел до детей. И четырехлетний Катон-младший неутешно зарыдал.

— Я хочу мою маму! Я хочу мою маму! Я хочу мою маму!

— Плакать нехорошо, — сказал отец, — когда слезы льют по недостойному поводу. Ты будешь вести себя как настоящий стоик и перестанешь плакать. Это не по-мужски. Ты не должен видеть маму. Порция, уведи его. В следующий раз, когда я его увижу, я хочу видеть мужчину, а не глупого сопливого мальчишку.

— Я объясню ему, — сказала Порция, глядя на отца со слепым обожанием. — Раз мы с тобой, папа, значит, все хорошо. Мы больше любим тебя, чем маму.

Катон застыл.

— Никогда не любите! — крикнул он. — Никогда, никогда не любите! Стоик не любит! Стоик не хочет, чтобы его любили!

— Не думаю, чтобы Зенон запретил любовь, он запретил только неправильные поступки, — возразила дочь. — Разве неправильно любить все хорошее? Ты — хороший, папа. Я должна тебя любить. Зенон говорит, что это правильно.

Что же ответить на такое?

— В таком случае сдерживайся и никогда не допускай, чтобы любовь управляла тобой, — сказал он. — Ничто из того, что затуманивает ум, не должно управлять тобой. А эмоции затуманивают ум.

Когда дети удалились, Катон покинул комнату. Совсем недалеко, если пройти по колоннаде, его ждали Афинодор Кордилион, бутыль вина, несколько хороших книг и беседа. Отныне вино, книги и беседы должны заполнить образовавшуюся пустоту.

Да, Катону дорого стоила встреча с блестящим курульным эдилом, тем более что он так превосходно справлялся со своими обязанностями. И с таким вкусом!

— Он ведет себя так, словно он — царь Рима, — поделился Катон с Бибулом.

— Думаю, он и сам считает себя царем Рима, раздавая зерно и устраивая цирковые представления. И все грандиозно, от легкости, с какой он общается с простыми людьми, до высокомерия в Сенате.

— Он — мой заклятый враг.

— Он — враг каждого, кто стоит за соблюдение mos maiorum: никто ни на йоту не должен быть выше представителей своего класса, — сказал Бибул. — Я буду бороться с ним, пока жив.

— Он — новый Гай Марий, — произнес Катон.

— Марий? Нет, Катон, нет! Гай Марий знал, что он никогда не станет царем Рима, ведь он был простым землевладельцем из Арпина, как и его сельский родственник Цицерон. Цезарь — не Марий, поверь мне. Цезарь — еще один Сулла. И это хуже, намного хуже.

В квинтилии того года Марк Порций Катон был выбран квестором и вытащил жребий старшего из троих городских квесторов. Двумя его коллегами оказались влиятельный плебей Марк Клавдий Марцелл и некий Лоллий из той пиценской семьи, которую Помпей Великий успешно забросил в самое сердце римского господства — Сенат и комиции.

За несколько месяцев до вступления в должность, когда ему позволено будет войти в Сенат, Катон занялся изучением торгового дела и соответствующих законов. Он нанял ушедшего в отставку бухгалтера казначейства, чтобы тот объяснил ему, каким именно образом tribuni aerarii, которые возглавляли эту сферу, ведут свои счета. Он зубрил эту науку до тех пор, пока не стал знать о государственных финансах столько, сколько знал Цезарь. Однако Катон совершенно не осознавал того факта, что премудрости, запомнить которые ему стоило огромного труда, Цезарь схватывал на лету.

Квесторы легко относились к своим обязанностям, не утруждая себя контролем за казной. Важная часть работы городского квестора заключалась во взаимодействии с Сенатом, который сначала обсуждал, а потом определял, куда следует направить государственные ресурсы. При рассмотрении финансов Рима квесторы обычно бегло просматривали казначейские книги и утверждали все цифры. Они также оказывали услуги своим друзьям и семьям, если эти люди почему-либо задолжали государству, закрывая глаза на этот факт или приказывая вымарать их имена из регистрационных книг. Короче говоря, квесторы, работающие в Риме, попросту предоставляли постоянным работникам казначейства самим заниматься всеми денежными вопросами. И конечно, никто из чиновников казначейства, не говоря уж о Марцелле и Лоллии, двух других городских квесторах, не имели ни малейшего понятия, что скоро все радикально изменится.

Катон, как всегда, решил и здесь навести порядок. Более того, он решил явить себя более тщательным ревнителем порядка, нежели Помпей Великий на Нашем море. На рассвете пятого дня декабря, в день вступления в должность, он постучал в дверь цокольного этажа храма Сатурна и понял, что, хотя солнце уже взошло, на работу еще никто не пришел.

— Рабочий день начинается с рассвета, — заявил Катон главе казначейства, Марку Вибию, когда этот достойный человек прибыл, запыхавшийся, после того как за ним срочно послали.

— Такого правила нет, — вкрадчиво принялся объяснять Марк Вибий. — Мы работаем по расписанию, которое определили для себя сами. И это гибкое расписание.

— Чушь! — презрительно изрек Катон. — Я — выбранный куратор этого учреждения. Я намерен следить за тем, чтобы Сенат и народ Рима всегда определенно знали, куда идет каждый сестерций налогоплательщиков. Не забывай: ты и все, кто здесь работает, получают жалованье из тех же налоговых денег!

Не очень хорошее начало. И с этого момента дела для Марка Вибия пошли все хуже и хуже. Ему подкинули фанатика. Когда в прошлом Фортуна изредка наказывала его беспокойным квестором, Вибий ставил человека на место, не знакомя его со спецификой работы казначейства. Ретивый квестор делал только то, что ему разрешали. К сожалению, с Катоном эта тактика не сработала. Он обнаружил такие же знания по работе казначейства, какими обладал и Марк Вибий. А может быть, и большие.

С собой Катон привел нескольких рабов, которых он обучил различным аспектам ведения дел казначейства. Ежедневно он являлся на рассвете с маленькой свитой и приступал к своему основному занятию — сводить с ума Вибия и его чиновников. «Что это? Почему это? Где был такой-то? Когда получал такой-то?» И так далее, и тому подобное. Катон был настойчив до обидного. И от него нельзя было отделаться каким-нибудь небрежным ответом. Он оказался невосприимчив ни к иронии, ни к сарказму, ни к оскорблениям, ни к лести, ни к извинениям, ни к обморокам, ни к истерическим и сердечным приступам.

После двух месяцев такой жизни Марк Вибий собрался с духом и явился к своему патрону Катулу — поискать утешения.

— У меня такое ощущение, — с возмущением жаловался Марк Вибий, — словно все фурии преследуют меня яростнее, чем преследовали Ореста. Мне все равно, что ты сделаешь, чтобы заткнуть рот Катону и выслать его, но я хочу, чтобы это было сделано! Я был твоим верным и преданным клиентом более двадцати лет, я — tribunus aerarius первого класса, и вот теперь мой рассудок и мое положение под угрозой. Избавься от Катона!

Первая попытка провалилась. Катул предложил Палате дать Катону специальное задание проверять армейские счета, коль скоро он так блестяще умел это делать. Но Катон просто рекомендовал четырех человек, которым можно было временно поручить эту работу, не входящую в сферу деятельности выбранного квестора. Спасибо, он будет исполнять то дело, на которое поставлен народом Рима.

После первого провала Катул разработал более хитрые тактические ходы. И опять его постигла неудача. А метла тем временем тщательно выметала каждый угол казначейства, при этом не изнашиваясь и потому оставаясь в употреблении. В марте покатились головы. Сначала один, потом два, потом три, четыре, пять чиновников узнали, что Катон уволил их и очистил их рабочие столы. Затем, в апреле, опустился топор: Катон изгнал Марка Вибия да еще и оскорбил обвинением в мошенничестве.

Катул оказался в ловушке. Как патрон Вибия он вынужден был лично защищать того в суде. Одного дня знакомства с документами оказалось достаточно: Катул понял, что проиграет. Пора было воззвать к сознательности Катона, к уважению освященных временем правил системы «клиент — патрон».

— Дорогой мой Катон, ты должен остановиться, — сказал Катул, когда суд прервался на день. — Я знаю, что бедняга Вибий был не особенно аккуратен. Да, ему следовало быть более внимательным к работе! Но он — один из нас. Увольняй всех счетоводов, выгоняй, кого хочешь, но оставь на работе бедного Вибия. Пожалуйста! Я даю тебе слово консуляра и бывшего цензора: отныне Вибий будет вести себя безупречно. Отзови это ужасное обвинение! Оставь человеку хоть что-то.

Это было сказано вежливо, спокойно. Но у Катона имелась только одна градация громкости — голосить что есть мочи. Ответ он прокричал, как обычно, громогласно, так что все присутствующие замерли и повернулись к собеседникам, чтобы уловить смысл происходящего.

— Квинт Лутаций, тебе должно быть стыдно! — заорал Катон. — Как ты можешь быть таким безразличным к собственному dignitas? Откуда у тебя наглость напоминать мне о том, что ты консуляр и экс-цензор, а потом уговаривать не выполнять долг, которому я присягал? Вот что я скажу тебе: мне будет очень стыдно, если ты вынудишь меня позвать судебных приставов, чтобы они выгнали тебя за попытку извратить ход римского правосудия! Ибо именно это ты делаешь! Извращаешь римское правосудие!

Сказав это, Катон гордо отошел, оставив Катула стоять с открытым ртом. Катул пребывал в таком замешательстве, что, когда слушание возобновилось на следующий день, он вообще не явился в суд для защиты. Вместо этого Катул попытался исполнить свои обязанности патрона, уговорив жюри вынести оправдательный приговор, даже если Катону удалось представить больше улик, чем Цицерону в деле против Верреса. Катул не будет никого подкупать. Разговор дешевле и более этичен. Одним из присяжных был квестор Марк Леллий, коллега Катона. И Леллий согласился голосовать за освобождение Вибия. Но он был очень болен, и Катул приказал принести его в суд на носилках. Был вынесен оправдательный приговор. Благодаря Леллию голоса разделились поровну. А раз поровну — значит, приговор оправдательный.

Расстроило ли это Катона? Ничего подобного. Когда Вибий появился в казначействе, Катон преградил ему дорогу. Катон не согласился вновь принять Вибия на работу. В конце даже Катул, которого позвали присутствовать при этой неприятной публичной сцене у дверей казначейства, вынужден был отступить. Вибий потерял работу — и разговор окончен. После этого Катон отказался выплатить Вибию положенные деньги.

— Ты должен! — кричал Катул.

— Нет, не должен! — кричал Катон. — Он обманывал государство, он должен государству намного больше, чем положено ему при увольнении. Пусть это послужит Риму хотя бы малой компенсацией.

— Но почему? Почему? Почему? — требовал Катул. — Ведь Вибий был оправдан!

— Я не собираюсь засчитывать голос больного человека! — кричал Катон. — Из-за лихорадки Леллий ничего не соображал!

Катул вынужден был отступить. Абсолютно уверенные в том, что Катон проиграет, уцелевшие чиновники казначейства уже собирались отпраздновать это событие. Но после того как Катул увел плачущего Вибия, они поняли все. Словно по волшебству все отчеты, все книги оказались на своих местах. Должников заставили выправить годы неплатежей, а кредиторам вдруг возвратили суммы, занятые несколько лет назад. Марцелл, Леллий, Катул и Сенат тоже поняли намек. Великая казначейская война закончилась. Только один человек устоял на ногах: Марк Порций Катон. Весь Рим хвалил его, пораженный тем, что правительство Рима наконец-то получило деятеля столь некоррумпированного. Его нельзя ни уговорить, ни купить. Катон стал знаменитым.

— Знаешь, чего я не понимаю? — сказал потрясенный Катул своему любимому зятю Гортензию. — Что Катон делает со своей жизнью? Он действительно думает, что может набрать голоса своей неподкупностью? Это сработает во время трибутных выборов — может быть. Но если он будет продолжать так, как начал, то никогда не победит на выборах в центуриях. Никто из первого класса не захочет за него голосовать.

Гортензий был склонен к компромиссу.

— Я понимаю, в какое оскорбительное положение он тебя поставил, Квинт, но должен сказать, что восхищаюсь им. Потому что ты прав. Он никогда не победит на консульских выборах в центуриях. Вообрази, какая страсть нужна, чтобы сделать такого честного человека, как Катон!

— Ты — разводящий рыбу дилетант, — огрызнулся Катул, теряя терпение, — и денег у тебя куда больше, чем мозгов!

Выиграв Великую казначейскую войну, Катон принялся искать новые поля сражений. И преуспел, начав проверять финансовые записи, хранимые в Табуларии Суллы. Они могли быть устаревшими, но один комплект очень хорошо сохранившихся отчетов дал ему идею для следующей войны. Это были записи, перечисляющие всех тех, кому во время диктаторства Суллы были уплачены суммы в два таланта за убийство людей, объявленных государственными изменниками. Сами по себе списки ничего не говорили. Только цифры. Но Катон стал изучать каждого человека в этих списках. Всех, кому заплатили два таланта, и иногда не по одному разу. Он желал обвинить тех, кто получил их, прибегнув к насилию. В то время это было законно — убить человека из списка проскрибированных, но дни Суллы миновали. Катон мало задумывался о том, какие шансы будут в сегодняшнем суде у этих тогда ненавистных и поносимых людей. Даже если сегодняшние суды — детище Суллы.

Печально, но одна маленькая червоточина съела праведную нравственность побуждений Катона. Ибо в этом новом проекте он увидел возможность сильно затруднить жизнь Гаю Юлию Цезарю. Закончив год в должности курульного эдила, Цезарь получил другую должность. Он был назначен судьей в суд по делам об убийствах.

Катон никогда не думал, что Цезарь захочет сотрудничать с одним из «хороших людей» и судить получателей двух талантов, которые совершали убийства ради вознаграждения. Он ожидал, что Цезарь применит привычную тактику председателя суда, которую обычно используют, желая вывести кого-либо из-под суда. К огорчению Катона, Цезарь не только согласился с ним, но даже предложил помощь.

— Присылай — я буду их судить, — весело сказал Цезарь Катону.

Разумеется, весь Рим гудел, когда Катон развелся с Атилией и отослал бывшую супругу к ее брату без приданого, указав на Цезаря как на ее любовника. Однако Цезарь полагал, что это еще не повод чувствовать неловкость при общении с Катоном. Не в характере Цезаря были и угрызения совести по поводу печальной участи Атилии. Сама виновата: могла ведь и отказать Цезарю. Таким образом, председатель суда по делам об убийствах и неподкупный квестор хорошо поладили между собой.

Спустя некоторое время Катон оставил в покое мелких рыбешек — всех этих рабов, вольноотпущенников и центурионов, которым зловещие два таланта потребовались для того, чтобы обеспечить себе более-менее приличное существование. Он решил выдвинуть обвинение против Катилины, повинного в убийстве Марка Мария Гратидиана. Это случилось после того, как Сулла одержал победу в сражении у ворот Рима у Квиринальского холма. Марий Гратидиан был в то время шурином Катилины. Позднее Катилина наследовал его поместье.

— Катилина — дурной человек, и я намерен покончить с ним, — сказал Катон Цезарю. — Если я этого не сделаю, то в будущем году он станет консулом.

— Как, по-твоему, он решит действовать, став консулом? — полюбопытствовал Цезарь. — Я согласен с тобой, он дурной человек, но…

— Став консулом, он превратится в Суллу.

— В диктатора? Не сможет.

В эти дни в глазах Катона всегда стояла боль, но он сурово и твердо посмотрел в холодные, тусклые глаза Цезаря.

— Он — из рода Сергиев, старейшего в Риме, включая и твой, Цезарь. Если бы Сулла не был знатного происхождения, он не стал бы диктатором. Вот почему я не доверяю вам, аристократам древней крови. Вы все — потомки царей и поэтому сами хотите быть царями.

— Ты неправ, Катон. По крайней мере, в отношении меня. А что касается Катилины… Его деятельность при Сулле была, конечно, отвратительной. Так почему бы не попытаться? Просто я не думаю, что ты выиграешь.

— Нет, я выиграю! — крикнул Катон. — У меня десятки свидетелей, готовых поклясться, что видели, как Катилина отрубил Гратидиану голову.

— Тебе лучше отложить слушание до выборов, — посоветовал Цезарь. — Мой суд быстрый. Я не теряю зря времени. Если ты привлечешь его сейчас, слушание закончится прежде, чем закроется прием кандидатур на курульные выборы. Это означает, что в случае оправдательного приговора Катилина сможет баллотироваться. Но если ты обвинишь его позднее, перед самыми выборами, мой кузен Луций Цезарь как наблюдатель никогда не допустит в число кандидатов человека, обвиненного в убийстве.

— Это только отодвигает черный день, — упрямился Катон. — Я желаю, чтобы Катилину выгнали из Рима. Пусть и не мечтает стать консулом!

— Ну хорошо. После не пеняй, — сказал Цезарь.

Голова у Катона немного кружилась от одержанных побед. Суммы по два таланта потекли в казну, поскольку Катон настоял на исполнении закона, который консул-цензор Лентул Клодиан записал на таблицах несколько лет назад. А закон требовал возвращения всех этих денег, каким бы способом они ни были собраны. Катону следовало предвидеть отсутствие препятствий в деле Луция Сергия Катилины. Как квестор, он не выдвигал обвинение сам. Выбор обвинителя — Луция Лукцея, близкого друга Помпея и знаменитого оратора, — был хорошо продуман. Тонкий ход. Он показывал, что суд над Катилиной является отнюдь не прихотью партии «хороших», но делом, к которому все римляне должны отнестись исключительно серьезно. Очень важное дело, объединившее представителей самых разных фракций. Один из друзей Помпея согласился ради этого даже на сотрудничество с boni. И Цезарь тоже участвует в этом!

Когда Катилина услышал, что именно для него готовят, он стиснул зубы и ругнулся. Дважды подряд ему отказывали в регистрации на консульских выборах из-за судебного процесса. И теперь вот — опять судебный процесс. Пора покончить с этими непонятными преследованиями, нацеленными в самое сердце патрициата. И кто этим занимается? Такой выскочка, как Катон, потомок раба! На протяжении жизни многих поколений Сергиям отказывали в высоких должностях из-за их бедности. Так происходило и с Юлиями Цезарями, пока богатства Гая Мария не позволили им вновь подняться. Что ж, Сулла вознес Сергиев еще выше, и Луций Сергий Катилина собирался усадить весь свой род в курульные кресла из слоновой кости, даже если для этого ему придется перевернуть весь Рим! Кроме того, у него была очень амбициозная жена — прекрасная Аврелия Орестилла. Он любил ее до безумия и хотел доставить ей удовольствие. А это означало — стать консулом.

И только когда Катилина понял, что суд состоится перед выборами, он решился на активные действия. На сей раз его оправдают вовремя, чтобы он успел баллотироваться — если сумеет обеспечить себе оправдательный приговор. И он отправился к Марку Крассу и заключил сделку с этим сенаторским плутократом. В обмен на поддержку Красса в суде Катилина, став консулом, проведет через Сенат и Трибутное собрание два любимых Крассовых проекта: жители Галлии по ту сторону Пада станут полноправными римскими гражданами, а Египет официально войдет в империю Рима как частное владение Красса.

Хотя Красc никогда не считался одним из выдающихся адвокатов и не блистал ни техникой построения защиты, ни особым умом, ни великим ораторским искусством, он тем не менее обладал репутацией грозного сутяги — из-за упрямства и огромного желания всеми силами защитить даже самого бедного из своих клиентов. Его также очень уважали во всаднических кругах и искали дружбы с ним, потому что в основе всех деловых предприятий Рима лежал капитал Красса. В ту пору все жюри были тройственные: на треть они состояли из сенаторов, на треть — из всадников, принадлежавших к восемнадцати старшим центуриям, и на треть — из всадников младших центурий, tribuni aerarii. Поэтому можно было сказать, что Красc имел огромное влияние по меньшей мере на две трети любого жюри, и это влияние распространялось на тех сенаторов, которые заняли у него деньги. Все вышесказанное означало, что Красc не нуждался в подкупе жюри, чтобы обеспечить желаемый приговор. Жюри было настроено вынести правильный вердикт. С точки зрения Красса, разумеется.

Защита Катилины была проста. Да, он действительно отрубил голову своего шурина Марка Мария Гратидиана. Он не отрицает этого, потому что не может этого отрицать. Но в то время Катилина являлся одним из легатов Суллы и действовал по приказу Суллы. А Сулла хотел выстрелить головой Марка Гратидиана в сторону Пренесты, дабы убедить Мария-младшего в том, что самонадеянному юнцу не удастся дольше бросать вызов Сулле.

Цезарь председательствовал в суде, он терпеливо слушал речи обвинителя Луция Лукцея и его команды помощников и очень скоро понял, что суд не намерен приговаривать Катилину. Вердикт — ABSOLVO — большинством голосов. И даже Катон потом не смог найти убедительного доказательства, что Красc подкупил жюри.

— Я же говорил тебе, — напомнил Цезарь Катону.

— Это еще не конец! — рявкнул Катон и торжественно удалился.

Было выдвинуто семь кандидатур на должность консула, когда регистрацию прекратили. Картина вырисовывалась любопытная. Поскольку Катилина был оправдан, его зарегистрировали. А это означало, что к нему надлежало относиться как к потенциальному кандидату на один из двух консульских постов. Как и говорил Катон, Луций Сергий Катилина был чрезвычайного знатного происхождения. Он по-прежнему был обворожителен и обладал даром убеждения. Некогда перед ним не устояла весталка Фабия. Теперь настал черед избирателей. Катилина имел немало сторонников. Возможно, среди них и нашлось бы чересчур много людей, оказавшихся в рискованном финансовом положении, близком к банкротству, однако это отнюдь не умаляло его влияния. Кроме того, теперь все знали, что его поддерживает Марк Красc, а Марк Красc управлял очень многими выборщиками из первого класса.

Другим кандидатом оказался муж Сервилии — Силан. К сожалению, его здоровье оставляло желать лучшего. Будь он здоров и энергичен, он легко набрал бы нужное количество голосов. Но все помнили о судьбе Квинта Марция Рекса, вынужденного быть единственным консулом из-за смерти своего младшего коллеги, а потом и консула-суффекта. По внешнему виду Силана нельзя было уверенно сказать, что он благополучно протянет этот год, и никто не считал, что разумно отдавать всю власть одному Катилине, без коллеги. И даже поддержка Красса не играла тут решающей роли.

Еще одним был отвратительный Гай Антоний Гибрид, которого Цезарь безуспешно пытался осудить за пытки, нанесение увечий и убийство греческих граждан во время войн Суллы с Грецией. Гибрид избежал правосудия. Общественное мнение в Риме вынудило его уехать в добровольную ссылку на остров Кефалления. Порывшись там в древних курганах, он стал обладателем сказочного богатства, так что, когда он вернулся в Рим и узнал, что его изгнали из Сената, он попросту начал все сначала. Прежде всего он вновь вошел в Сенат, став плебейским трибуном. На следующий год с помощью взяток получил должность претора, горячо поддержанный амбициозным и способным «новым человеком» Цицероном, у которого имелась причина быть ему благодарным. Бедный Цицерон оказался в безвыходном финансовом положении из-за своей страсти к собиранию греческих статуй. Гибрид попросту одолжил ему денег, чтобы тот мог выпутаться. С тех пор Цицерон всегда брал его сторону. И сейчас знаменитый оратор усердно поддерживал Гибрида, поскольку Цицерон и Гибрид намеревались баллотироваться на консулов вместе. Цицерон внесет в их союз респектабельность, а Гибрид — деньги.

Человеком, который мог оказаться серьезным соперником Катилины, был, без сомнения, Марк Туллий Цицерон. Но дело заключалось в том, что у Цицерона не было знатных предков. Он был homo novus, «новый человек». Знание законов и ораторское искусство позволили ему подняться по cursus honorum, но большинство центурий первого класса, как и boni, считали Цицерона самонадеянным селянином. Консулами, безусловно, должны становиться исключительно римляне — и обязательно из знатных семей. Все, разумеется, знали, что Цицерон — честный и очень способный человек (равно как и то, что Катилина — весьма темная личность). И все равно в Риме полагали, что аристократ Катилина более достоин консульского звания, нежели выскочка Цицерон.

После оправдания Катилины Катон посовещался с Бибулом и Агенобарбом, который был квестором два года назад. Все трое заседали теперь в Сенате — иными словами, пустили корни в ультраконсервативном лагере «хороших людей».

— Мы не можем допустить, чтобы Катилину выбрали консулом! — пронзительно кричал Катон. — Он соблазнил ненасытного Марка Красса, чтобы тот поддержал его!

— Согласен, — спокойно проговорил Бибул. — Вместе они разрушат устои mos maiorum. В Сенат набьется полно галлов, а Рим приобретет на свою голову еще одну провинцию.

— Что нам делать? — спросил Агенобарб, молодой человек, более прославившийся своим темпераментом, чем интеллектом.

— Мы поговорим с Катулом и Гортензием, — предложил Бибул, — и разработаем способ отвлечь первый класс от пагубной идеи сделать Катилину консулом. — Он прокашлялся. — Советую назначить спикером нашей делегации Катона.

— Я отказываюсь быть спикером чего бы то ни было! — выкрикнул Катон.

— Да, я знаю это, — терпеливо проговорил Бибул, — но факт остается фактом: со времени Великой казначейской войны для большинства римлян ты стал легендой. Ты можешь быть самым младшим из нас, но ты и самый уважаемый. Катул и Гортензий хорошо знают это. Поэтому ты будешь нашим спикером.

— Это должен быть ты, — недовольно пробормотал Катон.

— Мы, «хорошие люди», против тех, кто возносит себя над равными себе по положению, а я — «хороший», Марк. Любой, кто в данный момент подходит на эту роль лучше остальных, является спикером. Сегодня это ты.

— Чего я не понимаю, — сказал Агенобарб, — так это почему мы вообще должны искать встречи. Катул — наш лидер, он и должен нас собирать.

— Он сейчас сам не свой, — объяснил Бибул. — Когда Цезарь унизил его в Палате своей выходкой с «боевым тараном», Катул утратил влияние. — Холодный, ясный взгляд перешел на Катона. — Да и ты вел себя с ним не слишком тактично, Марк, когда Вибия судили за мошенничество. С Цезарем все ясно, он соперник. Но любой лидер очень много теряет, когда его порицают собственные приверженцы.

— Он не должен был говорить того, что сказал мне!

Бибул вздохнул.

— Иногда, Катон, ты больше пассив, чем актив!

Катон написал записку, приглашавшую Катула на разговор, и поставил свою печать. Приятно удивленный Катул прихватил с собой своего шурина-зятя Гортензия (Катулл был женат на Гортензии, сестре Гортензия, а Гортензий был женат на сестре Катула Лутании). То, что Катон искал его помощи, пролило бальзам на его раненую гордость.

— Согласен, нельзя допустить, чтобы Катилина стал консулом, — сурово подтвердил он. — Его сделка с Марком Крассом теперь известна всем, ибо ни один человек не в силах противостоять искушению похвастать удачей. На этой стадии игры он был убежден, что не может проиграть. Я много думал о проблеме и пришел к выводу, что мы должны использовать хвастовство Катилины о его союзе с Марком Крассом. Немало всадников ценит Красса — но лишь потому, что существуют рамки его влияния. Предполагаю, значительное число всадников не захочет усиления влияния Красса благодаря притоку его клиентов из-за Пада и египетским деньгам. Другое дело, если бы они поверили в то, что Красc поделит с ними Египет. Но к счастью, всем известно, что Красc не поделится. Хотя формально Египет будет принадлежать Риму, фактически он станет личным царством Марка Лициния Красса. Царством, которое он тотчас начнет обирать до нитки.

— Беда в том, — заговорил Квинт Гортензий, — что все остальные ужасно непривлекательны. Силан — да, если бы он был здоров. Но он болен. Кроме того, на основании плохого здоровья он отказался принять провинцию, когда закончился срок его преторства, и это произведет плохое впечатление на выборщиков. А некоторые из кандидатов — Минуций Терм, например, — безнадежны.

— Еще имеется Антоний Гибрид, — напомнил Агенобарб.

Бибул скривил рот.

— Предположим, мы согласимся на Гибрида. Пусть он скверный человек, но так монументально инертен, что никакого вреда Риму принести не сможет. Однако в таком случае нам придется согласиться и на самоуверенного прыща Цицерона.

Наступившее угрюмое молчание нарушил Катул.

— Которая из двух неприятных кандидатур предпочтительнее? — медленно проговорил он. — Хотим ли мы, boni, чтобы нами командовал Катилина с Крассом, победоносно дергающим его за ниточки? Или нам больше по душе низкорожденный хвастун Цицерон?

— Цицерон, — сказал Гортензий.

— Цицерон, — сказал Бибул.

— Цицерон, — сказал Агенобарб.

— Цицерон, — очень неохотно согласился Катон.

— Превосходно, — подытожил Катул. — Пусть будет Цицерон. О боги, мне с моим аппетитом трудно придется в Палате в будущем году! Выскочка — «новый человек» — один из консулов Рима! Фу! Меня заранее тошнит!

— Тогда предлагаю, — проговорил Гортензий с унылым видом, — перед собраниями Сената в следующем году существенно ограничивать себя в пище.

Группа разошлась, чтобы приняться за работу. В течение месяца они действительно неплохо поработали. К большому сожалению Катула, стало ясно, что Катон, едва достигнув тридцати лет, сделался самым влиятельным среди них. Великая казначейская война и возвращение в государственные закрома проскрипционных наград в два таланта произвели огромное впечатление на первый класс, который больше всего пострадал от проскрипций Суллы. Катон был героем класса всадников. И уж если Катон посоветовал голосовать за Цицерона и Гибрида, за них будут голосовать все всадники первых восемнадцати центурий!

В результате консулами стали Марк Туллий Цицерон — старший консул, и Гай Антоний Гибрид — его младший коллега. Цицерон ликовал, так и не поняв, что обязан своей победой обстоятельствам, не имеющим ничего общего с заслугами, честностью или влиянием. Если бы альтернативным кандидатом не был Катилина, Цицерона никогда не выбрали бы вообще. Но поскольку никто не сказал ему об этом, он расхаживал по Римскому Форуму и Сенату с важным видом — в счастливом изумлении, щедро сдобренном тщеславием. О, какой год! Старший консул in suo anno, гордый отец долгожданного сына и четырнадцатилетней дочери Туллии, формально помолвленной с богатым и знатным Гаем Кальпурнием Пизоном Фругием. Даже Теренция была добра к нему!

Когда Луций Декумий услышал, что консулы этого года Луций Цезарь и Марк Фигул предложили ликвидировать общины перекрестков, его охватила паника, потом он пришел в ярость, ужаснулся и немедленно побежал к своему патрону Цезарю.

— Это несправедливо! — гневно воскликнул он. — Разве мы совершали преступления? Мы просто занимаемся своим делом!

Это заявление озадачило Цезаря, ибо он, конечно, знал обстоятельства, приведшие к представлению нового закона.

Эти события происходили в консульство Гая Пизона три года назад, во времена плебейского трибуната человека Помпея, Гая Манилия. Сперва Авл Габиний должен был обеспечить специальное назначение Помпея для ликвидации пиратов. Затем Гай Манилий должен был обеспечить Помпею другое специальное назначение — в войне против двух восточных царей. С одной стороны, поручение было несложным — благодаря блестящей победе Помпея над пиратами. С другой стороны, оно оказалось более трудным, чем первое, поскольку те, кто выступал против специальных назначений вообще, ясно понимали: Помпей, человек огромных способностей, может использовать это новое назначение, чтобы сделаться диктатором, когда возвратится победителем с Востока. И в лице консула Гая Пизона Манилий встретил непреклонного и вспыльчивого врага.

На первый взгляд законопроект Манилия выглядел довольно безобидным и не относящимся к сфере интересов Помпея. Он просто просил Плебейское собрание распределить вольноотпущенников, граждан Рима, по тридцати пяти трибам, вместо того чтобы ограничить их двумя городскими трибами — Субураной и Эсквилиной. Но одурачить никого не удалось. Законопроект Манилия непосредственно касался сенаторов и всадников первых классов, поскольку и те, и другие были главными рабовладельцами. Они имели в своей клиентуре множество вольноотпущенников.

Человеку, не знакомому с обычаями Рима, простительно заблуждаться, считая, что любые меры, изменяющие статус римских вольноотпущенников, в принципе не изменяют ничего. Унизительную бедность римляне определяли так: неспособность иметь хотя бы одного раба. И действительно, мало находилось в Риме таких, у кого не было хотя бы одного раба. На поверхностный взгляд плебисцит по распределению вольноотпущенников по тридцати пяти трибам практически не отражался на верхушке общества. Но проблема заключалась не в этом. Огромное количество рабовладельцев в Риме владело только одним или двумя рабами. Точнее, не рабами, а рабынями. По двум причинам. Во-первых, хозяин мог получать от женщины сексуальное удовольствие, а во-вторых, раб-мужчина представлял искушение для жены хозяина и, следовательно, хозяин мог сомневаться в своем отцовстве. В конце концов, для чего бедному человеку раб-мужчина? Рабские обязанности касались хозяйства: стирка, снабжение водой, приготовление пищи, помощь в воспитании детей, мытье ночных горшков. Мужчины с такой работой справлялись плохо. Неважно, что человек имел несчастье родиться рабом, а не свободным. Склад ума от этого не меняется. Мужчинам нравится выполнять мужскую работу. Они презирают занятия женщин, считая их тяжелыми и нудными.

Теоретически каждому рабу выплачивают peculium и содержат его. Небольшие суммы денег раб постепенно копит, чтобы купить себе свободу. Но на практике свободу мог дать только хозяин. Особенно с тех пор, как при освобождении от рабства приходилось платить пятипроцентный налог. В результате основную массу рабынь в Риме не освобождали до тех пор, пока они приносили пользу (а те, боясь нищеты, умудрялись оставаться полезными даже в старости). Рабы не могли позволить себе вступать в погребальное общество, где уплаченные взносы давало право после смерти на похоронную процессию и пристойное погребение. Их тела бросали в известковые ямы, даже не обозначив место могилы. И никто не помнил о том, что такой-то человек когда-то жил на земле.

Только римляне с относительно высоким доходом и большим количеством домочадцев, которых необходимо обслуживать, имели много рабов. Чем выше социальный и экономический статус римлянина, тем больше у него рабов — и тем вероятнее, что среди этих рабов будут мужчины. В таких-то домах и было принято освобождать рабов. Служба ограничивалась десятью-пятнадцатью годами, после чего он (обычно это был именно он, а не она) становился вольноотпущенником и занимал свое место в клиентуре бывшего хозяина. Вольноотпущенник носил фригийский колпак — шапку свободы — и становился гражданином Рима. Если у него имелись жена и дети, они тоже освобождались.

Однако голосовать вольноотпущенник не мог. И только время от времени случалось так, что у подобного человека набиралось достаточно денег, чтобы купить себе членство в одной из сельских триб. Бывало также, что по экономическим показателям он зачислялся в какой-нибудь класс в центуриях. И тем не менее огромное большинство вольноотпущенников оставалось в городских трибах Субурана и Эсквилина — самых многочисленных трибах в Риме. Их многочисленность роли не играла, поскольку все трибы имели только по одному голосу в Трибутном собрании. Следовательно, голос одного вольноотпущенника не мог влиять на результат голосования всего собрания.

Поэтому предложенный законопроект Гая Манилия имел огромное значение. Если бы вольноотпущенники Рима были распределены по тридцати пяти трибам, они получили бы возможность серьезно влиять на результаты трибутных выборов и законодательство. И это — несмотря на тот факт, что они не составляли большинство граждан Рима. Будущая опасность заключалась в том, что вольноотпущенники жили внутри города. И вот, предположим, начинается голосование. Вольноотпущенники, голосуя в сельских трибах, превосходили бы численностью свободных граждан, принадлежащих к этим же трибам, потому что далеко не все свободные граждане из сельской местности находятся в Риме во время голосования. Конечно, летом многие селяне бывают в Риме. И все же такое положение дел сулило бы серьезную опасность для законодательства. Законотворчество происходит в любое время года, но особенно активным оно бывает в декабре, январе и феврале. И как раз в месяцы кульминации законотворчества новых плебейских трибунов сельские граждане не находятся в Риме.

Законопроект Манилия с треском провалился. Вольноотпущенники остались в составе двух гигантских городских триб. Неприятность для таких людей, как Луций Декумий, заключалась в том, что Манилий привлекал вольноотпущенников Рима, чтобы те поддержали его законопроект. А где собирались вольноотпущенники? В общинах перекрестков, поскольку именно такие таверны являлись местами отдыха рабов и вольноотпущенников, римских простолюдинов, где они могли повеселиться, выпить и свободно пообщаться друг с другом. Манилий ходил из одной общины в другую, везде рассказывал о том, сколь хорош его законопроект, убеждая слушателей отправиться на Форум и поддержать его. Зная, что их голоса не имеют никакой силы, многие вольноотпущенники все-таки решили помочь Манилию. Но когда Сенат и всадники старших восемнадцати центурий увидели, как эти массы вольноотпущенников спускаются на Форум, они углядели в этом только одно: опасность. Любое место, где собираются вольноотпущенники, должно быть объявлено вне закона. Общины перекрестков следует ликвидировать.

Перекресток был очагом религиозной деятельности, и его требовалось охранять от дьявольских сил. На таком месте собираются лары, а лары — это мириады призраков, которые населяют подземный мир, и естественным центром их сил является перекресток. Поэтому каждый перекресток имел алтарь ларов. Ежегодно в первых числах января проходил праздник под названием Компиталии — он посвящался задабриванию ларов, покровителей перекрестков. В ночь перед Компиталиями каждый свободный житель района, выходящего на перекресток, обязан был вывесить деревянную куклу, а каждый раб — деревянный шар. Алтари в Риме были так обильно увешаны куклами и шарами, что одной из обязанностей общин перекрестков стало сооружать подставки, чтобы удержать их. У кукол имелись головы — подобно тому, как свободный человек имел голову, сосчитанную цензором. У шаров не было головы — рабов цензоры не считали. Но рабы были важной частью празднеств. Как и во время Сатурналий, они праздновали наравне со свободными мужчинами и женщинами Рима. Именно они (на время праздника с них снимали знаки, указывающие на их рабское состояние) приносили ларам в жертву откормленную свинью. И все это происходило под наблюдением общин перекрестков и городского претора, их инспектора.

Таким образом, община перекрестка представляла собой религиозное братство. Каждая имела своего хранителя, vilicus, который следил, чтобы люди его округа регулярно собирались на освобожденной от арендной платы территории недалеко от перекрестка и алтаря ларов. Они содержали алтарь и перекресток в порядке, чтобы те не привлекали злых духов. Многие перекрестки не имели алтаря, поскольку алтари возводились только на пересечениях главных улиц.

Одна такая община располагалась на углу инсулы Аврелии, в первом этаже. Хранителем алтаря общины был Луций Декумий. Пока Аврелия, въехав жить в эту инсулу, не укротила Луция Декумия, он занимался очень выгодным делом: обеспечивал защиту владельцам магазинов и фабрик в его округе. Естественно, за деньги. Когда Аврелия продемонстрировала Луцию Декумию, что не потерпит вымогательств у себя под боком, он решил проблему, перенеся свое доходное занятие на Священную улицу и улицу Фабрициев, где местные общины такими делами не занимались. Хотя его ценз был не выше четвертого класса и он входил в трибу Субурана, Луций Декумий определенно являлся силой, с которой следовало считаться.

В союзе со своими товарищами, хранителями других общин перекрестков в Риме, он успешно противостоял попытке Гая Пизона закрыть все общины. Что с того, что Манилий пытался их использовать? В конце концов Гай Пизон и boni были вынуждены поискать другую жертву. И они выбрали самого Манилия. Тому удалось, правда, пережить суд за вымогательство. Однако затем он был обвинен в измене и выслан навсегда. Его имущество было конфисковано — до последнего сестерция.

К сожалению, угроза общинам перекрестков не исчезла после окончания срока консульства Гая Пизона. Сенат и всадники первых восемнадцати центурий вбили себе в головы, что существование таких общин обеспечивало наличие свободных от платы территорий, где политические заговорщики и инакомыслящие имели отличную возможность собираться и брататься под личиной религии. Теперь их собирались запретить Луций Цезарь и Марций Фигул.

Что и послужило причиной появления разъяренного Луция Декумия в комнатах Цезаря на улице Патрициев.

— Это несправедливо! — повторил он.

— Я знаю, отец, — вздохнул Цезарь.

— Что ты будешь делать с этим? — строго спросил старик.

— Естественно, попытаюсь помочь, отец. Однако сомневаюсь, что смогу что-либо сделать. Я знал, что ты придешь ко мне, поэтому уже поговорил с моим кузеном Луцием, но узнал только, что он и Марций Фигул не отступят. Они намерены объявить вне закона все общины, братства и клубы в Риме. За очень немногими исключениями.

— И кто исключен из общего правила? — осведомился Луций Декумий, стиснув зубы.

— Религиозные братства, например евреи. Узаконенные похоронные клубы. Общины слуг-граждан. Торговые гильдии. Вот и все.

— Но ведь наша община религиозная!

— Как говорит мой кузен Луций Цезарь, недостаточно религиозная. Евреи не пьют и не сплетничают в синагогах, а салии, луперки, арвальские братья и прочие вообще редко встречаются. Общины перекрестков имеют территории, где может собираться кто угодно, включая рабов и вольноотпущенников. Это делает их потенциально очень опасными. Так говорят.

— Так кто же будет заботиться о ларах и алтарях?

— Городской претор и эдилы.

— Они и без того заняты!

— Согласен, отец, конечно согласен, — проговорил Цезарь. — Я даже пытался высказать это кузену, но он и слушать не хочет.

— Ты не можешь нам помочь, Цезарь? Честно!

— Я буду голосовать против этого закона и попытаюсь убедить как можно больше других сделать то же самое. Странно, несколько «хороших людей» тоже выступают против этого закона. Для них важно то обстоятельство, что общины перекрестков — очень древняя традиция, поэтому ликвидировать их — значит оскорбить mos maiorum. Катон кричит об этом во всю глотку. Однако закон пройдет, отец.

— Нам придется закрыть двери.

— Нет необходимости, — улыбнулся Цезарь.

— Я знал, что ты не позволишь закрыть нашу общину! Что плохого мы делаем?

— Ты определенно потеряешь свой официальный статус, но это просто финансовая проблема. Я предлагаю тебе поставить там стойку с горшками и плошками и назвать общину таверной. А ты будешь ее хозяином.

— Я не могу этого сделать, Цезарь. Старый Росций, сосед, вмиг пожалуется городскому претору — мы покупаем у него вино еще с тех пор, как я был мальчишкой.

— Тогда предложи Росцию концессию. Если ты закроешь свои двери, отец, он понесет большие убытки.

— Могут ли так сделать все общины?

— По всему Риму?

— Да.

— Не вижу, почему бы нет. Однако твоя община богата — благодаря определенной деятельности, не буду говорить какой. Консулы убеждены, что общины будут вынуждены закрыться, поскольку им придется платить арендную плату за первый этаж. Как ты будешь платить моей матери, отец. Она деловая женщина и настоит на этом. Ты мог бы получить небольшую скидку, но другие? — Цезарь пожал плечами. — Сомневаюсь, что количество выпитого вина покроет расходы.

Сдвинув брови, Луций Декумий погрузился в раздумья.

— Знают ли консулы, чем мы занимаемся, чтобы прожить, Цезарь?

— Если я им не сказал — а я не сказал! — тогда вряд ли найдется человек, который откроет им глаза.

— В таком случае нет проблем! — радостно воскликнул Луций Декумий. — Большинство из нас занимается таким же доходным делом. И мы будем продолжать заботиться о перекрестках. Не можем же мы позволить, чтобы лары взбунтовались? Я созову собрание хранителей — мы их надуем, Павлин!

— Вот это я понимаю, отец!

И сияющий Луций Декумий ушел.

Осень в том году принесла проливные дожди в Апеннины, и Тибр залил долины на двести миль. Уже несколько поколений Рим не знал такого. Только семь холмов выглядывали из воды. Римский Форум, Велабр, Большой цирк, Бычий форум и Зеленной, вся Священная улица до Сервиевой стены и фабрик на улице Фабрициев ушли под воду. Из сточных труб выплеснулось все содержимое, здания с непрочными фундаментами рушились. Редко заселенные Квиринал, Виминал и Авентин стали лагерями для беженцев. Вспыхнула эпидемия болезней дыхательных путей. Чудесным образом уцелел невероятно древний Деревянный мост. Вероятно, потому, что располагался ниже всех по течению. А вот каменный Фабрициев мост, соединяющий Тибрский остров и Фламиниев цирк, рухнул. Поскольку это случилось в конце года и уже поздно было выставлять свою кандидатуру на должность плебейского трибуна, Луций Фабриций, который был сейчас подающим надежды членом семьи, объявил, что будет баллотироваться в следующем году. Забота о мостах и дорогах, ведущих к Риму, лежала на плебейских трибунах, и Фабриций не собирался позволить кому-то другому восстанавливать то, что считалось гордостью его семьи. Это был Фабрициев мост, и таковым он останется.

Цезарь получил письмо от Гнея Помпея Магна, завоевателя Востока.

Ну, Цезарь, вот это кампания! Оба царя разгромлены, и теперь все хорошо. Я не могу понять, зачем Лукуллу понадобилось на них так много времени. Заметь, он не мог контролировать войска, а теперь ко мне перешли все, кто служил у него, и никто даже не пикнет. Кстати, Марк Силий передает тебе привет. Хороший человек.

Какое странное место этот Понт. Теперь я понимаю, почему царю Митридату приходилось использовать в своей армии наемников и северян. Некоторые понтийцы настолько примитивны, что живут на деревьях. Они еще гонят отвратительное пойло из прутьев. Но как они умудряются пить это и оставаться живыми, я не знаю. Несколько моих солдат шли по лесу в восточном Понте и нашли большие чаши этого пойла прямо на земле. Ты же знаешь солдат! Они все выпили, повеселились, а потом умерли.

Трофеи невероятные. Я, конечно, взял все эти так называемые неприступные цитадели, которые он построил по всей Малой Армении и Восточному Понту. Это легко было сделать. О, ты же можешь не знать, кого я имею в виду под словом «он». Митридат. Да, и в каждой цитадели — а их было семьдесят с лишним! — спрятана казна, и казна немалая. Понадобятся годы, чтобы увезти все в Рим. У меня целая армия чиновников, делающих описи. Я считаю, что удвою римскую казну. Отныне доход Рима от дани будет тоже удвоен.

Митридата я вызвал на бой. Назначил ему для встречи одно местечко в Понте, которое я переименовал в Никополь — уже есть город Помпейополь, — и разгромил его. Он убежал в Синорию, где украл шесть тысяч талантов золота и бросился вниз по Евфрату в поисках Тиграна. Тому тоже не сладко! Пока я возился с Митридатом, парфянский царь Фраат вторгся в Армению и фактически осадил Артаксату. Тигран снял осаду, и парфяне ушли домой. Но и Тиграну настал конец. Он уже не смог противиться мне, скажу я тебе! Поэтому он запросил сепаратного мира и обещал, что не впустит Митридата в Армению. Поэтому Митридат двинулся на север, в Киммерию. Он не знал, что я встречался с его сыном по имени Махар, которого он посадил в Киммерию сатрапом.

Во всяком случае, я оставил Тиграна в Армении как данника Рима и забрал у него все земли западнее Евфрата вместе с Софеной и Кордуэной. Заставил его заплатить мне те шесть тысяч талантов золота, которые украл Митридат, и потребовал еще по двести сорок сестерциев за каждого моего убитого солдата.

Беспокоился ли я о Митридате? Ответ — нет. Митридату далеко за шестьдесят, Цезарь. Тактика Фабия Медлителя. Я просто позволил старичку удрать, считая, что теперь он не представляет опасности. Но Махара я не упустил. Пока Митридат уносил ноги, я просто шел. В этом вини Варрона, который не силен на марше, что неудивительно. Он выбился из сил и мечтал сполоснуть ноги в Каспийском море. И я подумал: а почему бы и нет? И мы пошли на северо-восток.

Мало трофеев и масса змей, огромные злые пауки, гигантские скорпионы. Смешно: наши солдаты бесстрашно сражаются со всевозможными врагами-людьми, а потом орут, как бабы, увидев ползучего гада. Они прислали ко мне делегацию, умоляя меня вернуться. Это случилось, когда Каспийское море было уже в нескольких милях. И я вернулся. Пришлось. Я тоже ору, когда вижу гадов. И Варрон — тоже. Он был счастлив сохранить свои ноги, пусть и сухими.

Ты, вероятно, знаешь, что Митридат умер, но я расскажу тебе, как это произошло. Он пришел в Пантикапей на Киммерийском Босфоре и стал набирать другую армию. Он привел с собой много своих дочерей, чтобы привлечь скифских рекрутов, — предлагал их скифским царям и принцам в жены.

Ты должен оценить настойчивость старика, Цезарь. Знаешь, что он придумал? Собрать четверть миллиона воинов и идти на Италию и Рим! Он собирался обогнуть верхний край Эвксинского моря и через земли роксоланов выйти к устью Данубия. Затем он планировал двинуться вверх по Данубию, забирая в свою армию все племена, что встретятся по пути, — даков, бессов, дарданов. Я слышал, Буребист у даков очень проницательный. Митридат собирался форсировать реки Драву и Саву и вломиться в Италию через Карнийские Альпы!

О, я забыл сказать: явившись в Пантикапей, он заставил Махара покончить с собой. Своего собственного сына! Никогда я не пойму этих восточных царей! Пока он был занят вербовкой армии, Фанагория (город на другой стороне Босфора) восстала. Мятеж возглавил другой его сын, Фарнак. Я тоже ему писал. Конечно, Митридат подавил восстание. Но он допустил одну грубую ошибку. Он простил Фарнака. Видимо, у него иссякал запас сыновей. Фарнак отплатил ему, опять собрав мятежников и напав на крепость в Пантикапее. Это был конец, и Митридат понял это. Он приказал убить тех дочерей, которые оставались у него непристроенными, и нескольких жен и наложниц. И даже пару сыновей, которые были еще детьми. Затем он принял огромную дозу яда. Но яд не подействовал. Он многие годы приучал себя к ядам, чтобы выработать невосприимчивость к ним. Он боялся быть отравленным. Один галл из его охраны заколол старика мечом. Я похоронил его в Синопе.

А тем временем я дошел до Сирии — и теперь Рим может ее наследовать. Нет больше сирийских царей. Я уже устал от восточных монархов. Сирия станет римской провинцией. Намного безопаснее. Мне также понравилась идея поставить у Евфрата добрые римские войска — пусть парфяне задумаются. Кроме того, я уладил спор между греками и арабами, которых Тигран переселил из их родных мест. Думаю, арабы будут теперь ручными. Поэтому некоторых из них я отослал обратно в пустыню. Но это для их же пользы. Царем скенитов является Абгар. Я слышал, он сделал невыносимой жизнь Публия Клодия в Антиохии и Клодий смылся оттуда. Хотя что именно сделал Абгар, я так и не выяснил. Вождем другого племени я сделал кого-то с ужасным именем Сампсикерам. Интересно этим заниматься, Цезарь. Доставляет большое удовлетворение. Здесь люди очень непрактичны. Они без конца пререкаются, ссорятся. Глупо. Такая богатая местность. Можно подумать, что они научатся ладить, но — нет. Глупо. Но я не могу пожаловаться. Гней Помпей из Пицена имеет в своей клиентуре царей! Скажу тебе, что я все-таки заработал «Магна».

Но хуже всего обстоит дело с евреями. Очень странный народ. Они вели себя крайне разумно, пока пару лет назад не умерла старая царица Александра. Она оставила двоих сыновей, которые теперь грызутся за престол. Их распря усложняется тем, что религия для них не менее важна, чем государство. Поэтому один сын должен быть верховным жрецом, как я догадываюсь. Другой станет царем евреев. Но верховный жрец Гиркан считает, что хорошо бы соединить эти две должности. У них получилось что-то вроде маленькой войны, и Гиркана победил брат Аристобул. Затем появляется идумейский принц по имени Антипатр, который нашептал что-то Гиркану и убедил его стать союзником царя набатеев Арета. Сделка заключалась в том, что Гиркан передаст Арету двенадцать арабских городов, которыми управляли евреи. Затем они осадили Аристобула в Иерусалиме, как они называют Хиеросолим.

Я послал моего квестора, молодого Скавра, разобраться, в чем там дело. Он объявил правым Аристобула, а Арету приказал вернуться в Набатею. Аристобул поймал его в ловушку в Папироне или где-то там еще, и Арет проиграл. Я прибыл в Антиохию и узнал, что Аристобул стал царем евреев и Скавр не знает, что делать. Я получаю подношения от обеих сторон. Ты должен увидеть подарок, который прислал мне Аристобул. Да ты увидишь его на моем триумфе. Волшебная вещь. Цезарь. Виноград, сделанный из чистого золота, с золотыми гроздьями по всей ветке.

Я приказал обеим партиям встретить меня следующей весной в Дамаске. Я считаю, что в Дамаске очень хороший климат, так что я думаю, что проведу зиму здесь и закончу разбирать ссору между Тиграном и царем парфян. Сначала я хочу встретиться с идумейцем Антипатром. Вроде бы умный человек. Вероятно, обрезанный. Семиты почти все обрезаны. Странная практика. Я дорожу моей крайней плотью — и буквально, и метафорически. Вот! Все получилось очень хорошо. Это потому, что со мной Варрон, а также Леней и Феофан из Митилен. Я слышал, Лукулл шумно радуется, что привез в Италию сказочный фрукт по имени вишня. А я привезу все сорта растений, включая нежный и сочный сорт лимона, который я обнаружил в Мидии, — оранжевый лимон, не странно ли? Должен хорошо расти в Италии, любит сухое лето, плодоносит зимой.

Ну, хватит болтать. Время перейти к делу и рассказать, почему я пишу тебе. Ты очень проницательный и умный парень, Цезарь, и я заметил, что ты всегда поддерживаешь меня в Сенате, и всегда удачно. Никто больше не поддержал меня, когда дело касалось пиратов. Я думаю, я пробуду на Востоке еще года два. Но должен быть дома к тому времени, когда у тебя закончится срок преторства, если ты собираешься воспользоваться законом Суллы, позволяющим патрициям баллотироваться на два года раньше плебеев.

Но пока я не вернусь домой, я намерен иметь в моем римском лагере хотя бы одного плебейского трибуна. В следующем году это будет Тит Лабиен. Я знаю, что ты знаком с ним, десять или двенадцать лет назад вы оба были в штабе Ватии Исаврийского в Киликии. Он очень хороший человек, он из Цингула в северо-западном Пицене — это как раз в середине моих земель. И умный. Он сказал мне, что вы двое хорошо ладили. Я знаю, что ты не будешь магистратом, но, может быть, ты сможешь иногда протянуть руку помощи Титу Лабиену. А если он может оказаться тебе полезным — распоряжайся. Все это я ему уже сказал. Через год — полагаю, год твоего преторства — моим человеком будет младший брат Муции, Метелл Непот. Я должен вернуться домой как раз после окончания его срока.

Цезарь, понаблюдай за моими. Ты ведь далеко пойдешь, даже несмотря на то, что я не оставил тебе незавоеванных земель, которые ты мог бы захватить ради Рима! Я не забыл, что это ты открыл мне, как стать консулом, не беспокоя старика Филиппа, которому пришлось бы платить большие деньги.

Твой друг из Митилен, Авл Габиний, шлет тебе привет.

Да, думаю, что еще могу тебе сказать и это. Пожалуйста, сделай все возможное, чтобы я получил земли для моих солдат. Для Лабиена еще слишком рано поднимать этот вопрос, так что им займется Непот. Я отсылаю его домой, чтобы он находился в Риме еще до будущих выборов. Жаль, что ты не можешь быть консулом, когда начнется драка за мои земли. Немного рановато для тебя. Но эта драка может затянуться до тех пор, пока ты не будешь все-таки выбран консулом. И тогда ты сможешь оказать реальную помощь. Ведь вопрос о земле — непростой.

Цезарь положил это длинное письмо, подпер рукой подбородок и задумался. Он с удовольствием прочитал убогую прозу Помпея и все его непроизвольные отступления. Помпей писал так, как говорил, впечатление создавалось такое, словно он сам присутствовал в комнате. Чего никогда не возникало при ознакомлении с отшлифованными посланиями Сенату, которые за Помпея строчил Варрон.

Когда Цезарь впервые увидел Помпея в тот памятный день, когда пиценский толстосум явился в дом тети Юлии просить руки Муции Терции, Помпей Цезарю очень не понравился. И он, наверное, так и не подобрел бы к этому человеку. Но годы смягчили его отношение. Цезарь понял, что теперь испытывает к Помпею больше симпатии, нежели антипатии. Да, конечно, достойны сожаления его тщеславие и невоспитанность, его открытое пренебрежение законом. Тем не менее Помпей — чрезвычайно одаренный человек. Он и раньше мало ошибался, а чем старше становится, тем правильнее действует. Конечно, Красc ненавидит его, в этом заключается трудность. И Цезарю приходится как-то лавировать между ними.

Тит Лабиен. Жестокий и бесчеловечный. Высокий, мускулистый, курчавый, нос крючком, цепкий взгляд черных глаз. Отличный наездник. Вопрос о том, кем же был его дальний предок, сбивал с толку всех римлян, не только Цезаря. Слышали даже, как Помпей рассказывал, будто Мормолика выкрала новорожденного ребенка из колыбели и заменила его одним из своих детей, чтобы дьяволенка воспитали как наследника Тита Лабиена. Лабиен сообщил Помпею, как хорошо он ладил с Цезарем в те давние дни. Интересно, что он рассказал об этом. Впрочем, это было правдой. Два прирожденных наездника, они часто ездили верхом в окрестностях Тарса и вели бесконечные беседы о тактике кавалерии в бою. Но Цезарь не мог заставить себя почувствовать к нему симпатию, несмотря на неоспоримый ум этого человека. Лабиена можно было использовать, но доверять ему — никогда.

Цезарь хорошо понимал, почему Помпей беспокоился о судьбе Лабиена. Настолько беспокоился, что записал Цезаря в список своих сторонников. Новая коллегия трибунов представляла собой странную смесь независимых индивидуумов. Вероятно, каждый начнет тянуть в свою сторону и накладывать вето на мнение другого. Хотя в одном отношении Помпей ошибался. Если бы Цезарь планировал создать собственный ассортимент ручных плебейских трибунов, то Лабиена лучше было бы оставить на тот год, когда Помпей поднимет вопрос о землях для своих солдат. Все известное Цезарю о Метелле Непоте говорило о том, что тот — слишком Цецилий, в нем нет необходимого стального стержня. Вряд ли он справится с вопросом о солдатской земле. А вот вспыльчивый пиценец — пусть без предков, без состояния, — добился бы больших результатов в подобном деле.

Муция Терция. Вдова Мария-младшего, жена Помпея Великого, мать детей Помпея, мальчика, девочки и еще мальчика. Почему Цезарь до сих пор не соблазнил ее? Вероятно, потому, что он все еще относился к ней так, как к жене Бибула, Домиции. Перспектива наставить рога Помпею была так соблазнительна, что он все время откладывал это событие. Домиция (кузина зятя Катона, Агенобарба) осталась уже в прошлом, хотя Бибул еще не знал об этом. Но узнает! Вот забавно! Только… действительно ли хотел Цезарь подложить свинью Помпею? Цезарь знал, что тот никогда ему не простит подобного предательства. Помпей может понадобиться Цезарю, как и он может понадобиться Помпею. Жаль. Из всех женщин, попавших в его список, Цезарь больше всех думал о Муции Терции. И то, что он нравится ей, он знал уже много лет. Сейчас… стоит ли? Вероятно, нет. Вероятно, нет. С большим сожалением Цезарь мысленно вычеркнул имя Муции Терции из своего списка.

И оказалось, что хорошо сделал. Когда год уже подходил к концу, Лабиен возвратился из своих поместий в Пицене и переехал в очень скромный дом, который недавно купил на Палатине. И на следующий же день кинулся к Цезарю — достаточно поздно, чтобы кто-нибудь оставшийся в квартире Аврелии мог вообразить, будто он — клиент Цезаря.

— Давай не будем разговаривать здесь, Тит Лабиен, — предложил Цезарь и повел его обратно к выходу. — У меня есть своя квартирка на этой же улице.

— А здесь неплохо, — похвалил Лабиен, усаживаясь в удобное кресло рядом со столиком, где стояло разбавленное водой вино.

— Намного тише, — ответил Цезарь, сидя в другом кресле.

Стола между ними не было. Цезарь не хотел, чтобы у этого человека создалось впечатление, будто они ведут чисто деловой разговор.

— Интересно, — заметил Цезарь, отпив воды, — почему Помпей не захотел, чтобы ты баллотировался через год?

— Потому что он не ожидал, что так долго пробудет на Востоке, — пояснил Лабиен. — Он действительно думал, что вернется домой к следующей весне, но потом решил, что не может покинуть Сирию до тех пор, пока не решен вопрос с евреями. Разве он не сообщил тебе об этом в письме?

Значит, Лабиену известно о письме! Цезарь усмехнулся.

— Ты знаешь его по крайней мере так же хорошо, как я, Лабиен. Он просит меня оказать тебе любую помощь, какую смогу. И он также рассказывает мне о трудностях с евреями. А вот чего он не сообщил, — что планирует вернуться раньше, чем говорил мне.

Черные глаза блеснули, но не от смеха. Лабиен не понимал шуток.

— Так вот в чем дело! Значит, вместо блестящего плебейского трибуната мне лишь предстоит в законодательном порядке позволить Магну носить полные триумфальные регалии на играх.

— С киноварью на лице или без нее?

Это вызвало короткий смех.

— Ты же знаешь Магна, Цезарь! Он не измажет лица даже на своем собственном триумфе!

Постепенно Цезарь начинал лучше понимать ситуацию.

— Ты — клиент Магна? — спросил он.

— О да. Кто в Пицене не его клиент?

— Но все-таки ты не пошел с ним на Восток.

— Он не взял с собой Афрания и Петрейю, когда отправлялся очищать моря от пиратов. Но прихватил их, уходя воевать с царями. И еще Лоллия Паликана и Авла Габиния. Заметь, у меня нет сенаторского ценза, поэтому я не мог баллотироваться на должность квестора. Единственный путь в Сенат для бедного человека — стать плебейским трибуном, а потом попытаться накопить достаточно денег, чтобы новые цензоры позволили ему остаться в Сенате, — резко проговорил Лабиен.

— Я всегда думал, что Магн очень щедр. Разве он не предлагал тебе помощь?

— Он бережет свою щедрость для тех, кто может помочь ему в чем-либо по-крупному. Сначала он и мне обещал помощь.

— Но теперь, когда триумфальные регалии — это все, что ему нужно от трибуната, его обещания превратились в пустые слова.

— Именно.

Цезарь вздохнул, вытянул ноги.

— Я так понимаю, — сказал он, — что ты хочешь остаться в памяти Рима и после того, как твой год в коллегии трибунов закончится.

— Да, это так.

— Прошло много времени с тех пор, как мы оба были младшими военными трибунами у Ватии Исаврийского, и мне жаль, что минувшие годы плохо обошлись с тобой. К сожалению, мои собственные финансы не позволяют мне давать в долг даже мелкие суммы. И я понимаю, что не могу быть твоим патроном. Однако, Тит Лабиен, через четыре года я стану консулом, а это значит, что через пять лет уеду в провинцию. Я не намерен быть ручным губернатором в ручной провинции. Куда бы я ни пошел, везде найдется много дела для солдат. Мне понадобятся отличные люди на должность легатов. В частности, один легат со статусом пропретора, которому я мог бы доверять в кампании. Как в моем присутствии, так и без меня. Я помню, что у тебя есть военная жилка. Я заключу с тобой соглашение. Здесь и сейчас. Первое. Я подыщу для тебя какое-нибудь дело, пока ты будешь плебейским трибуном, и год твоего трибуната хорошо запомнят. И второе. Когда я поеду в свою провинцию проконсулом, я возьму тебя с собой как моего старшего легата со статусом пропретора, — сказал Цезарь.

Лабиен глубоко вдохнул.

— Я помню, Цезарь, что ты отличный воин. Как странно! Муция говорит, что ты заслуживаешь внимания. Она отзывается о тебе с большим уважением, чем о Магне.

— Муция?

Взгляд черных глаз оставался спокоен.

— Да, она.

— Ну-ну! Сколько человек знают? — спросил Цезарь.

— Никто, надеюсь.

— Разве он не запер ее в своей крепости, пока его нет? Обычно он так поступает.

— Она уже не ребенок. Если когда-нибудь вообще была ребенком, — сверкнул глазами Тит Лабиен. — Она — как я, у нее была трудная жизнь. Трудная жизнь учит. Мы находим выход.

— В следующий раз, когда ты увидишь ее, скажи ей, что я сохраню секрет, — улыбнулся Цезарь. — Если Магн узнает, от него помощи уже не жди. Так ты заинтересован в моем предложении?

— Очень заинтересован.

После ухода Лабиена Цезарь продолжал сидеть, не шевелясь. У Муции Терции есть любовник, и ей не пришлось выезжать из Пицена, чтобы найти его. Какой необычный выбор! Цезарь не мог вообразить троих мужчин более разных, нежели Марий-младший, Помпей Магн и Тит Лабиен. Матрона экспериментирует. Неужели Лабиен нравится ей больше других двоих? Или он — просто развлечение из-за одиночества и отсутствия широкого круга выбора?

Помпею, конечно, все станет известно. Любовники могут считать, что никто не узнает, но если их связь случилась в Пицене, разоблачение неизбежно. Из письма Помпея не видно, что кто-нибудь уже разболтал ему о прегрешениях жены, но это лишь вопрос времени. И тогда Тит Лабиен потеряет все, что мог дать ему Помпей. С другой стороны, очевидно, что надежды Лабиена на благосклонность Помпея уже испарились. Может быть, интрижка с Муцией Терцией и возникла у Лабиена из-за разочарования в Помпее? Весьма возможно.

Все это едва ли имело значение. Цезарь принялся размышлять над тем, как сделать так, чтобы год трибуната Лабиена запомнился римлянам. Трудная задача, если не невозможная — в сегодняшнем климате политической апатии и скучных магистратов. Единственной вещью, способной как-то расшевелить всех, являлся страшно радикальный закон о земле, согласно которому все общественные земли Рима должны быть розданы бедным. Но это вообще не понравится Помпею. Ему необходима земля для солдат.

Когда новые плебейские трибуны вступили в должность на десятый день декабря, разногласия среди них стали очевидными. Цецилий Руф выдвинул безрассудное предложение: разрешить скомпрометировавшим себя экс-консулам Публию Сулле и Публию Автронию в будущем баллотироваться на консульские должности. Неудивительно, что все девять его коллег наложили вето на предложение Цецилия. Такой же ожидаемой оказалась и их реакция на законопроект Лабиена, дающий право Помпею носить полные триумфальные регалии на народных играх — данный законопроект сразу стал законом.

Сюрприз преподнес Публий Сервилий Рулл. Все общественные земли Рима, как в Италии, так и за рубежом, нужно раздать бедным, объявил он. Тень Гракхов! Рулл зажег огонь, обративший сенаторских черепашек в волков хищных!

— Если Рулл добьется своего, то для ветеранов Магна не останется государственных земель, — сказал Лабиен Цезарю.

— Да, но Рулл упустил это обстоятельство, — спокойно отозвался Цезарь. — Когда он решил представить свой проект в Палате до его представления в колодце комиций, он должен был упомянуть солдат Магна.

— Ему не требовалось их упоминать. Это и так все знают.

— Правильно. Но если и существует нечто, неизменно ненавистное для состоятельного человека, так это законопроекты о земле. Общественные земли священны. Слишком много сенаторских семей, пользующихся огромным влиянием, сдают их в аренду и делают на этом деньги. Предлагать отдать общественные земли войскам победоносного полководца — это уже достаточно плохо. Но требовать, чтобы всю ее предоставили неимущим паразитам? Проклятье! Если бы Рулл прямо объявил, мол, то, чем Рим больше не владеет, не может быть передано войскам Магна, — он мог бы получить некоторую поддержку. А так — законопроект провалится.

— Ты будешь выступать против него? — спросил Лабиен.

— Нет, конечно! Я буду поддерживать его во весь голос. Очень много нейтралов выступят против законопроекта. Хотя бы по той причине, что им не нравится то, что нравится мне. Цицерон — отличный пример. Как он называет таких людей, как Рулл? Popularis, то есть для народа, а не для Сената. Мне это нравится. Я постараюсь, чтобы меня называли popularis.

— Магну не понравится, если ты будешь поддерживать Рулла.

— Нет, если он прочтет письмо, которое я ему пошлю вместе с копией моей речи. Магн умеет отличить овцу от барана.

Лабиен нахмурился:

— Все это займет очень много времени, Цезарь, но никак не затронет меня. В чем будет заключаться моя роль?

— Ты провел свой законопроект, награждающий Магна триумфальными регалиями на играх. И теперь ты будешь молчать, пока вся эта суета с Руллом не прекратится. А она обязательно прекратится! Помни, хорошо смеется тот, кто смеется последний!

— У тебя есть идея.

— Нет, — сказал Цезарь.

— Да перестань!

Цезарь улыбнулся:

— Успокойся, Лабиен. Что-нибудь я придумаю. Мне всегда что-нибудь приходит на ум.

Придя домой, Цезарь разыскал мать. Ее крохотная конторка — единственная комната, в которую никогда не входила Помпея. Ничто не страшило жену Цезаря в свекрови, вот только любовь Аврелии к складыванию цифр определенно внушала ей ужас. Кроме того, было очень умно отдать Помпее свой кабинет (Цезарь работал у себя на квартире). Кабинет и спальня позволяли держать Помпею подальше от владений Аврелии. Из бывшего таблиния доносился женский смех. Никто не вышел оттуда, чтобы встретить Цезаря.

— Кто там у нее? — спросил Цезарь, усаживаясь в кресло возле стола Аврелии.

Комната действительно была так мала, что более тучный человек, чем Цезарь, не смог бы втиснуться в то малое пространство, которое занимало кресло. Рука Аврелии была заметна в той экономности и рациональности, с которыми она организовала свое рабочее место. Полки для свитков и бумаг повешены так, чтобы не стукнуться о них головой, когда хозяйка комнаты поднимается с кресла. Многоярусные деревянные подносы установлены на краях стола, оставляя свободным место в середине. Кожаные корзины для книг раздвинуты по дальним углам.

— Кто у нее? — повторил Цезарь, не услышав ответа.

Аврелия отложила перо. Нехотя подняла голову, пошевелила пальцами правой руки, вздохнула.

— Дурочки, — ответила она кратко.

— Об этом можно было и не говорить. Глупость притягивает себе подобных. Но кто конкретно?

— Обе Клодии и Фульвия.

— А-а! Энергичные и незанятые. У Помпеи есть интрижки с мужчинами, мама?

— Конечно нет. Я не разрешаю ей развлекать мужчин здесь, а когда она выходит из дома, я посылаю с ней Поликсену, мою личную служанку. Ее невозможно подкупить. Конечно, Помпея берет с собой и свою прислужницу-идиотку, но они обе вместе не стоят моей Поликсены, уверяю тебя!

У Цезаря очень усталый вид, подумала мать. Год председательства в суде по делам об убийствах оказался очень насыщенным, что объяснялось той тщательностью подхода к любому вопросу и энергией, которыми славился Цезарь. Другие председатели судов могли терять время попусту, устраивать длительные перерывы между слушаниями, но только не Цезарь. Естественно, Аврелия знала, что он задолжал много денег, знала точную сумму долга, хотя годы научили ее понимать, что деньги — это вещь, которая всегда создает напряжение между ними. Поэтому хоть она и горела желанием спросить его о денежных делах, она прикусила язык и заставила себя не проронить ни слова об этом. Правда, Цезарь не позволял себе сокрушаться по поводу долга, который теперь быстро рос из-за того, что он не смог выплатить всю сумму. В глубине души он искренне верил, что непременно найдет денег. Но Аврелия прекрасно знала, что деньги могут серой тенью омрачить жизнь самого жизнерадостного оптимиста. И она не сомневалась: именно такая серая тень легла сейчас на Цезаря.

И он еще продолжал свои отношения с Сервилией. Казалось, ничто не могло их разрушить. А Юлии, которой месяц назад исполнилось тринадцать лет, все меньше и меньше нравился Брут. Конечно, ничто не могло спровоцировать девушку на грубость или даже на скрытую невежливость. Но вместо того чтобы влюбляться в Брута теперь, когда она уже готова к браку, она становилась все холоднее. Это было очевидно. Детские симпатия и жалость уступили место… скуке? Да, пожалуй, скуке. Единственная эмоция, которую не может преодолеть ни один брак.

Эти проблемы серьезно беспокоили Аврелию. Все прочие были пустяками. Например, эта квартира стала слишком мала для человека со статусом Цезаря. Его клиенты больше не могли собираться все сразу. И адрес в Субуре плох для человека, который через пять лет будет старшим консулом. А в том, что Цезарь через пять лет сделается старшим консулом, Аврелия нисколько не сомневалась. С таким именем, предками, манерами, внешностью, обаянием, простотой и интеллектом… В каких бы выборах Цезарь ни участвовал, он всегда возглавлял список выбранных. Врагов у него имелось в изобилии, но никто не мог умалить его влияния среди первого и второго классов, — влияния, жизненно важного для успеха в центуриях. Не говоря уж о том, что среди классов слишком низких, чтобы иметь значение в центуриях, он ценился гораздо выше прочих людей своего класса. Цезарь чувствовал себя среди простого люда так же легко, как среди консуляров. Однако было невозможно начать разговор о подходящем доме, не затрагивая неприятную денежную тему. Так заговорить об этом или нет?

Аврелия глубоко вдохнула, сложила руки на столе перед собой.

— Цезарь, в следующем году ты будешь баллотироваться на преторскую должность, — начала она, — и я предвижу одну очень большую трудность.

— Мой адрес, — тут же определил он.

Она криво улыбнулась:

— В одном я не могу упрекнуть тебя: ты очень проницателен.

— Это прелюдия к другой теме — о деньгах?

— Нет. Или, лучше сказать, надеюсь, что нет. В течение многих лет мне удалось скопить приличную сумму. К тому же в залог этой инсулы я могла бы занять еще. Я могла бы дать тебе средства на покупку хорошего дома на Палатине или Каринах.

Цезарь поджал губы.

— Это очень щедро с твоей стороны, мама, но я не приму от тебя денег. Как никогда не приму их от моих друзей. Понятно?

Невозможно было поверить, что ей шел шестьдесят второй год. Ни одной морщинки на лице, на шее. Вероятно, потому, что она немного пополнела. Единственное, что выдавало ее возраст, — это складки, сбегавшие с обеих сторон носа к уголкам рта.

— Я знала, что ты так ответишь, — проговорила Аврелия невозмутимо. Затем она заметила как бы между прочим: — Я слышала, что Метелл Пий, великий понтифик, болеет.

— Кто тебе сказал? — вздрогнув, спросил он.

— Во-первых, Клодия. Ее муж Целер говорит, что вся семья очень обеспокоена. И еще Эмилия Лепида. Метелл Сципион совсем пал духом из-за состояния здоровья отца. С тех пор как умерла его жена, он и заболел.

— Действительно, последнее время старик не ходит на собрания, — заметил Цезарь.

— И уже не будет ходить. Когда я сказала, что он болеет, я имела в виду, что он умирает.

— И? — произнес Цезарь, озадаченный впервые с начала их разговора.

— Когда он умрет, коллегия понтификов должна будет назначить другого великого понтифика.

Большие блестящие глаза — знаменитые фиалковые глаза Аврелии — сверкнули и сузились.

— Если бы тебя, Цезарь, назначили великим понтификом, это разом решило бы несколько твоих неотложных проблем! И прежде всего, это продемонстрировало бы твоим кредиторам, что ты без сомнения сделаешься консулом. И твои кредиторы решат спокойно ждать возврата долга и после твоего преторства, если это окажется необходимым. Я хочу сказать — предположим, став претором, ты вытащишь по жребию Сардинию или Африку. Это не те провинции, чтобы ты сумел возместить свои потери в качестве претора-губернатора. А если такое случится, думаю, твои кредиторы очень забеспокоятся. Твой понтификат сможет их утешить.

Тень улыбки мелькнула в его глазах, но лицо осталось серьезным.

— Превосходный вывод, мама, — прокомментировал он.

Она продолжала, словно не слыша его:

— Во-вторых, пост великого понтифика обеспечит тебя великолепной резиденцией за счет государства, а это пожизненная должность. Общественный дом будет твоим на всю жизнь. Он расположен на самом Форуме, он очень большой и в высшей степени удобный. Поэтому, — закончила она свою речь ровным и, как всегда, серьезным голосом, — я уже начала агитировать за тебя среди жен твоих коллег-жрецов.

Цезарь вздохнул.

— Это замечательный план, мама, но ты можешь его осуществить не больше, чем я. У меня полно противников в коллегии. Катул, Ватия Исаврийский… не говоря уже о половине других! У меня нет шанса. Во-первых, должность великого понтифика обычно переходит к тому, кто уже побывал консулом. Во-вторых, все самые консервативные элементы в Сенате обожают эту коллегию. А я им не нравлюсь.

— Тем не менее я буду продолжать свою работу, — сказала Аврелия.

Именно в этот момент Цезарь понял, как это можно осуществить. Закинув голову, он расхохотался.

— Да, мама, конечно, продолжай! — сказал он, смахнув выступившие от смеха слезы. — Я знаю ответ — о, какой фурор это произведет!

— И какой ответ?

— Я пришел к тебе поговорить о Тите Лабиене, которого, я уверен, ты знаешь. Это ручной плебейский трибун Помпея Магна в нынешнем году. Просто чтобы проверить на слух свои мысли. Ты так умна, что я считаю тебя самой полезной стеной для игры в мяч. Только в твоем случае это не мячи, а идеи.

Одна тонкая черная бровь взлетела вверх, углы рта задрожали.

— О, благодарю! Неужели я лучшая стена, нежели Сервилия?

Цезарь опять засмеялся. Аврелии было несвойственно реагировать на намеки, но когда она это делала, то оказывалась не менее острой на язык, чем Цицерон.

— Серьезно, — сказал Цезарь, отсмеявшись, — я знаю, какого ты мнения об этом союзе, но не считай меня глупым, пожалуйста. У Сервилии сильно развито политическое чутье. И она влюблена в меня. Однако она — не член моей семьи, и ей нельзя полностью доверять. Когда я использую ее в качестве стены, я стараюсь контролировать все мои мячи.

— Ты меня очень успокоил, — вежливо произнесла Аврелия. — Так что это за блестящая идея?

— Когда Сулла упразднил lex Domitia de sacerdotiis, он шагнул чуть дальше, чем диктовали обычай и традиция, изъяв должность великого понтифика из трибутных выборов. До Суллы великого понтифика всегда выбирали. Его никогда не назначали его коллеги-жрецы. Я заставлю Лабиена выдвинуть законопроект, согласно которому народ в своих трибах снова получит право выбирать жрецов и авгуров. Включая и великого понтифика. Народу понравится эта идея.

— Им нравится все, что аннулирует закон Суллы.

— Именно. В таком случае единственное, что я должен сделать, — сказал Цезарь, поднимаясь, — это стать великим понтификом.

— Заставь Тита Лабиена провести закон сейчас, Цезарь. Не откладывай! Неизвестно, сколько еще протянет Метелл Пий. Он одинок без своей Лицинии.

Цезарь взял руку матери и поднес ее к губам.

— Спасибо, мама. Дело будет ускорено, потому что это — закон, который поможет Помпею Магну. Он умирает от желания сделаться жрецом или авгуром, но знает, что его никогда не назначат. В то время как на выборах он может попытать счастья.

Смех и болтовня в кабинете становились все громче. Цезарь отметил это, входя в приемную. Он хотел сразу же уйти, но вдруг изменил решение и нанес визит жене.

Ну и собрание, подумал он, стоя незамеченным на пороге, Помпея полностью переделала некогда аскетическую комнату. Теперь там было полно лож с матрасами из гусиного пуха, множество пурпурных подушек и покрывал, масса дорогих, но банальных безделушек, картин и статуй. Когда-то скромная спальня, заметил он через открытую дверь, ныне тоже носила следы безвкусицы.

Помпея возлежала на лучшем ложе. Она была там не одна. Аврелия могла воспрепятствовать ей развлекать мужчин, но не в силах оказалась пресечь визиты родного брата Помпеи, Квинта Помпея Руфа-младшего. Двадцати с небольшим лет от роду, он имел дурную славу. Без сомнения, это через него Помпея познакомилась с женщинами из семьи Клавдиев, ибо Помпей Руф был лучшим другом не кого-то, а самого Публия Клодия. Клодий был на три года старше его. И такой же неуправляемый.

Запрет Аврелии распространялся на самого Клодия, но не на двух его сестер, Клодию и Клавдию. «Жаль, — подумал Цезарь бесстрастно, словно ставя диагноз, — что вольное поведение этих двух молодых матрон дополняется красивой внешностью». Клодия, жена Метелла Целера (старшего из двоих сводных братьев Муции Терции), была намного красивее, чем ее младшая сестра Клодилла, после громкого скандала разведенная с Лукуллом. Как все Клавдии Пульхры, сестры были очень смуглыми, с большими и ясными темными глазами, длинными, загнутыми вверх ресницами, пышными и волнистыми черными волосами. Их оливковая кожа была идеальна. Несмотря на маленький рост, обе обладали отличными фигурами, одевались со вкусом, в их движениях чувствовалась грация. Они были начитанны, особенно Клодия, которая любила высокую поэзию. Гостьи сидели рядом на ложе, лицом к Помпее и ее брату, спустив платья с гладких плеч так, чтобы чуть продемонстрировать полные, восхитительной формы груди.

Фульвия внешне ничем не была на них похожа. Бледная, с каштановыми волосами и фиолетовыми глазами — чем-то ее внешность напомнила Цезарю облик его матери Аврелии. Очень положительная и не допускающая возражений молодая женщина, набитая глупыми идеями, рожденными ее романтической преданностью братьям Гракхам — деду Гаю и двоюродному деду Тиберию. Ее брак с Публием Клодием пришелся не по вкусу ее родителям. Впрочем, это не остановило Фульвию, которая решила настоять на своем. После замужества она очень сдружилась с сестрами Клодия, во вред всем троим.

Однако никто из этих женщин не беспокоил Цезаря так, как две зрелые дамы известной репутации, занимавшие третье ложе: Семпрония Тудитана, жена одного Децима Юния Брута и мать другого (странный выбор подруги для Фульвии — все Семпронии Тудитаны были заядлыми врагами обоих Гракхов, равно как и семья Декумия Юния Брута Галлецийского, деда мужа Семпронии), и Палла, жена цензора Филиппа и цензора Попликолы, родившая по сыну каждому из мужей. Семпронии Тудитане и Палле должно было быть лет по пятидесяти, хотя они использовали все известные косметические средства, чтобы скрыть этот факт, — от краски и пудры на лице и шее до сурьмы вокруг глаз и кармина на щеках и губах. Они также следили за тем, чтобы тело не обвисало. Они усердно голодали, чтобы оставаться худыми, как палки, носили легкие, летящие одежды, считая, что те возвращают им ушедшую юность. «Результат подобного вмешательства в процесс старения, — думал Цезарь, внутренне ухмыляясь, — так же безуспешен, как и смешон». Его собственная мать, решил бы безжалостный зритель, выглядела намного привлекательнее, хотя и была на десять лет старше этих кокеток. Но Аврелия не искала общества мужчин, в то время как Семпрония Тудитана и Палла были аристократками-проститутками, отнюдь не обделенными вниманием мужчин, так как считались лучшими fellatores в Риме, даже по сравнению с профессионалами по оральному сексу обоих полов.

Их присутствие означало, заключил Цезарь, что Децим Брут и молодой Попликола также являются приятелями Помпеи. О Дециме Бруте нельзя сказать ничего особенного: молодой, скучающий, горячий. Вечно доставляет неприятности, проистекающие от неумеренного употребления вина, интриг с женщинами и игры в кости. Но молодой Попликола совратил свою мачеху, пытался убить своего отца-цензора и был официально переведен в разряд нищих и безвестных. Ему никогда не будет дозволено войти в Сенат. Однако когда Публий Клодий женился на Фульвии и получил неограниченный доступ к деньгам, молодой Попликола стал вновь появляться в высших кругах.

Клодия первая заметила Цезаря. Она выпрямилась на ложе, выставила вперед грудь и одарила его соблазнительной улыбкой.

— Цезарь, какое божественное удовольствие видеть тебя! — промурлыкала она.

— Взаимно, конечно.

— Входи же! — пригласила его Клодия, похлопав по ложу рядом с собой.

— Я бы с удовольствием, но боюсь, что мне пора уходить.

Выходя на улицу, Цезарь решил, что эта компания у него в доме — рассадник сплошных неприятностей.

Предстояло повидать Лабиена, но сначала он должен увидеть Сервилию, которая, наверное, уже ждет его в квартире. Женщины! Сегодня положительно день женщин — и по большей части женщин нехороших. Кроме Аврелии, конечно. Вот это женщина! Жаль, подумал Цезарь, поднимаясь по лестнице в свою квартиру, что другой такой нет.

Некоторое время любовники молчали. Сначала были умопомрачительные, длительные поцелуи, потом томные объятия на постели, сплетение обнаженных тел. Сервилия — такая восхитительная, такая умная, такая изобретательная в любви, она позволяла ему делать с собой все, что он хотел, и сама ничем себя не ограничивала. И он был таким идеальным, таким чувствительным и мощным, таким знающим. Абсолютно удовлетворенные друг другом, восхищенные тем, что близость вызывает у них не брезгливость, а удовольствие, Цезарь и Сервилия забывали обо всем, пока вода в хронометре не истекала несколько раз.

Он будет говорить не о Лабиене, а о Помпее, решил Цезарь. Поэтому когда они лежали, обнявшись, он сказал:

— Моя жена подобрала себе странную компанию.

Память о нескольких месяцах бешеной ревности еще жила в Сервилии, поэтому ей нравилось слышать из уст Цезаря любые слова, свидетельствующие о его недовольстве супругой. О-о, в первые же моменты их примирения после рождения Юнии Терции Сервилия поняла, что брак Цезаря — фикция. Тем не менее проклятая девчонка Помпея была восхитительна. Ни одна женщина возраста Сервилии не может сохранять полную уверенность в любовнике, когда соперница почти на двадцать лет моложе.

— Странная компания? — переспросила она, лаская его тело.

— Обе Клодии и Фульвия.

— Этого следовало ожидать, учитывая круги, в которых вращается братец Помпеи.

— Да, но сегодня этот зверинец пополнился новыми тварями!

— Кем?

— Семпронией Тудитаной и Паллой.

— О-о! — Сервилия села на постели, забыв о ласках. Она нахмурилась, подумала немного, потом проговорила: — В принципе, это не должно меня удивлять.

— И меня. Если вспомнить о том, кто друзья Публия Клодия.

— Нет, я не это имела в виду, Цезарь. Ты знаешь, конечно, что моя младшая сестра Сервилилла развелась с Друзом Нероном, изменив ему.

— Я слышал.

— А вот то, чего ты не знаешь: она собирается выйти замуж за Лукулла.

Цезарь тоже сел.

— Это значит поменять дубину на слабоумного! Он уже многие годы проводит всякие эксперименты с веществами, которые искажают реальность. По моему мнению, один из его вольноотпущенников занимается лишь тем, что готовит для него всякие снотворные снадобья и вещества, вводящие в транс: сироп из опийного мака, грибы, настои из листьев, ягод, корней.

— Сервилилла говорит, что ему приятно опьянение от вина, но не нравится похмелье. Очевидно, все эти вещества не вызывают такого болезненного ощущения. — Сервилия пожала плечами. — В любом случае, кажется, Сервилилла не жалуется. Она надеется бесконтрольно наслаждаться деньгами мужа — такого мужа, который не будет мешать ей жить по собственной воле.

— Он развелся с Клодиллой по причине прелюбодеяния и инцеста.

— В этом виноват Клодий.

— Ну что ж, я желаю твоей сестре счастья, — сказал Цезарь. — Лукулл все еще стоит на Марсовом поле, требуя триумфа, в котором Сенат продолжает ему отказывать. Поэтому, находясь со своим женихом, она не увидит Рима из-за высоких стен.

— Скоро он получит свой триумф, — уверенно сказала Сервилия. — Мои информаторы сообщают, что Помпей Магн не захочет делить Марсово поле со своим старым врагом, когда вернется домой с Востока, покрытый славой. — Она фыркнула. — О-о! Какой позер! Любой здравомыслящий человек понимает, что это Лукулл сделал за него всю тяжелую работу! Магну оставалось только снять урожай.

— Согласен. Но Лукулл меня мало интересует, — молвил Цезарь, беря в ладонь грудь Сервилии. — И не в твоем характере отклоняться от темы, любовь моя. Какое отношение это имеет к друзьям Помпеи?

— Они называют свою компанию «Клубом Клодия», — сказала Сервилия, выгибаясь от его прикосновения. — Сервилилла рассказала мне об этом все. Разумеется, Публий Клодий — глава этого клуба. Основная и, я думаю, единственная цель «Клуба Клодия» — шокировать наш мир. Вот как они развлекаются. Все они скучают от безделья, но работать не любят и имеют слишком много денег. Вино, проститутки, азартные игры. Скандалы — их единственная цель. Отсюда — беспутные женщины, такие, как Семпрония Тудитана и Палла, публичное заявление об инцесте и поощрение таких бесподобных образцов человеческой природы, как молодой Попликола. Мужчины клуба — это несколько очень молодых людей, которые еще плохо понимают жизнь, например Курион-младший и твой кузен Марк Антоний. Я слышала, одно из их любимых занятий — делать вид, что они любовники.

Цезарь фыркнул.

— Я готов поверить почти всему, что говорят о Марке Антонии, только не этому! Сколько ему сейчас? Девятнадцать или двадцать? Но он послужил причиной появления на свет множества незаконнорожденных детей во всех слоях римского общества. И преуспел в этом больше, чем кто-либо иной из известных мне мужчин.

— Согласна. Но населить Рим ублюдками — это почти не шокирует. Гомосексуальная связь, особенно между сыновьями столпов консерватизма, добавляет определенный шик к образу юных негодяев.

— Значит, вот к какой организации принадлежит моя жена! — вздохнул Цезарь. — Интересно, как мне ее вырвать оттуда?

Такая идея не нравилась Сервилии. Она быстро встала с постели.

— Не знаю, как ты сможешь это сделать, Цезарь, не провоцируя скандала, который так понравится «Клубу Клодия». Разве что разведешься с ней.

Но подобное предложение оскорбило его чувство справедливости. Он энергично замотал головой.

— Нет, я этого не сделаю без причины более веской, нежели простая дружба, которую она не может превратить в нечто худшее, потому что моя мать зорко следит за ней. Мне жаль бедняжку. У нее нет ни ума, ни здравого смысла.

Ванна манила его к себе (Цезарь сдался и поместил в квартире небольшую печь, чтобы была горячая вода). Сервилия решила не огорчаться по поводу Помпеи.

Тит Лабиен увидел Цезаря только на следующий день, когда пришел на его квартиру.

— Две задачи, — заговорил Цезарь, откидываясь в кресле.

Лабиен насторожился.

— Первая обеспечит тебе значительное одобрение со стороны всадников и очень понравится Магну.

— В чем она заключается?

— Узаконить возвращение к старому обычаю — избирать жрецов и авгуров в трибутных комициях.

— Естественно, включая выборы великого понтифика, — спокойно добавил Лабиен.

— Edepol, ты соображаешь!

— Я слышал, что Метелл Пий в любое время может стать кандидатом на государственное погребение.

— Именно так. И верно также и то, что я задумал стать великим понтификом. Однако сомневаюсь, что мои коллеги-жрецы хотят видеть меня во главе их коллегии. С другой стороны, выборщики могут с ними не согласиться. Так почему не дать выборщикам шанс самостоятельно решить, кто будет следующим великим понтификом?

— Действительно! Почему бы не дать?

Лабиен пристально посмотрел на Цезаря. Многое в этом человеке ему нравилось, но несерьезность, которая прорывалась при малейшей провокации, была, по мнению Лабиена, важным недостатком. Никогда нельзя понять, шутит он или говорит серьезно. О-о, амбиции Цезаря безграничны, в этом нет сомнений, но, как и Цицерон, время от времени он демонстрирует, что его чувство юмора может проявиться в любую минуту. Однако в данный момент лицо Цезаря выглядело достаточно серьезным. Лабиен также знал, что у Цезаря огромные долги. Должность великого понтифика повысит доверие к нему со стороны ростовщиков.

— Я думаю, что ты хочешь как можно скорее провести новый lex Labiena de sacerdotiis.

— Да, хочу. Если Метелл Пий умрет до изменения закона о выборах жрецов, народ может решить не менять его. Мы должны торопиться, Лабиен.

— Ампий будет рад помочь. Думаю, что и вся коллегия трибуната. Новый закон находится в абсолютном соответствии с mos maiorum, а это большое преимущество. — Темные глаза сверкнули. — Что еще у тебя на уме?

Цезарь нахмурился.

— Ничего потрясающего, к сожалению. Если бы Магн вернулся домой, было бы проще. Единственное, что, я думаю, расшевелит Сенат, — это предложить законопроект, восстанавливающий права сыновей и внуков граждан, проскрибированных Суллой. Конечно, законом это не станет, но дебаты получатся шумные и многолюдные.

Идея явно нравилась Лабиену. Он широко улыбнулся, вставая.

— Превосходно, Цезарь. Это шанс потянуть Цицерона за его бойкий хвост!

— В анатомии Цицерона важен не хвост, — возразил Цезарь. — Язык — вот аппендикс, который надо удалить. Предупреждаю, он сделает из тебя фарш. Но если ты представишь оба законопроекта одновременно, ты отвлечешь внимание от того единственного, который действительно хочешь провести. И если ты хорошо подготовишься, то сможешь даже извлечь некоторый политический капитал из языка Цицерона.

* * *

Поросенок умер. Квинт Цецилий Метелл Пий, великий понтифик, преданный сын Метелла Свинки и преданный друг диктатора Суллы, скончался мирно, во сне, от болезни, которая не поддавалась диагнозу. Признанное светило медицины в Риме, врач Суллы Луций Тукций попросил разрешения у приемного сына Поросенка сделать вскрытие. Но приемный сын не был ни умным, ни разумным — в отличие от своего отца. Кровный сын Сципиона Назики и старшей из двух Лициний Красса Оратора (младшая была его приемной матерью, женой Поросенка), Метелл Сципион прославился главным образом своим высокомерием и сознанием собственного аристократизма.

— Никто не прикоснется к телу моего отца! — сказал он сквозь слезы, судорожно сжимая руку жены. — Он взойдет на костер неизуродованным!

Похороны, конечно, были организованы за государственный счет и оказались такими же безупречными, каким безупречным был покойный. Надгробное слово произнес с ростры Квинт Гортензий, после того как Мамерк, отец жены Метелла Сципиона, Эмилии Лепиды, отказался от этой чести. Все присутствовали там, от Катула до Цезаря, от Цепиона Брута до Катона. Но большой толпы эти похороны не собрали.

На следующий день после кремации Метелл Сципион позвал на совещание Катула, Гортензия, Ватию Исаврийского, Катона, Цепиона Брута и старшего консула Цицерона.

— До меня дошел слух, — сказал потерявший отца сын с красными от слез, но сейчас сухими глазами, — что Цезарь намерен стать кандидатом на должность великого понтифика.

— Это неудивительно, — отозвался консул Цицерон. — Мы знаем, кто в отсутствие Магна дергает за веревочки Лабиена. Хотя в данный момент я не уверен, интересно ли Магну, кто дергает за веревочки Лабиена. Право народа выбирать жрецов и авгуров не может интересовать Магна, а вот Цезарю даст шанс, которого у него никогда бы не появилось, если бы коллегия понтификов сама назначала своего великого понтифика.

— Она никогда и не выбирала своего великого понтифика, — напомнил Катон Метеллу Сципиону. — Единственный неизбранный великий понтифик в истории Рима — твой отец — был лично назначен Суллой.

У Катула нашлось другое возражение Цицерону.

— Как же ты заблуждаешься относительно твоего дорогого героического друга Помпея Магна! — воскликнул он, обращаясь к Цицерону. — Это Магну-то все равно? Брось ты! Магн спит и видит себя жрецом или авгуром. С народными выборами он может осуществить свою мечту, а вот в коллегии — никогда.

— Мой зять прав, Цицерон, — подтвердил Гортензий. — Lex Labiena de sacerdotiis вполне подходит и Помпею Магну.

— Проклятье на этот lex Labiena! — воскликнул Метелл Сципион.

— Не трать эмоций понапрасну, Квинт Сципион, — заметил Катон своим жестким, монотонным голосом. — Мы здесь для того, чтобы решить, как помешать Цезарю выставить свою кандидатуру.

Брут сидел, переводя взгляд с одного сердитого лица на другое и недоумевая, зачем его пригласили на такое важное совещание, где все участники значительно старше его. Он предположил, что это входит в тактику упорной войны дяди Катона с Сервилией за право влиять на него, — войны, которая и страшила его, и привлекала. И привлекала тем больше, чем старше он становился. Конечно, Брут еще подумал, что они пригласили его из-за помолвки с дочерью Цезаря — чтобы расспросить что-нибудь о самом Цезаре. Но в ходе дискуссии никто не обращался к Бруту за информацией. В конце концов он вынужден был заключить, что его присутствие объясняется просто желанием Катона насолить Сервилии.

— Мы можем легко обеспечить выбор тебя в коллегию рядовым понтификом, — сказал Катул Метеллу Сципиону, — убедив любого, кто будет выдвигаться, снять свою кандидатуру.

— Ну что ж, это уже кое-что, — ответил Метелл Сципион.

— Кто еще будет выставляться? — спросил Цицерон.

Вот еще один участник совещания, не понимающий, зачем его пригласили. Он предположил, что это была инициатива Гортензия и что его функция — найти лазейку, которая помешает Цезарю выставить свою кандидатуру на должность великого понтифика. Но беда заключалась в том, что он знал: никакой лазейки не существует. Lex Labiena de sacerdotiis составлял не Лабиен, в этом он был уверен. Во всем чувствовалась рука Цезаря. Закон был безупречен.

— Я, — сказал Катул.

— И я тоже, — вступил Ватия Исаврийский, молчавший до сих пор.

— Тогда, поскольку на религиозных выборах голосуют только семнадцать из тридцати пяти триб, — сказал Цицерон, — нам нужно подтасовать жребии, чтобы обеспечить участие в голосовании обеих ваших триб, исключив трибу Цезаря. Это повысит ваши шансы.

— Я не одобряю взятки, — проговорил Катон, — но думаю, что на этот раз мы должны подкупить кое-кого. — Он повернулся к своему племяннику. — Квинт Сервилий, ты среди нас самый богатый. Ты согласен вложить свои деньги в такое хорошее дело?

Брут покрылся холодным потом. Так вот зачем он им понадобился! Он облизал губы, затравленно глядя на всех.

— Дядя, я очень хотел бы помочь вам, — заговорил он дрожащим голосом, — но не имею права! Моя мать полностью контролирует мой кошелек.

Великолепный нос Катона стал тонким-тонким, ноздри раздулись.

— В двадцать лет, Квинт Сервилий? — рявкнул он.

Все смотрели на него в изумлении. Брут вжался в кресло.

— Дядя, пожалуйста, постарайся понять, — захныкал он.

— Да, я понимаю, — презрительно отозвался Катон и демонстративно отвернулся. — Тогда, кажется, — обратился он к остальным, — придется нам найти деньги для взяток в наших собственных кошельках. — Он пожал плечами. — Как вам известно, моя мошна отнюдь не набита деньгами. Но я внесу двадцать талантов.

— А я ничего не могу предложить, — сказал Катул с несчастным видом, — потому что Юпитер Наилучший Величайший забирает каждый лишний сестерций, который у меня появляется. Но где-нибудь уж наскребу пятьдесят талантов.

— Пятьдесят талантов от меня, — отрывисто произнес Ватия Исаврийский.

— Пятьдесят талантов от меня, — молвил Метелл Сципион.

— И от меня пятьдесят талантов, — добавил Гортензий.

Теперь и Цицерон очень хорошо понял, зачем он здесь. Своим великолепным мелодичным голосом он провозгласил:

— Скорбное состояние моих финансов слишком хорошо известно, чтобы предположить, будто вы ожидаете от меня чего-то большего, чем атака на выборщиков с моими речами. Но эту услугу я окажу с удовольствием.

— Теперь остается только, — сказал Гортензий таким же мелодичным голосом, как и у Цицерона, — решить, который из вас двоих в конечном итоге сделается соперником Цезаря.

Но тут в совещании произошла неожиданная заминка. Ни Катул, ни Ватия Исаврийский не хотели уступить друг другу, ибо каждый безоговорочно считал, что именно он должен быть следующим великим понтификом.

— Совершенная глупость! — рявкнул в гневе Катон. — Вы кончите тем, что разделите голоса между собой, а это значит, что шансы Цезаря возрастут. Если останется один из вас — предстоит схватка один на один. А если вас будет двое, то произойдет тройная борьба.

— Я не откажусь, — упрямился Катул.

— И я не откажусь, — сказал Ватия Исаврийский.

На этой печальной ноте совещание закончилось. Униженный, Брут медленно шагал от великолепного жилища Метелла Сципиона к непритязательной квартире своей невесты в Субуре. Он никуда больше не хотел идти, потому что дядя Катон убежал, даже не взглянув на своего племянника. А мысль о том, чтобы отправиться к матери и бедному Силану, совсем ему не нравилась. Сервилия начнет выпытывать у него все подробности — где он был, что он делал, кто еще там находился, чего хотел дядя Катон. А его отчим просто будет сидеть, как старая кукла, из которой высыпалась половина опилок.

Его любовь к Юлии с годами росла. Он никогда не переставал восхищаться ее красотой, ее мягким отношением к его чувствам, ее добротой, живостью. И ее пониманием! О-о, как благодарен он был ей за это последнее качество!

Получилось так, что именно ей он рассказал о сути собрания у Метелла Сципиона, и она, самое дорогое и нежное существо, слушала его со слезами на глазах.

— Даже Метелл Сципион не чувствовал такой родительской опеки, — сказала она в конце рассказа, — а другие уже слишком стары, чтобы помнить, как это с ними было, когда они жили дома с pater familias.

— С Силаном-то все в порядке, — угрюмо сказал Брут, стараясь подавить слезы, — но я так боюсь свою мать! А дядя Катон не боится никого. Вот в чем беда.

Ни один из молодых людей не имел понятия об отношениях между отцом невесты и матерью жениха. Тем более не знал об этой связи и дядя Катон. Поэтому Юлию ничто не сдерживало, когда она говорила Бруту о своей неприязни к Сервилии.

— Я понимаю, Брут, дорогой. — Она вздрогнула, побледнела. — В ней нет сострадания, она не осознает свою силу, свою способность подавлять других. Я думаю, она так сильна, что может даже затупить ножницы Атропы.

— Согласен, — вздохнул Брут.

Пора взбодрить его, заставить лучше думать о себе. Улыбнувшись, Юлия протянула руку и погладила его черные, до плеч, кудри.

— Я думаю, ты очень хорошо решаешь проблему со своей матерью, Брут. Ты стараешься не попадаться ей на глаза и не делать ничего, что раздражало бы ее. Если бы дяде Катону пришлось с ней жить, он понял бы твое положение.

— Дядя Катон с ней жил, — печально сказал Брут.

— Да, но тогда она была девочкой, — возразила Юлия, поглаживая его по голове.

Ее прикосновения вызвали у него желание поцеловать ее, но Брут сдержался, лишь коснулся тыльной стороны ее ладони, когда она перестала ласкать его волосы. Недавно ей исполнилось тринадцать лет. Хотя сквозь платье уже были различимы два замечательных маленьких острых бугорка, Брут знал, что Юлия еще не готова для поцелуев. К тому же у него было развито понятие о чести, воспитанное на чтении консервативных латинских писателей — таких, как Катон Цензор, — и он считал неправильным вызывать в юной невесте физическую реакцию, которая потом осложнит их супружескую жизнь. Аврелия доверяет им и никогда не присутствует при их встречах. Поэтому Брут не мог воспользоваться этим доверием.

Конечно, было бы лучше для них обоих, если бы он все-таки поддался искушению, ибо в таком случае растущая сексуальная антипатия Юлии к нему проявилась бы намного раньше, что облегчило бы разрыв их помолвки. Но поскольку он не дотронулся до нее и не поцеловал, Юлия не могла найти разумной причины пойти к отцу и умолять освободить ее от ужасного брака. Ужасного — какой бы покорной женой она ни заставляла себя быть!

Но все дело в том, что у Брута так много денег! Это было достаточно плохо в период заключения помолвки, но в сто раз хуже теперь, когда он наследовал состояние семьи своей матери. Как и все в Риме, Юлия знала историю золота Толозы. Ей было известно, на что его потратили Сервилий Цепионы. Деньги Брута будут существенной помощью ее отцу, в этом нет сомнения. Бабушка сказала, что ее долг как единственной дочери своего отца — сделать его жизнь на Форуме более престижной, повысить его dignitas. И имеется лишь один способ для девушки сделать это. Она должна выйти замуж за человека как можно более богатого и влиятельного. Брут мог не быть воплощением мечты о счастливом замужестве, но в отношении денег и влияния ему не найдется равных. Поэтому Юлия исполнит свой долг и выйдет замуж за того, с кем она не хочет заниматься любовью. Папа важнее.

Таким образом, когда Цезарь пришел навестить их в тот день, Юлия вела себя так, словно Брут был тем женихом, которого она видела в своих мечтах.

— Ты растешь, — сказал Цезарь, чье присутствие в этом доме было таким редким событием в эти дни, что он не мог наблюдать за тем, как постепенно развивается дочь.

— Осталось пять лет, — торжественно сказала она.

— Всего?

— Да, — сказала она, вздохнув, — всего, папа.

Он поднял ее на руки и поцеловал в макушку. Цезарь не знал, что Юлия принадлежит к тому типу девочек, которые мечтают иметь такого мужа, как их отец: мужественного, знаменитого, красивого, влияющего на события.

— Какие новости? — спросил он.

— Брут приходил.

Он засмеялся.

— Это не новость, Юлия!

— Может быть, и новость, — серьезно возразила она и пересказала все, что услышала о собрании в доме Метелла Сципиона.

— Какая наглость со стороны Катона, — воскликнул он, когда она закончила рассказ, — требовать денег у двадцатилетнего мальчишки!

— Они ничего не получат благодаря его матери.

— Тебе не нравится Сервилия, да?

— Я представляю себя на месте Брута. Сервилия приводит меня в ужас.

— Почему?

Ей трудно было объяснить это отцу, который в своих суждениях всегда основывался на неоспоримых фактах.

— Это просто ощущения. Каждый раз, когда я ее вижу, я думаю о злой черной змее.

Он шутливо вздрогнул.

— А ты когда-нибудь видела злую черную змею, Юлия?

— Нет, только на рисунках. И Медузу. — Юлия закрыла глаза и уткнулась в его плечо. — Тебе она нравится, папа?

На этот вопрос Цезарь мог ответить ей честно.

— Нет.

— Ну вот, и тебе тоже, — сказала его дочь.

— Ты права, — согласился Цезарь, — и мне тоже.

Естественно, Аврелия удивилась, когда Цезарь пересказал ей услышанное от Юлии.

— Сознайся, приятно думать, что даже их отвращение к тебе не может подавить амбиции ни у Катона, ни у Ватии Исаврийского? — спросила мать, чуть улыбаясь.

— Катон прав: если они оба будут выставляться, то разделят голоса. Пусть мне известно мало — во всяком случае, теперь я точно знаю, что они подтасуют жребии. В этих выборах не будет выборщиков от трибы Фабия.

— Но их обе трибы будут голосовать.

— С этим я могу справиться, если они оба выставят свои кандидатуры. Некоторые из их постоянных сторонников уступят силе моего аргумента. Я постараюсь убедить их быть объективными и не голосовать ни за одного из двух.

— О-о, умно!

— Предвыборная кампания, — задумчиво продолжал Цезарь, — вовсе не ограничивается вопросом о взятках, хотя никто из ограниченных дураков не может этого понять. Взятка — лишь инструмент, который я не имею права использовать, даже если бы у меня были для этого желание и деньги. Если я сделаюсь кандидатом, полсотни сенаторских волков возжаждут моей крови, и ни один голос, ни одна запись, ни один чиновник не останутся непроверенными. Но существует много других уловок, кроме взятки.

— Жаль, что семнадцать триб, которым предстоит голосовать, будут выбраны непосредственно перед голосованием, — сказала Аврелия. — Если бы их определили за несколько дней до выборов, ты мог бы ввести несколько сельских выборщиков. Для любого сельского выборщика имя «Юлий Цезарь» значит намного больше, чем имя «Лутаций Катул» или «Сервилий Ватия».

— Тем не менее, мама, что-то может быть сделано. Должна быть по меньшей мере одна городская триба — и Луций Декумий окажется здесь неоценим. Красc заручится поддержкой своей трибы, если ее выберут. И Магн тоже. А я имею влияние и в других трибах, помимо Фабии.

Наступило молчание. Лицо Цезаря помрачнело. Если бы Аврелия захотела что-то сказать, одного взгляда на это лицо было бы достаточно, чтобы промолчать. Он мысленно решал вопрос: заговорить ли на менее приятную тему. И шансов, что он все-таки заговорит, окажется больше, если она как можно дольше будет сдерживаться. А какая тема менее приятна, чем денежная? Поэтому Аврелия промолчала.

— Красc приходил ко мне сегодня утром, — сказал наконец Цезарь.

Но Аврелия опять промолчала.

— Мои кредиторы беспокоятся.

Аврелия как воды в рот набрала.

— Счета растут с тех пор, как я побывал курульным эдилом. Это значит, что мне не удалось выплатить ничего из того, что я занимал.

Она опустила глаза, стала рассматривать столешницу.

— Теперь уже приходится платить проценты с процентов. Они говорят, что цензоры должны проверить мое состояние, даже если один из них — мой дядя. А цензоры поступят так, как предписывает закон. Я потеряю место в Сенате, и все принадлежащее мне будет распродано, включая и мои земли.

— Красc что-нибудь предлагает? — наконец спросила она.

— Я должен стать великим понтификом.

— Сам он не даст тебе денег?

— Это последнее средство. Красc — большой друг, но не напрасно у него сено на обоих рогах. Он дает деньги без процентов, зато ему надлежит отдавать долг по первому его требованию. Помпей Магн вернется еще до того, как я стану консулом, и мне нужно, чтобы Магн был на моей стороне. Но Красc ненавидит Магна еще с тех пор, как они вместе были консулами. И я должен балансировать между ними. А это значит, что я не должен одалживать ни у кого из них.

— Понимаю. Сделает ли это великий понтифик?

— Очевидно, имея таких престижных соперников, как Катул и Ватия Исаврийский. Победа скажет моим кредиторам, что я буду претором и старшим консулом. А когда я поеду в свою провинцию, я возмещу мои потери. Может быть, даже и раньше. И если не в начале, то в конце срока я все выплачу. Хотя сложный процент совершенно жуткий и должен быть объявлен вне закона, он имеет одно преимущество: кредиторы, требующие сложных процентов, получают огромные прибыли, когда долг выплачивается, даже если и по частям.

— В таком случае тебе лучше стать великим понтификом.

— Я тоже так думаю.

Выборы нового великого понтифика и нового лица в коллегии понтификов должны были состояться через двадцать четыре дня. Кто станет этим новым лицом — все знали: единственным кандидатом был Метелл Сципион. А Катул и Ватия Исаврийский объявили себя кандидатами на должность великого понтифика.

Цезарь вступил в предвыборную кампанию энергично и с удовольствием. Как и в случае с Катилиной, имя и предки оказали ему огромную помощь, несмотря на тот факт, что никто из двух других кандидатов также не являлся «новым человеком». Должность обычно переходила к тому, кто уже побывал консулом, но это преимущество, которым обладали Катул и Ватия Исаврийский, было в некоторой степени сведено на нет. Хотя бы их возрастом: Катулу — шестьдесят один год, Ватии Исаврийскому — шестьдесят восемь. В Риме вершиной всех способностей гражданина считался возраст в сорок три года — именно в этот год он должен стать консулом. После этого у человека наблюдается спад, какими бы огромными ни были его auctoritas или dignitas. Он мог стать цензором, принцепсом Сената и даже второй раз консулом через десять лет. Но как только мужчина достиг шестидесяти лет, он уже бесспорно преодолел свой пик. Хотя Цезарь еще не был претором, он уже много лет входил в Сенат, десять лет был фламином Юпитера, великолепно справился с обязанностями курульного эдила. Он носил гражданский венец, появляясь на публике. Он был известен среди выборщиков не только как один из знатнейших аристократов в Риме, но и как человек огромных способностей и потенциала. Его работа в суде по делам об убийствах, его адвокатская деятельность не прошла незамеченной, равно как и его скрупулезная забота о своих клиентах. Короче, Цезарь — это будущее. Катул и Ватия Исаврийский — определенно загнивающее прошлое, с еле уловимым запахом фавора у Суллы, некогда приносящего радость. Большинство выборщиков были всадниками, а Сулла безжалостно преследовал сословие всадников. Чтобы нейтрализовать тот неоспоримый факт, что Цезарь по браку был племянником Суллы, Луцию Декумию было поручено распространять историю о том, как Цезарь не подчинился Сулле, отказавшись развестись с дочерью Цинны, и чуть не умер от болезни, когда скрывался от агентов Суллы.

За три дня до выборов Катон позвал Катула, Ватию Исаврийского и Гортензия к себе домой. На этот раз не было ни этого выскочки Цицерона, ни юноши Цепиона Брута. Даже Метелл Сципион послужил бы помехой.

— Я говорил вам, — начал Катон, как обычно, бестактно, — что было ошибкой вам обоим выставлять свои кандидатуры. И теперь я прошу, чтобы один из вас снял свою кандидатуру и поддержал своими голосами другого.

— Нет, — сказал Катул.

— Нет, — сказал Ватия Исаврийский.

— Как вы не поймете, что вы оба делите голоса? — крикнул Катон, грохнув кулаком по своему немодному письменному столу.

У него был нездоровый вид, он похудел. Прошлую ночь он провел с бутылкой. С тех пор как умер Цепион, Катон прибегал к вину для успокоения — если это можно было назвать успокоением. Он не мог заснуть. Тень Цепиона преследовала его. Рабыня, которая утоляла его сексуальный голод, внушала отвращение. И даже беседы с Афинодором Кордилионом, Мунацием Руфом и Марком Фавонием отвлекали его лишь на время. Катон читал, читал, читал, но его одиночество и несчастье вставали между ним и словами писателей — Платона, Аристотеля, даже его собственного прадеда Катона Цензора. Отсюда и вино, отсюда и раздражительность, когда он смотрел на этих упрямых престарелых аристократов, которые отказывались видеть, какую ошибку совершают.

— Катон прав, — раздраженно сказал Гортензий.

Он тоже был уже немолод, но как авгур не мог претендовать на должность великого понтифика. Амбиции не могли затмить его ум, хотя тот образ жизни, который он вел, отнюдь не способствовал ясности рассудка.

— Один из вас еще может одержать верх над Цезарем, но вы оба разделяете те голоса, которые мог бы получить один из вас.

— Тогда пора давать взятки, — сказал Катул.

— Взятки? — гаркнул Катон, стукнув по столу так, что стол зашатался. — Нет смысла даже говорить об этом! Двести двадцать талантов не могут купить вам достаточно голосов, чтобы побить Цезаря!

— Тогда почему бы не купить самого Цезаря? — предложил Катул.

Все уставились на него.

— У Цезаря почти две тысячи талантов долга, и этот долг с каждым днем растет, потому что он не может уплатить ни сестерция, — продолжал Катул. — Можете мне поверить, я знаю точно.

— Тогда предлагаю, — заговорил Катон, — сообщить об этой ситуации цензорам и потребовать, чтобы они немедленно удалили Цезаря из Сената. Так мы отделаемся от него навсегда!

Его предложение вызвало ужас на лицах присутствующих.

— Дорогой мой Катон, мы не можем этого сделать! — проблеял Гортензий. — Он может быть чумой, но он — один из нас!

— Нет, нет, нет! Он — не один из нас. Если его не остановить, он всех нас раздавит, уверяю вас! — взревел Катон, снова и снова колотя кулаком по беззащитному столу. — Сдать его! Сдать его цензорам!

— Категорически нет, — отказался Катул.

— Категорически нет, — сказал Ватия Исаврийский.

— Категорически нет, — сказал Гортензий.

— Тогда, — с хитрым видом предложил Катон, — выберем кого-нибудь вне стен Сената, кто сделает это. Кого-нибудь из его кредиторов.

Гортензий закрыл глаза. Более непоколебимого столпа у boni, чем Катон, не существовало. Но иногда тускуланский крестьянин и кельтиберийская рабыня в нем брали верх над римлянином. Цезарь всем им приходился родственником, даже Катону, какой бы дальней ни была эта родственная связь.

— Забудь об этом, Катон, — устало проговорил Гортензий, открывая глаза. — Так римлянин не поступает. И больше не будем говорить на эту тему.

— Мы поступим с Цезарем по-римски, — предложил Катул. — Если вы хотите отдать Цезарю деньги, предназначенные для подкупа избирателей, тогда я сам пойду к Цезарю и предложу их ему. Двести двадцать талантов составят первый приличный взнос его кредиторам. Я уверен, что Метелл Сципион согласится со мной.

— И я тоже, — проворчал Катон сквозь зубы. — Но вы, бесхребетные дураки, на меня не рассчитывайте! Я не положу в кошелек Цезаря даже свинцовой фальшивки!

Было решено, что Квинт Лутаций Катул условится о встрече с Гаем Юлием Цезарем в его квартире на улице Патрициев, между красильнями Фабриция и субурскими банями. Встреча произошла накануне выборов, рано утром. Утонченное великолепие кабинета Цезаря поразило Катула. Он не слышал, что его двоюродный брат разбирается в мебели и имеет тонкий вкус. Он даже не подозревал в Цезаре такого качества. «Существует ли что-нибудь на свете, чем не был бы одарен этот человек?» — спросил он себя, усаживаясь на ложе, чтобы ему не предложили кресло клиента. Однако, сделав подобное предположение, он проявил несправедливость к Цезарю. Никому ранга Катула Цезарь не предложил бы кресло клиента.

— Итак, завтра — великий день, — с улыбкой заговорил Цезарь, угощая гостя разбавленным вином в хрустальном кубке.

— По этому поводу я как раз и пришел к тебе, — сказал Катул, отпив немного, как оказалось, превосходного виноградного вина. — Хорошее вино, но мне такое неизвестно, — добавил он.

— Я сам его выращиваю, — сообщил Цезарь.

— Под Бовиллами?

— Нет, у меня небольшой виноградник в Кампании.

— Это все объясняет.

— Что ты хочешь обсудить, кузен? — спросил Цезарь, не позволяя отвлечь себя вопросами виноделия.

Катул глубоко вдохнул.

— Я обратил внимание, Цезарь, что твое финансовое положение крайне затруднительно. Я здесь для того, чтобы просить тебя снять свою кандидатуру на должность великого понтифика. В ответ на эту услугу я дам тебе двести талантов серебром.

Он сунул руку в складку тоги, вынул оттуда небольшой рулон бумаги и протянул Цезарю.

Цезарь даже не взглянул на рулон, не то чтобы взять.

— Ты сделал бы лучше, если бы использовал деньги для подкупа выборщиков, — вздохнув, сказал он. — Двести талантов помогли бы тебе.

— Так мне казалось более эффективным.

— Но напрасным, кузен. Я не хочу твоих денег.

— Ты не можешь позволить себе не взять их.

— Это правда. Тем не менее я отказываюсь.

Маленький рулон остался в протянутой руке Катула.

— Пожалуйста, подумай, — повторил он, начиная краснеть.

— Убери свои деньги, Квинт Лутаций. Завтра я буду на выборах в моей разноцветной тоге, чтобы просить граждан Рима голосовать за меня как великого понтифика. Во что бы то ни стало.

— Умоляю, Гай Юлий, подумай еще раз, возьми деньги!

— Еще раз прошу тебя, Квинт Лутаций, прекрати!

Катул со всей силой швырнул на пол хрустальный кубок и вышел.

Некоторое время Цезарь сидел неподвижно и глядел, как по мозаичным плиткам пола растекается розовая лужа. Потом поднялся, прошел в служебную комнату за тряпкой и принялся вытирать пол. Как только Цезарь дотронулся до кубка, он рассыпался на мелкие осколки, покрытые трещинками. Цезарь осторожно собрал осколки в тряпку, завязал узлом и выбросил в мусорное ведро.

— Я рад, что он швырнул этот кубок на пол, — сказал Цезарь матери на рассвете следующего дня, когда зашел получить ее благословение.

— О, Цезарь, как же ты можешь радоваться? Я знаю этот кубок. Мне известно, сколько ты заплатил за него.

— Я покупал его, не зная, что в нем была трещина.

— Так потребуй деньги обратно.

Цезарь с досадой поморщился.

— Мама, мама, когда ты научишься? Вопрос не имеет ничего общего с покупкой этого бракованного кубка! Он был с трещиной. А я не хочу, чтобы у меня имелись бракованные вещи.

Ничего не поняв, Аврелия отступила.

— Желаю тебе успеха, сынок, дорогой, — сказала она, целуя его в лоб. — Я не приду на Форум. Буду ждать тебя здесь.

— Если я проиграю, мама, — сказал он, улыбаясь ей самой красивой из своих улыбок, — тебе придется ждать долго! Если я проиграю, я вообще не смогу прийти домой.

И он удалился, одетый в тогу жреца с алыми и пурпурными полосами. Сотни клиентов и все жители Субуры следовали за ним по улице Патрициев. А из каждого окна выглядывала женская головка, желавшая ему удачи.

Аврелия слышала, как ее сын крикнул своим доброжелательницам:

— Придет день, и удача Цезаря войдет в поговорку!

После этого Аврелия села за свой стол и начала складывать на счетах из слоновой кости бесконечные столбцы цифр, но не записала ни одного ответа. Она даже не помнила потом, как усердно трудилась.

Он отсутствовал недолго. Потом Аврелия узнала, что все это длилось всего шесть часов. И когда она услышала из приемной его торжествующий голос, то даже не могла встать с кресла. Цезарю пришлось самому искать мать.

— Ты видишь перед собой нового великого понтифика! — крикнул он с порога, хлопнув в ладони над головой.

— О, Цезарь! — воскликнула Аврелия и заплакала.

Ничто другое не могло так повлиять на Цезаря. За всю свою жизнь он не видел, чтобы его мать пролила хотя бы одну слезинку. У него перехватило дыхание, он растерялся, вбежал в комнату, поднял ее с кресла… Они обнялись — и уже плакали вместе.

— Я так не плакал даже по Циннилле, — сказал он, когда наконец смог вымолвить слово.

— А я плакала, только не перед тобой.

Цезарь вытер платком свое лицо, потом ее.

— Мы победили, мама, мы победили! Я все еще на арене и с мечом в руках!

Аврелия улыбнулась. Ее губы тряслись, но это была улыбка.

— Сколько народа в приемной? — спросила она.

— Битком.

— Ты победил с большим перевесом?

— Во всех семнадцати трибах.

— Даже в трибе Катула? И Ватии?

— В их двух трибах я получил больше голосов, чем они оба, вместе взятые. Ты можешь себе представить?

— Приятная победа, — прошептала Аврелия, — но почему?

— Кто-то из них должен был снять свою кандидатуру. А оба они разделили голоса между собой, — объяснил Цезарь, почувствовав, что теперь он может предстать перед людьми, заполнившими приемную. — Кроме того, в юности я был личным жрецом Юпитера Наилучшего Величайшего, а Сулла лишил меня этого звания. Великий понтифик тоже принадлежит Великому Богу. Мои клиенты много говорили об этом в комициях перед голосованием, пока не проголосовала последняя триба. — Цезарь усмехнулся. — Я говорил тебе, мама, что помимо взятки существует много способов успешно провести предвыборную кампанию. Не найдется голосовавшего в Риме, который не был бы убежден, что мой понтификат станет для Рима удачей, ведь я всегда принадлежал Юпитеру Наилучшему Величайшему.

— Это могло бы и помешать тебе. Они могли сделать вывод, что человек, который был flamen Dialis, не способен принести Риму удачу.

— Нет! Люди всегда ждут кого-то, кто объяснит им, как они должны относиться к богам. Я просто постарался сделать это прежде, чем оппозиция додумается до этого. А они не додумались!

Метелл Сципион не жил в Общественном доме великого понтифика со времени женитьбы на Эмилии Лепиде, что произошло несколько лет назад. А потом еще умерла бесплодная Лициния, супруга Поросенка. Поэтому государственная резиденция великого понтифика пустовала.

Естественно, все на похоронах Поросенка считали неприличным вспоминать о том, что этот единственный неизбранный великий понтифик был навязан Риму Суллой как злая шутка, потому что Метелл Пий сильно заикался, когда волновался. Его несчастное заикание привело к тому, что каждая церемония была чревата дополнительным напряжением для всех. Каждый гадал, произнесет ли великий понтифик все слова внятно, без запинки. Ибо ритуалы должны быть безупречными, как при произнесении молитв, так и по процедуре. Если случится хоть одна заминка, все придется начинать сначала.

Новый великий понтифик едва ли когда заикнется, тем более было хорошо известно, что он не пьет вина. Это была еще одна маленькая хитрость Цезаря на выборах великого понтифика — распространить эту информацию о себе. А также сделать доступными широкой публике некоторые комментарии о стариках Катуле и Ватии Исаврийском. После двадцати лет беспокойства по поводу заикания Рим был рад увидеть великого понтифика, который будет безупречно выполнять свои функции.

Орды клиентов и восторженных сторонников явились предложить помощь в переезде Цезаря и его семьи в Общественный дом на Римском Форуме. Только Субура была неутешна при мысли о потере своего самого престижного жителя. Особенно горевал Луций Декумий, который все силы положил на победу Цезаря, хотя старик, конечно, знал, что после отъезда Цезаря его жизнь уже никогда не будет прежней.

— Тебе всегда будут рады, Луций Декумий, — сказала ему Аврелия.

— Так уже не будет, — мрачно сказал старик. — Обычно я всегда знал, что вы здесь, рядом, что у вас все хорошо. А там, на Форуме, среди храмов и весталок? Брр!

— Выше нос, дорогой друг, — успокоила его шестидесятилетняя дама, в которую Луций Декумий влюбился, когда ей было девятнадцать. — Он не будет сдавать в аренду эту квартиру или отказываться от своей квартиры на улице Патрициев. Он говорит, что ему все еще нужна своя нора.

Это была лучшая новость, которую Луций Декумий услышал за последние дни! И он поспешил уйти, подпрыгивая, как мальчишка, чтобы сообщить братьям общины перекрестка, что Цезарь по-прежнему остается частью Субуры.

Цезаря совсем не беспокоил тот факт, что теперь он твердо и на законном основании стоит во главе учреждения, заполненного большей частью людьми, ненавидящими его. По завершении официального введения в должность в храме Юпитера Наилучшего Величайшего он сразу же собрал жрецов своей коллегии. Собрание новый великий понтифик провел с такой эффективностью и беспристрастностью, что жрецы — Секст Сульпиций Гальба, Публий Муций Сцевола и другие — вздохнули с облегчением. Может быть, государственная религия еще и выиграет от взлета Цезаря до должности великого понтифика. Неважно, что на политической арене они его не терпели. Дядя Мамерк, старый и страдающий одышкой, только улыбался. Никто лучше его не знал, как Цезарь умеет добиваться, чтобы работа была выполнена.

Каждый второй год предстояло вставлять в календарь лишние двадцать дней, чтобы он совпадал с сезонами. Но великие понтифики Агенобарб и Метелл Пий пренебрегали своей обязанностью. В будущем эти лишние двадцать дней будут вставляться в календарь регулярно, твердо заявил Цезарь. Никаких извинений или религиозных уверток он не потерпит. Затем он сообщил, что обнародует в колодце комиций закон, согласно которому в календарь будут внесены лишние сто дней и наконец календарь будет совпадать с сезонами всегда. Сейчас только начинается лето, а по календарю — уже конец осени. Эта схема вызвала гневный ропот у некоторых, но яростной оппозиции не получилось. Все присутствующие (включая Цезаря) знали: Цезарю придется еще ждать, пока он не сделается консулом. Только тогда у него появится шанс провести этот закон.

Во время перерывов в повседневной работе Цезарь хмуро оглядывал внутреннее помещение храма Юпитера Наилучшего Величайшего. Катул все продолжал восстанавливать храм. Работа стала намного отставать от графика после того, как возвели стены. Храм уже можно было посещать, но он производил гнетущее впечатление. В нем не ощущалось прежнего великолепия. Большая часть стен была оштукатурена и покрашена, но не украшена фресками или тщательно выполненной лепниной. Ясно, что Катул не обладал достаточной хваткой, чтобы заставлять иноземные государства и государей-клиентов отдавать замечательные произведения искусства своей земли Юпитеру Наилучшему Величайшему как часть их дани Риму. Никаких статуй, никаких славных Побед, управляющих четверками коней, впряженных в колесницы, никаких картин Зевксида. Не было даже изображений самого Великого Бога, чтобы заменить древнюю гигантскую терракотовую скульптуру, выполненную этруском Булкой еще до того, как Рим, словно младенец, начал карабкаться на мировую арену. Но пока Цезарь оставался спокоен. Великий понтифик — должность пожизненная, а ему еще не исполнилось и тридцати семи лет.

В конце собрания он объявил, что пир в честь его инаугурации состоится в Общественном доме через восемь дней, и направился по короткому спуску из храма Юпитера Наилучшего Величайшего в государственную резиденцию верховного жреца — в Общественный дом. Давно привыкший к неизбежной толпе клиентов, которые сопровождали его всюду, и потому научившийся не обращать внимания на их болтовню, Цезарь, погруженный в мысли, шел медленнее, чем обычно. Конечно, неоспорим тот факт, что он принадлежал Великому Богу, а значит, он победил на этих выборах по воле Великого Бога. Ему следует публично дать пинка Катулу и заняться решением неотложной проблемы: как наполнить храм Юпитера Наилучшего Величайшего сокровищами, когда все самое изысканное и роскошное уходит в частные дома и сады перистилей, вместо того чтобы украшать римские храмы, и когда лучшие художники и мастера предпочитают работать на частных лиц. Ничего удивительного: богачи платят им куда больше, чем государство, которое предлагает за украшение общественных зданий весьма скудное жалованье.

Самую важную беседу Цезарь отложил напоследок, считая, что лучше сначала закрепить свою власть в коллегии, а уж потом встречаться с весталками. Все коллегии жрецов и авгуров подчинялись ему — как фактическому главе римской религии, но коллегия весталок имела с великим понтификом особые отношения. Он не только являлся их pater familias, он также делил с ними жилище.

Общественный дом был очень старым. Пожары никогда не касались его. Поколения богатых великих понтификов вкладывали деньги в это здание, заботились о его состоянии, даже несмотря на то, что знали: что бы они ни вносили туда, от столов из золота и слоновой кости до инкрустированных египетских лож, это потом нельзя будет вынести оттуда и отдать наследникам умершего великого понтифика.

План 7. Общественный дом (Domus publica)

Как и все здания на Форуме раннего периода Республики, Общественный дом был расположен под необычным углом к вертикальной оси самого Форума, ибо в дни, когда его возводили, все религиозные и общественные строения должны были быть ориентированы на север и юг, а сам Форум, представляющий собой естественный склон, был ориентирован с северо-востока на юго-запад. Позднее дома располагали по линии Форума, что делало пейзаж более стройным и привлекательным. Как одно из самых больших зданий на Форуме, Общественный дом вызывающе бросался в глаза и отнюдь не радовал своим видом. Частично заслоняемый Регией и резиденцией великого понтифика, высокий фасад первого этажа был сложен из неотесанных туфовых блоков с прямоугольными окнами. Предприимчивый великий понтифик Агенобарб добавил еще верхний этаж, выстроенный методом opus incertum, из кирпича, с арочными окнами. Неудачная комбинация, которую — по крайней мере, если смотреть со стороны Священной улицы — можно было бы несколько улучшить, добавив красивый и внушительный храмовый портик и фронтон. Так думал Цезарь, решая в тот момент, каким будет его вклад в Общественный дом. Это был инаугурационный храм, поэтому не существовало закона, который запрещал бы великому понтифику делать с ним все, что он сочтет нужным.

В плане здание представляло собой неправильный квадрат. Позади него имелась невысокая, футов тридцать, скала, образующая нижний ярус Палатина. По верху этой скалы проходила шумная Новая улица с тавернами, магазинами и инсулами. Позади Общественного дома была проложена узкая улица, которая открывала доступ к фундаментам домов, что стояли на Новой улице. Все эти строения располагались выше уровня утеса, так что из их задних окон открывался красивый вид на дворы Общественного дома. Они также полностью заслоняли дневное солнце, которому могли бы радоваться великий понтифик и весталки. А это значило, что в Общественном доме было всегда холодно. Портик Маргарита (гигантская прямоугольная аркада с магазинами), расположенный вверх по склону и ориентированный по оси Форума, фактически примыкал к его задней стене и отрезал угол дома.

Однако ни один римлянин — даже столь логичный и склонный к рассуждениям, как Цезарь, — не находил ничего странного в необычной форме зданий, в отсутствии угла здесь, в выступающем наросте там. Вместо того чтобы выстраивать фасад к фасаду по прямой линии, римляне лепили дома вокруг прежних строений, уже находившихся на том месте. И границы между домами были такими древними, что жрецам, которые определяли их, приходилось прибегать к гаданиям. И если смотреть на Общественный дом с этой точки зрения, он не был совсем уж неправильной формы. Просто — огромный, некрасивый, холодный и сырой.

Эскорт клиентов благоговейно попятился, когда Цезарь поднялся к входной двери из бронзовых панелей с барельефами, которые рассказывали историю Клелии. Обычно этой дверью не пользовались, так как с обеих сторон здания тоже имелись входы. Но сегодня — необычный день. Сегодня новый великий понтифик вступал во владение своей территорией, а это торжественный акт. Цезарь трижды постучал ладонью правой руки по правой створке двери, которая тут же открылась. Старшая весталка впустила его с низким поклоном и тотчас закрыла дверь перед вздыхающими, печальными клиентами. Те уже примирились с тем, что им придется долго ждать патрона на улице, и принялись думать, где бы им перекусить да перекинуться новостями.

Перпенния и Фонтейя уже несколько лет как вышли из коллегии. Теперь старшей весталкой была Лициния, двоюродная сестра Мурены и дальняя родственница Красса.

— Я хочу как можно скорее выйти из коллегии, — сказала она, сопровождая Цезаря вверх по центральному пандусу вестибула к другой красивой бронзовой двери. — Но мой кузен Мурена баллотируется на должность консула в этом году. Он просит меня остаться старшей весталкой, чтобы помочь ему собрать голоса.

Цезарь знал Лицинию как простую и приятную женщину, хотя и недостаточно энергичную, чтобы надлежащим образом исполнять свои обязанности. Как понтифик, он уже много лет имел дела со взрослыми весталками и сожалел об их судьбе с того самого дня, как Метелл Пий Поросенок стал их pater familias. Сначала Метелл Пий десять лет отсутствовал, сражаясь с Серторием в Испании, потом он возвратился в Рим — уже старым, не желая беспокоиться о шести женщинах. А он обязан был заботиться о них, надзирать над ними, учить их, советовать им! Мало пользы было и от его зловредной, плохой жены. И ни одна из трех женщин, по очереди становившихся старшей весталкой, не могла справиться с происходящим без твердого руководства. Как следствие, коллегия весталок пришла в состояние упадка. Да, конечно, священный огонь никогда не угасал и различные празднества и церемонии проводились как положено. Но скандал с обвинениями Публия Клодия в нецеломудрии все еще висел, как покрывало, над шестью женщинами, которых было принято считать воплощением удачи Рима. Ни одна из тех, кто находился в коллегии, когда это случилось, не уходила из нее без ужасных шрамов от пережитого.

Лициния трижды ударила по двери ладонью правой руки, и Фабия впустила их в храм, низко поклонившись. Здесь, в этих освященных порталах, собрались весталки, чтобы приветствовать своего нового pater familias на той единственной территории внутри Общественного дома, которая была общей для великого понтифика и для весталок.

И что же сделал их новый pater familias? Он одарил их веселой, совсем не религиозной улыбкой и прошел прямо сквозь их строй к третьей двери в дальнем конце слабо освещенного зала!

— Останьтесь здесь, девушки! — бросил он через плечо.

В очень холодном саду перистиля он нашел укрытие, где в колоннаде рядком стояли три каменные скамьи. Казалось, без всяких усилий он поднял одну скамью и поставил перед двумя другими. Он уселся на нее в своей великолепной ало-пурпурной полосатой тоге, под которой имелась такая же ало-пурпурная полосатая туника великого понтифика. Жестом руки Цезарь показал, что они тоже могут сесть. Наступила пугающая тишина. Цезарь рассматривал своих новых женщин.

Фабия, объект амурных вожделений Катилины и Клодия, считалась самой привлекательной весталкой за многие поколения. Вторая по старшинству, она заменит Лицинию, когда та уйдет. Не слишком подходящая замена. Если бы коллегия была переполнена кандидатками, эта девушка вообще никогда бы туда не попала. Но у Сцеволы, который был в то время великим понтификом, не имелось другого выбора. Пришлось подавить в себе желание ввести некрасивую девочку и взять этого очаровательного отпрыска старейшей (хотя теперь уже состоявшей сплошь из приемных детей) славной семьи Фабиев. Странно. У весталки Фабии и жены Цицерона Теренции была одна мать. Но в Теренции не наблюдалось ничего от красоты или покладистости характера Фабии, хотя Теренция была, конечно, значительно умнее. Сейчас Фабии двадцать восемь, а это значит, что в коллегии она пробудет еще лет восемь-десять.

Еще две ровесницы, Попиллия и Аррунция. Обе обвинялись Клодием в нарушении целомудрия с привлечением к суду Катилины. Далеко не такие красивые, как Фабия, слава всем богам! Когда они пришли на судебное слушание, присяжные сразу признали их невиновными, хотя им было по семнадцать лет. Проблема! Три из этих присутствующих шести уйдут друг за другом в течение двух лет. И новый великий понтифик должен будет найти трех маленьких весталок, чтобы заменить ушедших. Однако у него еще есть десять лет в запасе. Попиллия, конечно, близкая родственница Цезаря, а Аррунция, из менее знатной семьи, не имеет с ним кровной связи. Они так и не оправились от позорного обвинения в нецеломудрии. Поэтому они старались держаться друг друга и вели очень уединенный образ жизни.

Две девочки, заменившие Перпеннию и Фонтейю, были еще детьми. И снова одногодки — по одиннадцати лет.

Одна была Юния, сестра Децима Брута, дочь Семпронии Тудитаны. Почему ее ввели в коллегию шести лет от роду, не было тайной. Семпрония Тудитана не выносила потенциальную соперницу, а Децим Брут оказался расточительным человеком. Большинство маленьких девочек становились весталками, будучи хорошо обеспечены своей семьей. Но Юния была бесприданницей. Ничего страшного: государство всегда предоставляло приданое тем весталкам, которых не могла обеспечить семья. Юния будет довольно привлекательной, когда преодолеет переходный возраст. И как только этим бедным существам удается одолевать муки достижения половой зрелости в столь ограниченном окружении, без матери?

Другая девочка была патрицианкой из старейшей, но пришедшей в упадок семьи. Некая Квинтилия, очень толстая. Тоже бесприданница. Признак сегодняшней репутации коллегии, подумал Цезарь: никто из тех, кто может обеспечить девочке приличное приданое, чтобы найти ей подходящего мужа, не отдаст ее весталкам. Накладно для государства, да и плохой знак. Конечно, предлагали Помпею, Лукцею, даже Афранию, Лоллию, Петрею. Помпей Великий и его пиценские сторонники жаждут пустить корни в самых почитаемых институтах Рима. Но Поросенок, хоть и старый и больной, не хотел принимать никого из того стада! Намного предпочтительнее иметь детей с надлежащими предками, хотя и с государственным приданым. Или хотя бы с отцом, награжденным венцом из трав, как, например, у Фонтеи.

Взрослые весталки знали Цезаря не лучше, чем он знал их. Познакомились при посещении официальных пиршеств, при выполнении обязанностей в жреческих коллегиях. Поэтому знакомства эти нельзя было назвать близкими или особенно дружескими. Некоторые частные вечеринки в Риме могли заканчиваться слишком большим количеством выпитого вина и чересчур доверительными беседами, но этого никогда не случалось на религиозных праздниках. Шесть лиц, повернутых в сторону Цезаря, скрывали… что? Понадобится время, чтобы узнать. И все же его живая и доброжелательная манера общения немного сбила их с толку. Он специально вел себя так. Он не хотел, чтобы они закрылись перед ним, как улитки в своих раковинах, или что-то утаили от него. Ни одна из этих весталок еще не родилась, когда их коллегию патронировал последний молодой великий понтифик, знаменитый Агенобарб. Поэтому очень важно заставить их считать, что новый великий понтифик будет их истинным pater familias, к которому они могут обращаться без страха. Ни одного непристойного взгляда с его стороны, никакой фамильярности в обращении, никаких намеков. Но с другой стороны, никакой холодности, обескураживающей официальности, неловкости.

Лициния нервно кашлянула, облизала губы и отважилась заговорить:

— Когда ты переедешь сюда, господин?

Конечно, он был их господином, и он уже решил, что так они и будут к нему обращаться. Он мог называть их «своими девочками», но они не имеют права именовать его своим мужчиной.

— Наверное, послезавтра, — ответил он с улыбкой, вытянув ноги и вздохнув.

— Тебе нужно будет показать все здание.

— Да, но завтра, когда я приведу свою мать.

Им было известно, что у него очень уважаемая мать. Они также были знакомы с членами его семьи, знали о помолвке его дочери с Цепионом Брутом и о сомнительных людях, с которыми общается его пустоголовая жена. Его ответ ясно показал им, кого они должны слушаться: его матери. Это было таким облегчением!

— А твоя жена? — спросила Фабия, которая считала Помпею очень красивой и соблазнительной.

— Моя жена, — холодно ответил Цезарь, — не имеет значения. Я сомневаюсь, что вы когда-нибудь увидите ее. Она ведет активный образ жизни. И моя мать вынуждена заниматься в доме всем. — Последние слова он произнес с очаровательной улыбкой, подумал немного и добавил: — Мама — это бесценная жемчужина. Не опасайтесь ее и не бойтесь обращаться к ней. Хотя я ваш pater familias, в вашей жизни ведь есть такие уголки, которые вы предпочтете открыть только женщине. До сих пор для общения вам приходилось выходить из этого дома или ограничиваться беседами друг с другом. У моей матери богатый жизненный опыт и уйма здравого смысла. Купайтесь в одном и учитесь другому. Она никогда не сплетничает, даже со мной.

— Мы с нетерпением ждем ее появления, — официальным тоном произнесла Лициния.

— Что касается вас, — сказал Цезарь, обращаясь к детям, — моя дочь ненамного старше вас, и она — еще одна бесценная жемчужина. У вас появится подружка для игр.

Девочки застенчиво улыбнулись, но не произнесли ни слова. Ему и его семье, понял он, вздохнув, долго придется ждать, пока эти несчастные жертвы mos maiorum смогут успокоиться и принять новое положение вещей.

Некоторое время Цезарь еще продолжал говорить, чувствуя себя совершенно свободно, потом поднялся.

— Ну хорошо, девушки, на сегодня хватит. Лициния, ты можешь провести меня по Общественному дому.

Он начал с того, что вышел на середину темного сада перистиля, куда не попадали солнечные лучи, и огляделся.

— Это общественный двор, — пояснила Лициния. — Ты знаешь это по мероприятиям, на которых присутствовал.

— Но у меня никогда не было времени и возможности побыть одному, чтобы рассмотреть его как следует, — отозвался Цезарь. — Когда нечто принадлежит тебе, ты смотришь на это совсем другими глазами.

Нигде высота Общественного дома не была так заметна, как с середины этого главного перистиля, с четырех сторон обнесенного стенами до самых крыш и окруженного крытой колоннадой из темно-красных дорических колонн. Полукруглые окна верхнего этажа находились над красиво расписанными тыльными стенами. На красном фоне были представлены изображения знаменитых весталок и их деяний. Лица весталок имели портретное сходство, потому что старшие весталки имели право на собственные imagines — восковые маски, раскрашенные натуральными красками, с париками того же цвета, что и волосы у живого человека. Эти маски и послужили образцами для скульпторов.

— Мраморные статуи все изваяны Левкиппом, а бронзовые — Стронгилионом, — пояснила Лициния. — Это подарки одного из моих предков, великого понтифика Красса.

— А пруд? Очень недурен.

— Его сделал великий понтифик Сцевола, господин.

Садом явно кто-то занимался. И Цезарь уже знал, кто будет здесь новым садовником — Гай Матий. Он повернулся, чтобы осмотреть заднюю стену, и увидел сотни окон, глядевших вниз с Новой улицы, и в большинстве их белело чье-то лицо. Все знали, что сегодня новый великий понтифик введен в должность и явится сюда, чтобы осмотреть свою резиденцию и увидеть своих подопечных, весталок.

— Вы совершенно лишены уединения, — сказал Цезарь, показывая на окна.

— Да, господин, со стороны главного перистиля. Но великий понтифик Агенобарб устроил нам собственный перистиль. Он возвел такие высокие стены, что нас никто не видит. — Она вздохнула. — Увы, это скрывает от нас солнце.

Они прошли в единственную общественную комнату, cella — маленький храм. Хотя в нем не было статуй, он был украшен фресками и обильной позолотой. К сожалению, там имелось недостаточно света, чтобы оценить качество работы. Внизу с каждой стороны был выставлен ряд миниатюрных храмиков на дорогих подставках — шкафчиков, в которых находились imagines старших весталок. Всех — с тех самых пор, как в далекие дни ранних царей Рима был учрежден их институт. Бесполезно пытаться открыть, чтобы взглянуть, какого цвета была кожа Клавдии или как она укладывала свои волосы. Слишком темно.

— Надо подумать, что можно сделать, — сказал Цезарь, возвращаясь в вестибул.

Здесь, понял внезапно Цезарь, лучше всего заметна древность этого места. Оно было таким старинным, что даже Лициния многого не могла здесь объяснить. Она не могла сказать ему определенно, почему или с какой целью вестибул был построен именно так. От входных дверей храма пол поднимался на десять футов тремя отдельными пандусами, и каждый из них покрывали сказочно красивые мозаичные плитки со спиралевидными абстрактными узорами — стеклянные или фаянсовые, насколько мог судить Цезарь. Отделяли пандусы один от другого и придавали им изгиб две так называемые amygdalae — водоемы миндалевидной формы, выложенные почерневшими от времени блоками туфа. На ритуальной середине каждого водоема имелся черный каменный пьедестал, на котором стояли половинки полого сферического камня с вкраплениями кристаллов граната, сверкавшими, как капли крови.

Стены и потолок вестибула относились к более позднему времени. Их отличало изобилие гипсовых цветов и решеток, выкрашенных разными оттенками зеленого и отделанных позолотой.

— Священная колесница, на которой мы увозим наших умерших, легко спускается по любому боковому пандусу. Весталок везут по одной стороне, великого понтифика — по другой. Но мы не знаем, кто пользовался центральным пандусом и для чего. Может быть, по нему съезжала похоронная колесница царя, но в точности я этого не знаю. Это тайна, — сказала Лициния.

— Где-то должны быть ответы, — предположил Цезарь. Он вопросительно посмотрел на старшую весталку: — Куда теперь?

— Какое крыло дома ты предпочитаешь посмотреть сперва, господин?

— Давай начнем с вашего.

На той половине Общественного дома, где обитали весталки, располагались и их рабочие помещения. Это сразу бросилось в глаза, едва только Лициния провела Цезаря в длинную комнату. Атрий, или приемная обычного дома, превратился у весталок, которые были официальными хранительницами завещаний римлян, в кабинет. Комната была очень умно оборудована для этой цели. До самого потолка тянулись полки с ящиками для книжных корзин или открытых свитков; повсюду стояли столы и стулья, лестницы и скамеечки. Имелось также несколько стоек, с которых свешивались большие листы пергамента, аккуратно сшитые из маленьких прямоугольников.

— Вон там мы принимаем завещания на хранение, — пояснила старшая весталка, указывая на уголок комнаты возле входной двери, через которую входили все желающие оставить свое завещание в атрии Весты. — Как видишь, оно отделено стеной от остального помещения. Хочешь посмотреть, господин?

— Спасибо, я хорошо знаю это место, — сказал Цезарь, душеприказчик многих завещаний.

— Сегодня feriae, поэтому двери закрыты и никто не дежурит. Но завтра там будут работать.

— А в этой части комнаты находятся завещания?

— О нет! — ахнула Лициния. — Здесь мы только регистрируем их, господин!

— Так это регистрационная комната?

— Да. Мы записываем каждое завещание, которое нам приносят. Учитывается все: имя завещателя, его триба, адрес, возраст, время, когда принесено завещание, и так далее. Когда завещание входит в силу, мы выдаем его. Но записи о нем оставляем у себя навечно и никогда не уничтожаем.

— Значит, все эти корзины с книгами и ящики набиты записями о бывших здесь некогда завещаниях, и больше ничем? Только записями?

— Да.

— А эти? — спросил Цезарь, подходя к одной из стоек, чтобы сосчитать количество пергаментных листов, свисавших с нее.

— Это наши справочники. Здесь указано, как найти все: от вопроса принадлежности того или иного гражданина к той или иной трибе до списков municipia, городов по всему миру, — все, что находится у нас на хранении. Некоторые из этих листов содержат полный список римских граждан.

На стойке висели шесть пергаментных листов шириной в два фута и длиной в пять. И каждый исписан с двух сторон. Почерк отчетливый, красивый, буквы выведены жирным шрифтом, читаются легко. Ничем не хуже почерка любого натренированного грека-писаря, известного Цезарю. Он оглядел комнату и насчитал тридцать стоек.

— Они содержат больше, чем ты мне рассказала.

— Да, господин. Мы записываем и храним все, что можем. Нам это нравится. Первая весталка, Эмилия, была достаточно умна, чтобы понять: повседневных обязанностей весталки недостаточно, чтобы полностью занять ее ум и помочь сохранить в чистоте ее помыслы и обеты. Мы призваны поддерживать священный огонь Весты и носить воду из колодца — во дни Эмилии это был фонтан Эгерии, который находится от нас значительно дальше, чем источник Ютурны. Все равно этого мало для молодой девушки. Мы сделались хранительницами завещаний еще с тех пор, когда весталками становились только царские дочери. При Эмилии мы расширили нашу деятельность и начали собирать архив.

— Следовательно, здесь я вижу кладезь достоверной информации о семьях Рима?

— Да, господин.

— И сколько же завещаний хранится у вас?

— Около миллиона.

— И все записаны здесь, — проговорил Цезарь, показывая рукой на высокие, заставленные полками стены.

— И да, и нет. Списки имеющихся у нас завещаний лежат в ящиках. Нам легче посмотреть в открытый список, чем каждый раз рыться в корзинах. Мы следим, чтобы не было пыли. В корзинах мы держим записи о завещаниях, которых у нас уже нет.

— И когда же вы начали регистрировать завещания, Лициния?

— Со времени двух самых младших дочерей царя Анка Марция, хотя и не так подробно, как потом установила Эмилия.

— Я начинаю понимать, почему этот неортодоксальный великий понтифик Агенобарб провел вам водопровод и превратил хождения к колодцу Ютурны в простой ритуал, сводящийся к наполнению водой единственного кувшина. У вас нашлась более важная работа. Хотя когда Агенобарб вводил свои изменения, он вызвал скандал.

— Мы никогда не устанем благодарить великого понтифика Агенобарба, — молвила Лициния, направляясь к лестнице. — Он добавил еще этот этаж. Условия нашей жизни стали более здоровыми и комфортабельными. А кроме того, он дал нам место для хранения самих завещаний. Сначала мы держали их в подвале — больше негде было. Кстати, сейчас хранение опять стало проблемой. В ранние времена мы заботились только о завещаниях римских граждан. По большей части — граждан, проживающих в самом Риме. А сейчас принимаем завещания от граждан и от не-граждан, независимо от того, где они проживают.

Дойдя до верхней ступени, Лициния закашлялась и стала шумно дышать. Она открыла дверь в большое помещение с окнами только с одной стороны — со стороны храма Весты.

Цезарь понял, почему весталка начала задыхаться. Хранившаяся здесь бумага истлела до такой степени, что в комнате висела сухая бумажная пыль.

— Здесь лежит последняя воля римских граждан. Наверное, их наберется тысяч семьсот пятьдесят, — сказала Лициния. — Там — Рим, здесь — Италия. Различные провинции Рима — вон там, там, там. Здесь — другие страны. А вот здесь — новая секция для Италийской Галлии. Она появилась после Италийской войны, когда все сообщества, живущие южнее реки Пад, приобрели гражданские права. Пришлось расширить нашу секцию для Италии.

Каждая секция была снабжена полками с ящиками, каждый ящик помечен этикеткой. Цезарь вытащил одно завещание из секции Италийской Галлии, потом еще, еще. Все они различались по размеру, толщине и сорту бумаги. Все запечатаны воском и чьей-то печатью. Вот это толстое — много имущества! А то — тоненькое и скромное, вероятно, наследники получат лишь небольшой домик и свинью.

— А где лежат завещания не-граждан? — спросил Цезарь Лицинию, спускавшуюся с лестницы впереди него.

— В подвале, господин, вместе с регистрациями всех армейских завещаний и смертей, случившихся во время военной службы. Конечно, мы не храним самих солдатских завещаний — они остаются у командования легиона. Когда человек заканчивает службу, они уничтожают его завещание. Он составляет новое завещание и хранит его уже у нас. — Старшая весталка печально вздохнула. — Там, внизу, осталось еще место, но, боюсь, оно недолго будет пустовать. Нам нужно перенести туда завещания некоторых граждан из провинции. А ведь там еще должны находиться предметы, необходимые для проведения священных церемоний, — и наши, и твои. И куда нам расширяться, — грустно вопросила она, — когда весь подвал заполнится так, как это было до Агенобарба?

— К счастью, Лициния, тебе не придется беспокоиться об этом, — сказал Цезарь. — Это будет уже моя забота. Удивительно! Работоспособность римской женщины и ее внимание к деталям создали хранилище, какого еще не видел мир! Все хотят, чтобы их завещание было в безопасности, чтобы никто не смог его прочесть и что-нибудь исправить. Где еще возможно такое, кроме как в атрии Весты?

Высокая оценка Цезаря осталась незамеченной. Лициния внезапно пришла в ужас, вспомнив, что упустила нечто важное.

— Господин, я забыла показать тебе секцию для завещаний женщин! — воскликнула она.

— Да, женщины пишут завещания, — подтвердил Цезарь, сохраняя серьезный вид. — Приятно узнать, что вы сохраняете раздельность полов даже в смерти. — Когда Цезарь понял, что до старшей весталки не дошел смысл сказанного, он переключился на другое: — Поразительно, как много людей оставляют свои завещания здесь, в Риме, хотя многим приходится добираться сюда по нескольку месяцев. Я подумал, что все движимое имущество и деньги могут исчезнуть, пока будет исполнена воля завещателя.

— Не знаю, что и ответить, господин, потому что мы никогда не сталкивались с этим. Но если люди так поступают, следовательно, они уверены в безопасности своих завещаний. Я думаю, — заключила она, — что все боятся Рима и его карающей руки. Посмотри на завещание царя Птолемея Александра! Сегодняшний Царь Египта ужасно боится Рима, поскольку знает: Египет фактически принадлежит Риму согласно тому завещанию.

— Правильно, — торжественно подтвердил Цезарь.

Из рабочей комнаты (где, как он заметил, две девочки-весталки были заняты какой-то работой, несмотря на feriae) его провели в жилые помещения. Новый великий понтифик решил, что личные комнаты весталок служат хорошей компенсацией за монашеское существование. Однако столовая оказалась обычной, сельского типа. Вокруг стола стояли стулья.

— А мужчины у вас не обедают? — спросил Цезарь.

Лициния пришла в ужас.

— Только не в наших личных комнатах, господин! Ты — единственный мужчина, которому позволено войти сюда.

— А как же врачи, плотники?

— Есть женщины — хорошие врачи и мастеровые на все руки. У Рима ведь нет предрассудка против женщин, занимающихся ремеслами.

— Этого я не знаю, несмотря на то, что более десяти лет прослужил жрецом Юпитера, — признался Цезарь, покачав головой.

— Тебя не было в Риме, когда нас судили, — сказала Лициния с дрожью в голосе. — Тогда вынесли на публику все: и как мы развлекаемся, и как мы живем. Но обычно только великий понтифик интересуется нашей жизнью. И конечно, наши родственники и друзья.

— Да, это так. Последней Юлией в коллегии была Юлия Страбона, она безвременно скончалась. Многие из вас умирают рано, Лициния?

— Сейчас — очень мало, хотя я думаю, что прежде смерть бывала здесь частой гостьей. До того, как нам провели водопровод. Хочешь осмотреть ванные комнаты и уборные? Агенобарб считал, что все должны соблюдать гигиену, поэтому он и для слуг построил ванные комнаты и уборные.

— Удивительный человек, — произнес Цезарь. — Как они поносили его за изменения закона! И в то же время выбрали его великим понтификом! Я помню, Гай Марий рассказывал мне истории об уборных с мраморными сиденьями, когда Агенобарб закончил новостройки в Общественном доме.

Хотя Цезарь не очень хотел, но Лициния настояла, чтобы он посмотрел спальни весталок.

— Великий понтифик Метелл Пий подумал об этом, когда вернулся из Испании. Видишь? — спросила она, показывая ему несколько занавешенных арок, отходящих от ее собственной спальни. — Единственный выход — через мою спальню. Раньше у каждой спальни имелась отдельная дверь в коридор, но великий понтифик Метелл Пий заложил их кирпичом. Он говорил, что мы должны быть защищены от голословных обвинений.

Сжав губы, Цезарь не проронил ни слова. Они вернулись в рабочую комнату весталок. Там он снова заговорил о завещаниях — теме, которая его очень заинтересовала.

— Цифры поразили меня, — сказал он, — но я понимаю, что ничего необычного в этом нет. Вся моя жизнь прошла в Субуре, и сколько раз я видел сам, как простой человек, имевший лишь одного раба, торжественно шествовал к атрию Весты, чтобы оставить там свое завещание. Ему и завещать-то особо нечего, разве что брошь, несколько стульев и стол, очень ценную для него печь для сушки сена да своего раба. Одетый в тогу гражданина, неся в руках талон на зерно как свидетельство его статуса римлянина, гордый, как Тарквиний. Он не имеет права голосовать в центуриях, а его принадлежность к городской трибе делает его голос бесполезным в колодце комиций. Но ему позволено служить в наших легионах и хранить свое завещание у весталок.

— Ты забыл упомянуть, господин, что каждый раз он приходит сюда с тобой как со своим патроном, — сказала Лициния. — Мы ведь замечаем, кто из патронов находит время, чтобы прийти со столь ничтожным клиентом, а кто посылает вместо себя одного из вольноотпущенников.

— И кто же приходит сам? — полюбопытствовал Цезарь.

— Ты и Марк Красc — всегда. Катон — тоже. И Домиции Агенобарбы. И больше, кажется, никто.

— Я не удивлен, услышав именно эти имена!

Пора сменить тему и кое-что объявить погромче, чтобы это могли услышать усердно трудившиеся белые фигурки.

— Вы много работаете, — проговорил Цезарь. — Я принес вам достаточно завещаний. Немало их я изымал для утверждения судом, но никогда не думал, какая это трудная задача — заботиться о последних распоряжениях римлян на случай их смерти. Вас следует похвалить.

Старшая весталка была счастлива, провожая нового великого понтифика до вестибула. Там она отдала ему ключи от его половины дома.

Замечательно!

Приемная великого понтифика была зеркальным отражением рабочей комнаты весталок — тоже изогнутая и тоже пятьдесят футов в длину. Кругом — роскошь, от великолепных фресок до позолоченной мебели и произведений искусства. Мозаичный пол, потрясающий потолок с украшениями в виде гипсовых роз и золотых сот, цветные мраморные пилястры на стенах и мраморная же обшивка на единственной отдельно стоящей колонне.

Кабинет и спальня великого понтифика, кабинет и спальня меньших размеров для его супруги. Столовая с шестью ложами.

Сад перистиля, примыкающий к портику Маргарита, с видом на окна инсул, стоящих на Новой улице. Кухня, которая могла накормить человек тридцать. Хотя она находилась в главном здании, большая часть внешней стены отсутствовала и представлявший опасность огонь для приготовления пищи разводили во дворе. Во дворе также стояла цистерна с водой для стирки и на случай пожара.

— Великий понтифик Агенобарб подсоединил нас к Cloaca Maxima, большому сточному каналу, после чего он стал очень популярным и на Новой улице, — пояснила Лициния, улыбаясь, потому что говорила о своем кумире. — Когда он провел здесь сточную трубу, инсулы тоже получили возможность пользоваться ею. А также — портик Маргарита.

— А вода? — спросил Цезарь.

— Римский Форум на этой стороне имеет очень много родников, господин. Один родник наполняет вашу цистерну, другой — цистерну во дворе.

Вверху и внизу располагались комнаты для слуг, в том числе помещения, в которых Цезарь решил поселить Бургунда, Кардиксу и их неженатых сыновей. И как же рад будет Евтих получить собственное гнездышко!

Увидев переднюю часть верхнего этажа, Цезарь возблагодарил судьбу за то, что стал хозяином Общественного дома. Лестница между приемной и его кабинетом удобно делила пространство пополам. Все комнаты, что находятся слева от лестницы, он отдаст Помпее, и они не будут ни видеть, ни слышать друг друга неделями! Юлия займет просторные апартаменты справа от лестницы. Там же находилось несколько гостевых апартаментов, к которым вела задняя лестница.

Так кого же хотел Цезарь поселить внизу, в апартаментах, предназначенных для супруги великого понтифика? Конечно, свою мать. Кого же еще?

— Что ты думаешь обо всем этом? — спросил Цезарь свою мать, поднимаясь вверх по кливусу Орбия после осмотра дома на следующий день.

— Он великолепен, Цезарь. — Аврелия нахмурилась. — Только одно меня беспокоит — Помпея. Слишком легко пробраться наверх! Места много, никто не увидит, кто приходит, кто уходит.

— О, мама, не заставляй меня держать ее рядом с собой! — взмолился Цезарь.

— Нет, сын мой, я не сделаю этого. Однако нам следует найти способ следить за всеми посетителями Помпеи. В субурской квартире это было легко — достаточно лишь послать за ней Поликсену, как только она выходила на улицу. Но в таком огромном доме? Мы же не узнаем, когда она решит выйти. В Субуре она не могла тайком провести мужчин в мою квартиру. А здесь? Ничего нельзя заметить.

— Но к моему новому положению, — вздохнув, сказал Цезарь, — прилагается еще множество общественных слуг. В целом они ленивые и безответственные, потому что долго находились без присмотра и никто не хвалил их за хорошую работу, равно как и не ругал за безделье. Теперь все изменится. Евтих, конечно, стареет, но он все еще замечательный управляющий. Бургунд и Кардикса могут вернуться из Бовилл с четырьмя младшими. Четверо старших справятся в Бовиллах и без них. Твоей обязанностью будет организовать новый режим работы слуг и вправить им мозги. Как тем, кого мы приведем с собой, так и здешним. У меня не будет на это времени, поэтому забота об управлении домом ляжет на твои плечи.

— Понимаю, — согласилась Аврелия, — но это не решает нашу проблему с Помпеей.

— Единственное, что необходимо, мама, — это надлежащий надзор. Мы оба знаем, что ты не можешь поставить часового возле двери. Он попросту заснет, если не от скуки, так от усталости. Поэтому у передней лестницы должны дежурить двое слуг. Днем и ночью. Будем поручать им какую-нибудь работу: складывать белье, чтобы не было ни одной морщинки, полировать ножи и ложки, мыть посуду, чинить одежду — ты лучше в этом разбираешься, чем я. В каждую смену надлежит выполнить определенную работу. К счастью, есть приличного размера ниша между подножием лестницы и боковой стеной. Я поставлю там скрипучую дверь, чтобы отделить нишу от приемной. А это значит, что всякий, кому нужно подняться по лестнице, должен будет сначала открыть ее. Если наши часовые заснут, скрип их разбудит. Когда Помпея захочет выйти, часовой немедленно даст знать Поликсене. К счастью для нас, у Помпеи не хватит находчивости убежать прежде, чем найдут Поликсену! Если ее подруга Клодия попытается подсказать ей такое, то фокус получится лишь однажды, уверяю тебя. Я объявлю Помпее, что подобное поведение — прямой путь к разводу. Я также скажу Евтиху, чтобы он ставил на дежурство только таких слуг, которых нельзя подкупить.

— О, Цезарь, мне это очень не нравится! — воскликнула Аврелия, хлопнув в ладоши. — Мы что, легионеры, охраняющие лагерь от внезапной атаки врага?

— Да, мама, думаю, что именно легионерами мы и являемся. Помпея сама, глупая, виновата. Она связалась не с теми людьми и отказывается порвать с ними.

— И в результате мы вынуждены держать ее в тюрьме.

— Не в настоящей же. Будь справедлива! Я не запретил ей общаться с подругами — здесь ли, где-нибудь в другом месте. Они могут приходить и уходить, когда захотят. Даже такие «красавицы», как Семпрония Тудитана и Палла. И этот ужасный Помпей Руф. Но Помпея теперь — жена великого понтифика Цезаря. Нешуточная высота на социальной лестнице, даже для внучки Суллы. Я не могу полагаться на ее здравый смысл, тем более что его у нее нет. Мы все знаем историю Метеллы Далматики. Мы знаем, как ей удалось — несмотря на ее безупречного супруга Скавра, принцепса Сената, — сделать Суллу несчастным, когда тот пытался стать претором. Тогда Сулла отверг ее домогательства, что свидетельствует о наличии у него инстинкта самосохранения. Но можешь ли ты представить себе, чтобы Клодий, или Децим Брут, или молодой Попликола повели себя с осмотрительностью Суллы? Да они вмиг опрокинут Помпею на спинку.

— В таком случае, — решительно сказала Аврелия, — когда ты увидишь Помпею, чтобы сообщить ей о новых правилах, я советую тебе пригласить ее мать. Пусть она присутствует при вашем разговоре. Корнелия Сулла — замечательная женщина. И она знает, какая Помпея дура. Подкрепи свою власть властью ее матери. Бесполезно привлекать меня. Помпея ненавидит меня за то, что я приковала к ней Поликсену.

Решили — сделали. Хотя переезд в Общественный дом состоялся на следующий день, Помпея уже была ознакомлена с новыми правилами. Это произошло прежде, чем она и несколько личных слуг увидели ее роскошные апартаменты наверху. Конечно, она плакала, протестовала, уверяла, что она ни в чем не виновата. Но все было напрасно. Корнелия Сулла оказалась даже строже, чем Цезарь. Если ее дочь будет вести себя неподобающим образом и получит развод по причине прелюбодеяния, она не сможет вернуться в дом дяди Мамерка. К счастью, Помпея не умела долго сердиться, так что ко времени переезда она уже полностью погрузилась в хлопоты переселения своих безвкусных, но дорогих безделушек и планировала покупки, чтобы заполнить то пространство в доме, которое она сочла голым.

Цезарь не знал, как Аврелия переживет изменение своего статуса. Из хозяйки преуспевающей инсулы она превратилась в хозяйку важного здания в Риме, почти дворца. Будет ли она настаивать на том, чтобы по-прежнему вести свои бухгалтерские книги? Порвет ли сорокалетние узы, связывающие ее с Субурой? Но к тому времени, как наступил день его инаугурационного приема, Цезарь уже знал: ему не надо беспокоиться об этой воистину замечательной женщине. Аврелия сказала, что, хотя она лично будет проводить аудит, все расчеты по инсуле отныне поручаются человеку, которого нашел Луций Декумий и за которого он ручается. Оказалось, что большая часть работы, которую она выполняла, не касалась ее личной собственности. Чтобы заполнить дни заботами, Аврелия сделалась агентом более десятка других домовладельцев. Ее покойный муж Гай Юлий Цезарь пришел бы в ужас, узнай он об этом! А ее сын Гай Юлий Цезарь только хихикнул.

Фактически, понял он, то, что он стал великим понтификом, возвратило Аврелии жизненные силы. Его мать присутствовала теперь везде, в обеих половинах здания, она без всяких усилий, безболезненно установила власть над Лицинией, ее полюбили все шесть весталок. Скоро Аврелия, смеялся про себя сын, с головой уйдет в проблемы работы с завещаниями.

— Цезарь, мы должны брать плату за такую услугу, — сказала она с решительным видом. — Сколько усилий! Кошелек Рима должен иметь прибыль.

Но этого он не мог одобрить.

— Я согласен: плата за регистрацию завещаний у весталок увеличит доходы казны, мама, но это лишит простой народ одного из самых больших удовольствий в жизни. Нет. Рим не конфликтует с proletarii. Дать им хлеба да зрелищ побольше — и они довольны. Если мы начнем брать с них плату за их гражданские права, мы превратим их в чудовище, которое в конце концов пожрет нас самих.

Как и предсказывал Красc, выборы Цезаря великим понтификом волшебным образом успокоили его кредиторов. Кроме того, должность обеспечила ему значительный доход от государства, как и троим главным фламинам — Юпитера, Марса и Квирина (Ромула). Три их государственные резиденции стояли на Священной улице, напротив Общественного дома. Впрочем, фламинов было теперь только двое. Не было flamen Dialis — жреца Юпитера. Эта должность оставалась незанятой с тех самых пор, как Сулла разрешил Цезарю снять шлем и плащ специального жреца Юпитера Наилучшего Величайшего. До самой смерти Цезаря другого flamen Dialis не будет. Несомненно, государственный дом этого жреца был обречен на разрушение — с тех самых пор, как двадцать пять лет назад он потерял своего последнего жильца Мерулу. Но поскольку теперь дом находился в компетенции великого понтифика, Цезарь должен будет присматривать за ним. Надо бы прикинуть, что необходимо сделать для этой резиденции, и выделить деньги на ремонт из того неиспользованного жалованья, которое Цезарь получал бы, живи он в этом доме в качестве фламина. Приведя здание в порядок, Цезарь сдаст его в аренду за целое состояние какому-нибудь честолюбивому всаднику, умирающему от желания обосноваться на Римском Форуме. Рим от этого выиграет.

Но сначала Цезарь должен решить вопрос с Регией и канцелярией великого понтифика.

Регия была старейшим зданием на Форуме. Говорили, именно там некогда жил Нума Помпилий, второй царь Рима. Входить во дворец не разрешалось ни одному жрецу, кроме великого понтифика и Rex Sacrorum — царя священнодействий. Впрочем, весталки помогали великому понтифику, когда он приносил здесь жертву богине плодородия Опе, а царь священнодействий приглашал себе в помощь младших жрецов, жертвуя божеству барана в день состязаний.

Когда Цезарь вошел в дом, у него мурашки побежали по телу и волосы встали дыбом — такие чувства внушало ему это здание. Землетрясения то и дело вызывали необходимость восстанавливать его. За время Республики это происходило по меньшей мере дважды. Здание всегда отстраивали на прежнем фундаменте, используя такие же необработанные туфовые блоки. «Нет, — думал Цезарь, оглядываясь, — дворец Нумы никогда не был человеческим жилищем. Он такой маленький, без окон. Форма здания, — решил новый великий понтифик, — была, наверное, выбрана специально. Слишком странная, чтобы предназначаться для чего-то еще, кроме ритуального таинства». В плане дом представлял собой неправильный четырехугольник, ни одна его сторона не была параллельна другой. Какое религиозное значение имел этот дом для людей, которые жили так давно? У него даже не имелось фасада как такового, то есть одной из четырех сторон, которую можно было бы считать передней. Причина, вероятно, заключалась в нежелании обижать богов. Если невозможно определить, каким именно образом ориентировано здание, значит, ни один бог не оскорблен. Да, изначально это был храм, и ничто иное. Именно здесь царь Нума Помпилий проводил первые религиозные ритуалы молодого Рима.

У самой короткой стены стоял алтарь. Это, конечно, был алтарь Опы — numen, божества без лица, без тела, без пола (хотя для удобства об Опе говорили как о женщине), божества плодородия, управлявшего силами, которые сохраняли казну Рима полной, а его жителей — сытыми. В крыше имелось отверстие, под которым в крошечном дворике росли два лавровых дерева, очень тонкие стволы, лишенные ветвей. Они тянулись вверх и наконец высунулись из отверстия, чтобы глотнуть солнца. Этот двор не был окружен стеной до потолка. Строитель ограничился туфовой оградой, достигавшей до пояса взрослому человеку. Между оградой и торцевой стеной лежали аккуратно сложенные в четыре ряда двадцать четыре щита жрецов Марса, а в углу, со стороны Священной улицы, были составлены двадцать четыре копья Марса.

Как вовремя пришел сюда Цезарь в качестве слуги этого места! Он, из рода Юлиев, потомок Марса. Обратясь к богу войны, Цезарь осторожно снял покровы с мягкой шкуры, которая покрывала один ряд щитов, и стал смотреть на них, затаив дыхание в благоговейном страхе. Двадцать три щита представляли собой копию единственного — священного. Того, что упал с неба по повелению Юпитера, чтобы защитить царя Нуму от его врагов. И он тоже хранился здесь. Но копии были такими же древними, что и оригинал, и никто, кроме самого царя Нумы Помпилия, не узнал бы, который из них подлинный. Царь утаил правду специально, как гласила легенда, чтобы сбить с толку возможных воров, ибо только один щит из двадцати четырех обладал магической силой. Похожие щиты нарисованы на стенах — на Крите и в греческом Пелопоннесе. Они были почти в человеческий рост и имели форму двух слезинок, соединенных вместе тонкими концами, образуя что-то вроде талии. На рамы из твердой древесины натянуты черно-белые воловьи шкуры. Щиты сохранялись в довольно приличном состоянии. Это объяснялось тем, что их ежегодно выносили для проветривания в марте и октябре, когда жрецы-патриции, называемые salii, исполняли на улицах воинственные танцы, отмечая открытие и закрытие сезона военных кампаний. И вот теперь они — его щиты.

Его копья. Цезарь никогда не видел их так близко, потому что в том возрасте, когда он уже мог принадлежать к коллегии жрецов-салиев, он стал flamen Dialis.

Место было грязным и находилось в полном запустении. Надо будет поговорить с Луцием Клавдием, царем священнодействий, чтобы тот прислал сюда младших жрецов для уборки. Неприятный запах старой крови ощущался везде, несмотря на отверстие в крыше, а пол усеян крысиным пометом. Поистине чудо, что священные щиты не пострадали. Крысы должны были бы объесть все шкуры уже столетия назад. Коллекции книжных корзин у самой длинной из стен не так повезло. Лишь несколько десятков каменных табличек, лежавших рядом, оказались грызунам не по зубам. Ну что ж, пора начать ликвидировать следы разрушений, причиненных временем и животными!

— Я думаю, — сказал Цезарь Аврелии вечером за обедом, — что не смогу поселить во дворце Нумы маленькую собачку или пару кошек, это шло бы вразрез с нашими религиозными законами. Но как же мне отделаться от крыс?

— Я бы сказала, что присутствие крыс во дворце Нумы противоречит нашим религиозным законам не меньше, нежели появление там собаки или кошки. Однако я понимаю, что ты имеешь в виду. Решить проблему легко, Цезарь. Две старые женщины, которые чистят общественную уборную через дорогу от нас в Малой Субуре, могут дать мне адрес одного человека. Он делает ловушки для крыс. Они давно пользуются его услугами. Очень умно придумано! Это удлиненный небольшой ящик с дверцей на одном конце. Открытая дверца соединена с нитью, натянутой на крючок с сыром. Когда крыса пытается съесть сыр, дверца захлопывается. Важно, чтобы человек, который будет вынимать пойманных грызунов из ловушки и убивать их, не боялся крыс, иначе они убегут.

— Мама, ты все знаешь! Могу я поручить тебе приобрести несколько таких ящиков?

— Конечно, — ответила она, довольная собой.

— В твоей инсуле никогда не было крыс.

— Надеюсь! Ты очень хорошо знаешь, что дорогой Луций Декумий всегда ходит с собакой.

— И каждую зовут Фида.

— И каждая превосходно ловит крыс.

— Я заметил, что наши весталки предпочитают держать кошек.

— Очень ловкие животные, если это именно кошки. — Аврелия озорно улыбнулась. — Понятно, конечно, почему они не держат котов, но кошки действительно более искусные охотники. В отличие от собак, у которых в этом вопросе нет различия между полами. Проблема с их потомством, как сказала мне Лициния. Но она неумолима, даже в тех случаях, когда девочки-весталки просят ее сохранить котят. Всех котят при рождении топят.

— А Юния и Квинтилия тонут в слезах.

— Мы все должны привыкать к смерти, — сказала Аврелия, — и не поддаваться желаниям сердца.

Поскольку это обсуждению не подлежало, Цезарь сменил тему.

— Я смог спасти около двадцати книжных корзин. Их содержимое немного попорчено, но в целом сохранилось. Такое впечатление, что мои предшественники перекладывали свитки в новые корзины, когда старые приводились в негодность крысами. Но было бы разумнее ликвидировать крыс. Некоторое время я подержу документы здесь, в моем кабинете, — хочу прочитать их и составить каталог.

— Архивы, Цезарь?

— Да, но не Республики. Они относятся ко времени самых первых царей.

— А-а! Я понимаю, почему они так тебя интересуют. Тебя всегда привлекали древние законы и архивы. Но сможешь ли ты прочесть их? Наверняка они нечитаемы.

— Нет, они написаны хорошим латинским языком, так, как писали лет триста назад. На пергаменте. Я так и вижу, как один из великих понтификов той эпохи разбирает оригиналы и делает с них копии. — Он откинулся назад на своем ложе. — Я еще нашел каменные таблицы, на которых начертано такими же буквами, как и на стеле Черного Камня. Такие древние, что я едва узнал латынь. Думаю, это самая древняя латынь, ровесница песни салиев. Но не бойся, я расшифрую ее!

Его мать с любовью смотрела на него.

— Надеюсь, Цезарь, среди всех религиозных и исторических исследований ты найдешь время вспомнить, что в этом году ты выставляешь свою кандидатуру на должность претора. Ты обязан уделять внимание обязанностям великого понтифика, но не можешь пренебречь карьерой на Форуме.

И Цезарь не забыл об этом. Свою предвыборную кампанию он провел с надлежащим размахом и энергией. А каждый вечер в его кабинете допоздна горели лампы, пока он работал над тем что называл «Комментариями царей». И благодарил всех богов за того неизвестного великого понтифика, который расшифровал и переписал эти тексты на пергамент. Где хранились оригиналы и какими они были, Цезарь не знал. Их не оказалось на табличках, которые он нашел. Те, решил Цезарь, предварительно просмотрев их, относились к периоду ранних царей. Может быть, даже ко времени Нумы Помпилия. Или Ромула? Что за мысль! Даже страшно! Ничто на пергаменте и на камне не было исторической летописью. И то, и другое имело отношение исключительно к законам, правилам, религиозным ритуалам, наставлениям, функциям и функционерам. Их необходимо опубликовать как можно скорее. Весь Рим должен знать, какое сокровище находится во дворце Нумы. Варрон будет в восторге. И Цицерон — тоже. А Цезарь устроит званый обед.

Словно для того, чтобы завершить этот необычный год взлетов и огорчений для Цезаря, на курульных выборах, проводимых в начале квинтилия, он занял первую строчку в списке победивших. Все центурии называли его имя. А это значило, что его непременно выберут. Цезарь мог быть в этом уверен еще до того, как проголосует последний выборщик. Филипп, его друг еще с Митилен, будет его коллегой. И еще — вспыльчивый младший брат Цицерона, хрупкий Квинт Цицерон. Но, увы, и Бибул тоже стал претором.

Когда бросили жребий, чтобы решить, кому какая работа достанется, Цезарь одержал полную победу. Он будет городским претором, самым старшим среди восьмерых. Это означало, что Бибул не сможет донимать его (он получил суд по делам о насилии), а вот Цезарь как раз сможет донимать Бибула!

Пора разбить сердце Домиции, бросив ее. Она оказалась настолько осторожной, что Бибул ни о чем не подозревал. Но он непременно обо всем узнает, как только она начнет рыдать и стенать. Все они так делают. Кроме Сервилии. Может быть, поэтому их связь и продолжается так долго.

ЧАСТЬ IV

1 ЯНВАРЯ — 5 ДЕКАБРЯ 63 Г. ДО P. X

Не повезло Цицерону. Он стал консулом в период тяжелой экономической депрессии, и, поскольку экономика не являлась его коньком, настроение у него было довольно мрачное. Это совершенно не то консульство, о котором он мечтал! Он хотел, чтобы впоследствии о консуле Цицероне говорили как о человеке, который подарил Риму спокойный, безмятежный год, как обычно вспоминали о совместном консульстве Помпея и Красса, бывшем семь лет назад. Имея Гибрида в качестве младшего коллеги, следовало ожидать неизбежного: вся слава перейдет к нему. А значит, Цицерону лучше не ссориться с Гибридом, как Помпею с Крассом.

Экономические трудности Рима шли с Востока, который в течение двадцати лет был закрыт для римских деловых и торговых операций. Сначала его захватил царь Митридат. Затем Сулла, вырвав Восток у Митридата, ввел там достойные похвалы финансовые правила и таким образом помешал всадникам Рима возвратиться к старым дням, когда они буквально «доили» восточные провинции. К тому же пираты, хозяйничавшие на море, не способствовали развитию торговли к востоку от Македонии и Греции. Следовательно, те, кто собирал налоги, давали деньги в долг, торговали пшеницей, вином и шерстью, держали свой капитал дома. Дело приняло более серьезный оборот, когда в Испании разразилась война с Квинтом Серторием, несколько засух подряд снизили урожаи, а все Наше море стало опасным для плавания.

Все это способствовало тому, что в течение двадцати лет капитал и инвестиции концентрировались исключительно в Риме и Италии. Не представлялось никаких соблазнительных возможностей для римских всадников, занимающихся экономическими предприятиями, чтобы решиться на путешествие по морю. Поэтому им не нужно было изыскивать большие суммы денег. Проценты у ростовщиков стали низкими, арендная плата упала, инфляция, наоборот, выросла, и кредиторы не торопились требовать долги.

В несчастье Цицерона целиком был виноват Помпей. Сначала этот Великий Человек очистил море от пиратов, потом выгнал царей Митридата и Тиграна с тех территорий, которые некогда входили в сферу деловых интересов Рима. Он также отменил финансовые правила Суллы, хотя Лукулл настаивал на их сохранении, — единственная причина, по которой всадники желали удалить Лукулла и передать командование Помпею. И как только Цицерон и Гибрид вступили в должность, на Востоке открылась масса возможностей. Там, где когда-то были провинция Азия и Киликия, теперь находилось целых четыре провинции. Помпей добавил к империи новые территории — Вифинию-Понт и Сирию. Он устроил их таким же образом, как и другие две, предоставив большим компаниям публиканов, находящимся в Риме, право взимать налоги, десятины на храмы и подати. Частные контракты, заключаемые с позволения цензоров, спасли государство от обязанности собирать налоги и избавили от избытка государственных слуг. Пусть у публиканов болят головы! Все, чего хотела казна, — это ее оговоренная доля в прибылях.

В полном соответствии с новой тенденцией капитал устремился из Рима и Италии на Восток, где открылись ошеломляющие возможности. Как результат, резко возросли проценты, а ростовщики внезапно стали требовать старые долги. Теперь невозможно было получить кредит. В городах взлетела арендная плата, сельских землевладельцев связали по рукам и ногам выплатами по закладным. Неумолимо росла цена зерна, даже государственного. Огромные суммы уходили из Рима, и никто в правительстве не знал, как контролировать ситуацию.

Друзья — такие, как всадник-плутократ Тит Помпоний Аттик, в планы которого отнюдь не входило посвящать Цицерона во все коммерческие тайны, — сообщили Цицерону, что в утечке денег виновны иноземцы-евреи, живущие в Риме, которые посылают к себе домой всю выручку. Цицерон быстро внес предложение: запретить евреям отсылать деньги из Рима к себе на родину. Конечно, такая мера была малоэффективна, но что еще можно было сделать, старший консул не знал. И Аттик не мог просветить его.

Не в характере Цицерона было посвящать год своего консульства миссии, которая, как он теперь понимал, будет столь же тщетной, сколь и непопулярной. И он занялся делом, в котором разбирался очень хорошо. Со временем экономическая ситуация улучшится и без него, а вот законы требовали его личного участия. Цицерон останется в памяти Рима как консул-законодатель. Он будет издавать законы.

Сначала он принялся за закон, который четыре года назад уже вносил консул Гай Пизон, — против взяток на консульских выборах при подсчете голосов. Сам виновный в массовом подкупе, Пизон вынужден был отказаться от своего проекта. Вероятно, по логике вещей, в законе было множество дыр, но после того, как Цицерон заткнул самые зияющие из них, закон принял довольно приличный вид.

И что дальше? Ага! Должностные лица, возвращающиеся после окончания срока правления преторскими провинциями, где они занимались вымогательством, жаждут избежать обвинения, выставляя свою кандидатуру на должность консула in absentia! Преторы, посланные управлять провинцией, как правило, занимались вымогательством больше, чем консулы-губернаторы. Преторов было восемь, а консулов-губернаторов всего два. И большинство из них знали: их единственный шанс сколотить состояние в провинции — стать претором-губернатором. Но как избежать обвинения в вымогательстве при возвращении домой — после того, как выжмешь из провинции все? Если подобный губернатор — сильный претендент на консульский пост, то лучший способ — просить Сенат разрешить выставить свою кандидатуру на консула in absentia. Ни один обладатель империя не может быть обвинен. Если возвратившийся претор-губернатор не пересек священную границу и не вошел в сам город Рим, он сохраняет свой империй, полученный от Рима на управление провинцией. Поэтому он может сидеть на Марсовом поле вне стен города (сохраняя империй) и просить Сенат предоставить ему право баллотироваться in absentia — «в отсутствие». И проводить свою предвыборную кампанию, не покидая Марсова поля. И потом, если ему улыбнется удача и он будет выбран консулом, он снова получит империй — консульский. Благодаря такому хитрому ходу вымогателю удается избежать обвинения еще на два года, а к тому времени разгневанные провинциалы откажутся от идеи обвинить его и уедут домой.

«Эту практику пора прекратить!» — гремел Цицерон в Сенате и в колодце комиций. Поэтому он и его младший коллега Гибрид предложили запретить всем преторам-губернаторам выдвигаться на консула in absentia! Пусть губернатор сперва вернется в Рим и, если виновен, будет обвинен! И поскольку Сенат и народ посчитали идею отличной, новый закон прошел.

Что же еще можно сделать? Цицерон обдумывал и так и этак, какие еще полезные закончики могли бы повысить его репутацию. Хотя нет, увы, не повысить, а создать ему репутацию — как консулу, а не как юридическому светилу. Цицерону срочно нужен был кризис, но не экономический.

Цицерону даже не приходило в голову, что вторая половина срока его консульства предоставит ему этот необходимый кризис. Он не подозревал об этом даже тогда, когда по жребию должен был председательствовать на проводимых в квинтилии выборах. Для начала он не оценил должным образом последствия, к которым привел тот факт, что незадолго до тех выборов его жена неожиданно нарушила его уединение.

Теренция, как всегда бесцеремонно, ворвалась в кабинет Цицерона, не обращая внимания на неприкосновенность мыслительного процесса своего мудрого супруга.

— Цицерон, отложи все, чем ты там занимаешься! — рявкнула она.

Перо мгновенно легло на стол. Цицерон поднял голову. У него хватило ума не показывать своего недовольства.

— Да, дорогая, в чем дело? — как можно мягче спросил он.

С мрачным видом Теренция рухнула в кресло клиента. Поскольку у нее всегда был мрачный вид, он не догадывался, в чем заключается причина в данном случае. Он просто искренне надеялся, что причина не в нем.

— Сегодня у меня был посетитель, — сообщила она.

Он чуть было не спросил, понравился ли ей посетитель, но заставил себя промолчать. Никто в Риме не мог лишить Цицерона желания сострить. Одной только Теренции это удавалось всегда. Так что он притворился заинтересованным и стал ждать продолжения.

— Посетительница, — уточнила она и фыркнула. — Уверяю тебя, муж, она не из моего круга! Это Фульвия.

— Жена Публия Клодия? — поразился он.

— Нет, нет! Фульвия Нобилиор.

Это уточнение не уменьшило его интереса, потому что та Фульвия, которую она имела в виду, была темной личностью. Из отличной семьи, но разведенная с позором, без дохода, она теперь связалась с Квинтом Курием, который был изгнан из Сената при знаменитой чистке, устроенной Попликолой и Лентулом Клодианом семь лет назад. Самая неподходящая посетительница для Теренции. Своими незыблемыми моральными устоями Теренция была знаменита не менее, чем своей вечной угрюмостью.

— Боги милостивые! Какого дьявола ей-то понадобилось?

— На самом деле она мне понравилась, — задумчиво проговорила Теренция. — Она — просто несчастная жертва мужчин.

И что он должен ответить на это? Цицерон нашел разумный компромисс: он проблеял что-то невразумительное.

— Она пришла ко мне, потому что именно так делает женщина, когда хочет поговорить с женатым мужчиной твоего положения.

«И к тому же мужчиной, женатым на тебе», — подумал Цицерон.

— Естественно, ты захочешь увидеть ее лично, но сначала я расскажу тебе то, что рассказала мне она, — объявила матрона, чей взгляд был способен превратить Цицерона в камень. — Оказывается, ее… э… ее, скажем так, телохранитель Курий последнее время очень странно себя ведет. Со времени выдворения его из Сената его финансовое положение настолько ухудшилось, что он не может выдвигаться даже на должность плебейского трибуна, чтобы вернуться на общественную арену. Но вдруг он стал намекать, что скоро снова станет богатым и займет высокое положение. Мне кажется, — продолжала Теренция многозначительно, — что это как-то связано с тем, что в следующем году консулами будут Катилина и Луций Кассий.

— Так вот что задумал Катилина! Консульство в паре с таким жирным и апатичным дураком, как Луций Кассий, — сказал Цицерон.

— Завтра, как только ты откроешь выборный трибунал, оба придут туда, чтобы зарегистрироваться кандидатами.

— Все это очень хорошо, дорогая моя, но я все же не пойму, как совместное консульство Катилины и Луция Кассия сможет вдруг настолько обогатить Курия и повысить его положение.

— Курий говорит о всеобщем аннулировании долгов.

Цезарь разинул рот от изумления.

— Они не могут оказаться такими идиотами!

— А почему бы и нет? — поинтересовалась Теренция, хладнокровно обдумывая проблему. — Только подумай, Цицерон! Катилина знает, что, если ему не удастся стать консулом в этом году, у него уже не будет шанса. Похоже, предстоит настоящее сражение, если все, кто хочет избрания, выставят свои кандидатуры. Силану стало намного лучше, и он определенно тоже будет выдвигаться, так мне сказала Сервилия. Мурену поддерживают много влиятельных лиц, и, как сказала мне Фабия, он по максимуму использует свое родство с весталкой Лицинией. Потом есть еще твой друг Сервий Сульпиций Руф, высоко ценимый восемнадцатью центуриями и tribuni aerarii, а это значит, у первого класса он соберет много голосов. Что же могут противопоставить богачам Силану, Мурене и Сульпицию Катилина и его партнер по выборам Луций Кассий? Только один из консулов может быть патрицием, значит, голоса за патриция разделятся между Каталиной и Сульпицием. Если бы я голосовала, то выбрала бы Сульпиция.

Хмурый Цицерон забыл о своем ужасе перед женой и заговорил с ней, как со своим коллегой на Форуме.

— Значит, предвыборная платформа Катилины — всеобщее аннулирование долгов. Ты это хочешь сказать?

— Нет, так говорит Фульвия.

— Я должен увидеть ее немедленно! — воскликнул он, вставая.

— Предоставь это мне. Я пошлю за ней, — вызвалась Теренция.

А это, конечно, означало, что ему не позволят говорить с Фульвией Нобилиор наедине. Теренция намерена не упустить ни слова из разговора, ни одного взгляда.

Но беда в том, что Фульвия Нобилиор почти ничего не добавила к тому, что уже рассказала Теренция. Только изложила все очень эмоционально и сумбурно. Курий был по уши в долгах, он много проигрывал, много пил. Последнее время часто совещался с Катилиной, Луцием Кассием и их дружками, а после одного из таких совещаний пришел домой веселый, обещая своей любовнице всевозможные блага в ближайшем будущем.

— Зачем ты рассказываешь все это мне, Фульвия? — спросил Цицерон в растерянности.

Он был сбит с толку не меньше, чем сама Фульвия, поскольку не мог понять, почему она в таком ужасе. Всеобщее аннулирование долгов — конечно, плохая новость, но…

— Ты же старший консул! — захныкала она, ударяя себя в грудь. — Я должна была кому-то сказать!

— Дело в том, Фульвия, что ты не предоставила мне никаких доказательств того, что Катилина планирует всеобщее аннулирование долгов. Мне нужны надежные свидетельства! Ты лишь поведала мне историю, а я не могу явиться в Сенат, не имея ничего более существенного, нежели история, рассказанная мне женщиной.

— Но это ведь неправильно — аннулирование долгов, да? — спросила она, вытирая глаза.

— Да, очень неправильно, и ты хорошо сделала, что пришла ко мне. Но необходимы доказательства, — повторил Цицерон.

— Лучшее, что я могу предложить тебе, — это несколько имен.

— Тогда назови их.

— Два человека, которые раньше были центурионами Суллы, — Гай Манлий и Публий Фурий. У них есть земли в Этрурии. И они говорили о людях, которые намерены приехать в Рим для выборов. И если Катилина и Кассий станут консулами, долги перестанут существовать.

— Фульвия! И как же я должен связать двух экс-центурионов Суллы с Катилиной и Кассием?

— Я не знаю!

Вздохнув, Цицерон поднялся.

— Хорошо, Фульвия, я искренне благодарю тебя за то, что ты пришла ко мне. Попытайся точно разузнать, что происходит, и как только у тебя появится реальное свидетельство, что что-то нехорошее просочилось перед выборами на Марсово поле, скажи мне. — Он улыбнулся ей, надеясь, что это выражение симпатии выглядит достаточно платонически. — Продолжай действовать через мою жену, а она сообщит мне.

Когда Теренция увела посетительницу, Цицерон снова уселся и погрузился в раздумья. Но наслаждаться такой роскошью ему дали недолго. Через несколько минут Теренция поспешила вернуться.

— И что ты об этом думаешь? — осведомилась она.

— Если бы я знал, дорогая.

— Ну, — она нетерпеливо наклонилась вперед, потому что больше всего на свете ей нравилось давать мужу политические советы, — я скажу тебе, что я думаю! А я думаю, что Катилина замышляет революцию.

— Революцию? — взвизгнул Цицерон.

— Правильно. Революцию.

— Теренция, революция не имеет ничего общего с предвыборной кампанией, основанной на обещании всеобщего аннулирования долгов! — возразил он.

— Ты неправ, Цицерон. Как могут законно выбранные консулы инициировать такую революционную меру, как всеобщее аннулирование долгов? Ты очень хорошо знаешь, что такие замыслы появляются у людей, которые хотят свергнуть правительство. Таким был Сатурнин. Таким же был Серторий. Это диктаторы и всадники восемнадцати первых центурий. Как могут консулы провести подобную меру законным путем? Даже если они предложат ее народу в трибах, по крайней мере один плебейский трибун непременно наложит на нее вето in contio, не говоря уже об официальном обнародовании законопроекта. И ты думаешь, что те, кто выступает за всеобщее аннулирование долгов, не понимают всего этого? Конечно, понимают! Любой, кто проголосует за кандидатов, пропагандирующих такую политику, будет считаться революционером.

— О-о, это уже пахнет кровью, — медленно произнес Цицерон. — О, Теренция, только не в мое консульство!

— Ты должен помешать Катилине баллотироваться, — сказала Теренция.

— Я не могу этого сделать, не имея доказательств.

— Тогда нам нужно их найти, — объявила Теренция, направляясь к двери. — Кто знает? Может быть, мы с Фульвией сможем убедить Квинта Курия дать показания.

— Это помогло бы, — немного суховато произнес Цицерон.

Семя было брошено. Катилина замышляет революцию. И хотя события последующих месяцев, казалось, подтверждали это, Цицерон так и не узнал, когда у Луция Сергия Катилины появилась идея революции: до или после тех роковых выборов.

Старший консул стал усиленно собирать всю информацию, какую только мог найти. Он послал агентов в Этрурию и в другой традиционный очаг мятежей — Самнитскую Апулию. И конечно, все они сообщили: да, действительно, ходят слухи, что, если Катилина и Луций Кассий станут консулами, они проведут закон о всеобщем аннулировании долгов. Что касается более существенных доказательств надвигающейся революции, как, например, сбор оружия или тайная вербовка солдат, — такого не обнаружено. Однако Цицерон решил, что у него уже достаточно свидетельств, чтобы попытаться что-то предпринять.

Курульные выборы консулов и преторов были намечены на десятый день квинтилия. Девятого квинтилия Цицерон отложил их на одиннадцатое число, а десятого созвал заседание Сената.

Конечно, все сенаторы явились на это заседание, любопытствуя, что же случилось. Все, кто не был болен и находился в это время в Риме, пришли очень рано и убедились, что Катон, которым все восхищались, уже сидит с пачкой свитков у ног, держа в руках развернутый свиток и читая его медленно и сосредоточенно.

— Почтенные отцы, — обратился старший консул после завершения необходимых ритуалов и формальностей, — я собрал вас здесь, в курии, а не на Септе для голосования, чтобы вы помогли мне разобраться в одном непонятном деле. Я прошу прощения у тех из вас, кому я тем самым причинил беспокойство, и могу лишь надеяться, что результат нашего собрания даст возможность провести завтрашние выборы.

Было видно — все ждут объяснения. На этот раз Цицерон не стал испытывать терпение аудитории. Он надеялся выяснить все и сразу и заставить Катилину и Луция Кассия понять: их замысел потерпел поражение — теперь, когда он стал известен всем. Цицерон рассчитывал подавить в зародыше любые планы, которые мог лелеять Катилина. Ни мгновения Цицерон не предполагал, что та революции, которую предвидела Теренция, представляет собой нечто более серьезное, чем болтовня после чрезмерно выпитого вина, и некоторые экономические меры, более ассоциируемые с мятежниками, чем с законопослушными консулами. После Мария, Цинны, Карбона, Суллы, Сертория и Лепида даже Катилина должен был понять, что разрушить Республику не так-то просто. Он был плохим человеком, Луций Сергий Катилина, — все это знали, но, пока его не выбрали консулом, у него не было властных полномочий, у него не было ни империя, ни готовой армии. Да и клиентов в Этрурии у него гораздо меньше, чем было их у Мария или Лепида. Поэтому Катилина просто стремился напугать всех, чтобы с ним захотели сотрудничать.

Никто, думал старший консул, оглядывая ряды Палаты, не догадывается, в чем дело. Красc сидит с равнодушным видом, Катул выглядит немного постаревшим, а его зять Гортензий имеет довольно потрепанный вид, у Катона волосы торчат дыбом, как шерсть у злой собаки. Цезарь поглаживает макушку, чтобы убедиться, что редеющие волосы все еще прикрывают его череп. Мурена несомненно нервничает из-за этой задержки. А Силан не такой уж здоровый и бодрый, как утверждают его доверенные лица. И наконец среди консуляров величаво сидит великий Луций Лициний Лукулл, триумфатор. Цицерон, Катул и Гортензий пустили в ход все свое красноречие, чтобы убедить Сенат разрешить Лукуллу отметить триумф. А это означало, что настоящий завоеватель Востока теперь мог пересечь померий и занять принадлежащее ему по праву место в Сенате и в колодце комиций.

— Луций Сергий Катилина, — обратился Цицерон с курульного возвышения, — я был бы благодарен тебе, если бы ты поднялся.

Сначала Цицерон намеревался обвинить также и Луция Кассия, но, подумав, решил, что лучше сосредоточиться на одном Катилине, который теперь стоял, недоумевая. Какой красивый мужчина! Высокий, хорошо сложенный, с головы до пят патриций-аристократ. Как же Цицерон ненавидел их, этих Катилин и Цезарей! Что такого заключается в его собственном, в высшей степени приличном плебейском происхождении, чтобы к нему относиться как к вредному наросту на теле Рима?

— Я стою, Марк Туллий Цицерон, — тихо напомнил Катилина.

— Луций Сергий Катилина, тебе известны люди по имени Гай Манлий и Публий Фурий?

— Так зовут двух моих клиентов.

— Тебе известно, где они сейчас находятся?

— Надеюсь, в Риме! Как раз сейчас они должны были быть на Марсовом поле и голосовать за меня. А вместо этого, думаю, сидят где-нибудь в таверне.

— А где они были совсем недавно?

Черные брови Катилины взлетели вверх.

— Марк Туллий, я не требую от своих клиентов, чтобы они мне докладывали обо всех своих передвижениях! Я знаю, что ты — ничтожество, но неужели у тебя так мало клиентов, что ты даже не имеешь понятия о правильных отношениях, принятых между клиентом и патроном?

Цицерон густо покраснел.

— И ты не удивишься, узнав, что Манлия и Фурия недавно видели в Фезулах, Волатеррах, Клузии, Сатурнии, Ларине и Венузии?

Катилина удивленно моргнул.

— А почему это должно меня удивить, Марк Туллий? У них обоих имеются земли в Этрурии, а у Фурия есть еще земля и в Апулии.

— Тогда, может быть, тебя удивит то, что и Манлий, и Фурий говорили всем, кто имеет голос, засчитываемый на центуриатных выборах, что ты и твой предполагаемый коллега Луций Кассий намерены узаконить всеобщее аннулирование долгов, если вы станете консулами?

Катилина расхохотался. Успокоившись, он уставился на Цицерона, словно тот вдруг сошел с ума.

— Вот это действительно меня удивило! — сказал он.

Как только Цицерон произнес эти ужасные слова — «всеобщее аннулирование долгов», некоторое шевеление в Палате переросло в явный ропот. Конечно, среди присутствующих были и те, кто отчаянно нуждался в столь радикальной мере (включая и Цезаря, нового великого понтифика), особенно теперь, когда ростовщики требовали выплатить долги полностью. Но имелись и такие, кто не одобрял ужасных экономических последствий, которые могла повлечь за собой подобная мера. Несмотря на проблемы, создающие постоянный поток денежной наличности, члены Сената были прирожденными консерваторами в тех случаях, когда дело касалось радикальных перемен любого рода, включая структуру капиталовложений. И на каждого сенатора, находившегося в трудном финансовом положении, приходилось трое, кто мог потерять от всеобщего аннулирования долгов значительно больше, чем выиграть. Такие, как Красc, Лукулл, отсутствующий Помпей Магн. Поэтому неудивительно, что и Цезарь, и Красc с нетерпением подались вперед, словно рвущиеся с цепи собаки.

— Я навел справки в Этрурии и Апулии, Луций Сергий Катилина, — продолжал Цицерон, — и, к сожалению, должен сказать, что слухи подтвердились. Я считаю, что в твои намерения входит аннулирование долгов.

Катилина смеялся долго, до слез. Он держался за бока, героически пытался контролировать свое веселье, но это ему никак не удавалось. Сидящий недалеко от него Луций Кассий, весь красный, предпочел принять возмущенный вид.

— Чушь! — крикнул Катилина, когда наконец ему удалось совладать со своим смехом, вытирая лицо складкой тоги, потому что не смог вспомнить, где его платок. — Чушь, чушь, чушь!

— Ты можешь в этом поклясться? — спросил Цицерон.

— Нет, я не буду клясться! — резко ответил Катилина, приходя в себя. — Мне, патрицию Сергию, давать клятву, потому что меня необоснованно и злонамеренно обвиняет какой-то переселенец из Арпина? Кто ты такой, Цицерон? Что ты о себе возомнил?

— Я — старший консул Сената и народа Рима, — ответил Цицерон с болезненным достоинством. — Если ты помнишь, я — человек, который победил тебя на курульных выборах в прошлом году. И как старший консул, я — глава этого государства.

Новый взрыв смеха.

— Говорят, у Рима два тела, Цицерон! Одно хилое и с головой слабоумного, другое — сильное, но совсем без головы. Как ты думаешь, кто из этих двух тел — ты, о глава этого государства?

— Уж точно не слабоумный, Катилина. Я — отец Рима и его защитник в этом году, и я намерен выполнить свои обязанности, даже в ситуациях столь странных, как эта! Ты отрицаешь, что намерен аннулировать все долги?

— Конечно отрицаю!

— Но клясться ты отказываешься.

— Определенно. — Катилина шумно вдохнул. — Да, отказываюсь! Однако, о глава этого государства, твое низкое поведение и необоснованные обвинения, выдвинутые нынешним утром, заставили бы многих на моем месте сказать, что если сильному, но безголовому телу Рима необходимо приставить голову, то моя голова была бы не худшим выбором! По крайней мере, моя голова — это голова римлянина! По крайней мере, моя голова имеет предков! Ты задумал погубить меня, Цицерон, погубить мои шансы на справедливый и незапятнанный выбор! Вчера мое положение казалось незыблемым. И вот сегодня я стою здесь, оклеветанный, совершенно невинная жертва бесцеремонного, незнатного выскочки, какого-то горца, не-римлянина!

Понадобились огромные усилия, чтобы не отреагировать на эти колкости, но Цицерон сохранил спокойствие. Если бы ему этого не удалось, он проиграл бы. В этот момент он понял, что Фульвия Нобилиор была права. И Теренция была права. Луций Сергий Катилина мог смеяться, он мог отрицать все, но он все-таки замышлял революцию. Адвокат, который умел запугать любого негодяя, знал язык лица и тела виновного, когда тот решал, какой из возможных способов защиты выбрать — держаться развязно, агрессивно, с издевкой или изображать уязвленную добродетель. Катилина виновен, Цицерон был уверен в этом. Но знают ли это остальные в Палате?

— Можно мне сделать некоторые комментарии, почтенные отцы?

— Нет, нельзя! — крикнул Катилина, вскочил с места и, выбежав на середину черно-белого пола, потряс кулаком в сторону Цицерона. Затем он направился к большим дверям, у самого выхода обернулся и посмотрел на ряды притихших сенаторов.

— Луций Сергий Катилина, ты нарушаешь порядок, установленный в Палате! — крикнул Цицерон, вдруг осознав, что почти потерял контроль над собранием. — Возвратись на свое место!

— Не возвращусь! И не останусь больше здесь ни на минуту, чтобы слушать, как этот наглый безродный выскочка обвиняет меня в том, что я понимаю как измена! Почтенные отцы, я официально заявляю в этой Палате, что завтра на рассвете я буду на Септе, чтобы присутствовать на курульных консульских выборах! Я искренне надеюсь, что вы опомнитесь и заставите безмозглую главу этого государства выполнить свои обязанности, доставшиеся ему по жребию. Пусть проведет выборы! Предупреждаю вас: если завтра утром Септа будет пуста, тебе лучше прийти туда со своими ликторами, Марк Туллий Цицерон, арестовать меня и обвинить в perduellio! Обвинения в maiestas будет недостаточно для человека, чьи предки входили в сотню советников царя Тулла Гостилия!

Катилина повернулся к дверям, распахнул их и вышел.

— Ну что, Марк Туллий Цицерон? Что ты будешь делать теперь? — спросил Цезарь, откидываясь назад и зевая. — Ты знаешь, он ведь прав. На весьма ничтожном основании ты фактически обвинил его в тяжком преступлении.

Затуманенным взором Цицерон искал хотя бы одно сочувствующее лицо. Кто здесь верит ему? Катул? Нет. Гортензий? Нет. Катон? Нет. Красc? Нет. Лукулл? Нет. Попликола? Нет. Он расправил плечи, выпрямился.

— Будем делиться, — твердым голосом проговорил он. — Те, кто считает, что курульные выборы нужно провести завтра и что Луцию Сергию Катилине следует разрешить принять участие в выборах, встаньте слева от меня. Те, кто считает, что курульные выборы необходимо отложить, чтобы провести расследование по кандидатуре Луция Сергия Катилины, встаньте справа от меня.

Надежды Цицерона были весьма слабы, несмотря на эту хитрую уловку — так сформулировать предложение, чтобы нужный ему результат находился по правую от него сторону. Ни одному сенатору не хотелось вставать по левую сторону, считавшуюся неблагоприятной. Но на этот раз благоразумие одержало верх над суеверием. Вся Палата заняла место по левую руку от консула, тем самым позволив завтра утром провести выборы и разрешить Луцию Сергию Катилине претендовать на должность консула.

Цицерон распустил собрание, желая только одного: оказаться дома прежде, чем он не выдержит и расплачется.

Гордость диктовала не отступать, поэтому Цицерон председательствовал на курульных выборах — с кирасой под тогой. Предварительно он расставил вокруг Септы несколько сотен молодых людей, чтобы предотвратить беспорядки. Среди них находился и Публий Клодий, чья ненависть к Катилине была намного сильнее того слабого раздражения, которое вызывал в нем Цицерон. И естественно, там, где был Клодий, околачивались молодой Попликола, молодой Курион, Децим Брут и Марк Антоний — все члены процветающего сейчас «Клуба Клодия».

С огромным облегчением Цицерон видел: в то, чему не поверили сенаторы, безоговорочно поверило все сословие всадников. Ничто не могло быть более ужасным для делового человека из всаднических кругов, чем призрак всеобщего аннулирования долгов, даже если сам всадник был по уши в долгах. Одна за другой центурии проголосовали за Децима Юния Силана и Луция Лициния Мурену как консулов следующего года. Катилина отстал от Сервия Сульпиция, но набрал больше голосов, чем Луций Кассий.

— Ты, злобный клеветник! — прорычал Цицерону один из преторов нынешнего года, патриций Лентул Сура, когда центурии разошлись после долгого дня: выбирали двух консулов и восемь преторов.

— Что? — тупо переспросил Цицерон, с трудом выдерживая вес проклятой кирасы и страстно мечтая освободить от ее тисков талию, слишком располневшую, чтобы чувствовать себя комфортно в доспехах.

— Ты слышал меня! Это ты виноват в том, что Катилину и Кассия не выбрали, ты, злобный клеветник! Ты специально отпугнул от них выборщиков своими дикими слухами о долгах! О-о, очень умно! Зачем обвинять их и тем самым давать им шанс ответить? Ты нашел в политическом арсенале отличное оружие, не правда ли? Неопровержимое заявление? Клевета, инсинуация, грязь! Катилина был прав насчет тебя: ты наглый, безродный выскочка! И пора поставить на место зарвавшихся крестьян вроде тебя!

Цицерон застыл с открытым ртом. Он глядел вслед уходящему Лентулу Суре и чувствовал, как на глазах его выступают слезы. Он был прав в отношении Катилины, он был прав! Катилина закончит тем, что уничтожит Рим и Республику.

— Если это может послужить тебе утешением, Цицерон, — послышался голос рядом с ним, — я буду держать ухо востро и нос по ветру следующие несколько месяцев. Поразмыслив, я подумал, что ты мог быть прав в отношении Катилины и Кассия. Сегодня они недовольны!

Цицерон повернулся, увидел Красса и не выдержал.

— Ты! — с ненавистью заорал он. — Это ты во всем виноват! Это ты вытащил Катилину на его последнем суде! Купил присяжных и дал ему понять, что в Риме найдутся люди, которые хотели бы видеть его диктатором!

— Я не покупал присяжных, — сказал Красc, казалось, без всякой обиды.

— Ха! — сердито бросил Цицерон и быстро отошел прочь.

— И что все это значит? — спросил Красc у Цезаря.

— Просто он думает, что сейчас Риму грозит кризис, и он никак не может понять, почему никто в Сенате не согласился с ним.

— Но я как раз говорил ему, что согласен с ним!

— Оставь, Марк. Пойдем, отметим мое новоселье в Общественном доме великого понтифика. Такой славный адрес! А что касается нашего Цицерона, то бедняга попросту умирает от желания видеть себя в центре сенсации. И теперь, когда он считает, что нашел эту сенсацию, никто не проявляет к ней надлежащего интереса. А ведь он мечтал спасти Республику, — усмехнулся Цезарь.

— Но я не сдамся! — надрывался Цицерон перед своей женой. — Я еще не побежден! Теренция, держи контакт с Фульвией! Даже если ей придется подслушивать у двери, я хочу, чтобы она разузнала все, что может: с кем видится Курий, куда он ходит, что он делает. И если, как мы с тобой думаем, назревает революция, Фульвия должна убедить Курия в том, что лучшее, что он может сделать, — это сотрудничать со мной.

— Я это сделаю, не сомневайся, — оживилась супруга. — Сенат пожалеет о том дне, когда встал на сторону Катилины. Я видела Фульвию и знаю тебя. Во многих отношениях ты — идиот, но только не тогда, когда надо распознать негодяев.

— А почему это я идиот? — надменно осведомился ее муж.

— Во-первых, потому что пишешь плохие стихи. Во-вторых, пытаешься заработать себе репутацию знатока искусств. Тратишь деньги на виллы, жить в которых у тебя нет времени, даже если бы ты постоянно путешествовал, — а ты не путешествуешь. Ужасно балуешь Туллию. Подлизываешься к таким, как Помпей Магн.

— Хватит!

Теренция замолчала, устремив на него взгляд, который никогда не был согрет любовью. Жаль. Потому что, сказать по правде, Теренция любила своего Цицерона. Но она знала все его слабости, не замечая своих. Хотя у нее не было амбиций стать новой Корнелией, матерью Гракхов, она обладала всеми достоинствами римской матроны. Очень трудно человеку с характером Цицерона жить рядом с безупречной матроной. Экономная, трудолюбивая, хладнокровная, практичная, бескомпромиссная, прямая, бесстрашная, считавшая себя равной по уму любому мужчине, — такова была Теренция, не терпящая глупцов, даже если это ее муж. Она не понимала его незащищенности. Она не понимала, что он чувствует свою неполноценность, ибо ее происхождение было безупречным и все ее предки были истинными римлянами. Теренция считала, Цицерону лучше всего было бы расслабиться и въехать в самое сердце римского общества на хвосте ее юбок. А вместо этого он заточил ее дома, в безвестности, и самостоятельно старается войти в элиту, к которой не принадлежит.

— Ты должен пригласить в гости Квинта, — сказала Теренция.

Но Цицерон и его младший брат были так же несовместимы, как Цицерон и Теренция, поэтому старший консул опустил углы рта и покачал головой.

— Квинт такой же, как все остальные. Он думает, что я из мухи делаю слона. Но завтра я увижусь с Аттиком. Он мне поверит. Он — всадник, и у него здравый ум. — Цицерон немного подумал и добавил: — Лентул Сура был очень груб со мной сегодня на Септе. Я не могу понять почему. Я знаю, что много сенаторов винят меня за то, что я лишил Катилину шансов стать консулом, но Лентул Сура вел себя особенно странно. Казалось, все это слишком много для него значило.

— Он и его Юлия Антония и эти ужасные тупицы-пасынки! — презрительно фыркнула Теренция. — Трудно найти более ленивых дураков. Не знаю даже, кто из них мне больше неприятен: Лентул, Юлия или ее ужасные сынки.

— Лентул Сура снова добился успеха, учитывая, что цензоры выгнали его из Сената семь лет назад, — сказал Цицерон. — Он вернулся в Сенат через квесторство и начал все с начала. Он уже был консулом до изгнания, Теренция. Это должно быть ужасным унижением для него — в таком возрасте опять сделаться лишь претором.

— Беспомощный, как и его жена, — ядовито заметила Теренция.

— Как бы то ни было, сегодня был необычный день.

Теренция фыркнула:

— И не только в связи с Лентулом Сурой.

— Завтра я разузнаю, что знает Аттик, и это, вероятно, будет интересно, — сказал Цицерон, зевнув так, что на глазах выступили слезы. — Я устал, моя дорогая. Пожалуйста, пришли ко мне Тирона. Я подиктую ему.

— Похоже, ты и правда устал! Тебе не свойственно поручать кому-то писать вместо себя, даже Тирону. Я пришлю его, но только ненадолго. Тебе нужно поспать.

Когда Теренция встала с кресла, Цицерон импульсивно протянул ей руку и улыбнулся.

— Спасибо за все, Теренция! Чувствуешь себя совсем по-другому, когда ты на моей стороне.

Она взяла протянутую руку, крепко ее сжала и застенчиво улыбнулась, как-то по-детски и неуверенно.

— Не думай об этом, муж, — сказала она и быстро вышла, пока никто из них не расплакался.

Если бы кто-нибудь спросил Цицерона, любит ли он своих жену и брата, он мгновенно ответил бы утвердительно. И это было бы правдой. Однако ни Теренция, ни Квинт Цицерон не были так близки его сердцу, как некоторые другие, и среди них был только один человек, близкий ему по крови, — его дочь Туллия, представлявшая собой теплый и яркий контраст матери. Сын его был еще слишком мал, чтобы вызвать у Цицерона определенные чувства. Вероятно, маленький Марк никогда не будет близок отцу, поскольку по характеру он более походил на своего дядю Квинта — импульсивного, вспыльчивого, вечно с напыщенным видом и ничем не одаренного.

Кто же в таком случае были другие, сердечно близкие Цицерону люди?

Первое имя, которое пришло бы на ум Цицерону, задай ему кто-нибудь этот вопрос, был бы Тирон. Тирон являлся его рабом, частью его семьи, как это случается в обществе, в котором рабы — не столько низшие существа, сколько несчастные люди, которым приходится подчиняться закону собственности. Домашние рабы римлянина жили практически вместе со свободными членами семейства. Во многих отношениях это напоминало большую семью. Отсюда — все преимущества и все недостатки такого положения. Взаимоотношения между рабами и их господами складывались сложно. То и дело возникали, а потом улаживались конфликты, серьезные и несущественные. Поддержку могли получить и свободные, и рабы. И только строгий хозяин имел возможность оставаться невосприимчивым к давлению со стороны рабов. В семье Туллия Цицерона рабами распоряжалась Теренция. Но даже Теренция хорошо относилась к Тирону, который умел легко успокоить маленького Марка и так же просто мог убедить Туллию в правоте ее матери.

Этот грек пришел в семью Туллия еще совсем молодым. Он продал себя в рабство, которое считал альтернативой прозябанию в бедном и малоизвестном беотийском городе. Ласковый и добрый, он закономерно пришелся по душе Цицерону. К тому же грек оказался блестящим секретарем. Такого человека невозможно было не полюбить. Поскольку Тирон был неизменно внимателен и заботлив, даже самые недоброжелательные и эгоистичные среди его собратьев-рабов в хозяйстве Туллия не могли его обвинить в заискивании перед хозяином и хозяйкой. Его доброта распространялось и на отношения с другими рабами и вызывала в них ответную любовь.

Однако симпатия к нему Цицерона перевешивала все. Тирон не только великолепно знал греческий и латынь, но еще обладал литературным стилем, и когда Тирон соответствующим выражением лица показывал, что какая-нибудь фраза составлена неудачно или определение подобрано не вполне точно, его хозяин останавливался и старался подыскать более удачный вариант. Тирон великолепно владел скорописью, а после переписывал все надиктованное аккуратным, понятным почерком, не меняя в тексте ни одного слова.

Ко времени консульства Цицерона этот самый идеальный из слуг прожил в семье пять лет. Конечно, в завещании Цицерона он уже был записан свободным, но его служба должна была продолжиться еще десять лет, после чего Тирон сделается клиентом Цицерона в качестве преуспевающего вольноотпущенника. Его жалованье было уже высоким, и он всегда первым получал повышение. Так что всех беспокоило только одно: как будет существовать семейство Туллия без Тирона?

Вторым в списке друзей значился Тит Помпоний Аттик. Этой дружбе исполнилось уже много-много лет. Они встретились на Форуме, когда Цицерон был еще юношей, а Аттик учился, готовясь принять дела своего отца. После смерти старшего сына Суллы (лучшего друга Цицерона) Аттик занял его место. Аттик был на четыре года старше. Родовое имя «Помпоний» пользовалось большим почетом, ибо Помпоний были фактически ветвью рода Цецилиев Метеллов, а это, в свою очередь, значило, что они входили в самое ядро высшего общества Рима. Если бы Аттик захотел, карьера в Сенате, а может быть, и консульство были бы ему обеспечены. Отец Аттика мечтал стать сенатором и страдал из-за невозможности достичь этого, поскольку в Риме то и дело сменяли друг друга враждующие фракции, которые управляли государством в те ужасные годы. Имея прочное положение в рядах восемнадцати старших центурий первого класса, Аттик отрекся и от Сената, и от общественных должностей. Он стал заниматься тем, к чему у него имелась склонность, — делать деньги. И делать их как можно больше, чтобы войти в историю как один из величайших плутократов Рима.

В те ранние дни он был просто Тит Помпоний. Без третьего имени. Затем, в течение нескольких беспокойных лет правления Цинны, Аттик и Красc составили план и организовали компанию по сбору налогов в провинции Азия, когда Сулла отобрал ее у царя Митридата. От многочисленных инвесторов они получили необходимый капитал. Но Сулла реорганизовал администрацию провинции Азия таким образом, чтобы помешать римским публиканам извлекать прибыль для себя. Красc и Аттик были вынуждены бежать от кредиторов. Аттику удалось захватить с собой свое личное состояние, и поэтому он имел необходимые средства, чтобы в изгнании жить в комфорте. Он осел в Афинах, и ему там так понравилось, что с тех пор этот город занял в его сердце первое место.

Было нетрудно устроить свою жизнь при Сулле, после того как этот страшный человек возвратился в Рим в качестве диктатора и Аттик (так его теперь называли, потому что он считал своей истинной родиной Аттику — область Эллады с главным городом Афины) снова смог жить в Риме. Но обосновался он там не постоянно. Разумеется, Аттик не отказался от своего дома в Афинах и регулярно наезжал туда. Он также приобрел много земли в Эпире — той части Греции на побережье Адриатического моря, которая лежала к северу от Коринфского залива.

Всем было хорошо известно пристрастие Аттика к юношам, но, что удивительно, в Риме, отличавшемся неприятием гомосексуализма, к нему сохранилось доброе отношение. Потому что занимался он этим лишь в Греции, где такие предпочтения были нормой и только усиливали репутацию этого человека. Когда же Аттику доводилось бывать в Риме, он ни словом, ни взглядом ни разу не выдал, что практикует греческую любовь, и этот строгий самоконтроль позволял его семье, друзьям и людям, равным ему по положению, делать вид, будто другой стороны Тита Помпония Аттика не существует. Это было важно еще и потому, что Аттик стал очень богат и пользовался большим влиянием в финансовых кругах. Среди публиканов (то есть деловых людей, которые добивались государственных контрактов) он был самым могущественным и самым влиятельным. Банкир, корабельный магнат, крупный коммерсант, Аттик имел очень большое значение. Если он и не мог сделать человека консулом, он определенно был в состоянии помочь этому человеку — как помог Цицерону во время его предвыборной кампании.

Аттик стал также издателем Цицерона, решив, что деньги несколько ему поднадоели, а литература будет весьма недурна ради разнообразия. Исключительно образованный, Аттик тянулся к грамотным людям. Он восхищался Цицероном как никто. Стать патроном писателей — это и забавляло Аттика, и приносило ему удовлетворение. К тому же он получил возможность делать на литературе деньги. Издательский дом, который он организовал на Аргилете в пику братьям Сосиям, известным книготорговцам времен Горация, процветал. Благодаря многочисленным связям Аттик разыскивал новые таланты, а его писцы изготавливали манускрипты, которые ценились очень высоко.

Высокий, худощавый и суровый, он смог бы сойти за отца не кого-нибудь, а самого Метелла Сципиона, хотя их кровная связь была не слишком близкой, поскольку Метелл Сципион принадлежал к роду Цецилиев Метеллов только в результате усыновления. Однако благодаря этому сходству все члены славных семей понимали: его происхождение — безупречное и очень древнее.

Аттик искренне любил Цицерона, но был безжалостен к его слабостям — в этом он следовал примеру Теренции, такой же богатой и так же не желающей помогать Цицерону в тех случаях, когда его финансы нуждались в пополнении. Один раз, когда Цицерон набрался смелости и попросил у Аттика немного денег взаймы, его друг отказал ему таким образом, что Цицерон больше никогда у него не просил. У него еще оставалась слабая надежда на то, что Аттик когда-нибудь ему предложит денег, но Аттик никогда этого не делал. Охотно приобретая статуи и другие произведения искусства для Цицерона во время своих продолжительных путешествий по Греции, Аттик настаивал, чтобы за них заплатили, а также оплатили их доставку в Италию. Цицерон считал, что единственное, за что Аттик не требовал денег, было время, которое он потратил, чтобы разыскать все эти шедевры. Значило ли это, что Аттик неизлечимо скуп? Цицерон так не думал. В отличие от Красса Аттик был щедрый хозяин и платил хорошее жалованье своим рабам и наемным работникам. Деньги для Аттика являлись не просто деньгами. Он считал их товаром, заслуживающим огромного уважения. Он терпеть не мог отдавать этот товар бесплатно тем, кто не относился к нему с равным уважением.

Цицерон претендовал на понимание искусства, хотя был дилетантом, транжирой, хвастуном. Поэтому он не ценил — да и не мог ценить — деньги так, как они того заслуживают.

Третьим в списке друзей Цицерона шел Публий Нигидий Фигул из семьи такой же древней и уважаемой, как и семья Аттика (прозвище «Фигул» означает «Гончар», хотя каким образом получил это имя первый Фигул, семья не знала). Как и Аттик, Нигидий Фигул отрекся от публичной карьеры. В случае Аттика публичная карьера означала бы отказ от коммерческой деятельности, а Аттик любил коммерцию больше, чем политику. В случае Нигидия Фигула публичная карьера погубила бы его самую большую любовь — эзотерические аспекты религии. Признанный главным экспертом в искусстве предсказаний — таких, как практиковали давно ушедшие этруски, — он знал о печени овцы больше, чем любой мясник или ветеринар. Он мог прорицать по полету птиц, вспышке молнии, звуку грома или движению земли, числам, шаровым молниям, падающим звездам, затмениям, обелискам, стоячим камням, пилонам, пирамидам, сферам, курганам, обсидиану, кремнию, форме и цвету пламени, священным цыплятам, по извилинам кишечника у животных.

Он был, конечно, одним из хранителей римских книг предсказаний и кладезем информации для коллегии авгуров, ни один из членов которой не считался авторитетом в вопросах гаданий, поскольку жрецы-авгуры были лишь религиозными служащими, которых назначали в результате выборов и которые были вынуждены всякий раз обращаться к таблицам, прежде чем объявить знаки благоприятными или неблагоприятными. Самым большим желанием Цицерона было стать авгуром (у него хватало ума понять, что понтификом его никогда не изберут). Он поклялся, что если сделается авгуром, то будет осведомлен в искусстве прорицания куда больше, чем любой из коллег, когда-либо выбранный или назначенный на религиозную должность только потому, что их семьи имели на это право.

Сначала Цицерон искал дружбы с Нигидием Фигулом из-за его знаний, но вскоре поддался очарованию его натуры, спокойной и доброй, кроткой и чувствительной. Отнюдь не заносчивый, несмотря на свое социальное превосходство, Фигул любил находиться среди остроумных и веселых людей и с удовольствием проводил иногда вечер с Цицероном, знаменитым острословом, умеющим поддержать компанию. Как и Аттик, Нигидий Фигул был холостяком, но в отличие от Аттика он выбрал такое положение по религиозным соображениям. Он твердо верил, что женщина разрушит его мистические связи с миром невидимых сил.

Женщина — это земное существо. Нигидий Фигул — небесный человек. А воздух и земля никогда не смешиваются, они не усиливают друг друга, но поглощают силу друг друга. Он до жути боялся крови, если это не была кровь жертвенного животного. А женщины — это всегда кровь. Поэтому все его рабы были мужчинами, а свою мать он отправил жить с сестрой и ее мужем.

На следующий день после курульных выборов Цицерон намеревался повидаться только с одним Аттиком, но вмешались семейные дела. Брат Квинт был выбран претором. Естественно, это решили отметить, тем более что, по примеру своего старшего брата, он был выбран in suo anno, как раз в положенном возрасте (ему исполнилось тридцать девять лет). Этот второй сын скромного землевладельца из Арпина жил в доме на Каринах, который старик купил, когда первый раз привез свою семью в Рим, чтобы предоставить Марку все необходимые преимущества, которых требовал его выдающийся интеллект. Итак, Цицерон с семьей отправился с Палатина на Карины незадолго до часа обеда, но эта братская обязанность отнюдь не отменяла разговора с Аттиком. Он тоже там ожидался, потому что Квинт был женат на сестре Аттика — Помпонии.

Цицерон с братом были очень похожи, но Цицерон-оратор был посимпатичнее. Во-первых, он выше ростом и лучше сложен, а Квинт — низенький и худощавый. Во-вторых, у Цицерона сохранились волосы, а у Квинта образовалась большая плешь. Уши у Квинта выглядели оттопыренными куда страшнее, чем у его старшего брата, хотя это была иллюзия: просто у Цицерона голова больше, что зрительно уменьшало размеры ушей. Оба были кареглазые, с каштановыми волосами и очень смуглой чистой кожей.

В одном отношении они имели много общего: оба женились на богатых мегерах, чьи родственники уже теряли всякую надежду выдать их замуж. Теренция славилась тем, что ей невозможно угодить. У нее был настолько тяжелый характер, что никто, как бы он ни нуждался в деньгах, не мог собраться с силами и сделать ей предложение. Она сама выбрала Цицерона. Что касается Помпонии, Аттик уже дважды воздевал руки к небесам, приходя от нее в отчаяние! Она была безобразна, свирепа, груба, злобна, язвительна, мстительна и хорошо умела быть жестокой. Заняв прочное место на коммерческой лестнице благодаря поддержке Аттика, ее первый муж развелся с ней сразу же, как только отпала необходимость в этой поддержке, и привел ее обратно в дом к Аттику. Хотя причиной развода было названо ее бесплодие, весь Рим считал (и правильно), что настоящая причина кроется в отсутствии желания сожительствовать с подобной особой. Именно Цицерон посоветовал брату Квинту жениться на ней, и они с Аттиком убедили его совершить сей поступок. Это случилось тринадцать лет назад. Жених был значительно моложе невесты. Через десять лет после свадьбы Помпония развеяла миф о своем бесплодии, родив сына, тоже Квинта.

Они постоянно ругались и теперь уже использовали ребенка как орудие в нескончаемой борьбе за право воспитывать сына, вырывая друг у друга несчастного малыша. Это беспокоило и Аттика (сын его сестры являлся его наследником), и Цицерона. Но никому не удавалось убедить враждующие стороны, что единственный, кто страдает от их вражды по-настоящему, был маленький Квинт. Если бы брат Квинт догадался сделаться тряпкой, как Цицерон, старался ублажить жену и не привлекать к себе ее внимания, их брак мог бы сложиться даже лучше, чем брак Цицерона и Теренции, ибо Помпония хотела лишь одного — верховенства, в то время как Теренция настойчиво лезла в политику. Но, увы, брат Квинт больше походил на отца, чем Цицерон-оратор. Несмотря ни на что, он будет хозяином дома!

Война не угасала. Это сразу бросилось в глаза, едва Цицерон, Теренция, Туллия и двухгодовалый Марк вошли в дом. Управляющий сразу отвел Туллию и маленького Марка в детскую. Помпония была слишком занята — она орала на Квинта, а Квинт, не уступая жене, старался перекричать ее.

— Похоже, — рявкнул Цицерон своим самым громким голосом, каким говорил на Форуме, — что храм богини Теллус рядом! Иначе соседи стали бы жаловаться.

Остановило ли их это? Ничуть. Они продолжали вопить, словно пришедших не существовало. Это длилось до тех пор, пока не прибыл Аттик. Его способ прекратить сражение был весьма прост. Он вышел вперед, схватил сестру за плечи и стал трясти ее так, что у нее зубы застучали.

— Уйди, Помпония! — резко приказал он. — Возьми Теренцию, отправься с ней куда-нибудь. Там, вдали от нас, можешь поделиться с ней всеми своими бедами.

— Я ее тоже трясу, — печально сказал брат Квинт, — но это не помогает. Она просто пинает меня коленкой сам знаешь куда.

— Если бы она пнула меня, я убил бы ее, — мрачно сказал Аттик.

— А если бы я ее убил, меня судили бы за убийство.

— Правда, — усмехнулся Аттик. — Бедный Квинт! Я еще раз поговорю с ней и посмотрю, что можно сделать.

Цицерон не участвовал в этом разговоре, он ретировался еще до прибытия Аттика и теперь вышел из кабинета Квинта с развернутым свитком в руках.

— Снова пишешь, брат? — спросил он, подняв голову.

— Трагедия в стиле Софокла.

— А ты делаешь успехи. Написано хорошо.

— Надеюсь, у меня получается уже лучше. В нашей семье ты монополизировал все, что касается речей и поэзии, а мне приходится выбирать из оставшегося — истории, комедии и трагедии. У меня нет времени на исторические исследования, а трагедия мне дается легче, чем комедия, если учесть, в какой атмосфере я живу.

— Я бы подумал, что ваша домашняя обстановка скорее способствует фарсу, — с серьезным видом заметил Цицерон.

— О-о, заткнись!

— Есть еще философия и естественные науки.

— Философия моя проста, а естественная наука — трудная, значит, остаются история, комедия и трагедия.

Аттик отошел и теперь говорил с дальнего конца атрия.

— Что это, Квинт? — спросил он, сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.

— Ты уже нашел! А я сам хотел показать тебе! — крикнул Квинт, торопясь к нему. — Теперь, когда я претор, это разрешено.

— Да, действительно, — серьезно проговорил Аттик, только глаза его смеялись.

Цицерон, сохраняя торжественное выражение лица, встал на некотором расстоянии, чтобы полностью охватить картину взглядом. Он смотрел на гигантский бюст Квинта. Изображение было настолько больше натуральной величины, что его нигде нельзя было бы выставить на публике, ибо только боги могли столь превзойти размеры реального человека. Мастер сначала сделал его из глины, потом обжег и раскрасил. Для бюста это оказалось и хорошо, и плохо. Хорошо — потому что стала особенно заметна схожесть черт, краски были подобраны отлично, а плохо — потому что глина — это все-таки дешевка, которая могла разбиться на множество черепков. Никто не знал лучше, чем Цицерон и Аттик, что кошелек Квинта не выдержит мрамора или бронзы.

— Конечно, этот бюст лишь временный, — объяснил сияющий Квинт, — но пока этого достаточно, а потом я могу его использовать как форму для отливки из бронзы. У меня есть мастер, который изготавливает мой imago. И он сделает и бюст. Нехорошо, когда твое восковое подобие скрыто в шкафу и никто не может его видеть.

Он взглянул на Цицерона, который продолжал восхищенно рассматривать бюст.

— Что ты думаешь, Марк? — спросил он.

— Я думаю, — осторожно сказал Цицерон, — что впервые в своей жизни вижу половину, которой удалось стать больше целого.

Это оказалось для Аттика уже слишком. Он захохотал так, что, обессилев, сел на пол. Цицерон последовал его примеру. Бедняге Квинту оставалось лишь обидеться или составить компанию смеющимся. Недаром он был братом Цицерона — он выбрал веселье.

После этого настала пора обедать. К ним присоединилась успокоившаяся Помпония с Теренцией и примирительницей Туллией, которая лучше всех умела ладить со своей теткой.

— Так когда же свадьба? — спросил Аттик.

Он не видел Туллию так давно, что для него явилось сюрпризом увидеть ее повзрослевшей. Такая хорошенькая девушка! Мягкие каштановые волосы, кроткие карие глаза, очень похожа на отца и, как он, довольно остроумна. Она уже несколько лет была помолвлена с молодым Гаем Кальпурнием Пизоном Фругием. Хорошая пара — не только с точки зрения денег и влияния. Пизон Фругий был самым привлекательным членом семьи, куда более знаменитой мерзостью и жестокостью, нежели чуткостью и мягкими нравами.

— Еще два года, — ответила Туллия со вздохом.

— Долго ждать, — сказал Аттик сочувственно.

— Слишком долго, — опять вздохнула Туллия.

— Ну-ну, — весело заметил Цицерон, — посмотрим, Туллия. Может быть, мы сможем немного ускорить это событие.

При этих словах все три женщины бросились в гостиную Помпонии уже готовиться к свадьбе.

— Ничто так не делает женщин счастливыми, как свадебные хлопоты.

— Она влюблена, Марк, а это редкость, когда браки организуются заранее. Как я догадываюсь, Пизон Фругий чувствует то же самое. Так почему бы им не образовать семью до восемнадцатилетия Туллии? — предложил Аттик, улыбаясь. — Сколько ей сейчас? Шестнадцать?

— Почти.

— Тогда пожени их в конце этого года.

— Я согласен, — угрюмо сказал брат Квинт. — Приятно видеть их вместе. Они так хорошо ладят, что стали друзьями.

Никто не прокомментировал этого замечания, и для Цицерона представился удобный случай сменить разговор. Со свадьбы он переключился на Катилину — не только более интересную, но и более простую тему.

— Ты считаешь, что он действительно собирался ликвидировать долги? — с любопытством спросил он Аттика.

— Не то чтобы я верил этому, Марк, но я определенно не мог это проигнорировать, — честно ответил Аттик. — Обвинение достаточное, чтобы напугать многих деловых людей, особенно в такой момент, когда так трудно получить кредит, а проценты подскочили. Конечно, многие будут это приветствовать, но таковые всегда останутся в меньшинстве, и они редко занимают ведущее положение в финансовых кругах. Всеобщее аннулирование долгов наиболее привлекательно для маленьких людей и людей с небольшими ликвидными средствами, не позволяющими поддерживать хороший оборот денежной наличности.

— Ты хочешь сказать, что первый класс отвернулся от Катилины и Луция Кассия из осторожности, — сказал Цицерон.

— Именно.

— Тогда Цезарь был прав, — вставил Квинт. — Ты фактически обвинил Катилину в Палате без серьезных доказательств. Другими словами, ты пустил слух.

— Нет, это не так! Не так! — крикнул Цицерон, стукнув локтем по валику. — Я не поступил бы столь безответственно! Почему ты так глуп, Квинт? Те двое планировали свергнуть хорошее правительство либо в качестве консулов, либо устроив революцию! Как правильно сказала Теренция, люди не планируют всеобщее аннулирование долгов, если они не заигрывают с представителями низших классов. Это типичная схема для тех, кто хочет установить диктатуру.

— Сулла был диктатором, но он не аннулировал долгов, — упрямо сказал Квинт.

— Нет, он лишь умертвил две тысячи всадников! — воскликнул Аттик. — Конфискация их имений наполнила казну, множество новичков разжирели на проскрипциях. И прочие экономические меры стали необязательными.

— Тебя он не проскрибировал, — ощетинился Квинт.

— Да уж! Сулла был жесток, но он не дурак.

— Хочешь сказать, я дурак?

— Да, Квинт, ты дурак, — подтвердил Цицерон, избавив Аттика от необходимости искать тактичный ответ. — Почему тебе всегда нужно быть таким агрессивным? Неудивительно, что вы с Помпонией не можете поладить: вы похожи как две горошины!

— Грр! — прорычал Квинт, затихая.

— Да, Марк, определенный вред причинен, — сказал Аттик миролюбиво, — и есть шанс, что ты был прав, поступив так именно до выборов. Я думаю, что твой источник информации подозрителен, потому что немного знаю эту даму. Но с другой стороны, готов поспорить, что ее экономические познания уместятся на головке булавки. Выдернуть из воздуха фразу вроде всеобщего аннулирования долгов? Невозможно! Нет, я считаю, что ты имел основания так поступить.

— Что бы ты ни делал, — воскликнул Цицерон, вдруг осознав, что обоим его собеседникам слишком многое известно о Фульвии Нобилиор, — никогда никому не упоминайте ее имени. Даже не намекайте, что у меня есть шпион в лагере Катилины! Я хочу и дальше использовать ее.

Даже Квинт увидел смысл в этой просьбе, и все согласились не заговаривать о Фульвии Нобилиор. Аттик, человек, мыслящий логически, вообще считал необходимым постоянно следить за тем, что делается вокруг Катилины.

— Может статься, что сам Катилина и не имеет к этому отношения, — сказал наконец Аттик, — но определенно его окружение заслуживает нашего внимания. Со времен Италийской войны Этрурия и Самний находятся в постоянном волнении, и падение Гая Мария только обострило ситуацию. Не говоря уже о мерах Суллы.

В секстилии Квинт Цицерон проводил женщин обоих семейств вместе с их отпрысками на побережье, а Марк Цицерон остался в Риме, чтобы отслеживать события. Семейство Курия не имело средств для отдыха в Кумах или Мизене, так что Фульвия Нобилиор вынуждена была переносить летнюю жару в Риме. Для Цицерона это тоже оказалось тяжело, но ради важной цели стоило пострадать.

Миновали сентябрьские календы. По традиции первого сентября следовало провести собрание Сената, что и было сделано. После этого большинство сенаторов возвратились к морю, поскольку календарь настолько обогнал сезоны, что самая большая жара была еще впереди. Цезарь оставался в городе. Остались и Нигидий Фигул, и Варрон — по одной и той же причине. Новый великий понтифик объявил о находке, как он их назвал, «Каменных анналов» и «Комментариев царей». После созыва коллегии жрецов в последний день секстилия, чтобы информировать их и дать им возможность осмотреть таблицы и манускрипт, он выступил на собрании Сената первого сентября, где показал отцам сенаторам свои находки. Большинство зевали (в том числе и некоторые жрецы), но Цицерон, Варрон и Нигидий Фигул посчитали это интересным и провели первую половину сентября, знакомясь с античными документами.

Все еще не привыкший к простору и роскоши своего нового дома, Цезарь устроил обед в иды этого месяца (тринадцатого сентября), пригласив Нигидия Фигула, Варрона, Цицерона и еще двоих, с кем он служил в качестве младшего военного трибуна под стенами Митилен, — Филиппа-младшего и Гая Октавия. Филипп был на два года старше Цезаря и тоже должен был в следующем году стать претором, а Октавий был на год младше Филиппа, и это значило, что возможность стать претором появится у него лишь через год, — и все потому, что, по закону Суллы, патриций Цезарь имел право занять курульную должность на два года раньше любого плебея.

Старший Филипп, злобный и аморальный, знаменитый главным образом бесчисленными переходами из одной фракции в другую, был все еще жив и иногда посещал собрания Сената, но те дни, когда он обладал силой и влиянием, давно миновали. И сын не мог послужить достойной заменой отцу, считал Цезарь, ни в отношении порока, ни в отношении влияния. Молодой Филипп был слишком рьяным эпикурейцем. Он предавался чревоугодию, любил рыбу, с удовольствием выполнял свои обязанности в Сенате и поднимался по cursus honorum, потому что имел на это право, никогда не враждуя ни с одной политической фракцией. Он ухитрялся ладить и с Катоном, и с Цезарем, хотя предпочитал компанию Цезаря компании Катона. Он был женат на Геллии, а после ее смерти решил больше не жениться, чтобы не навязывать мачеху сыну и дочери.

Между Цезарем и Гаем Октавием существовал еще один побудительный мотив для дружбы: после смерти первой жены Октавия (то была некая Анхария из богатой преторской семьи) он просил руки племянницы Цезаря Атии, дочери младшей сестры Цезаря. Ее отец Марк Атий Бальб спрашивал мнение Цезаря об этом союзе, потому что Гай Октавий происходил из незнатной семьи, просто очень богатой, из города вольсков Велитры в Южном Лации. Помня лояльность Октавия в Митиленах и зная, что он без ума от красивой и восхитительной Атии, Цезарь посоветовал согласиться на брак. У Октавия осталась дочь от первой жены — к счастью, хорошая девочка, не злая. Но сына не было, так что никто не смог бы лишить наследства возможного сына, которого родила бы своему мужу Атия. Их поженили, и Атия въехала в один из красивейших домов Рима, расположенный на темной стороне Палатина, в конце аллеи под названием Бычьи Головы. И в октябре позапрошлого года Атия родила своего первого ребенка — увы, девочку.

Естественно, разговор вертелся вокруг «Каменных анналов» и «Комментариев царей», хотя из уважения к Октавию и Филиппу Цезарь очень старался отвлечь внимание своих более ученых гостей от этой темы.

— Конечно, ты — признанный авторитет по древним законам, — сказал Цицерон, готовый уступить превосходство в области, которую он считал не самой важной в современном Риме.

— Благодарю, — серьезно отозвался Цезарь.

— Жаль, что больше нет информации о повседневной деятельности царского двора, — сказал Варрон, только что вернувшийся после длительного пребывания на Востоке, где находился в качестве знатока естественных наук при Помпее и по совместительству — его биографа.

— Да, но из этих двух документов мы теперь имеем абсолютно ясную картину процедуры суда за perduellio, и это само по себе уже поразительно, — сказал Нигидий Фигул, — учитывая maiestas.

— Maiestas — это изобретение Сатурнина, — сказал Цезарь.

— Он изобрел maiestas только потому, что никого нельзя было обвинить в измене по старой форме, — быстро заметил Цицерон.

— Жаль, что Сатурнин не знал о существовании твоих находок, Цезарь, — мечтательно произнес Варрон. — Двое судей без присяжных — и совсем другой результат судебного процесса!

— Чушь! — воскликнул Цицерон, выпрямляясь на ложе. — Ни Сенат, ни комиций не разрешат слушания в уголовном суде без присяжных!

— Но самое интересное, — добавил Нигидий Фигул, — что сегодня живы лишь четверо потомственных судей. Ты, Цезарь, твой кузен Луций Цезарь, Фабий Санга. И Катилина, как ни странно! Все другие патрицианские семьи не принимали участия в суде, когда Горация судили за убийство своей сестры.

Филипп и Октавий явно скучали, поэтому Цезарь снова попытался сменить тему.

— Когда ожидаете прибавления? — спросил он Октавия.

— Через неделю.

— Это будет мальчик или девочка?

— Мы думаем, на этот раз мальчик. Третья девочка от двух жен — это было бы жестоким разочарованием, — вздохнул Октавий.

— Я помню, что перед рождением Туллии я был уверен, что появится мальчик, — усмехнулся Цицерон. — И Теренция тоже не сомневалась. А оказалось, что нашего сына нам суждено было ждать целых четырнадцать лет.

— Не слишком ли велик перерыв между попытками, Цицерон? — спросил Филипп.

На это Цицерон ничего не ответил, только покраснел. Как большинство амбициозных «новых людей», взбиравшихся по социальной лестнице, он был обычно не в меру стыдлив, хотя иногда ему в голову помимо воли приходили потрясающие остроты. Аристократы, уверенные в себе, могли позволить себе соленое словцо. Цицерон — не мог.

— Женщина, чей муж является смотрителем старых зданий собраний, говорит, что будет мальчик, — сказал Октавий. — Она привязала обручальное кольцо Атии к нитке и держала его перед животом. Оно быстро вращалось слева-направо. Верный знак, сказала она.

— Ну, будем надеяться, что она права, — сказал Цезарь. — Моя старшая сестра рожала мальчиков, но в семье рождаются и девочки.

— Интересно, — спросил Варрон, — сколько людей фактически судили за perduellio во времена Тулла Гостилия?

Цезарь подавил вздох. Пригласить на обед троих ученых и двоих эпикурейцев — глупо. К счастью, вино оказалось великолепным, как великолепны были и повара Общественного дома.

Новости из Этрурии пришли через несколько дней после этого обеда у великого понтифика. О них сообщила Фульвия Нобилиор.

— Катилина послал Гая Манлия в Фезулы набирать армию, — доложила она Цицерону, устраиваясь на краю ложа и вытирая пот со лба, — а Публий Фурий делает то же самое в Апулии.

— Доказательства? — резко спросил Цицерон, чувствуя, как и у него вдруг выступил пот на лбу.

— Никаких, Марк Туллий.

— Это тебе Квинт Курий сказал?

— Нет. Я подслушала, когда он говорил с Луцием Кассием прошлым вечером после обеда. Они думали, что я ушла спать. После выборов они вели себя очень тихо, даже Квинт Курий. Результат выборов оказался ударом для Катилины, и я думаю, он сделал перерыв в своей деятельности, чтобы опомниться. Прошлым вечером я первый раз услышала, что они о чем-то шепчутся.

— Ты знаешь, когда Манлий и Фурий начали действовать?

— Нет.

— Значит, тебе неизвестно, как далеко могла продвинуться вербовка? Например, мог бы я получить подтверждение, если бы послал кого-нибудь в Фезулы?

— Не знаю, Марк Туллий. Хотела бы знать, но увы.

— А что Квинт Курий? Он — за открытую революцию?

— Я не уверена.

— Тогда постарайся узнать, Фульвия, — сказал Цицерон, пытаясь сдержать раздражение. — Если мы сможем убедить его дать показания в Сенате, сенаторам придется поверить мне.

— Будь спокоен, муж, Фульвия сделает для тебя все, — сказала Теренция и выпроводила посетительницу.

Уверенный, что мятежные силы будут вербовать рабов, Цицерон послал в Фезулы очень сообразительного и приличного человека, дав тому указание записаться в армию. Зная, что многие в Палате считают его легковерным, слишком жаждущим кризиса, чтобы чем-то отличить свое консульство, Цицерон занял этого раба у Аттика. Поэтому раб мог свидетельствовать, не будучи лично подчиненным Цицерону. Но, увы, когда он возвратился, он мало что мог сообщить. Что-то определенно происходило, и не только в Фезулах. Беда в том, что рабы, как ему говорили, когда он стал собирать информацию, происходили не из Этрурии. В Этрурии достаточно свободных людей. Трудно сказать, что означал этот ответ, так как, конечно, в Этрурии имелось достаточно рабов — как в любом другом месте в Италии и за ее пределами. Весь мир зависел от рабов!

— Если это действительно восстание, Марк Туллий, — заключил слуга Аттика, — тогда это восстание свободных людей.

— И что дальше? — спросила Теренция за обедом.

— Честно говоря, не знаю, дорогая. Вопрос в том, как поступить: созову ли я Сенат и повторю попытку или буду ждать, пока не смогу найти несколько вольноотпущенников-агентов и представить неопровержимые доказательства.

— У меня такое чувство, что найти неопровержимые доказательства будет очень трудно, муж. Никто в Северной Этрурии не доверяет чужакам, свободным или рабам. Они привержены своим семьям и очень скрытны.

— Тогда, — вздохнул Цицерон, — я созову собрание Палаты послезавтра. Если не будет другого результата, по крайней мере, оно покажет Катилине, что я продолжаю следить за ним.

Как и предвидел Цицерон, другого результата не было. Сенаторы, которые не уехали на море, в лучшем случае отнеслись к заявлению старшего консула скептически, в худшем — стали оскорблять его. Особенно старался Катилина, который присутствовал на заседании, но держался удивительно спокойно для человека, чьи надежды на консульство потерпели крах. На этот раз он не пытался разражаться тирадами в адрес Цицерона. Он просто сидел на своем стуле и терпеливо, спокойно отвечал. Хорошая тактика, которая произвела впечатление на скептиков и вызвала восхищение у его сторонников. Шумного и жаркого спора не получилось. Разговор протекал вяло и постепенно сходил на нет, а затем заседание было прервано внезапным вторжением Гая Октавия, который показался в дверях, приплясывая и издавая радостные вопли:

— У меня сын! У меня сын!

Довольный тем, что получил предлог закрыть позорное для себя собрание, Цицерон отпустил своих чиновников и присоединился к толпе, собравшейся вокруг Октавия.

— Значит, гороскоп благоприятный? — спросил Цезарь. — Учти, они всегда благоприятны.

— Скорее удивительный, чем благоприятный, Цезарь. Если верить астрологу, мой сын, Гай Октавий-младший, в конце концов будет править миром, — хихикнул гордый отец. — Но я поверю этому! Я дал астрологу сверх того, что требовалось.

— В моем гороскопе очень много говорится о непонятных грудных болезнях, если верить моей матери, — сказал Цезарь. — Но она никогда мне его не показывает.

— А мой сообщает, что у меня никогда не будет денег, — сказал Красc.

— Хорошее предсказание делает женщин счастливыми, — заметил Филипп.

— Кто пойдет со мной регистрировать рождение у Юноны Луцины? — спросил сияющий Октавий.

— Кто же, как не дядя Цезарь, великий понтифик? — обнял Цезарь Октавия за плечи. — И я требую, чтобы после этого мне показали моего нового племянника.

Восемнадцать дней октября прошли без важной информации из Этрурии и Апулии. Не было ничего и от Фульвии Нобилиор. Иногда приходили письма от агентов Цицерона и Аттика, но они оставляли мало надежды на появление неопровержимых доказательств зреющего мятежа, хотя в каждом из этих посланий утверждалось, что что-то определенно происходит. Главная беда, казалось, заключалась в том факте, что не было реального ядра заговора. Только небольшое шевеление в одной деревне, потом в другой, в каком-нибудь заброшенном поместье центуриона Суллы или в таверне ветерана Суллы. Но как только появлялось незнакомое лицо, все начинали беспечно прохаживаться взад-вперед, посвистывая с невинным видом. В самих Фезулах, Арреции, Волатеррах, Эзернии, Ларине и других городских поселениях Этрурии и Апулии ничего не было замечено, кроме экономической депрессии и мучительной бедности. Везде дома и земельные участки выставлены на продажу, чтобы выплатить долги, но никаких признаков присутствия их прежних хозяев.

И Цицерон устал, устал, устал. Он знал, что все происходит прямо у него под носом, но не мог доказать этого. И начинал верить, что никогда не докажет — до того самого дня, когда эта революция наконец грянет. Теренция тоже пришла в отчаяние. Удивительно, но такое состояние делало жизнь с ней намного проще. Его плотские желания никогда не были сильны, но в эти дни Цицерон старался пораньше закончить дела, чтобы искать утешения в ее теле. Это озадачивало его, он считал это даже неприличным.

Они оба уже крепко спали, когда Тирон вошел и разбудил их. Это произошло вскоре после полуночи, в тот самый восемнадцатый день октября.

— Господин, господин! — прошептал любимый раб с порога. Его привлекательное лицо в отсвете лампы превращалось в лик обитателя подземного мира. — Господин, к тебе посетители!

— Который час? — спросил Цицерон, свешивая ноги с кровати.

Теренция пошевелилась и открыла глаза.

— Очень поздно, господин, — ответил раб.

— Посетители, ты сказал?

— Да, господин.

Теренция с трудом уселась на кровати, но не пыталась одеться. Она хорошо знала: что бы ни случилось, ее это не касается, она — женщина! Но снова заснуть она не могла. Ей придется ждать, пока Цицерон не вернется и не сообщит ей, в чем дело.

— Кто, Тирон? — спросил Цицерон, просовывая голову в ворот туники.

— Марк Лициний Красc и еще два знатных человека, господин.

— О боги!

Не было времени на омовение, на поиски обуви. Цицерон поспешил в атрий дома, внезапно почувствовав, что атрий этот слишком мал и слишком непритязателен для человека, который после завершения этого года будет зваться консуляром.

Конечно, это был Красc в сопровождении Марка Клавдия Марцелла и Метелла Сципиона — вот их только и не хватало! Управляющий зажигал лампы, Тирон принес писчую бумагу, перья и восковые таблички — на всякий случай. Шум, донесшийся из помещений для слуг, означал, что вино и закуски скоро появятся.

— Что случилось? — спросил Цицерон, отбросив церемонии.

— Ты был прав, друг мой, — сказал Красc и протянул Цицерону обе руки. В правой был открытый лист бумаги, в левой он держал несколько еще запечатанных писем. — Прочти это, и ты узнаешь, что случилось.

Письмо оказалось очень коротким. Оно было написано грамотно и адресовано Крассу.

Я — патриот, который по несчастью оказался вовлеченным в восстание. То, что я послал эти письма тебе, а не Марку Цицерону, объясняется твоим положением в Риме. Никто не поверил Марку Цицерону. Я надеюсь, что все поверят тебе. Другие письма — это копии. Я не мог прислать оригиналы. Также я не смею назвать тебе имена. На Рим движется пожар революции. Уезжай из Рима, Марк Красc, и возьми с собой всех, кто не хочет, чтобы вместе с тобой убили и их.

Хотя Цицерон и не мог сравниться с Цезарем в быстром чтении про себя, но все-таки он не намного отставал от знаменитого великого понтифика. Затратив на чтение записки гораздо меньше времени, чем потребовалось Крассу, Цицерон поднял голову.

— Юпитер! Марк Красc! Как это к тебе попало?

Красc тяжело опустился в кресло. Метелл Сципион и Марцелл вместе сели на ложе. Когда слуга предложил Крассу вина, тот отмахнулся.

— Мы засиделись у меня за обедом, — сказал он, — и, боюсь, я немножко увлекся. Марк Марцелл и Квинт Сципион задумали увеличить состояние своих семей, но не хотели создавать прецедент в Сенате, поэтому пришли ко мне за советом.

— Да, это так, — устало подтвердил Марцелл. Он не доверял Цицерону, считая, что тот может разболтать о деловых предприятиях, не одобряемых Сенатом.

Но Цицерон сейчас меньше всего думал о тонкой грани между законной и незаконной практикой сенаторов, поэтому он нетерпеливо сказал:

— Да, да!

И Крассу:

— Продолжай!

— Час назад кто-то постучал в дверь, но, когда мой управляющий пошел открывать, на пороге никого не оказалось. Сначала он не заметил писем, лежавших на ступени. Но шорох, вызванный падением пачки писем, привлек его внимание. Письмо, которое я открыл, было адресовано лично мне, как ты можешь убедиться, хотя я заглянул туда скорее из любопытства, чем от дурного предчувствия. Кому потребовалось доставлять почту таким образом и в такой час? — мрачно спросил Красc. — Когда я прочитал письмо и показал его Марку и Квинту, мы решили, что лучше всего немедленно отнести все это тебе. Ведь это ты заварил кашу.

Цицерон взял пять нераспечатанных писем и сел, облокотившись на стол из цитрусового дерева стоимостью полмиллиона сестерциев, совершенно не думая о том, что, если на столешнице появятся царапины, стол обесценится. Одно за другим он поднес письма к свету, рассматривая дешевые восковые печати.

— Печать с изображением волка на обычном красном воске, — вздохнув, сказал он. — Такие можно купить в любом магазине.

Он взял верхнее письмо из пачки и, подсунув пальцы под край бумаги, под пристальными взглядами присутствующих сломал круглую печать пополам.

— Я прочту его вслух, — сказал он, разворачивая единственный лист. — Оно не подписано, но адресовано Гаю Манлию.

И он стал читать, с трудом разбирая каракули.

Ты начнешь восстание за пять дней до ноябрьских календ, соберешь войско и войдешь в Фезулы. Город целиком перейдет на твою сторону, в этом ты нас уверял. Мы тебе верим. Сразу захвати арсенал. На рассвете этого же дня четверо твоих коллег тоже выступят: Публий Фурий — на Волатерры, Минуций — на Арреций, Публиций — на Сатурнию, Авл Фульвий — на Клузий. К заходу солнца все эти города будут в ваших руках, и наша армия значительно увеличится. Захватив арсеналы, она лучше вооружится.

За четыре дня до календ мы, в Риме, нанесем свой удар. Армия здесь не обязательна. Куда лучше нам поможет хитрость. Мы убьем обоих консулов и всех восьмерых преторов. Что станет с вновь выбранными консулами и преторами, будет зависеть от их здравого смысла. Но торговые и финансовые воротилы должны будут определенно умереть: Марк Красc, Сервилий Цепион Брут, Тит Аттик. Их состояния пойдут на финансирование нашего предприятия.

Мы предпочли бы набраться побольше сил и завербовать побольше войска, но мы не можем позволить себе ждать, пока Помпей Магн подойдет совсем близко и выступит против нас, прежде чем мы будем готовы его встретить. Его очередь придет, но сначала — главное. Да пребудут с вами боги.

Цицерон положил письмо и в ужасе уставился на Красса.

— Юпитер, Марк Красc! — воскликнул он. — Это же через девять дней!

У двоих молодых людей лица были серые в мерцающем свете свечей. Они переводили взгляды с Цицерона на Красса и обратно. Их рассудок отказывался что-либо понимать, кроме одного слова — «убить».

— Открой другие письма, — сказал Красc.

Но другие письма оказались почти такого же содержания. Они были адресованы каждому из лиц, перечисленных в письме Гаю Манлию.

— Он умный, — сказал Цицерон, качая головой. — Ни слова от первого лица, чтобы я мог указать на Катилину, и ни слова о том, кто в Риме участвует во всем этом. Все, что я имею, — это имена его прихвостней в Этрурии, а поскольку уже известно, что они за революцию, их имена не имеют значения. Умно!

Метелл Сципион облизнул губы и наконец заговорил.

— Кто написал письмо Марку Крассу, Цицерон? — спросил он.

— Думаю, Квинт Курий.

— Курий? Тот самый Курий, которого выгнали из Сената?

— Тот самый.

— Тогда можем ли мы попросить его дать показания? — спросил Марцелл.

Красc покачал головой.

— Нет, мы не смеем. Они просто убьют его, и мы останемся там, где мы сейчас, разве что лишимся нашего информатора.

— Мы можем поместить его в камеру и будем его охранять перед показаниями, — предложил Метелл Сципион.

— Ты предлагаешь тем самым закрыть ему рот? — спросил Цицерон. — Взять под охрану — это значит закрыть ему рот. Самое важное — сделать так, чтобы Катилина выдал себя.

На это Метелл сказал, хмурясь:

— А что, если главарь не Катилина?

— Вот именно, — сказал Метелл Сципион.

— Что я должен сделать, чтобы вы поняли наконец, что единственный, кто может быть вожаком, — это Катилина? — крикнул Цицерон и так хватил по своему драгоценному столу, что подставка из золота и слоновой кости задрожала. — Это Катилина! Это Катилина!

— Доказательства, Марк, — настаивал Красc, — тебе нужны доказательства.

— Так или иначе, у меня будут доказательства, — заверил Цицерон, — а тем временем в Этрурии уже начинается революция. Я созову Сенат завтра в четыре часа.

— Хорошо, — сказал Красc, вставая. — Тогда я пойду домой и посплю.

— А ты что думаешь, Марк Красc? — спросил Цицерон, направляясь к двери. — Ты веришь, что за все в ответе Катилина?

— Очень может быть, но не обязательно, — был ответ.

— Ну не типично ли это? — воскликнула Теренция чуть погодя, сидя на кровати. — Он не хочет компрометировать себя перед Юпитером Наилучшим Величайшим.

— И многие в Сенате не захотят, уверяю тебя, — вздохнул Цицерон. — Однако, моя дорогая, думаю, пора тебе разыскать Фульвию. Уже много дней мы ничего от нее не слышали. — Он лег. — Погаси лампу, я попытаюсь уснуть.

Цицерон не думал, что Сенат усомнится в том, что Катилина может тайно руководить назревающим вооруженным восстанием. Он ожидал скептицизма, но не явной оппозиции, а его ждала именно открытая оппозиция, когда он прочел полученные письма. Цицерон думал, что упоминание о Крассе заставит Сенат издать senatus consultum de re publica defendenda — декрет о военном положении, но Палата не согласилась со старшим консулом.

— Ты не должен был открывать письма до этого заседания, — резко сказал Катон. Его выбрали плебейским трибуном на следующий год, поэтому он имел право говорить.

— Но я открыл их при безупречных свидетелях.

— Все равно, — сказал Катул. — Ты узурпировал прерогативу Сената.

Все это время Катилина просто сидел. На его лице и в глазах поочередно отражались возмущение, спокойствие, невинность, недоумение, неверие.

Не в силах больше терпеть, Цицерон повернулся к нему.

— Луций Сергий Катилина, ты признаешь, что ты — главный зачинщик этих событий? — спросил он звенящим голосом.

— Нет, Марк Туллий Цицерон, не признаю.

— Есть ли кто-нибудь здесь, кто поддержит меня? — спросил старший консул, переводя взгляд с Красса на Цезаря, с Катула на Катона.

— Я предлагаю, — проговорил Красc после долгого молчания, — чтобы Палата попросила старшего консула всесторонне расследовать это дело. Если бы Этрурия восстала, это никого бы не удивило, Марк Туллий. Но когда даже твой коллега-консул уверяет, что все это розыгрыш, а потом объявляет, что он завтра возвращается на виллу в Кумы, — как ты можешь ожидать, что все мы впадем в панику?

И на этом закончили. Цицерон должен найти еще доказательства.

— Это Квинт Курий принес письма Марку Крассу, — сказала Фульвия Нобилиор на следующее утро, — но он не будет давать показания. Он очень боится.

— Ты с ним говорила?

— Да.

— Ты можешь назвать мне еще какие-нибудь имена, Фульвия?

— Я могу назвать тебе имена только друзей Курия.

— Кто они?

— Луций Кассий, как ты знаешь, Гай Корнелий и Луций Варгунтей, которых выгнали из Сената вместе с моим Курием.

Ее слова вдруг связались с фактом, похороненным где-то в подсознании Цицерона.

— Претор Лентул Сура — тоже его друг? — спросил он, вспомнив, как этот человек оскорблял его на выборах.

Да, Лентул Сура был одним из семидесяти с лишним сенаторов, изгнанных цензорами Попликолой и Клодианом! Даже несмотря на то, что он был консулом.

Но Фульвия ничего не знала о Лентуле Суре.

— Хотя иногда я вижу младшего Цетега — Гай Цетег, кажется? — с Луцием Кассием, — сказала она. — И еще Луция Статилия и Габиния по прозвищу Капитон, «большеголовый». Они не близкие друзья, учти, так что трудно сказать, принимают ли они участие в заговоре.

— А что слышно о восстании в Этрурии?

— Я только знаю, что Квинт Курий сказал — оно будет.

— Квинт Курий говорит, что восстание будет, — повторил Цицерон Теренции, когда та возвратилась, проводив Фульвию Нобилиор. — Катилина слишком умен для Рима, дорогая моя. Знала ли ты в своей жизни римлянина, который умел бы хранить секреты? Но куда бы я ни сунулся, мне везде чинят препоны. О, если бы я происходил из знатного рода! Если бы меня звали Лициний, или Фабий, или Цецилий, уже сейчас в Риме было бы введено военное положение, а Катилина был бы объявлен врагом народа. Но поскольку меня зовут Туллий и я из Арпина — родины Мария! — что бы я ни сказал, все впустую.

— Сдался, — подытожила Теренция.

Цицерон лишь печально взглянул на жену, но ничего не сказал. Потом вдруг хлопнул себя по бедрам:

— Но я должен попытаться снова!

— Ты отправил в Этрурию достаточно людей, чтобы что-нибудь разнюхать.

— Надо подумать. Но из писем явствует, что мятеж готовится не в городах. Что города будут захватывать с баз, расположенных вне городских стен.

— Из писем еще следует, что у них мало вооружения.

— Правда. Когда Помпей Магн был консулом и настаивал, что должны создаваться запасы оружия к северу от Рима, многим из нас эта идея не понравилась. Я признаю, что его арсеналы так же труднодоступны, как Нола, но если города восстают, то…

— До сих пор города не восставали. Они слишком боятся.

— В них очень много этрусков, а этруски ненавидят Рим.

— Это восстание — работа ветеранов Суллы.

— Которые не живут в городах.

— Именно.

— Так мне поднять снова этот вопрос в Сенате?

— Да, муж. Тебе терять нечего, так что попытайся опять.

Двадцать первого октября он так и сделал. Собрание было малочисленным — еще одно доказательство того, что сенаторы Рима думали о старшем консуле: амбициозный «новый человек», любящий делать из мухи слона и желающий найти причину достаточно серьезную, чтобы произнести несколько речей, которые стоит опубликовать для потомства. Катон, Красc, Катул, Цезарь и Лукулл присутствовали на этом заседании, но три первых ряда пустовали. Однако Катилина был в центре внимания, окруженный своими благожелателями, которые считали, что его просто преследуют. Луций Кассий, Публий Сулла, племянник диктатора, его дружок Автроний, Квинт Анний Хилон, оба сына покойного Цетега, два брата Суллы, не из семьи диктатора, но тем не менее имеющие к нему близкое отношение, остроумный плебейский трибун Луций Кальпурний Бестия, выбранный на следующий год, и Марк Порций Лека. «Неужели они все участвуют? — спрашивал себя Цицерон. — Неужели я вижу новый порядок, готовящийся в Риме? Если так, то невысокого я мнения об этом новом порядке. Все эти люди — мерзавцы». Он глубоко вдохнул и начал:

— Я устал произносить эту длинную фразу — senatus consultum de re publica defendenda, поэтому я решил дать новое имя декрету Сената для критических ситуаций. Единственный декрет, который может издать Сенат, декрет, обязательный для комиций, правительственных органов, учреждений и граждан. Я назову его senatus consultum ultimum. И я хочу, почтенные отцы, чтобы вы издали этот senatus consultum ultimum.

— Против меня, Марк Туллий? — спросил Катилина, улыбаясь.

— Против революции, Луций Сергий.

— Но ты ничего не доказал, Марк Туллий. Предоставь нам доказательства, а не пустые слова!

Опять замаячила неудача.

— Вероятно, Марк Туллий, мы скорее поверили бы в мятеж в Этрурии, если бы ты перестал нападать на Луция Сергия, — заметил Катул. — Твои обвинения против него абсолютно ни на чем не основаны, а это в свою очередь бросает огромную тень сомнения на любое необычное волнение к северо-западу от Тибра. В Этрурии часто неспокойно, а Луций Сергий — ясно, козел отпущения. Нет, Марк Туллий, мы не поверим ни одному твоему слову без более конкретных доказательств, чем красивые речи.

— У меня есть конкретные доказательства! — прогремел голос от двери, и вошел экс-претор Квинт Аррий.

Колени у Цицерона вдруг подкосились, он опустился на свое курульное кресло консула и с открытым ртом уставился на Аррия, взъерошенного с дороги, одетого для верховой езды.

Палата загудела, все воззрились на Катилину, который сидел среди друзей, ошеломленный.

— Поднимись на подиум, Квинт Аррий, и расскажи нам о случившемся.

— В Этрурии восстание, — просто сказал Аррий. — Я сам свидетель этому. Ветераны Суллы все ушли со своих земель и тренируют добровольцев — большей частью тех, кто потеряли дома или имущество в эти тяжелые времена. Я нашел их лагерь в нескольких милях от Фезул.

— Сколько людей вооружены, Аррий? — спросил Цезарь.

— Около двух тысяч.

Все облегченно вздохнули, но вскоре лица опять вытянулись. Аррий продолжил рассказывать о том, что такие же лагеря существуют в Арреции, Волатеррах и Сатурнии. Все говорит за то, что и Клузий тоже принимает в этом участие.

— А про меня что, Квинт Аррий? — громко спросил Катилина. — Вероятно, я — их лидер, хотя сижу здесь, в Риме?

— Их лидер, как я могу догадаться, Луций Сергий, — это человек по имени Гай Манлий, который был центурионом Суллы. Твоего имени я не слышал, и у меня нет доказательств, чтобы обвинить тебя.

При этих словах люди, собравшиеся вокруг Катилины, радостно закричали, и все в Палате вздохнули с облегчением. Проглотив досаду, старший консул поблагодарил Квинта Аррия и снова попросил Палату издать senatus consultum ultimum, разрешив ему и его правительству выступить против мятежных солдат в Этрурии.

— Будем делиться, — сказал он. — Кто за senatus consultum ultimum, чтобы подавить мятеж в Этрурии, пожалуйста, встаньте справа от меня. Кто против — пожалуйста, встаньте слева от меня.

Все встали справа, даже Катилина и все его сторонники. У Катилины был такой вид, словно он хотел сказать: «Ну, делай свое грязное дело, ты, арпинский выскочка!»

— Однако, — сказал претор Лентул Сура, после того как все вернулись на свои места, — концентрация войска не всегда означает, что готовится восстание, по крайней мере на данный момент. Ты слышал какую-нибудь дату, Квинт Аррий? Пять дней до ноябрьских календ, например, как было сказано в тех знаменитых письмах, посланных Марку Крассу?

— Даты я не слышал, — сказал Аррий.

— Я спрашиваю, — продолжал Лентул Сура, — потому что казна сейчас не в состоянии найти большие суммы для массовой вербовки. Могу я предложить, Марк Туллий, чтобы на данный момент ты применил свой senatus consultum ultimum в ограниченном варианте?

Было видно, что присутствующие согласны с Лентулом Сурой. Поэтому Цицерон довольствовался тем, что изгнал из Рима всех гладиаторов-профессионалов.

— Что, Марк Туллий, и даже без директивы выдать оружие всем гражданам этого города, которым положено иметь его в экстренных случаях? — снисходительно спросил Катилина.

— Нет, Луций Сергий, я не буду отдавать такой приказ, пока не докажу, что ты и твои сторонники — враги народа! — резко ответил Цицерон. — Зачем раздавать оружие тем, о ком я думаю, что они повернут это оружие против всех законопослушных граждан?

— Этот человек невыносим! — воскликнул Катилина, воздевая руки. — Не имеет ни малейших доказательств, а настаивает на моем обвинении!

Но Катул помнил, что они с Гортензием чувствовали год назад, когда на курульных выборах задумали вынуть Катилину из кресла, в которое они посадили Цицерона как вынужденную альтернативу Луцию Сергию. Возможно ли, чтобы Катилина был главным зачинщиком готовящегося восстания? Гай Манлий — его клиент, как и другой мятежник, Публий Фурий. Вероятно, было бы разумно узнать, являются ли его клиентами Минуций, Публиций и Авл Фульвий. В конце концов, никто из тех, кто окружает Катилину, не является столпом нравственности! Луций Кассий — жирный дурак, а Публий Сулла и Публий Автроний — ведь они были лишены права занимать консульскую должность. И в то же время ходил слух, будто они планировали убить Луция Котту и Торквата, которые их заменили. Катул решить открыть рот.

— Оставь Марка Туллия в покое, Луций Сергий! — устало потребовал он. — Мы вынуждены мириться с этой малой войной между вами, но нельзя мириться, когда частное лицо пытается сказать законно выбранному старшему консулу, как следует осуществлять его… э… э… senatus consultum ultimum. Я согласен с Марком Туллием. Отныне следует пристально следить за концентрацией войска в Этрурии. Поэтому никому в этом городе сейчас не надо выдавать оружие.

— Ты начинаешь побеждать, Цицерон, — сказал Цезарь, когда сенаторы разошлись. — Катул изменил мнение о Катилине.

— А ты?

— О-о, я думаю, что он плохой человек. Поэтому я попросил Квинта Аррия провести необходимую разведку в Этрурии.

— Ты послал туда Аррия?

— Тебе же это не удалось, не так ли? Я выбрал Аррия, потому что он воевал у Суллы и ветераны Суллы очень его любят. В верхних эшелонах Рима мало кто способен усыпить подозрения в тех недовольных ветеранах-землевладельцах, но Аррий — один из таких, — объяснил Цезарь.

— Тогда я — твой должник.

— Не думай об этом. Как и любому другому из моего сословия, мне не нравится выступать против другого патриция, но я отнюдь не дурак, Цицерон. Я не хочу восстания и не желаю, чтобы меня считали сторонником патриция, который этого хочет. Моя звезда еще только восходит. Жаль, что звезда Катилины закатилась, но она закатилась. Да, Катилина — угасшее светило в политике Рима. — Цезарь пожал плечами. — А мне не по пути с такими людьми. То же самое можно сказать о многих из нас, от Красса до Катула. Как ты сам теперь видишь.

— У меня есть люди в Этрурии. Если восстание начнется за пять дней до календ, Рим в этот же день узнает об этом.

Но в этот же день Рим ничего не узнал. Когда наступил четвертый день до ноябрьских календ, все было тихо. Консулы и преторы, которых, согласно письмам, планировалось убить, продолжали заниматься своими делами. Из Этрурии не доносилось ни слова о восстании.

Цицерон был в отчаянии. То его одолевали сомнения, то он ждал, что это вот-вот произойдет. Катилина постоянно донимал его насмешками, а тут вдруг он почувствовал необъяснимую холодность со стороны Катула и Красса. Что случилось? Почему нет никаких известий?

Наступили ноябрьские календы — и опять ничего. Нельзя сказать, что Цицерон вообще ничего не делал в те ужасные дни, когда ждал событий. Он окружил город отрядами из Капуи, поставил когорту в Окрикул, другую — в Тибур, еще — в Остию, в Пренесту и две в Войн. Больше этого он сделать не мог, потому что больше войск не было, даже в Капуе.

Затем, в полдень первого ноября, в календы, все и случилось — сразу. Из Пренесты, на которую напали, пришло послание с отчаянной просьбой о помощи. Такое же послание о помощи донеслось из Фезул. Восстание действительно началось за пять дней до календ, как писалось в тех письмах. На закате дня пришло известие о волнениях рабов в Капуе и Апулии. Цицерон созвал Сенат на завтра, на рассвете.

Поразительно, как кстати мог оказаться порядок празднования триумфа! В течение пятидесяти лет присутствие армии триумфатора на Марсовом поле во время очередного кризиса в Риме помогало спасти город от гибели. Нынешний кризис ничем не отличался от прежних. Квинт Марций Рекс и Метелл Козленок Кретик (Критский) — оба находились на Марсовом поле в ожидании своих триумфов. Конечно, никто из них не имел больше легиона, но зато эти легионы состояли из ветеранов. При полном согласии Сената Цицерон послал приказ на Марсово поле: Метелл должен отправляться на юг, на Апулию, и по пути помочь Пренесте, а Марций Рекс — на север, в Фезулы.

В распоряжении Цицерона было восемь преторов, но Лентула Суру он мысленно исключил. Он послал Квинта Помпея Руфа в Капую, чтобы начать вербовку войска среди ветеранов, живущих на своей земле в Кампании. Кто еще? Гай Помптин — хороший солдат и хороший друг, значит, его надо оставить в Риме на случай серьезных волнений в городе. Косконий — сын блестящего полководца, но на поле сражения он — ноль. Росций Отон — большой друг Цицерона, но он лучше умеет заискивать, чем вербовать солдат или командовать ими. Сульпиций — не патриций, но тем не менее кажется, что он немного симпатизирует Катилине. А доверять патрицию Валерию Флакку Цицерон не мог. Оставался только городской претор Метелл Целер. Человек Помпея. Абсолютно лоялен.

— Квинт Цецилий Метелл Целер, я приказываю тебе ехать в Пицен и приступить там к вербовке, — сказал Цицерон.

Целер поднялся с хмурым видом.

— Конечно, я рад выполнить твой приказ, Марк Туллий, но существует одна проблема. Как городской претор я не могу покидать Рим больше чем на десять дней.

— Согласно senatus consultum ultimum, ты можешь выполнять все, что прикажет государство, не нарушая ни закона, ни традиций.

— Хотелось бы мне согласиться с твоим толкованием, — прервал его Цезарь, — но не могу, Марк Туллий. Твой декрет распространяется только на кризис, он не отменяет обычных функций магистратов.

— Мне нужен Целер, чтобы справиться с кризисом! — резко крикнул Цицерон.

— У тебя есть еще пять преторов, которых ты пока не использовал, — подсказал Цезарь.

— Я — старший консул, и я отправлю в Пицен того претора, которого считаю наиболее подходящим.

— Даже если ты действуешь незаконно?

— Я не действую незаконно! Senatus consultum ultimum перекрывает все другие соображения, включая «обычные функции магистратов», как ты назвал обязанности Целера! — сорвался на крик Цицерон, заливаясь краской. — Скажи, ты сомневался бы в праве официально назначенного диктатора послать Целера из города больше чем на десять дней?

— Нет, не сомневался бы, — очень спокойно ответил Цезарь. — Поэтому, Марк Туллий, почему бы не сделать то же самое, но законно? Отмени свой декрет — эту игрушку, с которой ты носишься, и попроси Палату назначить диктатора, чтобы пойти войной на Гая Манлия.

— Какая блестящая идея! — медленно протянул Катилина, сидя на своем обычном месте в окружении сторонников.

— Последний раз, когда в Риме был диктатор, его диктатура в конце концов сделалась похожей на правление царя! — выкрикнул Цицерон. — Senatus consultum ultimum придуман именно для того, чтобы справляться с государственными кризисами, не давая абсолютной власти одному человеку.

— Как? Разве у тебя нет власти, Цицерон? — спросил Катилина.

— Я — старший консул!

— И сам все решаешь, словно ты — диктатор, — с насмешкой произнес Катилина.

— Я — инструмент senatus consultum ultimum!

— Ты — инструмент магистратного хаоса, — сказал Цезарь. — Прошло немногим более месяца, как новые плебейские трибуны вступили в должность, и в течение нескольких дней до и после этого события необходимо присутствие в Риме городского претора.

— Такого закона нет на таблицах!

— Но есть закон, согласно которому городской претор не может отсутствовать в Риме более десяти дней подряд.

— Хорошо, хорошо! — пронзительно крикнул Цицерон. — Пусть будет по-твоему! Квинт Цецилий Метелл Целер, я приказываю тебе ехать в Пицен, но требую, чтобы ты возвращался в Рим каждый одиннадцатый день! Ты также вернешься в Рим за шесть дней до вступления в должность новых плебейских трибунов и будешь оставаться в Риме в течение шести дней после их вступления в должность!

В этот момент писарь передал раздраженному старшему консулу записку. Цицерон прочел ее и рассмеялся.

— Ну, Луций Сергий, — обратился он к Катилине, — кажется, тебя ждет еще одна маленькая неприятность! Луций Эмилий Павел хочет обвинить тебя на основании закона lex Plautia de vi. Об этом он только что объявил с ростры. — Он нарочито прокашлялся. — Я уверен, ты знаешь, кто такой Луций Эмилий Павел! Такой же патриций, как и ты, и такой же мятежник! Возвратился в Рим после нескольких лет ссылки, значительно отставший в общественной жизни от своего младшего брата Лепида. Но явно желает показать, что он больше не хочет пачкать клеймом мятежника свое аристократическое тело. Ты думал, что только мы, выскочки, «новые люди», против тебя? Но ты ведь не можешь назвать Эмилия выскочкой, не так ли?

— О-о-о! — протянул Катилина, вскинув бровь. Он вытянул вперед правую руку, заставив ее дрожать. — Смотри, как я затрясся, Марк Туллий! Меня обвиняют в подстрекательстве к общественному насилию? Но когда же я это сделал?

Он оставался сидеть и с видом ужасно оскорбленного человека оглядел ряды сидящих сенаторов.

— Может быть, я должен попросить, чтобы меня взял под охрану какой-нибудь аристократ, а, Марк Туллий? Это тебе понравится? — Он в упор посмотрел на Мамерка. — Эй, Мамерк Эмилий Лепид, принцепс Сената, ты возьмешь меня в свой дом в качестве узника?

Глава рода Эмилиев Лепидов и близкий родственник возвратившегося из ссылки Павла, Мамерк просто покачал головой, усмехнувшись.

— Я не хочу тебя, Луций Сергий, — сказал он.

— А ты, старший консул? — спросил Катилина Цицерона.

— Впустить в свой дом моего потенциального убийцу? Нет, благодарю! — ответил Цицерон.

— А ты, городской претор?

— Не могу, — ответил Метелл Целер. — Утром я отправляюсь в Пицен.

— А плебей Клавдий? Может быть, ты изъявишь такое желание, Марк Клавдий Марцелл? Ведь всего несколько дней назад ты готов был следовать примеру твоего хозяина Красса?

— Я отказываюсь, — сказал Марцелл.

— У меня идея получше, Луций Сергий, — сказал Цицерон. — Почему бы тебе не уехать из Рима и открыто не присоединиться к своему мятежу?

— Я не уеду из Рима, и это не мой мятеж, — сказал Катилина.

— В таком случае я объявляю собрание закрытым, — произнес Цицерон. — Мы сделали все, что могли, для защиты Рима. Все, что нам нужно сейчас сделать, это ждать, что будет дальше. Рано или поздно, Катилина, ты себя выдашь.

— Я очень хочу, — сказал он позже Теренции, — чтобы мой коллега Гибрид, ценитель удовольствий, возвратился в Рим. У нас здесь официально объявлено чрезвычайное положение, но — где же консул Гай Антоний Гибрид? Нежится на своем личном пляже в Кумах!

— А ты не можешь приказать ему вернуться на основании senatus consultum ultimum?

— Думаю, что могу.

— Тогда сделай это, Цицерон! Он может тебе понадобиться.

— Он говорит, что у него приступ подагры.

— Вся подагра у него в голове! — вынесла приговор Теренция.

За пять часов до рассвета седьмого ноября Тирон снова разбудил крепко спавших Цицерона и Теренцию.

— К тебе посетительница, госпожа, — доложил любимый раб.

Страдающая ревматизмом жена старшего консула проворно спрыгнула с кровати (разумеется, она была в ночной рубашке — в доме Цицерона нагишом не спали!).

— Это Фульвия Нобилиор, — сказала она, расталкивая Цицерона. — Проснись, муж, проснись!

О-о, замечательно! Наконец-то она будет участвовать в военном совете!

— Меня прислал Квинт Курий, — объяснила Фульвия Нобилиор, сильно постаревшая со времени последнего визита, потому что у нее не было времени накраситься.

— Он решился? — резко спросил Цицерон.

— Да. — Она взяла чашу с неразбавленным вином, которую ей подала Теренция, и отпила немного, стараясь унять дрожь. — Они встретились в полночь, в доме Марка Порция Леки.

— Кто встретился?

— Катилина, Луций Кассий, мой Квинт Курий, Гай Цетег, оба братья Суллы, Габиний Капитон, Луций Статилий, Луций Варгунтей и Гай Корнелий.

— А Лентул Сура?

— Его не было.

— Тогда, кажется, я оказался не прав в отношении его. — Цицерон подался вперед. — Продолжай, женщина, продолжай! Что произошло?

— Они встретились, чтобы составить план падения Рима и последующего мятежа, — сказала Фульвия Нобилиор. Выпитое вино вернуло немного краски ее лицу. — Гай Цетег намеревался захватить Рим сразу, но Катилина хочет подождать, когда мятежи наберут силу в Апулии, Умбрии и Бруттии. Он предложил для решающих действий ночь Сатурналиев, мотивируя свой выбор тем, что это единственная ночь в году, когда в Риме все наоборот: рабы роскошествуют и отдают приказания, а господа прислуживают им, и все при этом пьют. По мнению Катилины, за это время мятежи разрастутся еще шире.

Цицерон увидел в этом определенный смысл. Сатурналии отмечали на семнадцатый день декабря, а это — шесть рыночных интервалов начиная с сегодняшнего дня. Значит, к этому времени вся Италия уже будет охвачена восстанием.

— И чье же предложение победило, Фульвия? — спросил он.

— Катилины. Хотя Цетег добился своего в одном вопросе.

— В каком? — мягко поинтересовался старший консул, когда женщина замолчала и начала дрожать.

— Они все согласны в одном: тебя следует немедленно убить.

Еще с тех пор, как он прочел те письма, он знал, что его хотят убить, но услышать об этом сейчас, из уст этой бедной, напуганной женщины, — такой ужас Цицерон испытал впервые в своей жизни. Он должен быть немедленно убит! Немедленно!

— Как и когда? — спросил он. — Ну же, Фульвия, говори! Я не собираюсь вызывать тебя в суд, ты заслужила награды, а не наказания! Скажи мне!

— Луций Варгунтей и Гай Корнелий придут сюда на рассвете вместе с твоими клиентами, — сказала она.

— Но они — не мои клиенты! — тупо возразил Цицерон.

— Знаю. Но было решено, что они будут проситься к тебе в клиенты в надежде, что ты поддержишь их возвращение на публичную арену. Проникнув в дом, они начнут настаивать на личной беседе у тебя в кабинете, чтобы изложить свою просьбу с глазу на глаз. Там они заколют тебя и скроются, прежде чем твои клиенты узнают о случившемся, — сказала Фульвия.

— Тогда это просто, — сказал Цицерон, вздохнув с облегчением. — Я запру все двери, поставлю часовых в перистиле и откажусь от приема клиентов по причине болезни. И весь день просижу дома. А теперь пора действовать. — Он встал, похлопал Фульвию Нобилиор по руке. — Огромное спасибо тебе, и скажи Квинту Курию, что он заработал себе полное прощение. Но еще передай ему, что если он объявит обо всем этом в Палате послезавтра, то станет героем. Я даю ему слово, что не допущу, чтобы с ним что-нибудь случилось.

— Передам.

— Что же именно планирует Катилина на время Сатурналий?

— У них где-то спрятано много оружия. Квинт Курий не знает где. И это оружие раздадут всем сторонникам. Двенадцать пожаров должны вспыхнуть по всему городу, включая один на Капитолии, два на Палатине, два на Каринах и по одному на обоих концах Форума. Определенные люди должны войти в дома всех магистратов и убить их.

— Кроме меня, ведь я уже буду мертв.

— Да.

— Тебе лучше уйти, Фульвия, — сказал Цицерон, кивнув жене. — Варгунтей и Корнелий могут явиться сюда раньше времени, а мы не хотим, чтобы они тебя увидели. Тебя кто-нибудь сопровождал?

— Нет, — прошептала она, опять побелев от страха.

— Тогда я пошлю с тобой Тирона и еще четверых.

— Ничего себе заговор! — рявкнула Теренция, врываясь в кабинет Цицерона, как только организовала безопасность Фульвии Нобилиор.

— Дорогая моя, без тебя я уже был бы мертв.

— Сама знаю, — сказала Теренция, плюхаясь в кресло. — Я отдала распоряжения слугам. Они запрут все двери, как только вернутся Тирон и все остальные. А теперь напиши крупно, печатными буквами объявление, что ты болен и никого не принимаешь. Я прикажу приколоть его на входную дверь.

Цицерон послушно написал объявление и отдал жене, чтобы она позаботилась об организации обороны. Какой бы полководец из нее получился! Ничего не забудет, замурует все входы и выходы.

— Тебе нужно увидеться с Катулом, Крассом, Гортензием, если он вернулся с побережья, Мамерком и Цезарем, — сказала она после того, как все приготовления были закончены.

— Только не раньше вечера, — слабым голосом отозвался Цицерон. — Сначала надо убедиться, что я вне опасности.

Тирон расположился наверху, у окна, из которого была хорошо видна входная дверь. Через час после рассвета он сообщил, что Варгунтей и Корнелий наконец ушли. Несколько раз они безуспешно пытались открыть замок прочной входной двери дома Цицерона.

— Это отвратительно! — воскликнул старший консул. — Я, старший консул, заперт в своем собственном доме? Тирон, разошли людей ко всем консулярам Рима! Завтра я заставлю Катилину убраться из Рима.

Пятнадцать консуляров явились на зов — Мамерк, Попликола, Катул, Торкват, Красc, Луций Котта, Ватия Исаврийский, Курион, Лукулл, Варрон Лукулл, Волкатий Тулл, Гай Марций Фигул, Глабрион, Луций Цезарь и Гай Пизон. Ни консулов, выбранных на следующий год, ни будущего городского претора Цезаря не пригласили. Цицерон решил созвать только военный совет.

— К сожалению, — медленно начал он, когда все собрались в атрии, слишком маленьком для того, чтобы предоставить комфорт столь большой и представительной компании (непременно нужно будет как-то заработать денег, чтобы купить дом побольше!), — я не могу убедить Квинта Курия дать показания, а это значит, что у меня нет полноценного дела. Фульвия Нобилиор тоже не будет свидетельствовать, даже если Сенат согласится выслушать показания женщины.

— Теперь я верю тебе, Цицерон, — сказал Катул. — Я не думаю, что ты выдумал те имена.

— Ну, спасибо тебе, Квинт Лутаций! — резко прервал его Цицерон, метнув на него гневный взгляд. — Твое одобрение согревает мне сердце, но не помогает решить, что сказать завтра в Сенате.

— Сосредоточься на Катилине и забудь обо всех других, — посоветовал Красc. — Вытащи из своего волшебного ящика одну из твоих потрясающих речей и нацель ее на Катилину. Ты должен заставить его уехать из Рима. Остальные из его банды могут остаться, но мы будем внимательно следить за ними. Отрежь голову, которую Катилина в противном случае посадит на шею сильного, но безголового тела Рима.

— Если он уже не уехал, то не уедет, — мрачно сказал Цицерон.

— А он мог бы уехать, — сказал Луций Котта, — если нам удастся убедить определенных людей не подходить к нему в Палате. Я попробую пойти к Публию Сулле, а Красc может увидеться с Автронием, он знает его хорошо. Эти двое — самая крупная рыба в пруду Катилины. Готов поспорить: если другие увидят, что они избегают Катилину в Палате, даже те люди, чьи имена мы услышали сегодня, покинут его. Инстинкт самосохранения сильнее преданности. — Он встал, ухмыляясь. — Поднимайте свои задницы, коллеги-консуляры! Оставим Цицерона писать его величайшую речь.

То, что Цицерон действительно потрудился над своей речью, было видно уже на следующий день, когда он собрал Сенат в храме Юпитера Статора, на углу высоты Велия. Это место было трудно атаковать, но легко защитить. Вокруг храма была расставлена охрана, и это, конечно, привлекло большую любопытную толпу завсегдатаев Форума. Катилина пришел рано, как и предсказывал Луций Котта, так что остракизм по отношению к нему был очевиден. Только Луций Кассий, Гай Цетег, вновь избранный плебейский трибун Бестия и Марк Порций Лека сидели возле него, с негодованием глядя на Публия Суллу и Автрония.

Вдруг в Катилине произошла перемена. Сначала он повернулся к Луцию Кассию и что-то прошептал ему на ухо, а потом и всем прочим, кто находился рядом с ним. Все четверо энергично замотали головами, но Катилина настоял на своем. Молча они встали и покинули его.

После этого Цицерон начал свою речь. Он говорил об одном ночном собрании — о собрании, на котором заговорщики составляли план падения Рима, он назвал имена всех людей, присутствовавших на этом собрании, и имя человека, в чьем доме это происходило. Несколько раз за речь Цицерон требовал, чтобы Луций Сергий Катилина покинул Рим и освободил город от своего дьявольского присутствия.

Только один раз Катилина прервал его.

— Ты хочешь, чтобы я добровольно уехал в ссылку, Цицерон? — громко спросил он. Двери были открыты, толпа хотела слышать каждое слово. — Давай, Цицерон, спроси Палату, должен ли я уехать в добровольную ссылку! Если Палата скажет, что я должен сделать это, я уеду!

Цицерон ничего не ответил. «Уйди, покинь Рим, уезжай из Рима», — таков был сквозной мотив всей его речи.

Но все закончилось очень просто. Когда Цицерон закончил говорить, Катилина поднялся с величественным видом.

— Я ухожу, Цицерон! Я уезжаю из Рима! Я не хочу оставаться здесь, когда Римом правит человек из Арпина, не римлянин и не латинянин! Ты — самнит-деревенщина, Цицерон, грубый крестьянин с гор, без предков, без влияния! Ты думаешь, это ты заставил меня уйти? Нет, не ты! Это — Катул, Мамерк, Котта, Торкват! Я уезжаю, потому что они покинули меня, а не потому, что ты что-то там сказал! Когда человека покидают равные ему, с ним действительно покончено. Вот почему я уеду.

Снаружи слышались смущенные голоса, когда Катилина стремительно шел сквозь толпу завсегдатаев Форума. Потом — тишина.

Сенаторы встали и отодвинулись от тех, чьи имена Цицерон назвал в своей речи. Даже брат покинул брата — Публий Цетег решил отойти от Гая, чтобы не иметь ничего общего со всей этой конспирацией.

— Надеюсь, ты счастлив, Марк Туллий, — сказал Цезарь.

Это была победа. Разумеется, это была победа. Но все-таки казалось, что что-то не так. Даже после того, как на следующий день Цицерон обратился к толпе с ростры на Форуме. Катул, явно уязвленный заключительными словами Катилины, взял слово, когда Палата собралась через два дня после этого, и прочитал полученное им письмо от Катилины, в котором тот отрицал свою вину и передавал свою жену Аврелию Орестиллу заботе и охране Катула. Начали циркулировать слухи. Дескать, Катилина действительно собрался в добровольную ссылку и выехал из Рима по Аврелиевой дороге (правильное направление) всего с тремя спутниками незнатного рода, включая его друга детства Тонгилия. Это было ответным ударом Катилины. Теперь люди начали сомневаться — то ли Катилина виноват, то ли он жертва.

Жизнь могла стать для Цицерона более невыносимой, если бы не известие из Этрурии, которое пришло несколько дней спустя. Катилина не уехал в ссылку в Массилию. Вместо этого он надел toga praetexta и отличительные знаки консула, одел двенадцать человек в алые туники и выдал им фасции с топорами. Его видели в Арреции с его сторонником Гаем Фламинием из обнищавшей патрицианской семьи. Теперь он щеголяет серебряным орлом, который, как он объявил, дал его легионам сам Гай Марий. Этрурия, всегда бывшая главным источником военной силы для Мария, теперь собиралась под этим орлом.

Это, конечно, положило конец неодобрению консулярами, такими, как Катул и Мамерк (Гортензий, похоже, решил, что подагра в Мизене лучше головной боли в Риме, однако при этом подагра младшего консула Антония Гибрида в Кумах становилась уже неприличной).

Тем не менее кое-кто из сенаторской мелочи все еще считал, что в событиях был виноват Цицерон, что фактически его постоянные обвинения толкнули Катилину на подобное поведение. Среди таковых был и младший брат Целера Метелл Непот, которому вскоре предстояло вступить в должность плебейского трибуна. Катон, который тоже будет плебейским трибуном, напротив, хвалил Цицерона, что заставляло Непота кричать еще громче, потому что он ненавидел Катона.

— О-о, было ли когда-нибудь восстание таким вздорным и слабым? — пожаловался Цицерон Теренции. — По крайней мере, Лепид высказался. Патриции, патриции! Они не могут заблуждаться! А я вот никак не в силах обвинить кучку негодяев в том, что они незаконно отводят себе воду! Что уж тут говорить об измене!

— Выше нос, муж, — сказала Теренция, которая явно радовалась, видя Цицерона более мрачным, чем обычно бывала она сама. — Это началось, и это будет продолжаться, ты просто жди и смотри. Скоро все сомневающиеся, от Метелла Непота до Цезаря, будут вынуждены признать, что ты был прав.

— Цезарь мог бы помочь мне и больше, — откликнулся Цицерон, очень недовольный.

— Он послал Квинта Аррия, — напомнила Теренция, которая теперь хвалила Цезаря, потому что ее сводная сестра, весталка Фабия, очень была довольна новым великим понтификом.

— Но он не поддерживает меня в Палате. Он все время клюет меня за то, как я трактую senatus consultum ultimum. Мне кажется, он все еще думает, что Катилину обвинили напрасно.

— Катул тоже так думает, но о них с Цезарем никак нельзя сказать, что они уж очень любят друг друга, — сказала Теренция.

Через два дня в Рим пришло очередное известие: Катилина и Манлий наконец объединили силы. У них теперь два полных легиона хороших, опытных солдат, плюс еще несколько тысяч обучаются. Фезулы еще не захвачены, поэтому арсеналы этого города до сих пор не разграблены, и ни один другой крупный город в Этрурии не согласился отдать Катилине содержимое своих арсеналов. Это говорило о том, что большая часть Этрурии не верит в Катилину.

Трибутное собрание утвердило сенаторский декрет и объявило Катилину и Манлия врагами народа. Это значило, что они лишены гражданства и его привилегий, включая суд за измену, если их арестуют. Гай Антоний Гибрид наконец вернулся в Рим — с распухшим большим пальцем на ноге. Цицерон сразу приказал ему возглавить войска, набранные в Капуе и Пицене, — все ветераны прежних войн — и выступить против Катилины и Манлия у Фезул. На тот случай если распухший палец будет продолжать препятствовать ему выполнять консульские обязанности, старший консул предусмотрительно дал Гибриду отличного помощника — Марка Петрея, замечательного воина. Сам Цицерон взял на себя ответственность за оборону Рима и теперь начал скупо выдавать оружие — но только не тем, кого он, Аттик, Красc или Катул (теперь перешедший на их сторону) считали подозрительными. Никто не знал, что сейчас замышлял Катилина, хотя Манлий послал письмо триумфатору Рексу, находящемуся в Умбрии. Удивительно, что Манлий вообще что-то написал, но это ничего не могло изменить.

В это время, когда Рим приготовился отбить атаку с севера, а Помпей Руф в Капуе и Метелл в Апулии были готовы справиться на юге со всеми возможными врагами Рима, от гладиаторов до восставших рабов, — в это самое время Катон вдруг вознамерился расстроить военные замыслы Цицерона и помешать городу справиться с трудностями после предстоящей смены консулов. Ноябрь подходил к концу, когда Катон поднялся в Палате и объявил, что он возбудит судебное дело против вновь избранного младшего консула Луция Лициния Мурены, поскольку тот добился избрания взяткой. «Я — плебейский трибун, — кричал Катон, — и не могу тратить время и сам вести слушание!» Поэтому, по предложению Катона, обвинителем выступит потерпевший поражение кандидат Сервий Сульпиций Руф. Вторым обвинителем будет его сын (едва достигший официального возраста мужчины), а третьим — патриций Гай Постумий. Слушание произойдет в суде по делам о взятках, поскольку все обвинители были патрициями и поэтому не могли использовать Катона и Плебейское собрание.

— Марк Порций Катон, ты не можешь этого сделать! — воскликнул пораженный Цицерон, вскакивая со своего места. — Сейчас совершенно неважно, виновен Луций Мурена или невиновен. На нас свалилось восстание! Мы не можем позволить себе войти в грядущий год только с одним консулом! Почему ты собрался сделать это именно сейчас, в самом конце года?

— Человек должен выполнять свой долг, — невозмутимо ответил Катон. — Только сейчас было получено доказательство, а я несколько месяцев назад поклялся в этой Палате: если я узнаю, что кандидат на должность консула давал взятки, то лично прослежу, чтобы его судили. Для меня не имеет никакого значения, какая ситуация сложится в Риме к Новому году! Взятка есть взятка. Она должна быть искоренена любой ценой.

— Ценой может оказаться падение Рима! Отложи это слушание!

— Никогда! — взревел Катон. — Я не намерен быть марионеткой ни в твоих руках, ни в чьих-либо еще! Я знаю свой долг и выполню его!

— Нет сомнения, ты будешь выполнять свой долг и привлекать к суду какого-нибудь беднягу, пока Рим на твоих глазах будет тонуть в Тусканском море!

— Да, я буду выполнять мой долг, пока меня самого не поглотит Тусканское море!

— Пусть боги охранят нас от таких, как ты, Катон!

— Рим станет только лучше, если найдется больше таких, как я!

— Еще пара таких же, как ты, — и Риму конец! — возопил Цицерон, воздев руки, словно царапая небо. — Когда колеса такие чистые, что скрипят, Марк Порций Катон, их может заедать. Они катятся намного быстрее, если на них есть немного грязного жира!

— И в самом деле, — усмехнулся Цезарь.

— Отложи слушание, Катон, — устало попросил Красc.

— Теперь уже это не в моей власти, — самодовольно отозвался Катон. — Сервий Сульпиций непреклонен.

— Подумать только, когда-то я был хорошего мнения о Сервии Сульпиции! — сказал Цицерон Теренции в тот вечер.

— Катон втянул его в это дело, нет сомнения.

— Чего добивается Катон? Он хочет увидеть падение Рима — и все это лишь потому, что возникла срочная потребность в чьем-либо наказании? Неужели он не замечает, насколько опасно вводить в должность лишь одного консула в первый день Нового года? Да еще такого больного, как Силан? — Цицерон взмахнул руками. — Я начинаю думать, что сотня Катилин не будет такой угрозой Риму, как один Катон!

— В таком случае ты должен проследить, чтобы Сульпиций не обвинял Мурену, — предложила практичная Теренция. — Защищай Мурену сам, Цицерон, и возьми себе в помощь Гортензия и Красса.

— Действующие консулы обычно не защищают консулов, выбранных им на смену.

— Тогда создай прецедент. Ты умеешь это делать. И как я заметила, всегда успешно.

— Гортензий все еще в Мизене с распухшим большим пальцем на ноге.

— Верни его, даже если придется его похитить.

— И покончить с этим делом раз и навсегда. Ты права, Теренция. Валерий Флакк — судья в суде о взятках — патриций, значит, нам просто нужно надеяться, что у него хватит ума встать на мою сторону.

— Ума у него хватит, — сказала Теренция. — Он не Сульпиция будет обвинять, а Катона. Ни один патриций не ценит Катона, разве только если считает, что его обманным путем лишили консульства. Как Сервий Сульпиций.

Глаза Цицерона лукаво блеснули.

— Интересно, когда я вытащу Мурену из неприятности, насколько весомой окажется его благодарность? Может быть, он преподнесет мне великолепный новый дом?

— Даже не думай об этом, Цицерон! Это Мурена тебе нужен, а не ты — Мурене. Подожди, пока подвернется кто-нибудь в более отчаянном положении, прежде чем требовать такого гонорара.

Цицерон воздержался и не стал намекать Мурене, что ему нужен новый дом. Он защищал будущего консула всего за прелестную небольшую картину, написанную лет двести назад каким-то греком. С жалобами и стенаниями Гортензий все-таки вернулся из Мизены, и Красc вступил в сражение с присущими ему тщательностью и терпением. Они составили триумвират в защите, слишком грозный для огорченного Сервия Сульпиция Руфа, и добились оправдания Мурены, не прибегая даже к подкупу присяжных. У них и в мыслях этого не было — Катон следил за каждым их движением.

«Что еще может случиться после этого?» — думал Цицерон, шагая домой с Форума, чтобы проверить, прислал ли Мурена обещанную картину. Какую хорошую речь он произнес! Последняя речь перед тем, как жюри вынесло свой вердикт. Одним из величайших качеств Цицерона была его способность изменить направление своего обращения после того, как он оценит настроение присяжных, которых большей частью он знал хорошо. К счастью, жюри Мурены состояло из людей, которые не прочь были посмеяться над удачной шуткой. Поэтому свою речь Цицерон щедро уснащал остротами. Он получал большое удовольствие, высмеивая приверженность Катона совершенно непопулярной философии стоиков, основанной ужасным старым греком Зеноном. Присяжные ловили каждое слово, каждый нюанс. Особенно смешило их блестящее копирование оратором Катона, от голоса и позы до его огромного носа. Но когда Цицерону удалось избавиться от своей туники, все присяжные попадали на землю от хохота.

— Какой отменный комедиант наш старший консул! — громко крикнул Катон, когда прозвучал приговор ABSOLVO, что заставило жюри смеяться еще громче, радуясь проигрышу Катона.

— Это напоминает мне историю, которую я слышал о пребывании Катона в Сирии после того, как умер его брат Цепион, — сказал Аттик за обедом в тот же вечер.

— Какую историю? — почтительно осведомился Цицерон. В действительности его не интересовал Катон, но у него имелась причина быть благодарным Аттику, старшине присяжных.

— Он шел по дороге как нищий — три раба плюс Мунаций Руф и Афинодор Кордилион, когда вдалеке показались ворота Антиохии. У стен города Катон увидел огромную толпу, которая приближалась к нему, издавая радостные вопли. «Видите, как моя слава бежит впереди меня? — похвастался он Мунацию Руфу и Афинодору Кордилиону. — Вся Антиохия вышла мне навстречу, потому что я — замечательный пример настоящего римлянина: скромный, бережливый, ярый сторонник mos maiorum». Мунаций Руф — он рассказал мне эту историю, когда мы встретились в Афинах, — сказал ему, что сильно сомневается в этом, но старый Афинодор Кордилион поверил каждому слову великого патрона и начал отвешивать ему почтительные поклоны. Затем к путникам приблизилась толпа, в руках люди несли гирлянды, девушки бросали лепестки роз им под ноги. Этнарх вопросил чужаков: «Кто из вас великий Деметрий, вольноотпущенник блистательного Гнея Помпея Магна?» Мунаций Руф и трое рабов хохотали до упаду, и даже Афинодор Кордилион, взглянув на лицо Катона, засмеялся. Но Катон ужасно рассердился! Он не видел в этом ничего смешного. Особенно если учесть, что вольноотпущенник блистательного Магна великий Деметрий — такой надушенный сутенер!

История была хорошая, и Цицерон искренне веселился.

— Я слышал, Гортензий быстро похромал обратно в Мизены.

— Это его духовный дом — там он разводит свою рыбу.

— И никто из мятежников не сдался, чтобы воспользоваться амнистией Сената, Марк. Чего нам ждать в следующий раз?

— Хотел бы я знать, Тит, хотел бы знать!

И никто не ожидал, что следующим инцидентом станет появление в Риме депутации аллоброгов, галльского племени с верховьев реки Родан, что в Дальней Галлии. Возглавляемые одним из своих вождей, известным под именем Брог, они прибыли в Великий Город, чтобы предъявить свой протест Сенату в связи с плохим обращением с ними таких сенаторов, как Гай Кальпурний Пизон, и ростовщиков, действующих под маской банкиров. Не знающие о законе lex Gabinia, который теперь ограничивал слушание таких депутаций февралем, галлы не смогли получить разрешение ускорить решение по их петиции. Значит, им нужно было либо возвращаться в Дальнюю Галлию, либо оставаться в Риме еще два месяца, потратив целое состояние на гостиницу и на взятки нуждавшимся сенаторам. И они решили вернуться домой, а в начале февраля снова приехать в Рим. Настроение было мрачное у всех — от последнего раба до вождя Брога. Он поделился своими соображениями со своим лучшим другом среди римлян, вольноотпущенником банкиром Публием Умбреном:

— Кажется, мы ничего не добьемся, Умбрен, но мы вернемся, если я смогу убедить племена быть терпеливыми. Есть ведь среди нас и такие, кто поговаривает о войне.

— Что ж, Брог, у аллоброгов это давняя традиция — воевать с Римом, — сказал Умбрен. И вдруг блестящая идея возникла у него в голове: — Вспомни, как ты заставил Помпея Магна удирать, когда тот пришел в Испанию, чтобы сражаться с Серторием.

— Я считаю, война с Римом бесполезна, — мрачно заметил Брог. — Его легионы — как жернова, они перемалывают без всякой жалости. Убьешь их в сражении, скажешь себе — ты победил их, а в следующий сезон они появляются вновь — и все начинается сначала.

— А что, если в этой войне некоторые римляне тебя поддержат?

Брог удивился:

— Я не понимаю!

— Рим — не единое целое, Брог, он разделен на множество фракций. Как раз в этот момент, как ты знаешь, существует одна очень мощная фракция, во главе которой стоят несколько очень умных людей, не одобряющих существующее правление Сената и народа Рима.

— Катилина?

— Катилина. А если бы ты получил гарантии от Катилины, что после того, как он станет диктатором Рима, аллоброгам отдадут в полное владение всю долину Родана, скажем, севернее Валентин?

Брог задумался.

— Заманчивое предложение, Умбрен.

— Реальное предложение, уверяю тебя.

Брог вздохнул, улыбнулся.

— Единственная загвоздка, Публий: мы не можем узнать, насколько верна твоя оценка такого человека, как высокорожденный аристократ Катилина.

При других обстоятельствах Умбрен мог бы обидеться на столь низкое мнение о его влиянии, но только не сейчас, когда эта блестящая идея еще зрела у него в голове. Поэтому он сказал:

— Да, я понимаю, я тебя понимаю! Успокоит ли тебя, если я устрою твою встречу с претором патрицием Корнелием, которого ты знаешь в лицо?

— Это меня успокоило бы, — согласился Брог.

— Дом Семпронии Тудитаны был бы идеальным местом — он недалеко, и ее муж в отъезде. Но у меня нет времени проводить тебя туда, поэтому лучше встретиться через два часа позади храма богини здоровья и благополучия Салус, на улице Альта Семита, — сказал Умбрен и поспешил из комнаты.

Как ему удалось все устроить за два часа, Публий Умбрен потом не мог вспомнить, но он это сделал. Надо было повидать претора Публия Корнелия Лентула Суру, сенаторов Луция Кассия и Гая Цетега, потом еще всадников Публия Габиния Капитона и Марка Цепария. По окончании второго часа Умбрен прибыл в аллею за храмом Салус, безлюдное место, с Лентулом Сурой и Габинием Капитоном.

Лентул Сура пробыл там ровно столько времени, сколько понадобилось, чтобы надменно поздороваться с Брогом. Он явно нервничал и очень хотел поскорее уйти. Поэтому с Брогом разговаривали только Умбрен и Габиний Капитон. Капитон играл роль представителя заговорщиков. Пятеро аллоброгов внимательно слушали. Но когда Капитон наконец закончил, галлы стояли в нерешительности, с испуганным и настороженным видом.

— Ну, я не знаю… — протянул Брог.

— Что надо сделать, чтобы вы убедились, что мы говорим вам правду? — спросил Умбрен.

— Я не уверен, — смущенно сказал Брог. — Дай нам сегодняшнюю ночь на раздумья, Умбрен. Мы можем встретиться здесь завтра на рассвете?

На этом порешили.

Аллоброги вернулись в гостиницу, которая находилась на краю Форума. Любопытное совпадение: как раз чуть выше по склону на Священной улице стояла триумфальная арка, воздвигнутая Квинтом Фабием Величайшим Аллоброгиком, который (на время) завоевал это же самое племя галлов много десятилетий назад и присоединил его название к своему имени. Брог и его соплеменники изумленно смотрели на это сооружение, которое напоминало им о том, что они были клиентами потомков Фабия. Их сегодняшним патроном являлся его правнук, Квинт Фабий Санга.

— Звучит заманчиво, — сказал Брог своим компаньонам, глядя на арку. — Однако это может обернуться и катастрофой. Если кто-нибудь из слишком горячих голов узнает об этом предложении, они не будут долго раздумывать, они сразу пойдут на Рим войной. А я чувствую, что этого делать нельзя.

Поскольку в депутации горячих голов не было, аллоброги решили увидеться со своим патроном Квинтом Фабием Сангой.

Мудрое решение, как оказалось. Фабий Санга пошел прямо к Цицерону.

— Наконец-то мы их поймали, Квинт Фабий! — воскликнул Цицерон.

— Каким образом? — спросил Санга, который не слишком быстро соображал и поэтому не занимал высоких должностей. Ему приходилось все объяснять.

— Возвращайся к аллоброгам и скажи им, что они должны потребовать письма от Лентула Суры — я был прав, я был прав! — и от троих других высокопоставленных заговорщиков. Они должны настаивать, чтобы им разрешили увидеться с самим Катилиной в Этрурии — логичная просьба, учитывая, чего от них требуют. Это также означает поездку из Рима и присутствие проводника из заговорщиков.

— А в чем значение проводника? — все еще не понимая, спросил Санга.

— Только в том, что, поскольку с ними будет один из заговорщиков, разумнее для них покинуть Рим тайком и ночью, — терпеливо объяснил Цицерон.

— То есть необходимо, чтобы они покинули Рим ночью? — понял Санга.

— Совершенно необходимо, Квинт Фабий, поверь мне! Я поставлю людей на обоих концах Мульвиева моста, а это проще сделать в темноте. Когда аллоброги и их проводник-заговорщик окажутся на мосту, мои люди их схватят. И у нас наконец-то появится неопровержимое доказательство — письма.

— А ты не причинишь вреда моим аллоброгам? — спросил Санга, который страшно не любил, когда кто-то нападает на кого-то.

— Конечно нет! Они просто часть плана. Обязательно предупреди их, чтобы не сопротивлялись. Ты можешь также сказать Брогу: пусть он настоит на том, чтобы письма находились у него, и пусть он окружит себя своими соплеменниками, чтобы проводник-заговорщик не постарался уничтожить это доказательство. — Цицерон строго посмотрел на Фабия Сангу. — Тебе все понятно, Квинт Фабий? Ты все запомнил, ничего не перепутаешь?

— Лучше повтори еще раз, — попросил Санга.

Вздохнув, Цицерон исполнил просьбу.

И к концу следующего дня Цицерон услышал от Санги, что Брог и его товарищи уже имеют три письма — от Лентула Суры, от Гая Цетега и от Луция Статилия. Когда Луция Кассия попросили написать письмо, он отказался и стал нервничать.

Может быть, достаточно трех писем? Как Цицерон считает? Фабий не знал, настаивать ли на четвертом послании.

«Да, да! Трех писем довольно!» — послал ответ Цицерон с самым быстроногим из его слуг.

Итак, во вторую четверть ночи маленькая кавалькада вышла из Рима по Длинной улице на широкую Фламиниеву дорогу, потом пересекла Марсово поле, направляясь к Мульвиеву мосту. С Брогом и аллоброгами ехали их проводник Тит Волтурций из Кротоны, Луций Тарквиний и всадник Марк Цепарий.

Все шло хорошо, пока группа не достигла Мульвиева моста — часа за четыре до рассвета. Как только последняя лошадь ступила на мост, претор Флакк с южного конца моста зажег лампу, чтобы подать сигнал претору Помптину, который ждал на северном конце. Оба претора, каждый с центурией хороших добровольцев из числа солдат городского гарнизона, быстро заблокировали мост. Марк Цепарий выхватил меч и пытался защищаться, Волтурций сразу сдался, а Тарквиний, умелый пловец, бросился с моста в темные воды Тибра. Аллоброги послушно стояли кучкой, крепко держась за поводья своих коней. Письма были надежно спрятаны у Брога в поясном кошеле.

Цицерон ждал, когда Помптин, Валерий Флакк, аллоброги, Волтурций и Цепарий прибудут в его дом перед рассветом. Ждал и Фабий Санга — не слишком умный, но исключительно преданный долгу патрона.

— Письма у тебя, Брог? — спросил Фабий Санга.

— Четыре письма, — сказал Брог, открывая кошель и вынимая три тонких свитка и один сложенный и запечатанный лист.

— Четыре? — удивился Цицерон. — Неужели Луций Кассий передумал и написал?

— Нет, Марк Туллий. Сложенный лист — это личное послание от претора Суры Катилине, так мне сказали.

— Помптин, — Цицерон выпрямился во весь рост, — иди в дома Публия Корнелия Лентула Суры, Гая Корнелия Цетега, Публия Габиния Капитона и Луция Статилия. Скажи, чтобы они немедленно явились сюда, в мой дом, но не говори им зачем. Понятно? И возьми с собой свою центурию.

Помптин торжественно кивнул. События минувшей ночи казались почти сном. Он еще не понимал, что в действительности произошло, пока он ждал аллоброгов на Мульвиевом мосту.

— Флакк, ты мне нужен здесь как свидетель, — обратился Цицерон к своему другому претору. — Отправь свою центурию занять позицию вокруг храма Согласия. Я намерен созвать Сенат там, как только покончу с некоторыми делами здесь.

Все взгляды были устремлены на него, старшего консула Цицерона, заметил он. Даже взор суровой Теренции, сидящей в темном углу. А почему бы и нет? Она неизменно находилась рядом с ним на протяжении всей этой истории. И она заслужила место, пусть в последнем ряду, чтобы досмотреть эту пьесу. Поразмыслив, Цицерон отпустил всех аллоброгов (кроме Брога) в триклиний, чтобы они как следует подкрепились пищей и выпили вина, а сам устроился с Брогом, Сангой и Валерием Флакком ждать Помптина и тех людей, за которыми он его послал.

Волтурций не представлял опасности — он съежился в самом дальнем углу и плакал. Цепарий выглядел так, словно в нем еще остались силы, чтобы драться. Цицерон запер его в шкафу, сожалея о том, что не отослал его под охраной — если бы в Риме было хоть одно надежное место, чтобы отправить заговорщика туда!

— Дело в том, — сказал Луций Валерий Флакк, вертя в руках ключ от шкафа, — что твоя импровизированная кутузка, без сомнения, более надежна, чем тюрьма государственная.

Гай Цетег прибыл первым — настороженный и недоверчивый. Вскоре появились вместе Статилий и Габиний Капитон. За ними следом — Помптин. Лентула Суру пришлось ждать дольше, но наконец он тоже возник в дверях, весь из себя недовольный.

— Цицерон, это уж слишком! — воскликнул он, еще не видя других. Его испуг длился мгновение, но Цицерон его заметил.

— Присоединяйся к друзьям, Лентул, — сказал Цицерон.

Кто-то постучал. Еще не снявшие доспехов после ночного задания Помптин и Валерий Флакк выхватили мечи.

— Открой дверь, Тирон! — приказал Цицерон.

Но стучали не уличные убийцы: к старшему консулу вошли Катул, Красc, Курион, Мамерк и Сервилии Ватия.

— Когда нас от имени старшего консула срочно позвали в храм Согласия, — объяснил Катулл, — мы решили, что лучше сначала увидеть самого старшего консула.

— Добро пожаловать, — приветствовал их Цицерон.

— Что происходит? — спросил Красc, глядя на заговорщиков.

Пока Цицерон объяснял, послышались новые удары в дверь.

Вошли еще несколько сенаторов, сгорая от любопытства.

— Удивительно, как быстро у нас распространяются слухи! — воскликнул Цицерон, не в силах скрыть торжества.

Когда в комнате набралось достаточно много народа, старший консул перешел наконец к делу. Он рассказал историю аллоброгов, поведал о захвате на Мульвиевом мосту, показал письма.

— Теперь, — сказал Цицерон официальным тоном, — Публий Корнелий Лентул Сура, Гай Корнелий Цетег, Публий Габиний Капитон и Луций Статилий, я задерживаю вас до полного расследования вашего участия в заговоре Луция Сергия Катилины! — Он повернулся к Мамерку. — Принцепс сената, я отдаю тебе на хранение эти три свитка и прошу не открывать их, пока весь Сенат не соберется в храме Согласия. Тогда твоей обязанностью будет прочитать их перед всеми. — Цицерон поднял сложенный лист и продемонстрировал его всем собравшимся. — А это письмо я открою здесь и сейчас, в вашем присутствии. Если письмо компрометирует его автора, претора Лентула Суру, тогда никто не сможет остановить наше расследование. Если же послание невинно, тогда мы должны решить, как нам поступить с тремя свитками до собрания Сената.

— Давай, читай, Марк Туллий Цицерон, — сказал Мамерк, пораженный этим ночным кошмаром. Казалось, принцепс Сената не в силах был поверить, что Лентул Сура, консуляр, дважды претор, действительно мог в этом участвовать.

«О, как хорошо находиться в центре внимания, в драме такой огромной и зловещей, как эта!» — думал Цицерон, этот превосходный актер, с треском взламывая восковую печать, которую все опознали как печать Лентула Суры. Казалось, прошла вечность, прежде чем он развернул лист, пробежал текст глазами и начал читать вслух:

Луций Сергий, умоляю тебя, передумай. Я знаю, ты не хочешь брать в свою армию рабов, но поверь мне: если ты примешь рабов в ряды своих солдат, у тебя будет целая лавина людей и за несколько дней ты добьешься полной победы. Все, что Рим может послать против тебя, — это четыре легиона, по одному от Марка Рекса и Метелла Кретика и два под командой этого бездельника Гибрида.

Было предсказано, что три члена рода Корнелиев будут править Римом, и я знаю, что я — третий из тех троих Корнелиев. Я понимаю, что имя «Сергий» намного старше имени «Корнелий», но ты уже показал, что предпочитаешь править не в Риме, а в Этрурии. В таком случае пересмотри свой взгляд на рабов. Я уже допускаю это. Пожалуйста, согласись и ты!

Цицерон закончил чтение при глубоком молчании. Казалось, никто даже не дышал в этой переполненной комнате. Затем заговорил Катул, жестко и сердито.

— Лентул Сура, ты погиб! — крикнул он. — Ты потерял мое уважение!

— Я думаю, — медленно проговорил Мамерк, — что ты должен открыть свитки сейчас, Марк Туллий.

— Как? Чтобы Катон обвинил меня в подделке свидетельств? — спросил Цицерон, широко раскрыв глаза. — Нет, Мамерк, они останутся запечатанными. Я не хочу дразнить нашего дорогого Катона, как бы прав я ни был, открывая эти письма.

Претор Гай Сульпиций тоже здесь, как заметил Цицерон. Хорошо! Не приходится играть роль лидера, незаслуженно пользующегося большой властью. Пусть не будет ничего, в чем Катон мог бы его обвинить.

— Гай Сульпиций, пожалуйста, сходи в дома Лентула Суры, Цетега, Габиния и Статилия и посмотри, не держат ли они у себя оружие. Возьми с собой центурию Помптина. Пусть они еще поищут в резиденции Порция Леки и в домах Цепария, Луция Кассия, Волтурция, которые сейчас находится здесь. И Луция Тарквиния. Я повторяю, пусть твои люди продолжат обыск, после того как ты лично осмотришь дома сенаторов-заговорщиков, потому что мне нужно, чтобы ты как можно скорее появился в Сенате. Там ты сообщишь о результате обысков.

Никто не хотел ни есть, ни пить. Цицерон выпустил Цепария из шкафа и позвал аллоброгов из столовой. Если какой-то пыл и оставался у Цепария, то пребывание в душном шкафу погасило его. Шкаф Цицерона почти не пропускал воздуха, и Цепарий вышел из него, ловя ртом воздух.

Действующий претор — изменник! Ведь он и консулом даже был. Как же повести себя, чтобы сложилось хорошее впечатление о человеке, которого все считают выскочкой, «новым человеком», чужаком из Арпина? Цицерон подошел к Лентулу Суре, взял его вялую руку и крепко сжал.

— Пойдем, Публий Корнелий, — спокойно сказал он, — пора идти в храм Согласия.

— Как странно! — воскликнул Луций Котта, когда длинная цепочка людей устремилась через Нижний Форум по лестнице Весталок к храму Согласия.

Лестница, высеченная в скалистом склоне Капитолия, отделяла храм от места, где казнили преступников. Именно по этой лестнице тела осужденных крюками стаскивали в Тибр.

— Странно? Что странно? — спросил Цицерон, все еще ведя за руку вялого Лентула.

— Как раз в этот момент подрядчики водружают на пьедестал новую статую Юпитера Наилучшего Величайшего в его храме. Давно пора! Прошло почти три года, с тех пор как Торкват и я давали ему клятву! — Луций Котта поежился. — Все эти предзнаменования!

— Сотни их было за твой год, — сказал Цицерон. — Я всегда жалел старую этрусскую волчицу, потерявшую своего детеныша, убитого молнией. Мне нравилось выражение ее морды, такое собачье! Она давала Ромулу свое молоко, но совершенно не заботилась о нем.

— Я никогда не понимал, почему она не давала молока обоим детям, — сказал Котта и пожал плечами. — А может быть, в легенде этрусков говорилось только об одном ребенке. Статуя определенно была выполнена еще до Ромула и Рема. А у нас все же есть сама волчица.

— Ты прав, — согласился Цицерон, помогая Лентулу Суре подняться по трем ступеням, ведущим к паперти очень низкого храма, — это предзнаменование. Я надеюсь, это к добру — Великий Бог смотрит на восток!

У входа он вдруг остановился.

— Edepol! Какая будет давка!

Храм буквально трещал по швам, пытаясь вместить всех сенаторов, присутствующих в Риме. Явились даже больные. Выбор места не был пустой прихотью Цицерона. Его очень беспокоило сохранение согласия между всеми сословиями римлян. В курии Гостилия нельзя было проводить собрание, когда рассматривался вопрос об измене, а поскольку в данном случае измена касалась всех слоев римского общества, храм Согласия оказался самым подходящим. К сожалению, здесь не было деревянных ярусов, как в храме Юпитера Статора. Поэтому всем пришлось стоять, задыхаясь в духоте.

Наконец Цицерону удалось установить подобие порядка, посадив консуляров и магистратов на стулья впереди сенаторов-заднескамеечников. В середину помещения консул Цицерон поставил курульных магистратов. Между двумя рядами стульев он разместил аллоброгов, Волтурция, Цепария, Лентула Суру, Цетега, Статилия, Габиния Капитона и Фабия Сангу.

— Оружие найдено в доме Гая Цетега! — доложил запыхавшийся претор Сульпиций. — Сотни мечей и кинжалов. Несколько щитов. Кирас нет.

— Я люблю коллекционировать оружие, — сказал Цетег с таким видом, словно все это ему порядком надоело.

Хмурясь, Цицерон размышлял о другой проблеме, вызванной теснотой.

— Гай Косконий, — обратился он к претору, — я слышал, ты недурно владеешь скорописью. Откровенно говоря, здесь уже нет места для полудюжины писцов, так что я обойдусь без профессионалов. Выбери трех заднескамеечников, которые тоже умеют записывать произносимое. Вчетвером вам будет легче справиться. Думаю, четверых достаточно. Сомневаюсь, что собрание затянется надолго, так что у вас потом будет время сравнить записи и составить общий черновик.

— Ты только посмотри на него и послушай! — шепнул Силан Цезарю.

Странный выбор наперсника — если учесть, какие между ними существуют отношения. Но вероятно, решил Цезарь, рядом с Силаном просто больше не оказалось никого, кого он счел бы стоящим собеседником. Включая будущего коллегу Силана по консульству — Мурену.

— Наконец-то наш Цицерон на вершине славы! — Силан издал смешок, в котором Цезарь расслышал отвращение. — Что касается меня, я считаю все это невыразимо омерзительным!

— Даже земледельцы из Арпина должны иметь свой день, — отозвался Цезарь. — Гай Марий положил начало традиции.

Наконец после молитв и жертвоприношения, чтения знаков и приветствий, суетясь и нервничая, Цицерон открыл заседание. Он оказался прав, собрание длилось недолго. Проводник заговорщиков Тит Волтурций, выслушав показания Фабия Санги и Брога, заплакал и захотел рассказать все. Что он и сделал. Он ответил на все вопросы, выдвигая против Лентула Суры и еще четверых все более и более тяжкие обвинения. Луций Кассий, объяснил он, внезапно уехал в Дальнюю Галлию. Сейчас он, наверное, на пути в Массилию, в добровольную ссылку. Другие тоже бежали, включая сенаторов Квинта Анния Хилона, братьев Сулл и Публия Автрония. Он назвал много имен — всадников, банкиров, мелких сошек, паразитов. К концу его показаний оказалось, что в заговор серьезно вовлечены двадцать семь римлян, от Катилины до него самого (а племянник диктатора Публий Сулла — не названный обличителем! — при этом истекал потом).

Затем принцепс Сената Мамерк сломал печати на письмах и прочитал их. Это немного разрядило напряжение.

Желая сыграть роль великого юриста, стремившегося докопаться до истины, Цицерон сначала стал задавать вопросы Гаю Цетегу. Но, увы, Цетег сломался и сразу же признался во всем.

Следующим был Статилий — результат тот же.

После этого наступила очередь Лентула Суры, который также во всем публично покаялся, даже не ожидая, пока ему зададут вопросы.

Габиний Капитон некоторое время сопротивлялся, но раскололся, едва Цицерон приступил к допросу.

И наконец настала очередь Марка Цепария, который вдруг разрыдался так, что еле смог говорить.

Хотя это далось Катулу тяжко, но, когда все закончилось, он поблагодарил столь блестящего и бдительного старшего консула Рима. Чувствовалось, что ему трудно говорить, но слова звучали ясно, отчетливо — не менее четко, чем признания Цепария.

— Я приветствую тебя как pater patriae, отца нашей отчизны! — вдруг воскликнул Катон.

— Он это серьезно или насмехается? — спросил Силан Цезаря.

— С Катоном ничего определенного сказать нельзя.

Цицерону дали полномочия арестовать заговорщиков, которые отсутствовали. После этого присутствующих заговорщиков предстояло распределить под охрану сенаторов.

— Я возьму Лентула Суру, — печально сказал Луций Цезарь. — Он мой зять. Может быть, его следовало бы отправить к другому Лентулу, но по праву он должен находиться у меня.

— Я возьму Габиния Капитона, — сказал Красc.

— Я — Статилия, — сказал Цезарь.

— Дайте мне Цетега-младшего, — сказал старый Гней Теренций.

— А как мы поступим с действующим претором, который также оказался изменником? — спросил Силан, совсем посеревший в духоте.

— Он должен снять с себя знаки отличия и распустить своих ликторов, — распорядился Цицерон.

— Не думаю, что это законно, — возразил Цезарь немного устало. — Никто не может досрочно снять с должности курульного магистрата. Строго говоря, ты не можешь его арестовать.

— Мы можем это сделать в соответствии с senatus consultum ultimum! — резко ответил уязвленный Цицерон. Почему Цезарь всегда придирается — законно, не законно? — Если ты предпочитаешь строгую законность, не называй это досрочным снятием с должности! Считай это досрочным снятием с него курульных украшений!

Здесь Красc, утомленный теснотой и мечтающий выйти поскорее из храма, прервал этот язвительный обмен репликами и предложил устроить публичный праздник благодарения в честь бескровного раскрытия заговора в стенах города, не упомянув при этом имени Цицерона.

— Раз уж ты выдвинул такое предложение, Красc, почему ты не предложишь заодно гражданский венец нашему дорогому Марку Туллию Цицерону? — съязвил Попликола.

— Ну уж это — явная ирония, — сказал Силан Цезарю.

— О-о, хвала богам, наконец-то он закрывает собрание, — был ответ Цезаря. — Неужели он не мог устроить разбирательство в храме Юпитера Статора или Беллоны?

— Завтра, здесь, во втором часу дня! — крикнул Цицерон под всеобщий стон, а затем быстро вышел из храма, взошел на ростру и произнес успокоительную речь перед огромной толпой, жаждавшей известий.

— Я не знаю, почему он так спешит, — сказал Красc Цезарю, пока они стояли, разминая затекшие мускулы и полной грудью вдыхая свежий воздух. — Ведь он не может сейчас вернуться домой. Его жена отмечает сегодня праздник в честь Bona Dea, Благой богини.

— Да, конечно, — вздохнул Цезарь. — Мои жена и мать тоже там, не говоря уж о моих весталках. Думаю, и Юлия с ними. Она становится взрослой.

— Вот бы и Цицерон тоже повзрослел.

— Перестань, Красc! Наконец-то он в своей стихии! Дай ты ему насладиться его маленькой победой. Фактически это был не очень крупный заговор, и шансов на успех у него было не больше, чем у фавна Пана с его козлиными копытами, рогами и хвостом в состязании в музыкальном искусстве с Аполлоном. Буря в бутылке, не больше.

— Пан против Аполлона? Но ведь Пан победил, не так ли?

— Только потому, что судьей был Мидас, царь Фригии. И за это Аполлон наградил его ослиными ушами.

— Судит всегда Мидас, Цезарь.

— Власть золота.

— Именно.

Они направились в верхнюю часть Форума. Их нисколько не интересовало, с какой речью Цицерон обратился к народу.

— Разумеется, твой род тоже в этом замешан, — сказал Красc, когда Цезарь не пошел по Священной улице, а направился вместе с ним к Палатину.

— Ты прав. Одна очень глупая кузина и ее трое здоровенных глупых сынков.

— Ты думаешь, она будет в доме Луция Цезаря?

— Конечно нет. Луций Цезарь слишком тщательно соблюдает формальности. У него сейчас под охраной находится муж его родной сестры. Поскольку моя мать на празднике в доме Цицерона, думаю, я загляну к Луцию и скажу ему, что иду навестить Юлию Антонию.

— Не завидую тебе, — усмехнулся Красc.

— Поверишь ли: я сам себе не завидую!

Цезарь услышал голос Юлии Антонии, еще не успев постучать в дверь очень красивого дома Лентула Суры, и расправил плечи. Ну почему именно сегодня понадобилось отмечать праздник Bona Dea? Все подруги Юлии Антонии собрались в доме Цицерона. Bona Dea — не такое божество, которым можно пренебречь ради бедствующей подруги.

Трое сыновей Антония Кретика ухаживали за своей матерью с терпением и добротой, удивившей Цезаря. Увидев Цезаря, она проворно вскочила и бросилась ему на грудь.

— О, кузен! — зарыдала она. — Что мне делать? Куда я пойду? Они конфискуют все имущество Суры! У меня даже не будет крыши над головой!

— Оставь его в покое, мама, — сказал Марк Антоний, ее старший сын, отрывая пальцы матери, вцепившиеся в Цезаря, и усаживая ее обратно в кресло. — Сиди и постарайся сдерживать себя. Это не поможет нам выйти из нашего положения.

Юлия Антония повиновалась, вероятно потому, что уже совсем выбилась из сил. Ее самый младший сын Луций, довольно жирный и неуклюжий парень, сел в кресло рядом с ней, взял ее руки в свои и стал ее успокаивать.

— Теперь его очередь, — кратко объяснил Антоний и повел Цезаря в перистиль, где к ним присоединился средний сын Гай.

— Жаль, что Корнелии Лентулы составляют сейчас большинство из Корнелиев в Сенате, — сказал Цезарь.

— И никому из них не хочется признаваться, что в семье появился изменник, — угрюмо отозвался Марк Антоний. — А он — изменник?

— Без всякого сомнения, Антоний.

— Ты уверен?

— Я только что это сказал! В чем дело? Беспокоишься, что тебя тоже сочтут замешанным? — спросил Цезарь, вдруг почувствовав тревогу.

Антоний густо покраснел, но ничего не ответил. За него ответил Гай, топнув ногой:

— Мы в этом не участвуем! Почему все — даже ты! — всегда думают про нас самое плохое?

— Это называется «заработать репутацию», — терпеливо объяснил Цезарь. — У вас троих ужасная репутация: игра, вино, проститутки. — Он с иронией посмотрел на Марка Антония. — А иногда даже и мальчики.

— Это неправда — то, что говорят обо мне и Курионе, — смущенно сказал Антоний. — Мы только делаем вид, что мы любовники, чтобы позлить отца Куриона.

— Но ведь все это работает на вашу репутацию, Антоний. Ты и твои братья скоро поймете это. Каждая собака в Сенате будет принюхиваться к вашим задницам, поэтому советую вам, если вы в этом деле замешаны, пусть даже косвенно, сказать мне об этом сейчас.

Все трое сыновей Кретика давно уже сделали вывод, что именно у этого Цезаря самый смущающий взгляд из всех, кого они знали, — пронизывающий, холодный, всеведущий. Они не любили его, потому что его глаза всегда заставляли их защищаться и чувствовать, что на самом деле они куда хуже, чем милые шалопаи, которыми все трое себя считали. Цезарь никогда не ругал их за незначительные проступки. Он появлялся только тогда, когда все действительно обстояло плохо. Вот как сейчас. Поэтому его появление всегда служило предвестником страшного суда и лишало их способности обороняться.

Марк Антоний нехотя ответил:

— Мы даже косвенно не принимали в этом участия. Клодий сказал, что Катилина проиграет.

— А Клодий всегда прав, да?

— Обычно — да.

— Согласен, — неожиданно кивнул Цезарь. — Он проницательный человек.

— Что будет? — вдруг спросил Гай Антоний.

— Вашего отчима будут судить за измену и осудят, — сказал Цезарь. — Он признался. Вынужден был признаться. Преторы Цицерона захватили аллоброгов с двумя его письмами. Уверяю вас, это подлинные письма.

— Тогда мама права. Она все потеряет.

— Я попытаюсь что-нибудь сделать, чтобы она не пропала. И многие меня поддержат. Пора Риму перестать наказывать всю семью за преступления одного ее члена. Когда я буду консулом, то постараюсь записать такой закон на таблицах. — Он повернулся в сторону атрия. — Лично я ничего не могу сделать для вашей матери, Антоний. Ей требуется общество женщин. Как только моя мать вернется с праздника Bona Dea, я пришлю ее сюда. — В атрии Цезарь еще раз огляделся. — Жаль, что Сура не собирал предметов искусства. Вы могли бы припрятать несколько вещей, прежде чем придут чиновники отбирать ваше имущество. Я сделаю все возможное, чтобы то немногое, что есть у Суры, не конфисковали. Мне кажется, он принял участие в заговоре в надежде увеличить состояние семьи.

— Несомненно, — согласился Антоний, провожая Цезаря к выходу. — Он все время жаловался, что исключение из Сената разорило его и что он ничем не заслужил такое. Он всегда утверждал, что цензор Лентул Клодиан имеет на него зуб. Какая-то семейная ссора, когда Клодиана усыновили Лентулы.

— Вы его любите? — спросил Цезарь, уже перешагивая через порог.

— О да! Сура — замечательный человек, самый лучший!

«Интересно, — думал Цезарь, возвращаясь на Форум и в Общественный дом. — Не всякий отчим сможет добиться, чтобы его полюбили трое таких парней!» Они — типичные Антонии. Беззаботные, необузданные, импульсивные, склонные потворствовать своим желаниям любого рода. Ни одной политической головы на этих широких плечах! Все трое — тупоголовые и некрасивые той некрасивостью, которая обычно привлекает женщин. Какая от них будет польза Сенату, когда они достигнут квесторского возраста? Разумеется, при условии, что у них будет для этого достаточно денег. Антоний Кретик покончил с собой, чтобы избавиться от позора, и никто не предложил обвинить его посмертно за преступления против государства. Он не обладал здравым смыслом, у него не было своего мнения, и в результате — измена. Его поместье было в полном упадке, когда Юлия Антония вышла замуж за Лентула Суру, у которого не было своих детей да и приличного состояния тоже. У Луция Цезаря имелись сын и дочь, так что там Антонии ни на что не могли рассчитывать. Значит, Цезарю необходимо попытаться улучшить состояние Антониев. Он не имел понятия, как добьется этого, но он сделает это. Деньги всегда появляются в тех случаях, когда они отчаянно нужны.

Беглеца Луция Тарквиния, который прыгнул с Мульвиева моста в Тибр, арестовали по дороге в Фезулы и доставили к Цицерону еще до собрания Сената в храме Согласия на следующий день после праздника Bona Dea. Поскольку дом Нигидия Фигула был рядом, Цицерон провел ночь у него. Хозяин оказался очень внимателен и предложил Аттику и Квинту Цицерону пообедать с ним. Они провели приятный вечер, который стал еще приятнее, когда Теренция прислала сообщение, что после того, как огонь на алтаре Bona Dea погас, вдруг вспыхнуло огромное пламя. Весталки истолковали это явление как знак того, что Цицерон спас свою страну.

Какая замечательная мысль! Отец отчизны, спаситель страны — он, уроженец Арпина! Изумительно!

Но Цицерон не мог расслабиться совсем. Несмотря на его успокоительную речь, произнесенную перед народом с ростры, его утренние клиенты, которым удалось проследить путь патрона до дома Нигидия Фигула, были очень обеспокоены. Да, они были полны страха. Сколько простых людей в Риме стояли за новый порядок — за всеобщее аннулирование долгов? Казалось, таких найдется много. В ночь Сатурналий Катилина вполне мог захватить город изнутри. Все надежды у финансово стесненных людей умерли вчера, а те, кто продолжал лелеять надежды, сегодня узнали, что отсрочки по платежам не будет. Рим выглядел мирным, и все же клиенты Цицерона настаивали: в городе что-то назревает. Так считал и Аттик. «А я, — думал Цицерон, чувствуя, как его охватывает паника, — отвечаю за арест пятерых человек! И все эти люди пользуются большим влиянием! Они имеют большую клиентуру. Особенно — Лентул Сура».

Статилий был из Апулии, а Габиний Капитон — из Южного Пицена. Эти местности известны своими мятежами, они преданы скорее делу италийцев, нежели римлян. Что касается Гая Цетега, его отец в свое время был царем заднескамеечников! Огромное богатство и влияние! А он, Цицерон, старший консул, — единственный ответственный за их арест. Он предъявил неопровержимые доказательства, которые заставили виновных признаться. Поэтому он будет отвечать за их осуждение. Предстоит долгий, утомительный процесс, во время которого скрытое недовольство может вырваться наружу. Никто из преторов нынешнего года не захочет быть председателем специально созванного суда по делам об измене. Последнее время таких слушаний происходило так мало, что уже два года ни одного претора не назначали председателем подобного суда. Поэтому его узники должны будут жить под охраной сенаторов до Нового года. А это также означало, что выскочат новые плебейские трибуны, вроде Метелла Непота, утверждающего, что Цицерон превысил свои полномочия, и вылезут прежние, вроде Катона, так и ждущего, чтобы ухватиться за какую-нибудь юридическую неточность.

«Если бы только этих несчастных не надо было судить! — думал Цицерон, ведя своего узника Тарквиния в храм Согласия. — Они виновны, и все знают это, они ведь сами признались! Их непременно осудят. Их не смогут оправдать даже самые снисходительные или самые коррумпированные присяжные. И в конце концов их… казнят? Но суды не могут казнить! Лучшее, что могут сделать суды, — это отправить в вечную ссылку и конфисковать все имущество. И суд Трибутного собрания тоже не может вынести смертный приговор. Для смертного приговора необходимо, чтобы слушание проводилось в центуриях по обвинению в perduellio. А кто может с уверенностью сказать, что именно таков будет вердикт, если в народе все время звучит фраза „всеобщее аннулирование долгов“? Иногда, — думал Герой Судов, с трудом бредя по улице, — судебное слушание — досадное неудобство».

Когда начался допрос в храме Согласия, Луций Тарквиний не мог сообщить ничего нового. Цицерон сохранял за собой привилегию спрашивать обвиняемого лично и постепенно подвел Тарквиния к эпизоду захвата на Мульвиевом мосту. После этого старший консул передал право задавать вопросы Палате, чувствуя, что разумно разрешить кому-нибудь тоже отличиться.

Неожиданностью оказался для Цицерона ответ Тарквиния на первый же вопрос, заданный ему Марком Порцием Катоном.

— Почему ты оказался с аллоброгами? — спросил Катон своим громким, грубым голосом.

— А? — переспросил Тарквиний, держась развязно и демонстрируя неуважение к коллегам-сенаторам, которые были выше его по положению.

— Тит Волтурций был их проводником. Марк Цепарий сказал, что он присутствовал, чтобы по возвращении в Рим доложить заговорщикам результат встречи аллоброгов и Луция Сергия Катилины. А ты зачем там был, Тарквиний?

— Да я вообще-то не имел никакого отношения к аллоброгам, Катон! — весело ответил Тарквиний. — Я просто пошел с прочими, потому что это было безопаснее и интереснее, чем тащиться на север в одиночку. Нет, у меня были с Катилиной другие дела.

— И что же это были за дела? — уточнил Катон.

— Сообщение Катилине от Марка Красса.

В храме воцарилась тишина.

— Повтори, что ты сказал, Тарквиний.

— Сообщение Катилине от Марка Красса.

Сенаторы зашептались. Гул становился все громче, пока Цицерон не приказал своему старшему ликтору стукнуть фасциями об пол.

— Тихо! — рявкнул тот.

— У тебя имелось сообщение Катилине от Марка Красса, — повторил Катон. — Где же оно, Тарквиний?

— Оно не было написано! — весело прощебетал Тарквиний. — Оно оставалось у меня в голове!

— И оно все еще у тебя в голове? — спросил Катон, глядя теперь на Красса, который замер на своем стуле, ошеломленный.

— Да. Хочешь послушать?

— Благодарю.

Тарквиний начал перекатываться с пяток на носки.

— Марк Красc говорит: «Не надо унывать, Луций Катилина! Не весь Рим против тебя. На твою сторону переходит все больше и больше важных людей», — нараспев произнес Тарквиний.

— Он коварен, как помойная крыса! — прорычал Красc. — Обвиняет меня! И чтобы оправдаться, я должен буду потратить огромную часть моего состояния, а он останется ни при чем!

— Слушайте, слушайте! — крикнул Цезарь.

— Так вот, Тарквиний, я не сделаю этого! — сказал Красc. — Выбери кого-нибудь более уязвимого. Марк Цицерон хорошо знает, что это я первым в Сенате пришел к нему с доказательствами. И в сопровождении двух безупречных свидетелей — таких, как Марк Марцелл и Квинт Метелл Сципион.

— Именно так, — подтвердил Цицерон.

— Это так, — сказал Марцелл.

— Это так, — сказал Метелл Сципион.

— Ну что, Катон, хочешь узнать еще что-то? — спросил Красc, презиравший Катона.

— Нет, Марк Красc, не хочу. Это явная фальсификация.

— Палата согласна? — спросил Красc.

— Это значит, — сказал Катул, — что наш уважаемый Марк Красc — достаточно крупная рыба, способная выплюнуть крючок, даже не повредив рта. Но я могу выдвинуть аналогичное обвинение против рыбы помельче! Я обвиняю Гая Юлия Цезаря в участии в заговоре Катилины!

— Я присоединяюсь к Квинту Лутацию Катулу и поддерживаю это обвинение! — взревел Гай Кальпурний Пизон.

— Доказательства? — спросил Цезарь, даже не потрудившись встать.

— Доказательства будут, — самодовольно ответил Катул.

— В какой форме ждать их явления? Письма? Устное послание? Фантазия?

— Письма! — сказал Гай Пизон.

— Тогда где эти письма? — спокойно поинтересовался Цезарь. — Кому они адресованы, если предполагается, что их написал я? Или у тебя не получилось подделать мой почерк, Катул?

— Твоя переписка с Катилиной! — крикнул Катул.

— Да, когда-то я писал ему, — задумчиво сказал Цезарь. — Это было, когда он служил пропретором в провинции Африка. Но с тех пор я ему не писал.

— Писал, писал! — усмехнулся Пизон. — Мы поймали тебя, Цезарь, как бы ты ни выкручивался! Ты попался!

— На самом деле, — сказал Цезарь, — вы меня не поймали, Пизон. Спроси Марка Цицерона, какую помощь я оказал в его деле против Катилины.

— Успокойся, Пизон, — вмешался Квинт Аррий. — Я счастлив объявить то, что может подтвердить Марк Цицерон. Цезарь просил меня съездить в Этрурию и поговорить с ветеранами Суллы в окрестностях Фезул. Цезарь знал, что больше никто из достаточно влиятельных людей не вызовет доверия у этих ветеранов, поэтому обратился с такой просьбой ко мне. Я был рад оказать Цезарю эту услугу, хотя и ругал себя, что не додумался сам. Я просто не подумал. Нужно быть таким человеком, как Цезарь, чтобы точно разбираться в событиях. Если бы Цезарь состоял в заговоре, он так никогда не поступил бы.

— Квинт Аррий говорит правду, — подтвердил Цицерон.

— Так что сядьте и заткнитесь оба! — резко крикнул Цезарь своим обвинителям. — Если лучший кандидат на пост великого понтифика победил тебя на выборах, Катул, смирись с этим. А тебе, Пизон, понадобилось очень много денег, чтобы оправдаться в моем суде! Но зачем быть такими мелочными просто из злобы? Палата знает вас! Здесь всем известно, на что вы способны!

Можно было бы сказать по этому поводу еще кое-что, но вбежал гонец и сообщил Цицерону, что группа вольноотпущенников, принадлежавших Цетегу и Лентулу Суре, набирает в городе добровольцев. Когда солдат окажется достаточно, они намерены атаковать дома Луция Цезаря и Корнифиция, освободить Лентула Суру и Цетега, назначить их консулами, а потом освободить других узников и захватить город.

— Это будет происходить постоянно, пока не закончится судебное слушание! — воскликнул Цицерон. — А оно будет продолжаться месяцы, почтенные отцы, месяцы! Подумайте, как нам сократить время, прошу вас!

Старший консул распустил собрание и велел преторам собрать городской гарнизон. Отряды были разосланы во все дома, где содержали узников. Все важные общественные места были поставлены под охрану, несколько всадников из восемнадцати старших центурий, включая Аттика, пошли к Капитолию, чтобы защитить Юпитера Наилучшего Величайшего.

— Ох, Теренция, я не хочу, чтобы мой год консульства закончился неопределенностью и возможной неудачей! Только не после такого триумфа! — крикнул Цицерон своей жене, когда пришел домой.

— Потому что все висит на волоске, пока те люди находятся в Риме, а Катилина в Этрурии с армией, — сказала она.

— Вот именно, моя дорогая.

— Ты закончишь, как Лукулл: сделаешь всю тяжелую работу, а потом увидишь, как Силану и Мурене достанется вся слава, потому что именно они будут консулами, когда все наконец закончится.

Об этом он даже не подумал. Но когда его жена сформулировала это так ясно, так ужасающе конкретно, Цицерон содрогнулся. Да, вот как все обернется! Над ним посмеются время и традиции.

— Ну, — проговорил он, расправив плечи, — если ты простишь меня за то, что я не буду обедать, я пойду в кабинет и запрусь там, пока не найду ответа.

— Ты уже знаешь ответ, муж. Однако я понимаю. Тебе нужно собраться с духом. Пока ты будешь это делать, помни: Bona Dea — на твоей стороне.

— Какая чушь! — пожаловался Красc Цезарю. Он кипел от ярости, что было совершенно несвойственно такому спокойному человеку. — И ведь половина сидевших там fellatores надеялись, что Тарквиний докажет свою правоту! К счастью для меня, именно мой порог выбрал Квинт Курий для своих писем! Иначе сегодня я оказался бы в трудном положении.

— Моя защита была более скудной, — сказал Цезарь, — но, к счастью, и обвинения в мой адрес — тоже. Глупо! Решение обвинить меня возникло у Катула и Пизона внезапно, когда Тарквиний обвинил тебя. Если бы они подумали об этом накануне, то могли бы подделать несколько писем. Или молчали бы, пока не подготовили эти письма. Одна из немногих вещей, которые неизменно веселят меня, Марк, — это тупость врагов! Меня весьма утешает мысль о том, что я никогда не встречу противника, равного мне по уму.

Хотя Красc привык к подобным заявлениям Цезаря, он тем не менее уставился на своего молодого друга в изумлении. Неужели Цезарь никогда не сомневается в себе? Если такое и случалось, Красc, во всяком случае, ни разу не замечал этого. И в то же время Цезарь оставался спокойным и уравновешенным человеком. Иначе, пожалуй, Рим мог бы предпочесть, чтобы вместо одного Цезаря у него были тысяча Катилин.

— Завтра я не приду на собрание, — сказал Красc.

— Я бы хотел, чтобы ты пришел! Оно обещает быть интересным.

— Мне наплевать, даже если оно привлечет большее внимание, чем два идеально подобранных гладиатора! Цицерон может спокойно купаться в лучах славы. Pater patriae! Ха! — фыркнул Красc.

— Да ведь Катон сказал это с сарказмом, Марк!

— Я знаю, Цезарь! Но меня раздражает, что Цицерон понял его буквально.

— Бедняга. Ужасно, должно быть, всегда стоять снаружи, заглядывая внутрь.

— Что с тобою, Цезарь? Жалеешь? Ты?

— Иногда у меня возникает желание пожалеть. Вполне понятно, почему Цицерон вызывает у меня жалость. Он — такая уязвимая мишень!

Несмотря на необходимость собрать гарнизон и подумать о том, как решить вопрос со временем, Цицерон попутно размышлял и о том, как превратить храм Согласия в более приемлемое место сбора Сената. И когда на рассвете следующего дня, пятого декабря, сенаторы появились там, они увидели, что плотники хорошо потрудились. С каждой стороны храма появились три яруса, высокие, но узкие, с возвышением для курульных магистратов и скамьей для плебейских трибунов.

— Вы не сможете расставить стулья на этих узких ярусах, но зато можете сидеть на самих ярусах, — сказал старший консул. — Я также распорядился поставить много вентиляторов.

Явилось человек триста — немного меньше, чем в предыдущие дни. После короткой заминки с рассаживанием Сенат объявил, что готов заседать.

— Почтенные отцы, — торжественно начал Цицерон, — я снова созвал вас, чтобы обсудить кое-какие вопросы, которые нельзя отложить, от которых нельзя отвернуться. А именно: что делать с нашими пятью узниками. Во многих отношениях ситуация напоминает существовавшую тридцать семь лет назад, после того как сдались Сатурнин и его сторонники. Никто не знал, что с ними делать. Никто не хотел брать к себе под охрану таких отчаянных людей, когда в Риме оставалось много граждан, симпатизирующих им. Дом человека, согласившегося взять под охрану мятежника, подвергался опасности: его могли сжечь, хозяина — убить, а узника — освободить. Поэтому в конце концов изменник Сатурнин и четырнадцать его влиятельных сторонников были заперты в курии Гостилия. Базилика без окон, сплошные бронзовые двери. Неприступная. Затем группа рабов во главе с неким Сцевой поднялась на крышу, разобрала черепицу и использовала ее, чтобы убить находившихся внутри людей. Достойный сожаления факт — но и большое облегчение для всего Рима! Сатурнин мертв, Рим успокоился, и неприятности позади. Я признаю, что присутствие Катилины в Этрурии — дополнительное осложнение, но прежде всего нам нужно успокоить Рим!

Цицерон помолчал, очень хорошо зная, что среди слушающих сидят сейчас и те, кого Сулла послал тогда на крышу курии Гостилия, и что рабов среди них не было. Там находился хозяин раба Сцевы. Квинт… Кротон?.. И после того как волнение улеглось и все забылось, Кротон освободил Сцеву, при этом публично воздав ему хвалу за его подвиг. Тем самым он снял вину с истинных виновников убийства. Эту историю Сулла никогда не отрицал. Особенно после того, как стал диктатором. Рабы, они всегда такие ловкие!

— Почтенные отцы, — сурово продолжил Цицерон, — мы сидим на вулкане! Пятеро находятся под арестом в разных домах. Пятеро мятежников, которые в стенах этого здания добровольно сознались перед вами во всех своих преступлениях. Признались в государственной измене! Да, они сами осудили себя — после предъявления доказательств столь неопровержимых, что само их существование осуждает их! Они также выдали других людей, которые должны быть арестованы, где бы и когда бы их ни нашли. Подумайте, что произойдет, когда их найдут! Двадцать человек под арестом в обыкновенных римских домах! Все время, пока будут проходить удручающе медленные судебные слушания! Вчера мы сделались свидетелями того, к чему приведет эта ужасная ситуация. Новый заговор. Изменникам удалось набрать новых сторонников. Они могли освободить признавшихся преступников, убить консулов и вместо них назначить консулами этих предателей! Другими словами, мятежи будут продолжаться до тех пор, пока предатели находятся в Риме, а армия Катилины — в пределах Италии. Быстро приняв меры, я предотвратил вчерашнюю попытку. Но мне осталось быть консулом чуть меньше месяца. Да, почтенные отцы, приближается ежегодная смена правительства, а мы не в том положении, чтобы справиться с этим в магистратурах. Мое главное желание — уйти с должности, когда город справится с этой катастрофой, а Катилине будет послано сообщение, что в Риме у него нет больше союзников, способных оказать ему помощь. И существует только один способ…

Старший консул замолчал, давая аудитории время усвоить услышанное. Хорошо бы, чтобы его старинный противник и друг Гортензий был в Палате. Гортензий ощутил бы красоту аргумента, в то время как большинство других увидят в сказанном лишь целесообразность. Что касается Цезаря, ну… Цицерон не был даже уверен, что хочет услышать одобрение Цезаря — как юриста или как человека. Красc вообще не удосужился прийти. Впрочем, он был последним, на кого Цицерон хотел произвести впечатление своими юридическими изысками.

— Пока Катилина и Манлий не будут побеждены или не сдадутся, Рим останется на военном положении в соответствии с senatus consultum ultimum. Точно так действовал в Риме senatus consultum ultimum, когда Сатурнин и его приспешники были убиты в курии Гостилия. Это значило, что никого нельзя было считать ответственным за принятие решения, которое привело к гибели восставших. Senatus consultum ultimum освобождал от ответственности всех, кто участвовал в разборке крыши и использовал черепицу как орудие убийства, хотя они и были рабами, а за действия рабов отвечают перед законом их хозяева и, следовательно, хозяева этих рабов могли бы быть привлечены за убийство. Но только не в условиях действия senatus consultum ultimum — декрета, который издает Сенат Рима при чрезвычайных обстоятельствах, чтобы сохранить благополучие государства, какие бы меры ни пришлось применить, чтобы обеспечить это благополучие. Подумайте о наших предателях здесь, в Риме. Вспомните, что есть еще и другие, которых мы ищем, потому что они сбежали, прежде чем их удалось арестовать. Все пятеро, которые у нас под охраной, сами признали свою вину, не говоря уже о показаниях, которые вы слышали от Квинта Курия, Тита Волтурция, Луция Тарквиния и Брога, вождя аллоброгов. В условиях действия senatus consultum ultimum этих признавшихся предателей не обязательно предавать суду. Поскольку в данный момент мы находимся в крайней опасности, этот почтенный орган, Сенат Рима, имеет право предпринять все необходимое, чтобы сохранить спокойствие в Риме. Держать таких людей под охраной в частных домах в ожидании судебных слушаний, а потом выставить их перед публикой на Форуме во время этих слушаний — равносильно раздуванию нового мятежа! Особенно если Катилина и Манлий, официально объявленные врагами народа, будут все еще на свободе, в Италии и с армией. Эта армия может даже напасть на наш город в попытке освободить предателей во время слушаний!

Поняли ли они его? Да, решил Цицерон. Пока не посмотрел на Цезаря, который сидел на нижнем ярусе очень прямо, сжав губы, с пылающими на бледных щеках яркими пятнами. Цезарь выступит против, а он очень хороший оратор. Он — городской претор, выбранный на следующий срок, а это значит, что, если порядок не изменить, Цезарь будет говорить первым.

Нет, Цицерон должен убедить всех, доказать свою правоту прежде, чем Цезарь откроет рот! Но как? Цицерон обвел взглядом задний ряд, увидел маленького старого Гая Рабирия, который заседал в Сенате уже сорок лет и ни разу не выдвигался в магистратуру, что означало, что он все еще был заднескамеечником. Но — наиболее влиятельным заднескамеечником. Не то чтобы Рабирий был средоточием всех добродетелей. Из-за множества темных сделок и аморального поведения большинство в Риме не любили Рабирия. Он также принадлежал к той группе аристократов, которая забралась на крышу курии Гостилия. Он был среди тех, кто отрывал черепицу и забрасывал ею Сатурнина…

— Если бы Сенату пришлось решить судьбу тех пятерых, кто у нас под охраной, и тех, кто сбежали, его члены были бы освобождены от ответственности перед законом, подобно тому, как не ответил перед законом уважаемый Гай Рабирий за убийство Сатурнина! Senatus consultum ultimum освобождает всех и разрешает все. Я буду отстаивать свое мнение! Сегодня Палата должна решить судьбу наших пятерых узников, признавшихся в совершении преступления. Держать их до судебных слушаний, по моему мнению, значило бы подвергать Рим опасности. Давайте обсудим это сейчас и, находясь под защитой senatus consultum ultimum, немедленно решим, что нам делать с ними! Согласно этому декрету, мы можем приказать казнить их. Или приговорить к вечной ссылке, конфисковать их имущество, запретить им появляться на территории Италии до конца их жизни.

Цицерон перевел дыхание, думая о Катоне, который, конечно, будет возражать. Да, Катон сидел, словно аршин проглотил, сверкая глазами. Но как плебейский трибун, выбранный на следующий год, он имеет право выступить лишь в самом конце списка желающих.

— Почтенные отцы, не мое это дело выносить решение по данному вопросу. Я выполнил свой долг, обрисовав вам законность ситуации и информировав вас, как вы можете поступить в условиях senatus consultum ultimum. Лично я — за то, чтобы принять решение сегодня, а не ждать судебного слушания. Но я отказываюсь называть приговор, который Сенат обязан вынести виновным. Лучше пусть это сделает кто-нибудь другой.

Пауза, взгляд на Цезаря, взгляд на Катона.

— Я предлагаю следующий порядок выступлений. Этот порядок не должен быть основан на занимаемой должности. Лучше будем исходить из возраста, мудрости и жизненного опыта. Поэтому я попрошу будущего старшего консула выступить первым, потом выступит его младший коллега. После этого я попрошу высказать свое мнение каждого консуляра, присутствующего здесь. По моим подсчетам, это четырнадцать человек. После этого будут говорить избранные преторы, начиная с городского претора Гая Юлия Цезаря. После будущих преторов — действующие преторы, затем будущие эдилы и действующие эдилы, сначала плебейские, потом курульные. После этого настанет очередь будущих плебейских трибунов и наконец действующих плебейских трибунов. Я не упомянул экс-преторов, поскольку уже перечислил шестьдесят выступающих, хотя, впрочем, три действующих претора посланы против Катилины и Манлия. Поэтому всего будет пятьдесят семь, без экс-преторов.

— Пятьдесят восемь, Марк Туллий.

Как он мог проглядеть Метелла Целера, городского претора?

— Разве ты не должен находиться сейчас в Пицене с армией?

— Если ты помнишь, Марк Туллий, направив меня в Пицен, ты сам поставил условие, что каждый одиннадцатый день я буду появляться в Риме и останусь в городе в течение двенадцати дней при смене трибуната.

— Да, помню. Итак, выступят пятьдесят восемь человек. Это значит, что ни у кого из выступающих нет свободного времени, чтобы заслужить себе репутацию отличного оратора. Понятно? Дебаты должны закончиться сегодня! Я хочу получить решение до захода солнца. Поэтому предупреждаю вас, почтенные отцы, что буду останавливать вас, как только кто-нибудь начнет ораторствовать.

Цицерон посмотрел на Силана, будущего старшего консула.

— Децим Юний, начинай дебаты.

— Памятуя о твоем замечании относительно времени, Марк Туллий, я буду краток, — сказал Силан, держась немного беспомощно.

Предполагается, что человек, выступающий первым, задаст тон и поведет за собой всех последующих. Цицерон всегда умел добиться этого. Но Силан не был уверен, что это ему удастся, особенно потому, что он сам не знал, по какому пути пойдет Палата.

Цицерон ясно дал понять, что он — за смертный приговор. Но чего хотят остальные? Поэтому в конце выступления Силан пошел на компромисс, предложив формулировку «высшая мера наказания», которую все поняли как «смерть». Силану удалось ни разу не упомянуть о судебном слушании, и все поняли, что никакого судебного слушания быть не должно.

Затем настала очередь Мурены. Он тоже голосовал за высшую меру наказания.

Цицерон, конечно, не говорил, а Гая Антония Гибрида в Риме не было. Таким образом, следующий в очереди оказался принцепс Сената Мамерк, старший среди консуляров. К сожалению, он тоже выбрал высшую меру. После этого, в порядке старшинства, выступили консуляры, которые не были цензорами: Курион, оба Лукулла, Пизон, Глабрион, Волкатий Тулл, Торкват, Марций Фигул. Высшая мера наказания. Луций Цезарь воздержался.

Пока все шло хорошо. Теперь наступила очередь Цезаря, а поскольку мало кто в Сенате знал его взгляды так хорошо, как Цицерон, сказанное Цезарем оказалось сюрпризом для большинства, включая Катона. Вот уж кто не ожидал встретить союзника в таком нежеланном для себя человеке, как Гай Юлий Цезарь!

— Сенат и народ Рима, которые составляют Республику Рим, не допускают наказания своих граждан без суда, — произнес Цезарь своим высоким, чистым, громким голосом. — Пятнадцать человек только что вынесли смертный приговор, и ни один не упомянул о судебном процессе. Ясно, что члены Сената решили аннулировать Республику, чтобы вернуться назад, в древность Рима. Отцы сенаторы намерены самолично решить судьбу двадцати одного гражданина Республики, включая бывшего консула, который фактически на данный момент является законно выбранным претором. Поэтому я не буду занимать время этого уважаемого органа, восхваляя Республику или суд, и требовать проведения процессов, на которые имеет право каждый гражданин Республики, прежде чем равные по положению смогут вынести ему какой-либо приговор. Вместо этого, поскольку мои предки Юлии были сенаторами во время правления царя Тулла Гостилия, я ограничусь замечаниями о том, как это происходило во время правления царей.

Сенаторы встрепенулись. Цезарь продолжал:

— Независимо от признания своей вины, смертный приговор — это не по-римски. При царях римляне так не поступали, хотя цари многих убивали, как делаем это сегодня и мы — во время гражданских волнений, когда царит насилие. Будучи воинственным человеком, царь Тулл Гостилий тем не менее не решался официально одобрить смертный приговор. Смертная казнь выглядит плохо, и он понимал это так ясно, что именно он посоветовал Горацию подать апелляцию, когда дуумвиры приговорили его к смерти за убийство своей сестры Горации. Сто сенаторов — предшественники нашего республиканского Сената — не желали быть милосердными, но они поняли царский намек, тем самым явив прецедент: Сенат Рима не смеет приговаривать римлян к смерти. Когда римляне приговариваются к смерти членами правительства — кто не помнит Мария и Суллу? — это значит, что хорошее правительство перестало существовать, что государство деградирует. Почтенные отцы, у меня мало времени, поэтому скажу лишь одно: не будем возвращаться ко временам царей, если это означает казнь! Казнь — это не наказание. Казнь — это смерть, а смерть — просто вечный сон. В ссылке любой человек страдает куда больше! Каждый день ему приходится вспоминать о том, что он больше не гражданин великого Рима, что он беден, что его презирают, что он канул в неизвестность. Его статуи будут уничтожены, его imago нельзя будет выносить на публику — ни во время похорон, происходящих в его семье, ни при любых других обстоятельствах. Он — изгой, опозоренный, он уже не аристократ. Его сыновья и внуки не посмеют ходить с гордо поднятой головой, его жена и дочери проведут жизнь в слезах. И все это он знает, ибо он все еще живет, он все еще человек, со всеми чувствами и слабостями человека. Он — сильный мужчина, но эта сила принесет ему мало пользы, разве что будет мучить его. Живая смерть — это бесконечно хуже, чем смерть реальная. Я не боюсь смерти, если она будет внезапной. Чего я боюсь, это какой-нибудь политической ситуации, которая может привести к вечной ссылке, к потере моего dignitas. И пусть я больше ничего собой не представляю, я все же до последней косточки римлянин. Венера произвела меня, и Венера произвела Рим.

Силан выглядел смущенным, Цицерон — сердитым, остальные задумались, даже Катон.

— Я принимаю во внимание все то, что наш ученый старший консул сказал о senatus consultum ultimum, коль скоро он настаивает на таком названии. Под охраной данного декрета действие всех обычных законов и процедур приостанавливается. Я понимаю, что главная забота старшего консула — спокойствие Рима и что он считает продолжительное пребывание этих предателей в стенах нашего города губительным. Он хочет как можно скорее покончить с такой ситуацией. Ну что ж, я тоже этого хочу! Но не с помощью смертного приговора. Меня не беспокоит наш ученый старший консул или кто-нибудь из четырнадцати блестящих консуляров. Меня не беспокоят ни консулы, избранные на следующий год, ни преторы нынешнего года — никто из тех, кто сидит здесь и уже побывал претором и рассчитывает сделаться консулом.

Цезарь помолчал, вид у него был очень серьезный.

— Что меня беспокоит, это какой-нибудь консул, который появится лет через двадцать. Какой прецедент он усмотрит в нашем сегодняшнем решении? Действительно, какой прецедент использует наш ученый старший консул, когда вспоминает Сатурнина? В тот день незаконно, без суда казнили римских граждан. Самовольные палачи осквернили только что введенный в действие храм, ибо курия Гостилия есть не что иное, как храм! Самый Рим был осквернен. Вот это да! Какой чудный пример! Меня беспокоит не наш ученый старший консул! Меня беспокоит менее скрупулезный и менее ученый консул, который возглавит Римское правительство в отдаленном будущем. Давайте сохраним головы ясными и посмотрим на происходящее открытыми глазами, без эмоций. Существуют другие способы наказания, помимо смерти. Другие наказания, кроме ссылки в роскошное место вроде Афин или Массилии. А что, если это будет Корфиний, или Сульмон, или какой-нибудь укрепленный город в горах Италии? Вот куда в течение столетий мы отсылали наших пленных царей. Так почему бы не поступить так же с римлянами, врагами государства? Конфисковать их имущество, чтобы очень хорошо заплатить такому городу за неудобство и одновременно быть уверенными, что они не убегут. Заставьте их страдать — да! Но не убивайте их!

Когда Цезарь сел, все молчали, даже Цицерон. Затем робко поднялся будущий старший консул Силан.

— Гай Юлий, я думаю, ты неправильно понял мои слова, когда я говорил о высшей мере наказания. Наверное, и остальные допустили такую же ошибку. Я не имел в виду смерть! Смерть — это не по-римски. Нет, я имел в виду то, о чем ты сказал сейчас. Пожизненное заключение в неприступной крепости в горах Италии, оплачиваемое средствами из конфискованного имущества.

И теперь все выступили за строгое заключение, которое будет оплачено конфискованным имуществом.

Когда закончились выступления преторов, Цицерон поднял руку.

— Здесь присутствуют слишком много экс-преторов, чтобы разрешить выступить каждому. Я не учитывал экс-преторов. Те, кто не имеет предложить что-нибудь новое, пожалуйста, поднимите руки в ответ на два вопроса, которые я сейчас задам. Кто за смертный приговор?

Как оказалось, никто. Цицерон покраснел.

— Кто за ссылку в италийский город с конфискацией имущества?

Все, кроме одного.

— Тиберий Клавдий Нерон, что ты хочешь сказать?

— Только то, что меня очень беспокоит отсутствие слова «суд» во всех сегодняшних выступлениях. Каждый римлянин, даже признавшийся изменник, имеет право на суд. И этих людей следует судить. Но я не думаю, что их надо судить до того, как Катилина будет побежден или сдастся. Пусть первым судят главного преступника.

— Но Катилина больше не римский гражданин! — мягко сказал Цицерон. — Катилина уже не имеет права на суд ни по какому закону Республики.

— Его тоже надо судить, — упрямо повторил Клавдий Нерон и сел.

Метелл Непот, председатель новой коллегии плебейских трибунов, которая вступит в должность через пять дней, выступил первым. Он устал, он был голоден. Восемь часов уже заседают — в принципе, не так плохо, если учесть важность повестки дня и количество выступающих. Но он с ужасом ждал, что скажет Катон, который должен будет говорить следующим. А когда Катон не был многоречивым, нудным, трудным и ужасно скучным? Поэтому Метелл Непот одним духом выпалил свою речь в поддержку Цезаря и сел, глядя на Катона.

Метелл Непот никогда не подозревал, что единственной причиной, по которой Катон сейчас находился в Сенате в качестве будущего плебейского трибуна, был он сам, Метелл Непот. Когда Непот возвращался с Востока после отличной кампании как один из старших легатов Помпея Великого, он путешествовал с шиком. Естественно. Ведь он был один из самых важных Цецилиев Метеллов, он был необыкновенно богат, и после Востока ему удалось стать еще богаче. В придачу ко всему он был шурином Помпея. Итак, Метелл Непот неторопливо двигался по Аппиевой дороге — задолго до выборов и до летней жары. Кто торопился, тот ехал верхом, а Непоту уже надоело торопиться. Его средством передвижения служил огромный паланкин, который тащили на своих плечах аж двенадцать человек. В этом потрясающем экипаже он покачивался на матрасе, покрытом тирским пурпуром. В углу сидел слуга, чтобы подавать столь важному господину еду, питье, ночной горшок и материалы для прочтения.

Поскольку Метелл Непот никогда не выглядывал за занавески паланкина, то и не замечал скромных пешеходов, которых часто встречала его роскошная процессия. Так что, конечно, он пропустил мимо своего внимания и группу из шести особенно скромных пешеходов, направлявшихся в противоположную сторону. Трое из шестерых были рабами, а остальные — Мунаций Руф, Афинодор Кордилион и Марк Порций Катон. Они шествовали в поместье Катона, расположенное в Лукании, чтобы отдохнуть от детей и предаться ученым занятиям.

Долго-долго Катон стоял на обочине, наблюдая за тем, как неторопливо движется процессия, подсчитывая, сколько там народа, сколько повозок: рабы, танцовщицы, наложницы, охрана, добыча, повозки-кухни, библиотеки и винные погреба на колесах.

— Эй, солдат, кто это путешествует, как царь Сампсикерам? — крикнул Катон охране, когда парад почти миновал его.

— Квинт Цецилий Метелл Непот, шурин Магна! — ответил солдат.

— Он очень торопится, — саркастически заметил Катон.

Но солдат воспринял это замечание серьезно.

— Да, он торопится, странник! Он будет выставлять свою кандидатуру на должность плебейского трибуна Рима!

Катон еще немного прошел на юг, но прежде, чем солнце оказалось на полпути к западу, повернул обратно.

— В чем дело? — спросил Мунаций Руф.

— Я должен возвратиться в Рим и баллотироваться в плебейские трибуны, — объяснил Катон сквозь стиснутые зубы. — Должен же быть в этой шутовской коллегии хоть кто-то, кто сделает трудной жизнь этого типа, а заодно и жизнь его хозяина, Помпея Магна!

На выборах Катон преуспел. Он был в списке победивших вторым после Метелла Непота. А это значило, что, когда Метелл Непот сел, Катон встал.

— Смерть — единственное наказание! — крикнул он.

Все замерли и с удивлением посмотрели на Катона. Поскольку он был рьяным приверженцем mos maiorum, никому и в голову не пришло сомневаться, что его речь прозвучит в поддержку Цезаря или Тиберия Клавдия Нерона.

— Я говорю, что смерть — единственное наказание. Что вы здесь чушь какую-то городите о законе и Республике? Когда это Республика покрывала подобных предателей? Никакого закона для подобных предателей не существует! Законы пишутся для менее значительных преступников. Законы принимаются для людей, которые могут их нарушить, не причинив этим серьезного вреда государству! Городу, который вырастил их и сделал тем, что они есть. Посмотрите на Децима Юния Силана, слабого и нерешительного глупца! Когда он думает, что Марк Туллий хочет смертного приговора, он предлагает высшую меру наказания! Затем, когда с успехом выступает Цезарь, наш бедный Силан меняет свое мнение: оказывается, он имел в виду именно то, что сказал Цезарь! Как же мог он оскорбить своего любимого Цезаря? А что же наш любимый Цезарь, благовоспитанный и женолюбивый пижон, который хвастается, что он — потомок богов, а потому готов гадить на всех простых людей? Цезарь, почтенные отцы, и есть настоящий, главный зачинщик в этом заговоре! Катилина? Лентул Сура? Марк Красc? Нет, нет, нет! Цезарь! Это заговор Цезаря! Разве не Цезарь хотел, чтобы его дядю Луция Котту и его коллегу Луция Торквата убили в первый же день их вступления в должность консулов три года назад? Да, Цезарь предпочел Публия Суллу и Автрония своему кровному дяде! Цезарь, Цезарь, всегда, всегда Цезарь! Посмотрите на него, сенаторы! О, он лучше, чем все мы, вместе взятые! Потомок богов, рожденный править, желающий манипулировать событиями, он счастлив затолкать других в печь, а сам спрятаться в тени! Цезарь! Я плюю на тебя, Цезарь! Я плюю!

И Катон действительно попытался плюнуть в Цезаря. Большинство сенаторов сидели с открытыми ртами, пораженные этой полной ненависти обличительной речью. Все знали, что Катон и Цезарь не испытывают симпатии друг к другу. Большинству было открыто, что Цезарь наставил рога Катону. Но этот брызжущий ненавистью поток необоснованных оскорблений? Это обвинение в заговоре? Какой бес вселился в Катона?

— У нас пятеро виновных под охраной, которые признались в своих преступлениях и в преступлениях шестнадцати других, еще не пойманных нами. Где тут необходимость суда? Суд — это трата времени и государственных денег! Почтенные отцы! Где бы ни проходил суд, всегда остается возможность взяток. Другие присяжные в других случаях, таких же серьезных, как этот, оправдывали подсудимых, хотя их вина была налицо! Другие присяжные тянули жадные руки, чтобы загрести большие состояния, получаемые от таких, как Марк Красc, друг Цезаря и его финансовый спонсор! Катилина правит Римом? Нет! Цезарь будет править — с Катилиной в качестве своего конюха и с Крассом, который будет вести себя в казне как хозяин!

— Надеюсь, у тебя найдутся доказательства, — мягко сказал Цезарь, хорошо знавший, что спокойствие доводит Катона до безумия.

— Не волнуйся, я достану доказательства! — гаркнул Катон. — Там, где есть правонарушение, всегда можно найти доказательство! Посмотрите на доказательства, которые были представлены нашим пятерым предателям. Они видели их, слышали их и признались во всем. И я найду доказательства участия Цезаря в этом заговоре и в заговоре трехгодичной давности! Я говорю, что для пятерых суда не требуется. Ни для одного из них. Они не должны избежать смерти! Цезарь, как всегда, философствует, требуя милосердия. Смерть, говорит он, просто вечный сон. Но точно ли мы это знаем? Нет, мы ничего не знаем! Никто до сих пор не вернулся с того света, чтобы сообщить нам, что же с нами происходит после того, как мы умираем! Смерть дешевле, чем суд и ссылка. И смерть конечна, у нее нет продолжения на земле. Пусть эти пятеро умрут сегодня!

Цезарь снова заговорил, и опять голос его звучал спокойно:

— Если измена не является perduellio, Катон, то смерть не будет законным наказанием. И если ты не хочешь судить этих людей, то как ты можешь решить, виновны ли они в perduellio или maiestas? Кажется, ты говоришь о perduellio, но так ли это?

— Сейчас не время и не место для словесных игр, даже если таким путем ты пытаешься добиться снисхождения, Цезарь! — рявкнул Катон. — Они должны умереть, и они должны умереть сегодня!

И он все продолжал говорить, не обращая внимания на время. Катона понесло. Разглагольствование будет долгим, пока он с удовлетворением не увидит, что его скучное топтание на месте утомило всех до предела. Палату трясло, Цицерон чуть не плакал. Катон собирался продолжать до захода солнца, и тогда голосование нельзя будет провести сегодня.

За час до захода солнца в Палату бочком пробрался слуга и тихо протянул Цезарю сложенный листок.

Катон тут же ухватился за это.

— Ага! Изменник обнаружил себя! — ревел он. — Он сидит, получая предательские записки у нас на глазах, — вот степень его высокомерия, его презрения к членам этой Палаты! Я говорю, что ты предатель, Цезарь! Я говорю, что в этой записке — доказательство!

Пока Катон гремел, Цезарь читал. Когда он поднял голову, выражение его лица было странным… Сострадание? Или радость?

— Прочти это всем, Цезарь, прочти всем! — визжал Катон.

Но Цезарь покачал головой. Он сложил записку, встал, прошел к тому месту, где сидел Катон, на среднем ярусе, с другой стороны, и с улыбкой передал ему записку.

— Думаю, ты предпочтешь не оглашать ее содержания, — сказал он.

Катон плохо читал. Ему потребовалось много времени, чтобы разобраться в этих бесконечных сплошных загогулинах, разделенных только колонками (иногда слово продолжалось и на следующей строчке, что создавало дополнительную трудность). И пока он бормотал и гадал, сенаторы сидели, благодарные за эту относительную тишину, с ужасом ожидая, что вот-вот Катон начнет все сначала. А вдруг записка действительно будет объявлена предательской? Внезапно из горла Катона вырвался вопль. Все вскочили. Катон смял клочок и бросил его в Цезаря.

— Забери, ты, презренный развратник!

Но записка не долетела до Цезаря. Когда она упала почти рядом с Филиппом, тот поднял ее и немедленно расправил. Лучший чтец, чем Катон, он почти сразу же загоготал и передал записку вниз, будущим преторам. Письмо двигалось от сенатора к сенатору, в сторону Силана и к курульному возвышению.

Катон понял, что потерял аудиторию. Одни хохотали, читая записку, другие умирали от любопытства.

— Как это типично для Сената! Нечто низкое и мелочное сразу же становится важнее, интереснее, чем судьба предателей! — разорялся он. — Старший консул, я требую, чтобы Палата повелела тебе в условиях действия senatus consultum ultimum немедленно казнить пятерых изменников, находящихся под охраной! И распространить смертный приговор еще на четверых — Луция Кассия Лонгина, Квинта Анния Хилона, Публия Умбрена и Публия Фурия, как только кого-то из них поймают.

Конечно, Цицерон очень хотел прочитать записку Цезаря, как и все присутствующие, но он воспользовался шансом.

— Благодарю тебя, Марк Порций Катон. Я проведу голосование по твоему предложению. Пять человек, находящихся под нашей охраной, следует немедленно казнить, а четверых других, которых ты назвал по имени, предать смерти немедленно, как только их поймают. Кто за смертный приговор, встаньте справа от меня. Кто против — слева.

Будущий старший консул Децим Юний Силан, муж Сервилии, взял в руки записку до того, как Цицерон предложил голосование.

Брут только что прибежал и сказал мне, что мой низкородный сводный брат Катон обвинил тебя в измене, признав при том, что не обладает никакими доказательствами! Мой самый дорогой и любимый человек, не обращай внимания! Это чистая злоба, потому что ты украл у него Атилию и наставил ему рога, не говоря уж о том, что, как я знаю, она сказала ему, что он — сущая pipinna по сравнению с тобой.

Помни, что Катон — не более чем грязь под ногами патриция. Он всего лишь потомок рабыни и вздорного старого крестьянина, который подлизывался к патрициям, чтобы его сделали цензором. Добившись своего, сладострастный старикашка намеренно губил столько патрициев, сколько мог. Наш нынешний Катон хотел бы вытворять то же самое. Он ненавидит всех патрициев, но тебя — в особенности. И если бы он знал, что существует между нами, Цезарь, он еще больше возненавидел бы тебя.

Будь смелым, не обращай внимания на вредный сорняк и всех его приспешников. Один Цезарь служит Риму лучше, чем полдюжины Катонов и Бибулов. Это могут подтвердить все их жены!

Силан смотрел на Цезаря с мрачным достоинством — больше никаких эмоций нельзя было разглядеть. Лицо Цезаря выглядело печальным, но сожаления в нем не было. Затем Силан поднялся и встал по правую сторону от Цицерона. Он не будет голосовать за Цезаря.

Немногие проголосовали за предложение Цезаря, хотя далеко не все встали и по правую сторону. Метелл Целер, Метелл Непот, Луций Цезарь, несколько плебейских трибунов, включая Лабиена, Филиппа, Гая Октавия, обоих Лукуллов, Тиберия Клавдия Нерона, Луция Котту и Торквата, стояли слева от Цицерона. Вместе с ними были около тридцати заднескамеечников. И Мамерк, принцепс Сената.

— Я заметил, что Публий Цетег — среди тех, кто голосует за казнь его брата, — сказал Цицерон, — и что Гай Кассий — среди тех, кто голосует за казнь его кузена. Почти единогласно.

— Негодяй! Он всегда преувеличивает! — проворчал Лабиен.

— А почему бы и нет? — спросил Цезарь, пожимая плечами. — Память коротка, а дословная запись склонна отражать такие заявления, как это, поскольку Гай Косконий и его писцы не захотят перечислять имена.

— Где записка? — спросил Лабиен.

— Она у Цицерона.

— Ненадолго! — сказал Лабиен, повернулся, подошел к старшему консулу с воинственным видом, выхватил у него записку и отдал Цезарю. — Вот, она принадлежит тебе.

— Прочти ее, Лабиен, — засмеялся Цезарь. — Не понимаю, почему ты не можешь узнать того, что знают уже все, даже муж этой женщины.

Люди рассаживались по местам, но Цезарь продолжал стоять, пока Цицерон не признал его право продолжить выступление.

— Почтенные отцы, вы показали, что девять человек должны умереть, — сказал Цезарь ровным голосом. — То есть, согласно аргументу, выдвинутому Марком Порцием Катоном, это наихудшее наказание, которое может наложить на преступника государство. В данном случае этого должно быть достаточно. Я хотел бы предложить остановиться на смертной казни. Не следует конфисковать имущество. Жены и дети приговоренных больше никогда не увидят мужей и отцов. И это тоже достаточное наказание за то, что они пригрели предателя на своей груди. По крайней мере, они должны иметь необходимые средства, чтобы жить.

— Мы все знаем, почему ты выступаешь за милосердие! — истошно завопил Катон. — Ты не хочешь брать на попечение этих беспризорников, троих Антониев и их мать-проститутку!

Луций Цезарь, брат «проститутки» и дядя «беспризорников», бросился на Катона с одной стороны, а принцепс Сената Мамерк — с другой. Бибул, Катул, Гай Пизон и Агенобарб кинулись защищать Катона. Замелькали кулаки. Метелл Целер и Метелл Непот присоединились к драке. Цезарь стоял, ухмыляясь.

— Я думаю, — сказал он Лабиену, — что должен попросить защиты трибуната!

— Как патрицию, Цезарь, тебе не положена защита трибуната, — серьезно отозвался Лабиен.

Не зная, как остановить драку, Цицерон решил прервать заседание. Он схватил Цезаря за руку и стал выталкивать его из храма Согласия.

— Ради Юпитера, Цезарь, иди домой! — умолял он. — Какой же ты можешь быть проблемой!

— Это как посмотреть, — сказал Цезарь, презрительно глядя на Цицерона и оставаясь стоять на месте.

— Иди домой, пожалуйста!

— Только если ты дашь мне слово, что конфискации не будет.

— Я с радостью даю слово! Только уйди!

— Я ухожу. Но обязательно прослежу, чтобы ты сдержал слово.

Цицерон победил, но та речь Цезаря все время вертелась у него в голове, когда он брел со своими ликторами и солдатами гарнизона к дому Луция Цезаря, где все еще находился Лентул Сура. Он послал четверых преторов, чтобы забрать Гая Цетега, Статилия, Габиния Капитона и Цепария, но чувствовал, что Лентула Суру он должен взять сам. Все-таки этот человек был некогда консулом.

Слишком ли велика цена? Нет! Как только изменники умрут, Рим сразу успокоится. Всякая мысль о восстании исчезнет. Ничто так не отпугивает, как казнь. Если бы Рим почаще прибегал к казни, преступлений было бы меньше. Они сами во всем признались, так что судить их — это напрасно тратить время и государственные деньги. Беда с судебным процессом заключалась в том, что на него легко оказать тайное давление, при условии, что кто-то готов вложить достаточно денег и потратиться на присяжных. Тарквиний обвинил Красса. И хотя по логике вещей Красc никак не мог принимать участия в заговоре — в конце концов, ведь это он первый предоставил доказательства, — семя было посеяно в голове Цицерона. Что, если Красc действительно был вовлечен, а потом передумал и умело организовал эти письма?

Катул и Гай Пизон обвинили Цезаря. И Катон — тоже. Ни у кого из них не имелось ни малейшего доказательства, и все они — непримиримые враги Цезаря. Но семя брошено. Что там говорил Катон насчет заговора Цезаря с целью убить Луция Котту и Торквата почти три года назад? Ходил такой слух. Впрочем, в то время также говорили, что виновным был Катилина. Луций Манлий Торкват доказал свое неверие в эти слухи, защитив Катилину на суде, когда того обвинили в вымогательстве. Тогда даже намека не было на Цезаря. И все же… Встречались случаи, когда римские патриции плели заговоры, желая уничтожить близких родственников. Например, тот же Катилина, который убил своего собственного сына. Да, патриции — это совсем другой народ. Патриции не подчиняются законам, кроме тех, которые они уважают. Вот, скажем, Сулла: первый настоящий диктатор Рима — и патриций. Лучше, чем все остальные. Определенно лучше, чем Цицерон, уроженец Арпина, чужак, презираемый всеми «новый человек».

Надо последить за Крассом, решил Цицерон. Но еще пристальнее следует понаблюдать за Цезарем. Например, долги Цезаря. Кто больше всех выиграет в том случае, если долги будут отменены? Разве это не достаточная причина поддерживать Катилину? Как еще ему выпутаться из этого положения, грозившего полным крахом? Чтобы погасить все долги с процентами, Цезарю придется завоевать территории, до сих пор не тронутые Римом, а Цицерон считал такое невозможным. Цезарь — не Помпей. Он никогда не командовал армиями. И Рим никогда не захочет, чтобы он получил специальное назначение! Чем больше Цицерон думал о Цезаре, тем более он убеждался: да, Цезарь принимал участие в заговоре Катилины! Хотя бы потому, что победа Катилины означала его освобождение от груза долгов.

Возвращаясь на Форум с Лентулом Сурой (которого он опять вел за руку, как ребенка), Цицерон встретился с другим Цезарем. Не такой одаренный и не такой опасный, как Гай, Луций Цезарь был все же страшным человеком: в прошлом году — консул, авгур, в будущем — весьма вероятный цензор. Он и Гай были двоюродными братьями, они любили друг друга.

Луций Цезарь остановился. Не веря глазам своим, он смотрел, как Цицерон ведет за руку Лентула Суру.

— Сейчас? — спросил он Цицерона.

— Сейчас, — твердо ответил Цицерон.

— Без подготовки? Без милосердия? Без ванны, чистой одежды, без успокоения духа? Разве мы дикари?

— Это необходимо сделать сейчас, — с жалким видом сказал Цицерон, — до захода солнца. Пожалуйста, дай пройти.

Луций Цезарь нарочито отошел в сторону.

— Да сохранят меня боги от того, чтобы чинить препятствия римскому правосудию! — фыркнул он. — Ты уже сообщил моей сестре, что ее муж должен умереть без ванны, без чистого белья?

— У меня не было времени! — крикнул Цицерон первое, что пришло ему на ум.

О-о, это было ужасно! Он же только выполняет свой долг! Но как он скажет это Луцию Цезарю? Как он сможет сказать?

— Тогда я лучше пойду в ее дом, пока он еще принадлежит Суре! — резко проговорил Луций Цезарь. — Несомненно, завтра ты соберешь Сенат, чтобы отобрать у нее все имущество.

— Нет, нет! — чуть не плача, возразил Цицерон. — Я дал слово твоему кузену Гаю, что конфискации не будет!

— Великодушно с твоей стороны, — сказал Луций Цезарь.

Он посмотрел на своего шурина, хотел что-то сказать, но передумал, покачал головой и отвернулся. Ничто не могло помочь. К тому же он считал, что Лентул Сура не в состоянии что-либо услышать. Шок лишил его способности соображать.

Не в состоянии унять дрожь после этой встречи, Цицерон стал спускаться по лестнице Весталок на Нижний Форум, полный народа. Далеко не все из собравшихся были профессиональными завсегдатаями Форума. Когда ликторы прокладывали для старшего консула дорогу в толпе, Цицерон замечал знакомые лица. Неужели это — молодой Децим Брут Альбин? Нет, это не может быть Публий Клодий! Отверженный сын Гелия Попликолы? Почему они смешались с простыми людьми, живущими на задворках Рима?

Нечто витало в воздухе, и природа этого «нечто» пугала и так уже колеблющегося Цицерона. Глухой ропот, мрачные взгляды, угрюмые лица; люди нехотя расступались, давая дорогу старшему консулу и его жертве, ведомой за руку. Ужас охватил Цицерона. Ему захотелось убежать отсюда. Но он не мог. Это был его долг. Он обязан проследить, чтобы все было сделано сейчас. Он — отец отечества. Он один спас Рим от шайки патрициев.

За лестницей Гемония, которая вела в крепость на вершине Капитолия, находилась полуразвалившаяся (и единственная в Риме) тюрьма Лаутумия. Ее первым и самым древним строением была Туллианская подземная тюрьма, Карцер, построенный Сервием Туллием. В стене, выходившей на кливус Банкиров и на Порциеву базилику, имелась единственная дверь — толстое деревянное убожество, всегда закрытое на замок.

Но в этот вечер дверь стояла распахнутой. На пороге ждали шестеро полуголых палачей. Государственные палачи Рима. Разумеется, рабы. Они жили в бараках на Задней улице, за границей померия, вместе с другими государственными рабами Рима. В отличие от прочих обитателей этих бараков, палачи пересекали померий и входили в город только в тех случаях, когда требовалось кого-то казнить. Своими ручищами они ломали шеи осужденным. Их обязанности обычно ограничивались только иностранцами. Как правило, это случалось один-два раза в год, во время триумфального парада. Уже очень давно они не ломали шеи римлянам. Разумеется, Сулла убил много римлян, но никогда это не делалось официально в Туллианской темнице. Марий тоже убил много римлян, но тоже никогда официально в Туллианской темнице.

К счастью, расположение камеры для казни не позволяло первым рядам толпы быть свидетелями происходящего, а к тому времени, как Цицерон собрал всех пятерых обреченных и выставил между ними и народом стену ликторов и солдат гарнизона вообще мало что можно было увидеть.

Когда Цицерон поднялся на несколько ступенек и встал у двери, ему в нос ударила страшная вонь. Резкий запах распада. Никто никогда не чистил эту камеру. Осужденный входил, приближался к отверстию, вырубленному в середине пола, и спускался вниз. Там его хватал палач, чтобы свернуть ему шею. Тело оставалось на месте и гнило. Когда в следующий раз возникала необходимость в этой камере, палачи просто сбрасывали разложившиеся останки в открытый желоб, который соединялся со сточными трубами. Цицерона затошнило. Он стоял с пепельным лицом, пока пятеро по очереди входили внутрь. Первым — Лентул Сура, последним — Цепарий. Никто из них даже не взглянул на Цицерона, и за это он был им благодарен. Они все еще находились в шоке.

На все ушло несколько минут. Один из палачей появился в двери и кивнул старшему консулу. «Теперь я могу уйти», — подумал Цицерон и направился к ростре, следуя за своими ликторами.

С ростры он посмотрел на толпу, такую огромную, что ей, казалось, конца не будет, и облизал пересохшие губы. Он находился на территории померил, в священных границах Рима, а значит, в своем официальном объявлении не мог произнести слово «мертвы».

Но каким же выражением заменить слово «мертвы»? Помолчав некоторое время, Цицерон широко раскинул руки и выкрикнул:

— Vivere! Они жили!

Вот так. Прошедшее время. Все кончено. Конец.

Никто не проронил ни слова. Никто не засвистел. Цицерон спустился с ростры и пошел в направлении к Палатину, а толпа хлынула к Эсквилину, в Субуру, к Виминалу. Когда Цицерон добрался до небольшого круглого храма Весты, появилась большая группа всадников из восемнадцати старших центурий во главе с Аттиком. Они несли зажженные факелы, потому что было уже совсем темно. И они приветствовали его как спасителя страны, как pater patriae, как мифического героя. О, какой бальзам на его душу! Заговора Луция Сергия Катилины больше не существует, и он один раскрыл его и покончил с ним.

ЧАСТЬ V

5 ДЕКАБРЯ 63 Г. ДО Р. X. — МАРТ 61 Г. ДО Р. X

Цезарь быстро шагал к себе домой, в Общественный дом. Его душил гнев. Титу Лабиену приходилось почти бежать, чтобы не отставать. Властным кивком Цезарь приказал ручному плебейскому трибуну Помпея следовать за ним. Лабиен не знал зачем. Он пошел просто потому, что в отсутствие Помпея Цезарь был его «хозяином».

Так же кивком Цезарь предложил ему выпить. Лабиен налил вина, сел и стал смотреть, как Цезарь меряет шагами свой кабинет. Наконец Цезарь заговорил:

— Я заставлю Цицерона пожалеть о том, что он на свет родился! Как он посмел вообразить, будто имеет право по-своему толковать закон? И как это мы все могли выбрать такую птицу старшим консулом?

— А что, разве ты не голосовал за него?

— Я не голосовал ни за него, ни за Гибрида.

— Ты голосовал за Катилину? — с удивлением спросил Лабиен.

— И за Силана. Честно говоря, я ни за кого не хотел голосовать, но совсем не голосовать нельзя. Иначе результат будет недействительным.

Щеки Цезаря горели, а в глазах, к удивлению Лабиена, были и лед, и пламя.

— Сядь, пожалуйста! — попросил плебейский трибун. — Я знаю, что ты не пьешь вина, но сегодня — исключение. Вино тебе поможет.

— Вино никогда не помогает, — категорически возразил Цезарь, однако сел. — Если я не ошибаюсь, Тит, твой дядя Квинт Лабиен погиб, забитый черепицей в курии Гостилия тридцать семь лет назад.

— Да. Вместе с Сатурнином, Луцием Эквицием и остальными.

— И какое у тебя отношение к этому?

— А какое у меня может быть к этому отношение? Непростительный, неконституционный акт! Они были римскими гражданами, а их не судили!

— Правильно. Однако они не были казнены официально. Их убили, чтобы избежать судебного процесса, поскольку ни Марий, ни Сулла не были уверены, что это не вызовет еще более ожесточенного насилия. Естественно, Сулла решил проблему, попросту прикончив всех. В те дни он был правой рукой Мария — быстрый, умный, жестокий. Пятнадцать человек умерли, чтобы не началось разжигающих ненависть судебных процессов. Прибыл флот с зерном, Марий распределил между гражданами хлеб по очень низкой цене. Рим успокоился, насытившись. И впоследствии раб Сцева один отвечал за убийство пятнадцати человек.

Лабиен нахмурился, добавил в вино еще воды.

— Хотел бы я знать, куда ты клонишь.

— Я знаю куда, Лабиен, в этом-то все и дело, — сказал Цезарь, обнажив в улыбке стиснутые зубы. — Возьмем этот сомнительный образец целесообразности республиканского законотворчества, senatus consultum de re publica defendenda, или, как Цицерон столь оригинально переименовал, senatus consultum ultimum. Декрет, изобретенный Сенатом на те случаи, когда никто не хочет назначать диктатора, который будет единолично принимать решения. И он оказался кстати, этот декрет, как показала история с Гаем Гракхом. Не говоря уже о Сатурнине, Лепиде и некоторых других.

— Я все еще не понимаю тебя, — сказал Лабиен.

Цезарь глубоко вздохнул.

— Сейчас опять у нас действует senatus consultum ultimum, Лабиен. Но посмотри, какая трансформация с ним произошла! В трактовке Цицерона он стал заслуживающим уважение, обязательным и в высшей степени удобным. Стоит только уговорить Сенат принять этот декрет — и под его защитой можно с пренебрежением относиться и к конституции, и к mos maiorum! Не меняя закона ни в чем, Цицерон воспользовался своим senatus consultum ultimum, чтобы перекрыть дыхательные пути Риму и сломать шеи римлянам — без суда, без церемонии, даже без уважения к приличиям! Те люди приняли смерть быстрее, чем солдаты в бою! И не неофициально, под градом черепичных осколков с крыши, а с полной санкции Сената Рима! Сената, который, по настоянию Цицерона, взял на себя функции судьи и присяжных! Как ты думаешь, Лабиен, что должна была чувствовать толпа на Форуме этим вечером? А я скажу тебе, что они думали: что отныне ни один римский гражданин не может быть уверен в своем неотъемлемом праве на судебное слушание, прежде чем его осудят. А этот так называемый «выдающийся человек», этот тщеславный и безответственный дурак Цицерон возомнил, что вытащил Сенат из крайне затруднительной ситуации наилучшим и чрезвычайно удобным способом! Согласен: да, для Сената это был легкий способ. Но для огромного большинства римских граждан, от первого класса до capite censi, сегодняшний поступок Цицерона означает конец неотъемлемого права на правосудие, если Сенат в будущем решит, что в условиях действия senatus consultum ultimum римляне должны умирать без суда, без надлежащего соблюдения закона! Что помешает повторению подобного, Лабиен? Скажи мне, что?

Вдруг почувствовав, что ему трудно дышать, Лабиен умудрился поставить бокал на стол, не пролив ни капли, потом воззрился на Цезаря так, словно встретил его впервые. Почему Цезарь видит так много последствий в тех случаях, когда больше никто этого не замечает? Почему он, Тит Лабиен, не понял, что совершил Цицерон на самом деле? О боги, даже Цицерон не понимал этого! Только Цезарь понял. Те, кто голосовали против казни, поступили так потому, что их сердца не могли одобрить ее, или потому, что нащупывали истину, подобно слепым, спорившим, что такое слон.

— Выступая сегодня утром, я допустил ужасную ошибку, — сердито продолжал Цезарь. — Я был ироничен, я посчитал неправильным взывать к чувствам римлян. Я решил быть умным, чтобы показать всю неразумность предложения Цицерона. Я рассуждал о царях, о том, что Цицерон аннулирует Республику, возвращая нас назад, во времена царей. И люди не поняли меня. Мне следовало опуститься до уровня сознания ребенка, медленно объясняя отцам сенаторам очевидные истины. Но я посчитал их взрослыми и образованными людьми, обладающими хотя бы минимальным интеллектом, поэтому и выбрал иронию. Я не понимал, что они не в состоянии уследить за ходом моих рассуждений. Где им понять, что я имею в виду, почему я это говорю! Я должен был изъясняться еще проще, чем сейчас, во время беседы с тобой, но я не хотел их раздражать, так как думал, что гнев ослепит их! Но они уже были слепы, и мне нечего было терять! Я не часто ошибаюсь, но сегодня утром я ошибся, Лабиен. Посмотри на Катона! Единственный человек, в чьей поддержке я не сомневался, хоть я ему и не нравлюсь. То, что он говорил, было бессмысленно. Но они выбрали его. Они потянулись за ним, как евнухи за Великой Матерью.

— Катон — брехливая собака.

— Нет, Лабиен, просто он — наихудшая разновидность дурака. Он полагает, что он не дурак.

— Это верно по отношению к большинству из нас.

Цезарь вскинул брови.

— Я — не дурак, Тит.

Тит был вынужден как-то смягчить сказанное.

— Согласен.

Почему так получается, что, когда находишься в компании с человеком непьющим, вино теряет свою привлекательность? Лабиен налил себе воды.

— Нет смысла возвращаться к свершившемуся, Цезарь. Я верю тебе, когда ты говоришь, что заставишь Цицерона пожалеть о своем появлении на свет. Но как ты это сделаешь?

— Просто. Я намотаю его senatus consultum ultimum на его золотые миндалины, — мечтательно произнес Цезарь, улыбаясь только губами.

— Но как? Как, как, как?

— Тебе осталось быть плебейским трибуном четыре дня, Лабиен. Этого достаточно, если мы начнем действовать быстро. Завтра мы встретимся и определим свои роли. Послезавтра — первая фаза плана. Последние два дня — финальная. За четыре дня мы, конечно, не получим надлежащего результата, но кое-что уже будет сделано. И ты, мой дорогой Тит Лабиен, закончишь свой трибунский срок в лучах славы! Если больше и не случится ничего, что оставило бы твое имя в памяти потомков, я обещаю тебе, что события грядущих четырех дней определенно будут способствовать этому!

— И что мне надо сделать?

— Сегодня — ничего. Кроме, может быть… У тебя есть доступ к… Нет, не так. Я сформулирую по-другому. Сможешь ли ты достать бюст или статую Сатурнина? Или твоего дяди Квинта Лабиена?

— Я могу сделать даже лучше, — быстро сказал Лабиен. — Я знаю, где находится imago Сатурнина.

— Imago? Но он же никогда не был претором!

— Правильно, — усмехнулся Лабиен. — Ваша беда, Цезарь, беда великих аристократов, в том, что вы не знаете склада нашего ума — предприимчивых, амбициозных пиценцев, самнитов, «новых людей» из Арпина и им подобных. Нам просто не терпится увидеть наши черты, искусно воспроизведенные в восковой маске и раскрашенные, как живые, с настоящими волосами, уложенными в нашу любимую прическу! Поэтому, как только в наших кошельках заводятся деньги, мы бежим к мастеру на Велабре и заказываем imago. Я знаю людей, которые никогда не будут в Сенате, но у них есть imagines. Как ты думаешь, почему Магий с Велабра такой богатый?

— Ну, в данном случае я очень рад, что вы, предприимчивые пиценцы, загодя заказываете себе imagines, — оживился Цезарь. — Достань маску Сатурнина и найди актера, который хорошо ее представит.

— У дяди Квинта тоже была imago. Я найму актера и для его маски. Достану и их бюсты.

— Тогда до завтрашнего рассвета у меня больше нет для тебя поручений, Лабиен. Но потом я намерен безжалостно эксплуатировать тебя до последнего часа твоего трибуната.

— В этом участвуем только ты и я?

— Нет, нас будет четверо, — сказал Цезарь, поднимаясь, чтобы проводить Лабиена к выходу. — В том, что я планирую, заняты ты, я, Метелл Целер и мой кузен Луций Цезарь.

Лабиен так ничего и не понял. Он покинул Общественный дом заинтригованный, озадаченный, гадая, позволят ли любопытство и волнение заснуть ему сегодня.

А Цезарь даже и не думал о сне. Он вернулся в кабинет, настолько погруженный в свои мысли, что управляющему Евтиху пришлось несколько раз кашлянуть, прежде чем было замечено его присутствие.

— А-а, отлично! — молвил великий понтифик. — Меня ни для кого нет дома, Евтих, даже для моей матери. Понятно?

— Edepol! — воскликнул управляющий, поднеся пухлые руки к пухлым щекам. — Господин, Юлия очень хочет поговорить с тобой сейчас же.

— Скажи ей, что я знаю, о чем она хочет со мной поговорить, и что я буду счастлив беседовать с ней так долго, как она пожелает, в первый же день вступления в должность новых плебейских трибунов. Ни минутой раньше.

— Цезарь, это же пять дней! Не думаю, что бедная девочка сможет ждать пять дней!

— Если я скажу, что ей надо ждать двадцать лет, Евтих, она должна будет ждать двадцать лет, — холодно ответил Цезарь. — Пять дней — не двадцать лет. Вся семья и домашние дела откладываются на пять дней. У Юлии кроме меня имеется бабушка. Ясно?

— Да, господин, — прошептал управляющий, тщательно закрыл за собой дверь и тихо направился по коридору, где, сцепив руки, бледная, стояла Юлия. — Прости, Юлия, он говорит, что он никого не принимает до первого дня вступления в должность новых плебейских трибунов.

— Евтих, он не мог сказать этого!

— Но сказал. Он отказывается видеть даже госпожу Аврелию.

Как раз госпожа Аврелия в этот момент появилась из атрия Весты. Взгляд суровый, губы сжаты.

— Пойдем, — велела она Юлии и повела внучку в покои, предназначенные для матери великого понтифика.

— Ты слышала? — спросила Аврелия, силой усаживая Юлию в кресло.

— Я не понимаю, что я слышала, — в смятении ответила Юлия. — Я попросила разрешения поговорить с папой, а он сказал «нет».

Аврелия задумалась.

— Отказал? Как странно! Непохоже на Цезаря, чтобы он отказывался смотреть в лицо фактам или людям.

— Евтих говорит, что он никого не будет принимать четыре дня, даже тебя, бабушка. Мы все должны ждать до дня, когда новые плебейские трибуны вступят в должность.

Нахмурясь, Аврелия принялась расхаживать по комнате. Некоторое время она молчала. Глаза ее увлажнились, но она решительно подавила слезы. Юлия смотрела на бабушку. «Проблема в том, — думала она, — что мы трое так страшно отличаемся друг от друга!»

Мать Юлии умерла, когда ей только-только исполнилось семь лет, так что все годы ее взросления Аврелия являлась для нее одновременно и матерью, и бабушкой. Не очень доступная, вечно занятая, строгая и безжалостная, Аврелия тем не менее дала Юлии то, в чем дети нуждаются больше всего, — уверенность в собственной безопасности и духовную близость. Хотя Аврелия редко смеялась, она была остроумной и могла пошутить в самый неподходящий момент. Она считала, что и у Юлии есть чувство юмора, потому что Юлия любила смеяться. Мать Цезаря внимательно относилась к воспитанию ребенка, от руководства в таких вопросах, как сшитое со вкусом платье, до немилосердного обучения хорошим манерам. Не говоря уже о том, что Аврелия приучала Юлию принимать свою судьбу без сантиментов и прикрас, принимать с достоинством, с гордостью, без ощущения несправедливости, без возмущения.

— Нет смысла желать другого или лучшего мира, — постоянно твердила Аврелия. — Этот мир — единственный, что у нас есть, и мы должны жить в нем по возможности счастливо и с удовольствием. Юлия, мы не можем бороться с Фортуной или с Судьбой.

Цезарь был совсем не похож на свою мать — общей была у них только твердость характера, — и Юлия знала, что при малейшей провокации между ними возникают трения. Но для дочери Цезарь был началом и концом того мира, принимать который учила ее Аврелия: не бог, но определенно герой. Никто в глазах Юлии не был таким безупречным, как ее отец, таким выдающимся, таким образованным, таким остроумным, таким красивым, таким идеальным, таким римлянином. О, она очень хорошо знала его недостатки (хотя Цезарь никогда не демонстрировал их перед дочерью), от наводящего ужас крутого нрава до главного, по ее мнению, греха: он играл с людьми, как кошка играет с мышью, безжалостно и холодно, с улыбкой удовольствия на лице.

— У Цезаря есть серьезная причина отдалиться от нас, — вдруг сказала Аврелия, останавливаясь. — И она — не в том, что он боится встретиться с нами, в этом я абсолютно уверена. Я могу лишь предположить, что его мотивы не имеют к нам никакого отношения.

— И даже, может быть, — оживилась Юлия, — это не имеет ничего общего с тем, что беспокоит нас.

Блеснула красивая улыбка Аврелии.

— Ты с каждым днем становишься все более проницательной, Юлия. Да, да, это так.

— Тогда, бабушка, пока он занят, я поговорю с тобой. Это правда — то, что я услышала в портике Маргарита?

— О твоем отце и Сервилии?

— Ты это имеешь в виду? О-о!

— А о чем, ты думала, они говорили, Юлия?

— Я не уловила всего, потому что, как только люди заметили меня, они замолчали. Я только услышала, что папа замешан в каком-то большом скандале с женщиной и что все это обнаружилось сегодня в Сенате.

— Да, это так, — подтвердила Аврелия.

И, ничего не упуская, она рассказала Юлии о событиях в храме Согласия.

— Мой отец и мать Брута, — медленно проговорила Юлия. — Невероятно! — Она засмеялась. — Но какой же он скрытный, бабушка! Все это время ни я, ни Брут даже не подозревали. Что он в ней нашел?

— Тебе она никогда не нравилась.

— Да, действительно.

— Что ж, это можно понять. Ведь ты — на стороне Брута, поэтому Сервилия и не может тебе понравиться.

— А тебе?

— В некоторых отношениях она мне, пожалуй, нравится.

— Но папа говорил мне, что она ему неприятна, а он не врет.

— Она определенно ему не по сердцу. Я не знаю, да, честно говоря, и не хочу знать, что привязывает его к ней. Знаю только, что это «что-то» очень сильно.

— Наверное, она чрезвычайно хороша в постели.

— Юлия!

— Я уже не ребенок, — хихикнула Юлия. — И у меня есть уши.

— Чтобы слушать, что говорят в портике Маргарита?

— Нет, чтобы слушать, что говорят в комнатах моей мачехи.

Аврелия грозно выпрямилась.

— Скоро я положу этому конец!

— Не надо, бабушка, пожалуйста! — воскликнула Юлия, взяв бабушку за руку. — Ты не должна винить бедную Помпею! И во всяком случае, это не она. Это ее подружки. Конечно, я еще не взрослая, но я всегда считала себя старше и умнее Помпеи. Она, как хорошенький щенок, сидит там, помахивая хвостиком, с улыбкой от уха до уха, а разговоры плывут где-то высоко над ее головой, слишком озабоченной тем, как бы всем угодить и принять во всем участие. Они ужасно мучают ее, эти Клодий и Фульвия. А Помпея даже не может понять, какие они жестокие. — Юлия стала серьезной. — Я очень люблю папу и не хочу слышать ни единого плохого слова о нем, но и он тоже с ней жесток. О, я понимаю почему! Она слишком глупа для него. Ты знаешь, им нельзя было жениться.

— Это я виновата.

— Я уверена, что имелись серьезные причины для этого, — мягко проговорила Юлия и вздохнула. — Но если бы ты выбрала кого-нибудь поумнее, чем Помпея Сулла!

— Я выбрала ее, — сердито сказала Аврелия, — потому что мне ее предложили для Цезаря и потому что мне казалось, это — единственный способ быть уверенной в том, что Цезарь не женится на Сервилии.

В последующие дни выяснилось, что большое количество членов Сената предпочли не находиться на Нижнем Форуме и не быть свидетелями казни Лентула Суры и других.

Одним из таких был будущий старший консул Децим Юний Силан. Другим — будущий плебейский трибун Марк Порций Катон.

Силан дошел до своего дома раньше Катона, которого задерживали люди, желавшие поздравить его с очень хорошей речью и с тем, как он противостоял Цезарю.

Тот факт, что Силан сам вынужден был открывать дверь своего дома, подготовил его к тому, что он увидел внутри: пустой атрий без единого слуги. Полная тишина. Значит, все слуги уже знали о том, что случилось во время дебатов. Но знала ли об этом Сервилия? Знал ли Брут? С осунувшимся лицом, чувствуя острую боль в кишечнике, Силан с трудом распрямился и вошел в гостиную жены.

Она находилась там. Сосредоточенно изучала счета Брута. Услышав шаги, Сервилия подняла голову и с раздражением посмотрела на мужа.

— Да, да, в чем дело? — недовольно спросила она.

— Ты не знаешь, — констатировал он.

— Чего?

— Что твое послание Цезарю попало не в те руки.

Глаза ее стали огромными.

— Что ты хочешь сказать?

— Твой ценный слуга, которого ты так любишь посылать с поручениями, потому что он так умно подлизывается к тебе, оказался недостаточно умен, — проговорил Силан. Сервилия никогда прежде не слышала, чтобы голос мужа звучал так твердо. — Он явился в храм, даже не подумав подождать. Он передал Цезарю твою записку в наихудший момент — когда твой высокочтимый сводный брат Катон обвинял Цезаря как тайного руководителя заговора Катилины. И когда Катон увидел, что Цезарь читает только что полученную записку, он потребовал, чтобы Цезарь предъявил ее всей Палате. Видишь ли, он подумал, что она содержит свидетельство измены Цезаря.

— И Цезарь прочитал записку, — монотонным голосом произнесла Сервилия.

— Успокойся, моя дорогая! Неужели после стольких лет вашей связи ты так и не узнала Цезаря? — спросил Силан, скривив губы. — Он не так прост и умеет владеть собой. Нет! Если кто-то и вышел победителем из этой ситуации, так это Цезарь. Конечно, Цезарь! Он просто улыбнулся Катону и сказал, что, по его мнению, Катон предпочтет сохранить содержание записки в тайне. А затем встал и учтиво отдал записку Катону. Это было красиво сделано!

— Так как же узнали обо мне? — прошептала Сервилия.

— Катон просто не мог поверить увиденному. Ему понадобилось много времени, чтобы прочитать всего несколько слов, а мы все ждали, затаив дыхание. Разобрав написанное, он смял твое послание и бросил им в Цезаря. Но конечно, расстояние было слишком велико. Филипп схватил записку с пола, а потом передал ее будущим преторам. Записка гуляла по всему залу, пока не дошла до курульного возвышения.

— И они хохотали, — проговорила Сервилия сквозь зубы. — О, это они умеют!

— Pipinna, — процитировал Силан одно из выражений.

Другая женщина дрогнула бы — но только не Сервилия. Она зарычала:

— Дураки!

— Было так весело, что Цицерона едва услышали, когда он попросил приступить к голосованию.

Даже в разгар острой душевной боли интерес Сервилии к политике вырвался наружу.

— Голосовать? Для чего?

— Чтобы решить судьбу наших узников-заговорщиков, бедняг. Казнь или ссылка. Я голосовал за казнь, и в этом виновата твоя записка. Цезарь выступал за ссылку, и вся Палата была на его стороне — до тех пор, пока не выступил Катон. Катон убедил всех в том, что казнь необходима. И голосование показало, что большинство — за казнь. Это произошло из-за тебя, Сервилия. Если бы твоя записка не заткнула рот Катону, он говорил бы до захода солнца и голосовать пришлось бы на следующий день. А там Палата увидела бы смысл в аргументах Цезаря. Если бы я был Цезарь, моя дорогая, я разрезал бы тебя на куски и скормил волкам.

Сервилия смутилась, но ее презрение к Силану было так велико, что она решила проигнорировать его мнение.

— Когда состоится казнь?

— Она совершается как раз в этот момент. Я решил пойти домой и предупредить тебя прежде, чем придет Катон.

Она вскочила:

— Брут!

Чувствуя удовлетворение, Силан навострил уши, прислушался к шуму в атрии и кисло улыбнулся.

— Слишком поздно, дорогая, слишком поздно. Катон уже здесь.

Сервилия направилась к двери и резко остановилась перед ней. Катон ворвался в комнату, держа Брута за ухо.

— Входи! Полюбуйся на нее, на свою мать-проститутку! — рявкнул он, отпуская ухо Брута и так толкнув его в спину, что тот полетел вперед и упал бы, если бы его не подхватил Силан.

«Парень так ошарашен, что, кажется, даже не понимает, что происходит», — подумал Силан, отходя в сторону.

«Почему у меня такое странное ощущение? — спросил себя Силан. — Почему в каком-то тайном уголке души я так доволен этим? Почему я чувствую себя совершенно свободным? Сегодня мой мир узнал о том, что я рогоносец! И все же я нахожу, что не так важен этот факт, как восхитительно возмездие. Моя жена давно заслужила это. Не могу винить Цезаря. Это все она, я знаю, это была она. Его не интересуют жены тех, кто не раздражает его на политической арене. А я его не раздражал. Это она, я знаю, это была она. Она хотела его, она бегала за ним. Поэтому она отдала Брута его дочери! Чтобы держать Цезаря в семье. Он не женился бы на ней, вот она и переборола свою гордость. Какой подвиг для Сервилии! А теперь Катон, человек, которого она ненавидит больше всех на свете, знает об обеих ее страстях — Брут и Цезарь. Дни мира и самоуспокоенности для Сервилии кончились. Отныне начнется отвратительная война, как это происходило в ее детстве. О, она победит! Но сколько из нас доживет, чтобы увидеть ее триумф? Уж я-то точно не доживу, чему очень рад. Молю богов, чтобы я ушел первым».

— Смотри на нее, на свою мать-шлюху! — снова заорал Катон, сильно шлепнув Брута по голове.

— Мама, мама, о чем он? — захныкал Брут, в ушах у него звенело, в глазах стояли слезы.

— «Мама, мама»! — передразнил Катон, ухмыляясь. — «Мама, мама»! Какой же ты тупой, Брут, комнатная собачонка, пародия на мужчину! Брут младенец, Брут олух! «Мама, мама»!

И он опять сильно стукнул Брута по голове.

Сервилия метнулась к Катону, как готовая ужалить змея. Она подскочила так внезапно, что тот не успел заметить этого, встряла между мужчинами и вонзила острые когти в лицо Катона, как вилы. Если бы он инстинктивно не зажмурился, она ослепила бы его. Ее ногти пропороли его лицо от лба до подбородка, с обеих сторон, потом разодрали ему шею и плечи.

Даже такой воин, как Катон, отступил, крик нестерпимой боли замер у него на губах, когда, открыв глаза, он увидел Сервилию — зрелище, страшнее которого было только лицо мертвого Цепиона. Сервилию, чьи губы растянулись в страшной улыбке, обнажив стиснутые зубы. В ее глазах он увидел смерть. Потом, на глазах у сына, мужа и сводного брата, она поднесла ко рту окровавленные пальцы и стала слизывать с них кровь Катона. Силана чуть не вырвало, и он убежал. Брут потерял сознание. Катон остался стоять, глядя на сестру сквозь стекавшую ручьями кровь.

— Уходи и больше никогда не возвращайся, — тихо сказала она.

— Я отберу у тебя сына, так и знай!

— Если ты только попытаешься, Катон, то, что я сделала с тобой сегодня, покажется тебе поцелуем бабочки.

— Ты — чудовище!

— Убирайся, Катон!

И Катон ушел, прикрывая складками тоги лицо и шею.

— И почему я не сообразила сказать ему, что это я убила Цепиона? — удивилась она, опускаясь возле неподвижно лежавшего сына. — Ничего, — продолжала она, вытирая с пальцев кровь Катона, прежде чем дотронуться до сына. — Это удовольствие я приберегу для другого раза.

Сознание медленно возвращалось к юноше. Вероятно, потому, что теперь в нем поселился ужас перед матерью, которая могла с таким наслаждением пожирать плоть Катона. Но в конце концов, у Брута не было выбора. Он открыл глаза и посмотрел на Сервилию.

— Встань и сядь на ложе.

Брут встал и сел на ложе.

— Ты знаешь, о чем был здесь разговор?

— Нет, мама, — прошептал он.

— Я — не проститутка, Брут.

— Нет, мама.

— Однако, — продолжала Сервилия, удобно располагаясь в кресле, с которого она при необходимости могла быстро прийти Бруту на помощь, — ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать, как живут люди, так что пора просветить тебя относительно некоторых вещей. Вся эта сцена, — разглагольствовала она, — была вызвана тем обстоятельством, что уже несколько лет отец Юлии — мой любовник.

Брут наклонился вперед, обхватил голову руками. Он ничего не соображал, несчастный комок страданий и непонятной боли. Сначала все это в храме — когда он стоял у дверей, чтобы послушать. Потом он прибежал и рассказал об услышанном матери. Небольшой блаженный перерыв, пока он работал над трудами Фабия Пиктора. А затем явился дядя Катон и больно схватил его за ухо. Дядя Катон кричал на его мать. Мама набросилась на дядю Катона и… и… этот ужас маминого поступка — после того, как дядя Катон ударил его второй раз… Брута затрясло, он заплакал, закрыв лицо руками.

А теперь еще и это. Мама и Цезарь — любовники, и уже не один год. Как он, Брут, относится к этому? А как он должен относиться к такому? Бруту нравилось, когда им руководили. Он ненавидел сам принимать решения, особенно решения о чувствах, не узнав сначала, как Платон и Аристотель относились к таким вещам — неуправляемым, нелогичным, смущающим. Почему-то Брут не знал, как воспринимать это. Наверное, он был неспособен. Неужели все, что произошло сейчас между мамой и дядей Катоном, — из-за этого? Но почему? Мама — сама для себя закон. Конечно, дядя Катон понимает это. Если у мамы имеется любовник, то к тому должна быть веская причина. И если мамин любовник — Цезарь, то и у него тоже должны быть серьезные основания. Мама ничего не делает без серьезной причины. Ничего!

Дальше этого мысль Брута не простиралась. Сервилия, которой надоели его неслышные рыдания, наконец заговорила:

— Катон — ненормальный, Брут. Он никогда нормальным и не был. Даже ребенком. Однажды на него накатила игрушечная тележка, и он очень испугался. Время проходило, а он так и не отошел от давнего испуга. Он — глупый, ограниченный, фанатичный и невероятно самодовольный человечек. И его совершенно не касается, что я делаю со своей жизнью. И к тебе он не имеет никакого отношения.

— Я не знал, что ты так его ненавидишь, — произнес Брут, отнимая руки от лица и глядя на Сервилию. — Мама, ты оставила ему шрамы на всю жизнь! На всю жизнь!

— Вот и хорошо! — отозвалась она, искрение радуясь этому. Потом вдруг пристально посмотрела на сына и поморщилась.

Из-за прыщей он не мог бриться и потому вынужден был носить очень короткую черную бороду. Чудовищные фурункулы и сопли, размазанные по всему лицу. Ее сын был безобразен. Страшен. Она протянула руку назад, нащупала небольшую мягкую салфетку, лежавшую возле графинов с вином и водой, и бросила ему.

— Пожалуйста, Брут, вытри лицо и высморкайся. Когда Катон разносит тебя в пух и прах, я не соглашаюсь с ним, но, право, иногда ты меня очень разочаровываешь.

— Знаю, — прошептал он. — Я знаю.

— Ладно, — бодро сказала она, поднялась и встала позади него, обняв его за плечи. — У тебя хорошее происхождение, ты богат, образован. И тебе еще нет двадцати одного года. Со временем ты обязательно станешь лучше, сын, а вот в случае с Катоном время бессильно. Катон каким был, таким и останется.

Ее рука жгла, как раскаленный свинец, но Брут не посмел сбросить ее. Он чуть выпрямился.

— Можно, я пойду, мама?

— Да, при условии, что ты понял мое положение.

— Я понимаю его, мама.

— Что я делаю — это мое дело, Брут, и я не собираюсь извиняться перед тобой за мои отношения с Цезарем. Силан все знает. Уже давно. И только логично, что Цезарь, Силан и я предпочли сохранить наш секрет.

Вдруг Брута осенило.

— Терция! — ахнул он. — Терция — дочь Цезаря, а не Силана! Она похожа на Юлию.

Сервилия посмотрела на сына с некоторым восхищением:

— Какой ты проницательный, Брут. Да, Терция — дочь Цезаря.

— И Силан знает.

— С самого начала.

— Бедный Силан!

— Не трать жалость на недостойных.

Маленькая искорка храбрости вспыхнула в груди Брута.

— А Цезарь… ты любишь его? — спросил он.

— Больше, чем кого-либо на свете. После тебя.

— О, бедный Цезарь! — воскликнул Брут и быстро ушел, прежде чем она успела сказать хоть что-то.

Сердце его сильно билось от страха за свою безрассудную смелость — он пожалел Цезаря.

Силан позаботился о том, чтобы этот единственный ребенок Сервилии мужского пола имел большие и удобные комнаты с приятным видом на перистиль. Сюда Брут и убежал. Но не надолго. Вымыв лицо, укоротив бороду до минимума и причесав волосы, он позвал слугу, чтобы тот помог ему надеть тогу. Брут вышел из дома Силана. Но шел он по улицам Рима не один. Так как было уже темно, его сопровождали двое рабов с факелами.

— Можно мне повидать Юлию, Евтих? — спросил Брут, показавшись на пороге дома Цезаря.

— Уже очень поздно, господин, но я узнаю, не спит ли она, — отозвался управляющий почтительно, впуская в дом жениха Юлии.

Конечно, она увидится с ним. Брут поднялся по ступеням и постучал в ее дверь.

Юлия тотчас обняла его, прижалась щекой к его волосам. И изумительное ощущение полного покоя и безграничного тепла охватило его, проникло сквозь кожу до самых костей. Брут наконец понял, что имеют в виду некоторые люди, когда говорят, что ничего нет лучше возвращения домой. А дом — это Юлия. Его любовь к ней росла с каждым часом. Слезы хлынули из-под опущенных век, как исцеление. Брут приник к Юлии, вдохнул ее запах, нежный, как все, что ее окружало. Юлия, Юлия, Юлия…

Невольно его рука скользнула по ее спине. Брут поднял голову с ее плеча и потянулся к губам девушки — так неумело и неуклюже, что сначала она не поняла, чего он хочет, пока уже не стало слишком поздно, чтобы можно было отодвинуться, не обидев его. Так Юлия вкусила свой первый поцелуй, исполненный жалости к тому, кто целовал ее. И нашла его не таким уж неприятным, как она боялась. Губы Брута оказались мягкими и сухими. Закрыв глаза, она не могла видеть его лица. Брут не пытался изменить их отношения. Еще два таких поцелуя — и он отпустил ее.

— О Юлия, я так люблю тебя!

Что еще могла ответить молодая невеста, кроме обычного «Я тоже тебя люблю, Брут»?

Девушка ввела Брута в комнату, посадила его на ложе, а сама направилась к креслу, которое стояло на некотором расстоянии от него, и оставила дверь приоткрытой.

Ее гостиная была просторной и, по крайней мере в глазах Брута, особенно красивой. Юлия приложила к этому руку. На фресках были изображены фантастические птицы и нежные цветы в пастельных тонах, мебель — немногочисленная, но изящная. Никакого тирского пурпура и позолоты.

— Твоя мать и мой отец, — произнесла она.

— Что это значит?

— Для них или для нас?

— Для нас, конечно. Откуда нам знать, что это значит для них?

— Я думаю, — медленно проговорила она, — нам это не может принести вреда. Нет закона, запрещающего им любить друг друга из-за нас. Хотя, думаю, многим это не понравится.

— Нравственность моей матери — вне всяких сомнений, и эта связь ничего не меняет! — резко сказал Брут, как бы защищаясь.

— Конечно, не меняет. Мой отец — единственный любовник твоей матери. Сервилия — не Палла или Семпрония Тудитана.

— О Юлия, хорошо, что ты всегда все понимаешь!

— Их легко понять, Брут. Моего отца нельзя смешивать с другими людьми. Так же, как твоя мать — особенная среди женщин. — Юлия пожала плечами. — Кто знает? Вероятно, их отношения были неизбежны, если учесть, какие они люди.

— У нас с тобой есть общая сводная сестра, — вдруг сказал Брут. — Терция — дочь Цезаря, а не Силана.

Юлия замерла, ахнула, а потом весело засмеялась:

— О-о, у меня есть сестра! Как хорошо!

— Не надо, Юлия, пожалуйста, не надо! Никто из нас никогда не признает это, даже в наших семьях.

Ее улыбка дрогнула и погасла.

— Да, конечно, ты прав, Брут. — В глазах ее что-то блеснуло, но она сдержала слезы. — Я не должна ей говорить. Но все равно… — Она повеселела. — Я-то знаю!

— Хотя она похожа на тебя, Юлия, но по характеру вы совершенно разные. Терция — вылитая моя мать.

— Ерунда! Как это можно определить — в четыре года?

— Легко, — мрачно возразил Брут. — Она будет помолвлена с Гаем Кассием, потому что его мать и моя мать сравнили наши гороскопы. Наши жизни тесно связаны. Очевидно, через Терцию.

— И Кассий никогда не должен узнать тайны.

Брут насмешливо фыркнул.

— Опомнись, Юлия! Ты думаешь, никто ему не скажет? Хотя для него это не может иметь значения. Кровь Цезаря лучше крови Силана.

«Ага, — подумала Юлия, — вот теперь он повторяет слова своей матери!» Она вернулась к первоначальной теме.

— О наших родителях, — напомнила она.

— Ты думаешь, их связь не может повлиять на нас?

— В принципе — может. Но я думаю, что мы не должны обращать на это внимания.

— Тогда так мы и поступим, — решил он, поднимаясь. — Я должен идти, уже поздно.

На пороге он взял ее руку и поцеловал.

— Через четыре года мы поженимся. Тяжело ждать, но Платон говорит, что ожидание укрепит наш союз.

— Он так говорит? — удивилась Юлия. — Должно быть, я пропустила это место.

— Я читаю между строк.

— Конечно. Мужчины умеют так делать, я часто замечаю это.

Ночь уже кончалась, когда Тит Лабиен, Квинт Цецилий Метелл Целер и Луций Юлий Цезарь явились в Общественный дом. Цезарь совсем не ложился, но выглядел, как всегда, свежим. На консольном столике в глубине комнаты были расставлены кувшины с водой и слабым сладким вином, свежий хлеб, масло и отличный гиметанский мед. Цезарь терпеливо ждал, пока гости насыщаются. Сам он небольшими глотками пил что-то горячее из резной каменной чаши, но ничего не ел.

— Что ты пьешь? — полюбопытствовал Метелл Целер.

— Очень горячую воду с небольшим добавлением уксуса.

— О боги, это же невкусно!

— Привыкаешь, — спокойно ответил Цезарь.

— Как можно такое хотеть?

— По двум причинам. Первая — я считаю, что это полезно для моего здоровья, которое я хочу сохранить до старости. Вторая — это приучает мое нёбо к неприятным вкусам, от прогорклого масла до кислого хлеба.

— Я согласен с первой причиной, но какая польза от второй, только если ты не исповедуешь стоицизм? Почему ты должен приучать себя к плохой пище?

— Во время военных походов часто приходится употреблять плохую пищу. По крайней мере, в тех кампаниях, в которых я участвовал. Ты хорошо питался на службе у Помпея Магна, Целер?

— Надеюсь, что да! Как и у любого другого полководца, под чьим командованием я служил. Напомни мне, чтобы я не служил у тебя!

— Зимой и весной питье не такое отвратительное, потому что я заменяю уксус лимонным соком.

Целер вытаращил глаза. Лабиен и Луций Цезарь засмеялись.

— Ну ладно, пора переходить к делу, — объявил Цезарь, усаживаясь за свой рабочий стол. — Пожалуйста, простите меня за мою позу патрона, но мне кажется, что так всем будет удобнее. Я вас всех буду видеть, и все вы тоже будете меня видеть.

— Ты прощен, — серьезно ответил Луций Цезарь.

— Тит Лабиен был здесь вчера вечером и растолковал мне, почему вчера он голосовал за мое предложение, — начал Цезарь. — И я очень хорошо понимаю, почему ты голосовал со мной, Луций. Но мне не вполне ясны твои мотивы, Целер. Скажи мне сейчас.

Многострадальный муж своей двоюродной сестры Клодии, Метелл Целер был также зятем Помпея Великого, так как мать Целера и его младшего брата Метелла Непота являлась также матерью Муции Терции. Преданных друг другу Целера и Непота любили и ценили в Риме. Обаятельные и общительные люди братья Метеллы.

Целер никогда не казался Цезарю особенно радикальным в политике, а теперь он стал почтенным консерватором. От его ответа зависел успех плана. Цезарь не мог надеяться на успех, если Целер не поддержит его во всем.

С выражением решимости на красивом лице Целер наклонился вперед, сжав кулаки.

— Начать с того, Цезарь, что мне не нравятся такие выскочки, как Цицерон. Какой-то уроженец Арпина диктует Сенату, как должны поступать настоящие римляне. Я никогда не прощу казни римских граждан без суда! Я заметил, что союзник Цицерона — тоже квази-римлянин, Катон. Во что мы превратимся, если наши законы начнут толковать потомки рабов или деревенщины, не имеющие достойных предков?

Подобный ответ — понимал ли это Целер? — также отвергал его родственника по браку Помпея Великого. Однако поскольку никто из присутствующих не был достаточно глуп, чтобы упомянуть данное обстоятельство, это можно было проигнорировать.

— Что ты можешь сделать, Гай? — спросил Луций Цезарь.

— Очень многое. Лабиен, ты извинишь меня, если я кратко повторю то, что говорил тебе вчера, а именно что сделал Цицерон. Казнь римских граждан без суда — не главный результат, а скорее его побочный продукт. Настоящее преступление заключается в истолковании Цицероном senatus consultum de re publica defendenda. Я не верю, что с самого начала этот декрет был выпущен в качестве защиты, позволяющей Сенату или любому другому органу управления римлян делать все, что захочется, и не нести за это никакой ответственности. Это — собственное толкование Цицерона. На самом деле декрет был создан для того, чтобы подавлять кратковременные гражданские волнения. Например, как это случилось при Гае Гракхе. То же самое можно сказать о введении декрета во время восстания Сатурнина. И уже тогда обнаружились его недостатки. Он был использован Карбоном против Суллы, когда тот высадился в Италии, и против Лепида. В случае с Лепидом декрет был усилен конституцией Суллы, которая передавала Сенату полную власть во всем, что относилось не только к гражданским беспорядкам, но и к войне. И Сенат решил, что Лепид — это война. Сегодня положение изменилось, — сурово продолжал Цезарь. — Сенат опять ограничен тремя комициями. Ни один из пятерых казненных вчера не вел на Рим вооруженное войско. Фактически никто из них даже не поднял оружия ни на одного римлянина, если не считать сопротивления Цепария на Мульвиевом мосту. А Цепарий мог посчитать случившееся просто разбойным нападением среди ночи. Казненные даже не были объявлены врагами народа. И неважно, сколько аргументов было выдвинуто в доказательство их предательских о намерениях. Даже теперь, когда они мертвы, их намерения остаются только намерениями. Намерениями, а не конкретными действиями! И разоблачающие их письма — это всего лишь письма о намерениях, написанные до свершения преступления. Кто может сказать, как изменилось бы настроение этих людей после прибытия Катилины к стенам Рима? А при отсутствии Катилины в городе — что случилось бы с их желанием уничтожить консулов и преторов? Говорят, что два человека — ни один из которых не был в числе тех пятерых казненных! — пытались войти в дом Цицерона, чтобы убить его. Но наши консулы и наши преторы по сей день здоровы и бодры! Ни царапины! Что же, теперь нас будут казнить без суда только за наши намерения?

— Вот если бы ты сказал это вчера! — вздохнул Целер.

— Согласен. Однако очень сомневаюсь, что какой-либо аргумент смог бы убедить их, коль скоро за дело взялся Катон. Несмотря на замечательные слова Цицерона о краткости речей, он ни разу не пытался остановить Катона. Я бы хотел, чтобы он болтал до захода солнца.

— За то, что так не получилось, вини Сервилию, — сказал Луций Цезарь, заговорив о том, чего не следовало упоминать.

— Не беспокойся. Я виню ее, — коротко бросил Цезарь.

— Если ты собрался убить ее, не вздумай сообщить об этом в письме, — ухмыльнулся Целер. — Намерения теперь вполне достаточно, чтобы быть казненным.

— Именно об этом я и говорю. Цицерон превратил senatus consultum ultimum в чудовище, которое способно напасть на любого из нас.

— Я не понимаю, что мы можем сделать сейчас — после того, как люди уже казнены, — сказал Лабиен.

— Направить это чудовище на самого Цицерона, который, несомненно, в данный момент мечтает заставить Сенат утвердить для него титул pater patriae, — сказал Цезарь, скривив губы. — Он утверждает, будто спас свое отечество, а я говорю, что отечество вовсе не было в такой уж опасности, несмотря на Катилину и его армию. Если какое-либо восстание и было с самого начала обречено на провал, так это восстание Катилины. С Лепидом было серьезно. А Катилина — это шутка. Хотя нескольким хорошим римским солдатам пришлось бы умереть, подавляя его игрушечный мятеж.

— Что ты намерен делать? — спросил Лабиен. — Точнее, что ты сможешь сделать?

— Я хочу развенчать саму концепцию senatus consultum ultimum. Понимаете, я попытаюсь привлечь к суду за измену кого-нибудь, кто действовал под защитой этого декрета, — сказал Цезарь.

— Цицерона? — ахнул Луций Цезарь.

— Конечно, не Цицерона. И не Катона, кстати. Слишком рано пытаться предъявлять встречное обвинение против кого-либо вовлеченного в последний инцидент. Если мы попытаемся, нам тоже свернут шеи. Для них еще настанет время, кузен, а пока — рано, рано. Нет, мы выступим против кого-нибудь, о ком все знают, что он преступно действовал значительно раньше — и тоже под защитой senatus consultum ultimum. Цицерон помог нам в этом, назвав нашу жертву по имени — Гай Рабирий.

Три пары глаз удивленно посмотрели на Цезаря, но никто не проронил ни слова.

— Конечно, ты имеешь в виду то давнее убийство, — наконец сказал Целер. — Гай Рабирий — один из тех, на крыше курии Гостилия… Но это была не измена. Это было убийство.

— Закон трактует не так, Целер. Подумай. Убийство становится изменой, когда оно совершено с целью узурпировать законные прерогативы государства. Поэтому убийство римского гражданина, который подлежит суду по обвинению в измене государству, само по себе предательское.

— Я начинаю понимать, куда ты клонишь, — сказал Лабиен с блеском в глазах, — но тебе не удастся подать этот иск в суд.

— Perduellio не рассматривается в суде, Лабиен. Это должно быть заслушано в Центуриатном собрании, — отозвался Цезарь.

— И там ничего не получится, даже если Целер будет городским претором.

— Я не согласен. Есть один способ заслушать это дело в центуриях. Мы начнем с судебного процесса, существовавшего еще до Республики, но соответствующего римским законам. Таким же, как и законы Республики. Это все содержится в древних документах, друг мой. Даже Цицерон не сумеет оспорить законность того, что мы делаем. Он сможет противостоять нам, отправив дело в центурии, — вот и все.

— Просвети меня, Цезарь, я не изучал древних законов, — сказал Целер, улыбаясь.

— Ты известен как городской претор, который скрупулезно придерживается собственных указов, — сказал Цезарь, решивший подольше подержать свою аудиторию на крючке. — Один из твоих указов гласит, что ты согласишься судить любого человека, если его обвинитель действует в рамках закона.

Слушатели сидели, завороженные. Цезарь допил воду с уксусом, уже чуть теплую, и продолжил:

— Единственное описание процедуры суда, которое дошло до нас со времен правления Тулла Гостилия, — суд над Горацием за убийство собственной сестры. Такая процедура предусматривает слушание в присутствии только двоих судей. В сегодняшнем Риме лишь четыре человека имеют квалификацию подобного судьи, потому что они происходят из семей, члены которых были сенаторами в то время, когда проходил этот суд. Это — я и ты, Луций. Третий — Катилина, официально объявленный врагом народа. Четвертый — Фабий Санга. В данную минуту он находится на пути в земли аллоброгов в компании своих клиентов. Поэтому ты, Целер, назначишь судьями меня и Луция и распорядишься, чтобы суд состоялся на Марсовом поле немедленно.

— Ты уверен в исторических фактах? — спросил Целер, наморщив лоб. — В то время были сенаторами и Валерии, а Сервилии и Квинтилии прибыли из Альба Лонги после разорения города. Равно как и Юлии.

Ответил Луций Цезарь:

— Суд над Горацием состоялся задолго до того, как Альба Лонга была разграблена, Целер, а следовательно, Сервилии и Квинтилии не могут быть судьями. Юлии переселились в Рим, когда Нума Помпилий был еще на троне. Они были изгнаны из Альбы Клелием, который отнял у них Альбанское царство. Что касается Валериев, — Луций Цезарь пожал плечами, — они исполняли жреческие обязанности, а значит, они тоже не могут быть присяжными и судьями.

— Со мной все в порядке, — хихикнул развеселившийся Целер, — хотя могу только признаться, что я, в конце концов, просто Цецилий!

— Иногда, — сказал Цезарь, принимая удар, — полезно выбирать себе предков, Квинт. Удача Цезаря — в том, что ни одна каналья, от Цицерона до Катона, не сможет оспаривать твой выбор судей.

— Это вызовет фурор, — с удовлетворением заметил Лабиен.

— Непременно, Тит.

— И Рабирий последует примеру Горация — подаст апелляцию.

— Конечно. Но сначала мы покажем замечательное представление с полным набором всего древнего арсенала реквизитов: крест, срубленный из плохого дерева, раздвоенный столб для порки, три ликтора с фасциями и топорами, представлявшие три первоначальные римские трибы, покров для головы Рабирия и ритуальные бинты для его запястий. Великолепный театр!

— Но, — заметил опять помрачневший Лабиен, — они будут продолжать выискивать оправдания, чтобы откладывать рассмотрение апелляции в центуриях в ожидании, когда утихнет общественное возмущение. Дело Рабирия не будет слушаться до тех пор, пока кто-нибудь не вспомнит судьбу Лентула Суры и других.

— Они не могут этого сделать, — сказал Цезарь. — Древний закон имеет преобладающую силу, поэтому апелляция должна быть рассмотрена немедленно. Апелляция Горация тоже была рассмотрена сразу.

— Я так понял, что мы будем судить Рабирия, — сказал Луций Цезарь, — но главного я все же не понимаю, кузен. В чем суть твоей затеи?

— Во-первых, наш суд будет очень отличаться от современного, установленного Главцией. Нынешним римлянам он покажется фарсом. Судьи будут решать, какие свидетельства они хотят услышать, и они же будут решать, когда выслушали уже достаточно. Что мы и сделаем, когда Лабиен представит нам свой иск. Мы не разрешим обвиняемому представлять какие-нибудь доказательства в свою пользу. Очень важно, чтобы все видели: справедливости не было! Ибо о какой справедливости можно было говорить вчера, когда казнили тех пятерых?

— А во-вторых? — спросил Луций Цезарь.

— Во-вторых, апелляция подается немедленно, то есть когда центурии еще не успокоились. И Цицерон запаникует. Если центурии осудят Рабирия, он рискует своей шеей. Цицерон — не дурак, знаешь, просто он теряет голову, когда тщеславие и уверенность в собственной правоте берут верх над его способностью принимать решения. Как только он услышит, что мы делаем, он поймет, почему мы это затеяли.

— В таком случае, — сказал Целер, — если Цицерон обладает здравым смыслом, он сразу пойдет в Трибутное собрание и проведет закон, по которому древняя процедура будет объявлена недействительной.

— Да, думаю, он так и поступит. — Цезарь посмотрел на Лабиена. — Я заметил, что вчера в храме Согласия Ампий и Рулл голосовали на нашей стороне. Как ты думаешь, они будут сотрудничать с нами? Мне необходимо вето в Трибутном собрании, но ты будешь занят на Марсовом поле с Рабирием. Готовы ли Ампий и Рулл наложить вето от нашего имени?

— Ампий — определенно, потому что он связан со мной, а мы оба связаны с Помпеем Магном. Думаю, что и Рулл тоже будет с нами. Он сделает все, что, по его мнению, заставит Цицерона и Катона страдать. Он винит их в провале его законопроекта о земле.

— Тогда пусть это сделает Рулл, а Ампий его поддержит. Цицерон попросит Трибутное собрание утвердить lex rogata plus quam perfecta, чтобы он мог законно наказать нас за то, что мы воспроизвели древнюю судебную процедуру. Добавлю, что он вынужден будет обратиться к своему драгоценному senatus consultum ultimum, чтобы как можно быстрее превратить его в закон, тем самым сосредоточив общественное внимание на senatus consultum ultimum как раз в тот момент, когда сам он будет желать, чтобы тот сгорел ярким огнем и о нем все забыли. После этого я хочу, чтобы Рулл отвел Цицерона в сторону и предложил ему компромисс. Наш старший консул — такая пугливая душа! Он ухватится за любое предложение, которое поможет избежать насилия на Форуме. Лишь бы сам Цицерон получил при этом хотя бы половину из того, к чему он стремится.

— Тебе нужно было послушать, что говорил Магн о Цицероне во время Италийской войны, — презрительно заметил Лабиен. — Наш героический старший консул терял сознание при одном только виде меча.

— Что требуется от Рулла? — спросил Луций Цезарь, хмуро глянув на Лабиена, присутствие которого он считал неизбежным злом.

— Во-первых, чтобы закон, который будет проталкивать Цицерон, не позволил впоследствии обвинить нас. Во-вторых, чтобы апелляция Рабирия была подана в центурии на следующий день. Тогда Лабиен сможет продолжить обвинение, все еще оставаясь плебейским трибуном. В-третьих, чтобы апелляция была рассмотрена в соответствии с правилами Главции. В-четвертых, чтобы смертный приговор был заменен ссылкой или штрафом. — Цезарь глубоко вдохнул. — И в-пятых, чтобы судьей по рассмотрению апелляции в центуриях назначили меня, а Целер чтобы был моим личным custos.

Целер захохотал:

— Юпитер! Цезарь, это умно!

— А зачем менять приговор? — спросил Лабиен, все еще сохраняя мрачный вид. — Центурии не выносили приговора на основании обвинения в perduellio с тех самых пор, как Ромул был еще ребенком.

— Ты слишком пессимистичен, Тит. — Цезарь положил на стол сложенные руки. — Нам необходимо раздуть чувства, уже тлеющие во многих из нас. В тех, кто видел, как Сенат лишил римлян их неотъемлемого права на суд. Как следствие — первый и второй классы не согласятся следовать примеру Сената, даже среди восемнадцати центурий у сенаторов не найдется сторонников. Senatus consultum ultimum дает Сенату слишком много власти, и нет ни одного всадника или просто умеренно состоятельного человека, который не понимает этого. Война между сословиями идет со времен братьев Гракхов. Рабирия не любят, он — старый негодяй. Поэтому для голосующих в центуриях его судьба не будет много значить. Их больше заботит их собственное право на суд. Я думаю, есть хороший шанс, что центурии осудят Гая Рабирия.

— И сошлют его, — немного печально добавил Целер. — Я знаю, Цезарь, он старый негодяй, но он старый. Ссылка убьет его.

— Не убьет, если приговора не будет, — ответил Цезарь.

— Как же — не будет?

— Это целиком зависит от тебя, Целер, — сказал Цезарь, хитро улыбаясь. — Как городской претор, ты отвечаешь за протокол заседаний, проходящих на Марсовом поле. Включая слежение за красным флагом, который ты должен водрузить на холме Яникул, когда центурии будут находиться вне стен города. Просто на тот случай, если появятся захватчики.

Целер опять засмеялся.

— Цезарь, нет!

— Дорогой мой человек, мы — в условиях действия senatus consultum ultimum, потому что Катилина — в Этрурии с армией! Проклятый декрет не имел бы силы, не будь у Катилины армии, и те пятеро были бы сегодня живы. В обычных условиях никто даже не подумал бы посмотреть на Яникул. И меньше всего — городской претор. Ведь он очень занят внизу, на уровне земли. Но когда Катилина с армией может напасть на Рим в любой день, — как только спустят флаг, поднимется паника. Центурии откажутся голосовать и разбегутся по домам вооружаться против захватчиков, как во дни этрусков и вольсков. Я предлагаю, — спокойно продолжал Цезарь, — кому-нибудь засесть на Яникуле и быть готовым спустить красный флаг. Нужно организовать нечто вроде сигнальной системы: если солнце еще не сядет, то развести костер, а если сядет, то взять мигающий фонарь.

— Все это очень хорошо, — сказал Луций Цезарь, — но каким будет финал столь извилистой цепи событий, если Рабирия не приговорят и senatus consultum ultimum останется в силе, пока не побьют Катилину и его армию? Какой урок ты на самом деле хочешь преподать Цицерону? Катон — не в счет, он слишком туп, чтобы извлечь урок из чего-либо.

— Насчет Катона ты прав, Луций. Но Цицерон совсем другой. Как я уже сказал, он — пугливая душа. Сейчас он упивается успехом. Он хотел кризиса во время своего консульства, и он получил кризис. Но он еще не понял, что осталась возможность испытать личное крушение. И если мы дадим ему понять, что центурии готовы признать Рабирия виновным, он поймет намек, поверь мне.

— Но какой именно намек, Гай?

— Что ни один человек, действующий под защитой senatus consultum ultimum, на самом деле не защищен от возмездия, которое может настигнуть его когда-нибудь в будущем. Что ни один старший консул не может обманом заставить такой важный орган, как Сенат Рима, санкционировать казнь римских граждан без суда, не говоря уже об апелляции. Цицерон все поймет, Луций. Каждый человек в центуриях, который проголосует за осуждение Рабирия, на самом деле будет говорить Цицерону, что он и Сенат — не арбитры в судьбе римлянина. И еще они скажут ему, что, казнив Лентула Суру и других без суда, он потерял их доверие и восхищение. И это последнее для Цицерона будет намного хуже, чем любой другой результат всего этого дела, — ответил Цезарь.

— Да он возненавидит тебя! — воскликнул Целер.

Красивые брови взметнулись вверх.

— А что мне до этого? — спросил Цезарь.

Претор Луций Росций Отон раньше был плебейским трибуном на службе у Катула и «хороших людей». Он вызвал к себе антипатию почти всех римлян, когда возвратил всадникам восемнадцати первых центурий привилегию занимать передние четырнадцать рядов в театре, расположенных непосредственно за местами для сенаторов. Его симпатия к Цицерону возникла в тот день, когда театр, полный народа, освистал и ошикал его за то, что он не позволял простым людям занимать эти хорошие места. Тогда Цицерон обратился к сердитой толпе и назвал горлопанов низшими существами.

Будучи претором, ответственным за суд над иностранцами, Отон присутствовал на Нижнем Форуме. Он увидел, как очень сердитый Тит Лабиен подошел к трибуналу Метелла Целера и что-то настойчиво стал говорить ему. Любопытный Отон быстро подошел поближе и услышал, что Лабиен требует осудить Гая Рабирия за государственную измену в соответствии с законом, действующим со времени царствования царя Тулла Гостилия. Когда Целер взял толстую диссертацию Цезаря о древних законах и стал проверять обоснованность утверждений Лабиена, Отон решил, что пора заплатить часть своего долга Цицерону, немедленно сообщив ему о происходящем.

Цицерон еще спал, ибо в ночь после казни предателей он вообще не мог уснуть. Весь вчерашний день приходили люди, чтобы поздравить его. Такое возбуждение способствовало крепкому сну.

Поэтому он еще находился в спальне, когда Отон забарабанил в его входную дверь. Услышав грохот, старший консул быстро появился в атрии — такой маленький дом!

— Отон, дорогой мой, я так извиняюсь! — воскликнул Цицерон, сияя улыбкой и стараясь пальцами причесать взъерошенные волосы. — А все события последних нескольких дней! Этой ночью я наконец-то смог хорошо выспаться.

Ощущение благополучия стало понемногу исчезать, когда Цицерон увидел взволнованное лицо Отона.

— Катилина движется на Рим? Было сражение? Наши армии потерпели поражение?

— Нет-нет, Катилина тут ни при чем, — сказал Отон, покачав головой. — Это Тит Лабиен.

— А что с Титом Лабиеном?

— Он на Нижнем Форуме у трибунала Метелла Целера. Хочет обвинить Гая Рабирия в государственной измене за убийство Сатурнина и Квинта Лабиена.

— Что?!

Отон повторил сказанное.

Во рту у Цицерона пересохло. Он почувствовал, как кровь отхлынула от лица, как сердце забилось с перебоями, и ему стало нечем дышать. Он схватил Отона за руку.

— Не верю!

— Тебе лучше поверить, потому что это так. И Метелл Целер выглядел так, словно готов принять иск к рассмотрению. Хотел бы я сказать, что понимаю, что именно происходит, но я не понял почти ничего. Лабиен все цитировал царя Тулла Гостилия. Что-то о древнем судебном процессе. А Метелл Целер стал просматривать огромный свиток, где, как он сказал, что-то написано о древних законах. У меня сразу закололо в большом пальце левой руки. Грядет большая неприятность! Вот я и подумал, что лучше бежать к тебе и все рассказать.

Последние слова он произнес уже в пустом атрии. Цицерон исчез, криком призывая слуг. Почти сразу же он вернулся — величественный, в тоге с алой полосой.

— Ты видел на улице моих ликторов?

— Они там. Играют в кости.

— Идем.

Обычно Цицерону нравилось ступать легким, неторопливым шагом позади двенадцати одетых в белое ликторов. Это позволяло всем хорошо видеть его и восхищаться им. Но этим утром эскорту приходилось почти бежать, чтобы не отставать от старшего консула. Расстояние до Нижнего Форума было небольшим, но Цицерону показалось, что он проделал путь от Рима до Капуи. Ему хотелось плюнуть на свое консульское величие и мчаться, подхватив одежды, но у него хватило ума не делать этого. Он хорошо помнил, что сам упомянул имя Гая Рабирия в своей речи, открывая дебаты в храме Согласия. Он также помнил, что сделал это, желая показать: остается в силе иммунитет любого человека к последствиям любых действий, совершенных во время введения senatus consultum ultimum. И вот, пожалуйста! Тит Лабиен — ручной плебейский трибун Цезаря (да, Цезаря, а не Помпея!) — подает иск против Гая Рабирия за убийство Квинта Лабиена и Сатурнина! Но он не обвиняет его в убийстве. Это древнее обвинение в perduellio, которое Цезарь описал в своей речи в храме Согласия.

К тому времени, как сопровождавшие Цицерона торопливо пересекали пространство между храмом Кастора и трибуналом городского претора, там уже собралась небольшая толпа. Зеваки жадно ловили каждое слово. Однако когда подошел Цицерон, Лабиен и Метелл Целер говорили о каких-то пустяках.

— Что это? Что происходит? — грозно спросил запыхавшийся Цицерон.

Целер удивленно поднял брови.

— Обычное дело нашего трибунала, старший консул.

— Какое именно?

— Надо рассмотреть гражданский спор и решить, заслуживают ли суда криминальные иски, — ответил Целер, подчеркивая слово «суд».

Цицерон покраснел.

— Не шути со мной! — злобно пригрозил он. — Я хочу знать, что происходит!

— Мой уважаемый Цицерон, — растягивая слова, ответил Целер, — уверяю тебя, ты — последний человек в мире, с кем я хотел бы пошутить.

— Что происходит?!

— Уважаемый плебейский трибун Тит Лабиен, присутствующий здесь, принес иск. Обвинение в perduellio против Гая Рабирия за убийство его дяди Квинта Лабиена и Луция Апулея Сатурнина, совершенное тридцать семь лет назад. Он хочет, чтобы слушание проводилось согласно процедуре, действовавшей во времена правления царя Тулла Гостилия. И после внимательного изучения соответствующих документов я решил, что, согласно моим собственных указам, опубликованным в начале моего срока городского претора, Гая Рабирия можно судить таким судом, — выпалил Целер на одном дыхании. — В данный момент мы ждем Гая Рабирия. Как только он придет, я предъявлю ему иск и назначу судей для слушания, которое начнется немедленно.

— Это смешно! Ты не можешь этого сделать!

— Нигде в соответствующих документах или в моих собственных указах не сказано, что я не могу, Марк Цицерон.

— Но это направлено против меня!

Целер деланно удивился.

— Как, Цицерон? Разве ты тоже был на крыше курии Гостилия тридцать семь лет назад, швыряя черепицу в беззащитных людей?

— Перестань притворяться бестолковым, Целер! Ты действуешь как марионетка Цезаря. Я был лучшего мнения о тебе. Не думал, что тебя могут купить такие, как Цезарь!

— Старший консул, если бы у нас существовал закон, записанный на таблицах, который под страхом большого штрафа запрещал бы голословные утверждения, ты немедленно заплатил бы огромный штраф! — свирепо прервал его Целер. — Я — городской претор Сената и народа Рима! Я выполняю свою работу! Именно это я и пытался делать, пока не вмешался ты, диктуя мне, как выполнять мою работу!

Целер повернулся к одному из четырех оставшихся ликторов, слушавших этот обмен любезностями с ухмылкой на лицах. Ликторы ценили Целера и рады были работать у него.

— Ликтор, пожалуйста, попроси Луция Юлия Цезаря и Гая Юлия Цезаря подойти к трибуналу!

В этот момент со стороны Карин появились два его отсутствовавших ликтора. Между ними еле-еле брел маленький человечек, выглядевший лет на десять старше своих семидесяти, высохший, тощий, непривлекательный. Обычно его кислое лицо хранило выражение тайного удовлетворения. Но когда он подошел к трибуналу Целера, в неприятных чертах застыло одно лишь недоумение. Несимпатичный человек, Гай Рабирий был чем-то вроде непременного римского атрибута.

Вскоре после этого подозрительно быстро появились оба Цезаря. Вместе они были столь великолепны, что растущая толпа так и ахнула в восхищении. Оба — высокие, светловолосые, красивые. Оба — в пурпурно-алых полосатых тогах религиозных коллегий: Гай — в тоге великого понтифика, а Луций к тому же держал в руке lituus авгура — изогнутый посох, увенчанный причудливой завитушкой. Да, они выглядели величественно. И пока Метелл Целер официально обвинял отупевшего Гая Рабирия в убийстве Квинта Лабиена и Сатурнина, классифицируя это как perduellio времен царя Тулла Гостилия, оба Цезаря стояли в стороне, слушая с равнодушным видом.

— Существуют ныне только четыре человека, которые имеют право быть судьями в этом слушании! — крикнул Целер звонким голосом. — И я по очереди буду вызывать их. Вызывается Луций Сергий Катилина!

— Луцию Сергию Катилине запрещено появляться в Риме, — ответил старший ликтор городского претора.

— Вызывается Квинт Фабий Максим Санга!

— Квинта Фабия Максима Санги нет в стране.

— Вызывается Луций Юлий Цезарь!

Луций Цезарь подошел к трибуналу.

— Вызывается Гай Юлий Цезарь!

Цезарь также подошел к трибуналу.

— Сенаторы, — торжественно обратился к ним Целер, — вы назначаетесь судьями по делу Гая Рабирия по обвинению его в убийстве Луция Апулея Сатурнина и Квинта Лабиена, согласно закону lex regia de perduellionis царя Тулла Гостилия. Я назначаю слушание дела через два часа на Марсовом поле, на территории, примыкающей к Септе. Ликтор, я приказываю тебе привести из твоей коллегии троих твоих коллег, которые будут представителями трех первоначальных патрицианских триб — латинов, сабинов и этрусков, образовавших древнее население Рима. Они должны будут присутствовать в суде как его слуги.

Цицерон снова попытался возразить, но уже более спокойно.

— Квинт Цецилий, — обратился он к Целеру официально, — ты не можешь этого сделать! Слушание дела по обвинению в perduellionis в тот же день, когда было выдвинуто обвинение? И через два часа? Обвиняемый должен иметь время организовать свою защиту! Выбрать себе адвокатов, найти свидетелей, которые будут выступать в его пользу!

— Lex regia de perduellionis царя Тулла Гостилия не предусматривает этого, — ответил Целер. — Я — просто инструмент закона, Марк Туллий, а не его создатель. Все, что мне разрешено, — это следовать процедуре, а процедура в данном случае ясно определена в документах того периода.

Цицерон молча повернулся кругом и отошел от трибунала городского претора, не имея понятия, куда он пойдет дальше. Они были серьезны! Они намеревались судить жалкого старика по древнему закону, так и оставшемуся на таблицах. Почему Рим так почитает все древнее и ничего не меняет в нем? От грубых хижин с соломенными крышами и законов, датируемых эпохой ранних царей до колонн в Порциевой базилике, колонн, которые только мешают всем, — всегда одно и то же. То, что было всегда, должно всегда и оставаться.

Конечно, за всем этим стоит Цезарь. Это Цезарь обнаружил фрагменты законов, которые имели значение не только для суда над Горацием — старейшего суда, известного в истории Рима, — но также и для его апелляции. Позавчера он цитировал их в Палате. Но чего именно он хотел добиться? И почему человек из boni, такой, как Целер, помогает ему? Тит Лабиен — это понятно. Равно как и родственник великого понтифика, Луций Цезарь. А вот Метелл Целер — непонятно.

Ноги повели Цицерона в направлении к храму Кастора, и старший консул решил идти домой, закрыться там — и думать, думать, думать. Обычно мыслительный аппарат Цицерона работал без перебоев, но сейчас великому оратору хотелось бы знать в точности, где спрятался этот аппарат — в голове, груди, животе? Если б знать! Тогда он мог бы снова запустить его, ударив по нему, полечив его, прочистив его…

В этот момент Цицерон почти столкнулся с Катулом, Бибулом, Гаем Пизоном и Метеллом Сципионом, торопливо спускавшимися с Палатина. А он даже не заметил их приближения! Что с ним случилось?

Пока они взбирались по бесконечным ступеням в дом Катула, ближайший к ним, Цицерон рассказал им свою историю. Когда наконец они расселись в просторном кабинете Катула, Цицерон сделал то, что делал крайне редко: он выпил целый бокал неразбавленного вина. Разглядев присутствующих, Цицерон вдруг сообразил, что один из завсегдатаев этой компании отсутствует.

— А где же Катон?

Четверо смутились, затем переглянулись — и Цицерон понял, что сейчас ему скажут что-то, о чем предпочли бы умолчать.

— Я думаю, его можно классифицировать как ходячего раненого, — сказал Бибул. — Ему располосовали лицо.

— Катону?

— Это не то, что ты подумал, Цицерон.

— Тогда что?

— У него была ссора с Сервилией из-за Цезаря. Она набросилась на него с когтями, как львица.

— О боги!

— Не говори никому, Цицерон, — серьезно предупредил Бибул. — Бедняге и так будет достаточно тяжело, когда он появится на публике. Еще не хватало, чтобы все в Риме знали, кто это сделал и почему.

— Настолько плохо?

— Хуже некуда.

Катул хлопнул ладонью по столу так громко, что все вскочили.

— Мы здесь не для того, чтобы обсуждать Катона! — резко сказал он. — Мы здесь для того, чтобы остановить Цезаря.

— Это уже становится рефреном, — заметил Метелл Сципион. — Остановить Цезаря здесь, остановить Цезаря там — но мы никогда не останавливаем его.

— Чего он хочет? — спросил Гай Пизон. — Я хочу сказать, зачем судить старика согласно какому-то древнему закону, по надуманному обвинению, которое он легко может опровергнуть.

— Таким способом Цезарь ставит Рабирия перед центуриями, — сказал Цицерон. — Цезарь и его кузен осудят Рабирия, а тот подаст апелляцию в центурии.

— Не вижу никакого смысла, — сказал Метелл Сципион.

— Они обвиняют Рабирия в государственной измене, потому что он был одним из тех, кто убил Сатурнина и его сторонников, и был заранее освобожден от ответственности за содеянное, так как в тот период действовал senatus consultum ultimum, — терпеливо объяснил Цицерон. — Другими словами, Цезарь пытается показать народу, что человек не может безнаказанно совершать преступления во время действия senatus consultum ultimum, даже по прошествии тридцати семи лет. Это его способ сообщить мне, что придет день — и он обвинит меня за убийство Лентула Суры и других.

Наступило гнетущее молчание. Катул не выдержал, вскочил и зашагал по комнате.

— Он ничего не добьется.

— В центуриях — я согласен. Но это вызовет огромный интерес. Когда Рабирий подаст апелляцию, народу соберутся толпы, — проговорил Цицерон с несчастным видом. — Если бы Гортензий был сейчас в Риме!

— Он возвращается, кстати, — сообщил Катул. — Кто-то в Мизене пустил слух, что назревает восстание рабов в Кампании, поэтому два дня назад он стал паковать вещи. Я пошлю человека, чтобы тот встретил его на пути и попросил поторопиться.

— Тогда он будет вместе со мной защищать Рабирия, когда тот подаст апелляцию.

— Нам нужно потянуть с апелляцией, — сказал Пизон.

Великолепное знание древних документов заставило Цицерона кинуть на Пизона презрительный взгляд.

— Ничего мы не можем тянуть! — рявкнул он. — Апелляцию надо рассмотреть немедленно, как только закончится слушание дела перед двумя Цезарями.

— Мне все это кажется бурей в бутылке, — сказал Метелл Сципион, чье происхождение было значительнее всех прочих составляющих его личности, включая и его интеллект.

— Но это далеко не так, — спокойно сказал Бибул. — Я знаю, обычно ты ничего не видишь даже под самым своим смуглым носом, Сципион. Но, надеюсь, ты уловил, каким сделалось настроение народа с тех пор, как казнили заговорщиков? Им это не понравилось! Мы — сенаторы, мы знаем всю подноготную событий, мы понимаем все нюансы ситуаций, нам понятно, что такое Катилина. Но даже многие всадники из восемнадцати центурий жалуются, что Сенат узурпировал власть, которой больше не имеют суды и комиции. Этот надуманный суд Цезаря дает народу возможность собраться в общественном месте и очень громко выразить свое неудовольствие.

— Осуждением Рабирия, несмотря на апелляцию? — спросил Лутаций Катулл. — Бибул, они никогда этого не сделают! Оба Цезаря могут вынести смертельный приговор Рабирию — и непременно сделают это! — но центурии откажутся обвинить старика. Они всегда отказываются. Да, они поворчат, наверное, но старик все равно умрет естественной смертью. Цезарь ничего не добьется в центуриях.

— Согласен, он не должен ничего добиться, — печально сказал Цицерон, — но почему меня преследует ощущение, что он все равно останется в выигрыше? У него за пазухой прячется еще один трюк, и я никак не пойму какой.

— Естественной смертью Рабирий умрет или нет, Квинт Катул, но ты ведь уже решил, что мы должны тихо сидеть на краю поля битвы и наблюдать, как Цезарь мутит воду? — спросил Метелл Сципион.

— Конечно, нет! — возразил раздраженно Цицерон. Метелл Сципион и впрямь был туповат. — Я согласен с Бибулом: в данный момент народ недоволен. Поэтому мы не можем позволить, чтобы апелляцию Рабирия рассматривали немедленно. Единственный способ помешать этому — аннулировать lex regia de perduellionis царя Тулла Гостилия. Поэтому сегодня утром я созову Сенат и предложу издать указ, предписывающий Трибутному собранию аннулировать этот закон. Это не займет много времени, о чем я позабочусь. Затем я сразу же созову Трибутное собрание. — Цицерон закрыл глаза, вздрогнул. — Но боюсь, что я вынужден буду воспользоваться senatus consultum ultimum, чтобы обойти закон Дидия. Мы не можем ждать семнадцать дней, необходимых для ратификации. Не можем мы позволить и contiones.

Бибул нахмурился.

— Я не претендую на такое отменное знание законов, как ты, Цицерон, но, безусловно, действие senatus consultum ultimum не распространяется на Трибутное собрание. Если только Трибутное собрание не собрано в связи с Катилиной. Мы, конечно, знаем, что суд над Рабирием — это все из-за Катилины, но единственные из голосующих в Трибутном собрании, кому тоже все известно, — это сенаторы, а их будет недостаточно в комициях, чтобы добиться перевеса во время голосования.

— Senatus consultum ultimum действует так же, как диктатор, — твердо сказал Цицерон. — Он заменяет все обычные функции комиций и государства.

— Плебейские трибуны наложат вето, — сказал Бибул.

— В период действия senatus consultum ultimum вето недействительно.

— Что ты хочешь этим сказать, Марк Туллий? Что я не могу наложить вето? — спросил Публий Сервилий Рулл спустя три часа в Трибутном собрании.

— Уважаемый Публий Сервилий, в Риме сейчас введен senatus consultum ultimum, а это значит, что действие вето трибуната временно приостанавливается, — сказал Цицерон.

Собралось очень мало народа, поскольку многие завсегдатаи Форума предпочли пойти на Марсово поле — посмотреть, что два Цезаря делают с Гаем Рабирием. Но те, кто остались в пределах померия, чтобы полюбоваться, как Цицерон справится с атакой Цезаря, были не только сенаторы и клиенты фракции Катула. Вероятно, более половины собравшихся — человек семьсот — принадлежали к противной стороне. И среди них, как заметил Цицерон, стояли Марк Антоний со своими братьями, молодой Попликола, Децим Брут и не кто иной, как Публий Клодий, занятый болтовней с любым, кто готов его слушать. И всюду они сеяли беспокойство, мрачные взгляды, ворчание.

— Погоди, Цицерон, — сказал Рулл, отбросив формальности, — при чем тут senatus consultum ultimum? Да, существует такой декрет, но он имеет отношение только к восстанию в Этрурии и к деятельности Катилины. Он не влияет на обычные функции Трибутного собрания! Мы здесь собрались, чтобы рассмотреть законопроект, предусматривающий аннулирование lex regia de perduellionis царя Тулла Гостилия, а это не имеет никакого отношения ни к восстанию в Этрурии, ни к Катилине! Сначала ты говоришь нам, что хочешь воспользоваться твоим senatus consultum ultimum, чтобы изменить обычную процедуру собрания! Ты хочешь отказаться от contiones, ты намерен обойти закон Дидия. А теперь ты заявляешь нам, что законно выбранные плебейские трибуны не могут воспользоваться своим правом вето!

— Именно, — сказал Цицерон, вздернув подбородок.

Со дна колодца комиций ростра казалась внушительным сооружением, возвышавшимся почти на десять футов над уровнем Форума. Ростра была достаточно большой, чтобы на ней могли уместиться человек сорок. Этим утром там стояли Цицерон и его двенадцать ликторов, а также городской претор Метелл Целер и шесть его ликторов, преторы Отон и Косконий с двенадцатью ликторами и три плебейских трибуна — Рулл, Ампий и еще один из фракции Катула, Луций Цецилий Руф.

Дул холодный ветер. Этим, наверное, объяснялся тот факт, что Цицерон, закутанный в складки своей тоги с пурпурной полосой, выглядел совсем маленьким. Хотя он считался величайшим оратором в Риме, ростра не соответствовала его стилю — так, как отвечали ему куда более уютные подмостки Сената или суда, и он, к несчастью, вполне сознавал это. Цветистая, откровенная, почти фиглярская манера Гортензия подходила к ростре куда больше. Цицерон не смог бы довести свое выступление до Гортензиевых масштабов. Он чувствовал бы себя неудобно. К тому же не было времени, чтобы блеснуть красноречием. Ему оставалось лишь продолжать сражение.

— Praetor urbanus, — крикнул Рулл Метеллу Целеру, — ты согласен с тем толкованием, которое старший консул дает действующему сейчас senatus consultum ultimum, относящемуся к восстанию в Этрурии и заговору в Риме?

— Нет, трибун, я не согласен, — убежденно ответил Целер.

— Почему?

— Я не согласен ни с чем, что препятствует плебейскому трибуну осуществлять свои права, данные ему народом Рима!

Когда Целер произнес это, сторонники Цезаря стали громко выражать свое одобрение.

— Значит, — продолжил Рулл, — ты считаешь, что senatus consultum ultimum, действующий в данный момент, не может запретить трибуну воспользоваться правом вето в этом собрании нынешним утром?

— Да, я так считаю! — крикнул Целер.

Поскольку волнение в толпе нарастало, Отон подошел ближе к Руллу и Метеллу Целеру.

— Марк Цицерон прав! — громко провозгласил он. — Марк Цицерон — величайший юрист наших дней!

— Марк Цицерон — говно! — ответил ему кто-то.

— Диктатор Говно! — завопил новый голос. — Диктатор Говно!

— Цицерон — говно! Цицерон — говно! Цицерон — говно!

— Тихо! Я призываю вас к порядку! — заорал Цицерон, начиная бояться толпы.

— Цицерон — говно, Цицерон — говно! Диктатор Говно!

— Тихо! Тихо!

— Порядок будет восстановлен, — ответил Рулл громогласно, — когда плебейским трибунам разрешат осуществлять свои права без вмешательства старшего консула! — Он прошел к краю ростры и посмотрел вниз, в колодец. — Граждане, я предлагаю издать указ, предписывающий исследовать природу senatus consultum ultimum, которым наш старший консул так удачно пользуется последние несколько дней! Из-за этого senatus consultum ultimum умерли люди! Теперь нам говорят, что из-за него плебейские трибуны не могут использовать свое право вето! Теперь нам говорят, что плебейские трибуны — опять ничто, как во времена Суллы и его конституции! Неужели сегодняшняя катастрофа — это прелюдия еще к одному Сулле в лице этого краснобая, который усиленно пытается навязать нам свой всесильный senatus consultum ultimum? Он размахивает им, как волшебной палочкой! Фьють! — и любые препятствия исчезают! Введи senatus consultum ultimum — и можешь заковать в цепи и заставить молчать людей, которых ты не приговорил к смерти! Лишить римлян права собираться в своих трибах, чтобы проводить законы или накладывать на них вето! Совсем запретить судебные процессы! Пять человек умерли без суда, еще одного человека сейчас судят на Марсовом поле, а наш Диктатор Говно, наш старший консул использует свой гнилой senatus consultum ultimum, чтобы извратить правосудие и всех нас превратить в рабов! Мы правим миром, но Диктатор Говно хочет править нами! Я имею право вето, которое мне дали римляне, но Диктатор Говно заявляет, что у меня нет такого права! — Он резко повернулся к Цицерону, зло глядя на него. — Что еще ты приготовил для нас, Диктатор Говно? Меня отправят в Туллианскую тюрьму и свернут мне там шею без суда? Без суда, без суда, без суда, БЕЗ СУДА!

Кто-то в колодце комиций подхватил эти слова, и потрясенный Цицерон увидел, что даже фракция Катула присоединилась к кричавшим.

— Без суда!

Эти слова настигали его снова, снова и снова…

Но насилия не было. Вспыльчивые Гай Пизон и Агенобарб давно бы уже ввязались в драку, но вместо этого они стояли, ошеломленные. Квинт Лутаций Катул в ужасе смотрел на них и на Бибула, осознав наконец, какого масштаба достиг протест против казни заговорщиков. Не понимая, что делает, он протянул правую руку к Цицерону на ростре, как бы приказывая ему замолчать, отступить.

Цицерон так быстро шагнул вперед, что чуть не упал. Он протянул вперед руки ладонями вниз, призывая к тишине. Когда шум утих настолько, что его могли услышать, старший консул облизнул губы и сглотнул.

— Praetor urbanus! — громко крикнул он. — Я согласен с тем, что ты занимаешь первенствующее положение в толковании законов! Пусть будет принято твое мнение! Senatus consultum ultimum не влияет на право вето плебейского трибуна в деле, не имеющем ничего общего с восстанием в Этрурии и с заговором в Риме!

Пока он, Цицерон, жив, он не перестанет бороться. Но в этот момент Цицерон понял, что проиграл.

Потрясенный поражением, Цицерон принял предложение, которое Цезарь велел выдвинуть Руллу. Он не знал, почему дальше все пошло так легко. Рулл даже согласился с отменой предварительных обсуждений и семнадцатидневного периода ожидания, согласно закону Дидия. Но неужели эти идиоты в толпе не понимают, что если senatus consultum ultimum не может запретить вето, то не может он также отменить ни contiones, ни семнадцатидневного периода ожидания? О да, конечно, во всем происходящем заметна рука Цезаря — зачем же иначе Цезарю потребовалось быть судьей на слушании апелляции Рабирия? Но чего именно добивается Цезарь?

— Не все против тебя, Марк, — сказал Аттик, когда они шли по улице Альта Семита к великолепному дому Аттика, расположенному на самом верху Квиринала.

— Но слишком многие против, — печально сказал Цицерон. — О, Тит, мы ведь должны были избавиться от тех несчастных заговорщиков!

— Я знаю.

Аттик остановился. Огромное пространство ничем не занятой земли открывало замечательный вид на Марсово поле, изгиб Тибра, Ватиканскую долину, а за ней — холм.

— Если суд над Рабирием все еще идет, мы увидим его отсюда.

Но покрытое травой поле у Септы уже опустело. Какой бы ни оказалась судьба Рабирия, она была решена.

— Кого ты послал послушать обоих Цезарей? — спросил Аттик.

— Моего раба Тирона. В тоге.

— Рискованно для Тирона.

— Да, но я могу доверять ему. Он даст мне всеобъемлющий отчет. Я не могу сказать так о ком-нибудь еще, кроме тебя. Ты нужен мне был в Трибутном собрании. — Цицерон хмыкнул — в его смешке звучала боль. — Трибутное собрание! Какой фарс!

— Ты должен признать, что Цезарь умен.

— Признаю! Но зачем ты мне говоришь это сейчас, Тит?

— Его условие: наказание в центуриях будет изменено. Вместо казни — ссылка и штраф. Теперь, когда им не придется смотреть, как Рабирия выпорют и обезглавят, я думаю, центурии проголосуют за его осуждение.

Теперь остановился Цицерон.

— Они этого не сделают!

— Сделают. Суд, Марк, суд! Люди вне стен Сената не обладают настоящим политическим чутьем. Они понимают политику, когда она влияет на их шкурные интересы. Поэтому они не имеют понятия, насколько опасно было бы для Рима судить заговорщиков на Форуме. Зато соображают другое: когда казнят римлян — пусть даже признавшихся предателей! — без суда и права на апелляцию, это угрожает им лично.

— Мои действия спасли Рим! Я спас свое отечество!

— И многие согласны с тобой, Марк, поверь мне. Подожди, пока страсти улягутся, и ты увидишь. А в данный момент эти страсти работают на настоящих экспертов, от Цезаря до Публия Клодия.

— Публия Клодия?

— Да, да, именно так. Он набирает себе сторонников, разве ты не знал? Конечно, он специализируется на привлечении низкого сословия, но он также пользуется некоторым влиянием и у среднего класса. Щедро развлекает их и дает им множество заказов — например, для подарков низшим, — сказал Аттик.

— Но он даже еще не в Сенате!

— Через двенадцать месяцев он там будет.

— Должно быть, помогут деньги Фульвии.

— Так оно и есть.

— Почему ты так много знаешь о Публии Клодии? Через твою дружбу с Клодией? И кстати, почему ты дружишь с Клодией?

— Клодия — одна из тех женщин, которых я называю профессиональными девственницами. При виде мужчины они неровно дышат, дрожат, тянут губы. Но как только мужчина попытается посягнуть на их добродетель, они с криком убегают к дураку мужу. Поэтому они предпочитают общаться с мужчинами, которые не представляют опасности для их целомудрия. Например, гомосексуалистами вроде меня.

Цицерон судорожно сглотнул, тщетно стараясь не покраснеть. Он не знал, куда девать глаза. Впервые он слышал от Аттика это слово. Впервые Аттик признал, что это слово относится к нему.

— Не смущайся, Марк, — засмеялся Аттик. — Сегодня необычный день, вот и все. Забудь, что я сказал.

Теренция не была многословной. И все слова, которые она использовала в своей краткой речи, были исключительно из словарного запаса, рекомендованного для женщин, занимающих ее положение.

— Ты спас отечество, — резко заключила она.

— Нет, пока мы не победим Катилину.

— Как ты можешь думать, что вы не победите Катилину?

— Ну, мои армии определенно сейчас не в форме! Гибрид только и думает что о своей подагре. Рекс очень удобно устроился в Умбрии. Одни только боги знают, что сейчас делает в Апулии Метелл Кретик, а Метелл Целер подкладывает дрова в костер Цезаря здесь, в Риме.

— К Новому году все закончится. Подожди и увидишь.

Больше всего Цицерону хотелось сейчас уткнуться в грудь жены и плакать, пока от слез не заболят глаза. Но он понимал, что ему не позволят этого. Поэтому он успокоил свою дрожащую губу и глубоко вдохнул, боясь взглянуть на Теренцию, чтобы она не заметила подозрительного блеска его глаз и не высказалась по этому поводу.

— Тирон уже сообщил тебе о случившемся на Септе? — спросила она.

— Да. Оба Цезаря вынесли Рабирию смертный приговор, продемонстрировав при этом фанатичную приверженность интересам своей узкой фракции, самую постыдную в истории Рима. Лабиену позволили выступить с обличительной речью. Он даже притащил туда актеров в масках Сатурнина и его дяди Квинта. Оба выглядели похожими скорее на девственных весталок, нежели на предателей, каковыми они являлись. И еще с ним были два сына дяди Квинта. Обоим за сорок, а они плакали, как малые дети, потому что, видите ли, Гай Рабирий лишил их папы! Аудитория громко выражала им симпатию и бросала цветы. Ничего удивительного! Блестящее представление! Оба Цезаря предложили скандировать: «Иди, ликтор, свяжи ему руки! Иди, ликтор, привяжи его к столбу и выпори его! Иди, ликтор, распни его на бесплодном дереве!»

— Но Рабирий подал апелляцию.

— Конечно.

— И завтра утром ее будут рассматривать в центуриях. Согласно правилам Главции, как я слышала. Но состоится только одно слушание из-за отсутствия свидетельских показаний. — Теренция фыркнула. — Если отсутствие свидетелей само по себе не может сказать присяжным, что обвинение — сплошная чушь, то я вообще теряю веру в римский интеллект!

— А я уже потерял в него веру, — криво улыбнулся Цицерон, вставая и чувствуя себя очень старым. — Если ты извинишь меня, дорогая, я не буду есть. Я не голоден. Уже скоро солнце зайдет. Лучше я пойду и увижусь с Гаем Рабирием. Я буду его защищать.

— Вместе с Гортензием?

— И с Луцием Коттой, надеюсь. Он хорош для затравки и особенно хорошо работает с Гортензием.

— Ты, конечно, будешь выступать последним.

— Естественно. Часа полтора должно быть достаточно. Если Луций Котта и Гортензий согласятся взять себе меньше часа.

Но когда Цицерон явился к приговоренному в его роскошную, похожую на крепость резиденцию, он обнаружил, что у Гая Рабирия были другие планы организации своей защиты.

Пережитый день состарил беднягу еще больше. Он весь трясся и моргал слезящимися глазами, усаживая Цицерона в удобное кресло в большом, великолепном атрии. Старший консул оглядывался по сторонам, точно деревенщина, впервые попавший в Рим. Сможет ли он сам позволить себе такое убранство в своем новом доме, когда найдет денег, чтобы купить его? Комната так и умоляла, чтобы ее скопировали в консульской резиденции. Чуть поубавить интерьеру хвастливости — и все. Потолок в доме Рабирия был покрыт золотыми звездами, усыпанными драгоценными камнями. Стены украшены панелями настоящего золота. Колонны тоже покрыты золотом, и даже вытянутый неглубокий внутренний бассейн выложен золотыми пластинами.

— Нравится мой атрий? — спросил Гай Рабирий, похожий на ящерицу.

— Очень, — признал Цицерон.

— Тебе жаль, что я не принимаю гостей?

— Очень жаль. Хотя я понимаю, почему ты живешь в крепости.

— Гости — это напрасная трата денег. Я оставляю свое состояние на стенах. Это надежнее, чем в банке, — если живешь в крепости.

— А рабы не пытаются снять немного золота?

— Только если им нравится быть распятыми.

— Да, это их останавливает.

Старик сжал руками львиные головы на концах подлокотников своего позолоченного кресла.

— Я люблю золото, — проговорил он. — Очень приятный цвет.

— Да.

— Значит, ты хочешь меня защищать?

— Да, хочу.

— И сколько ты будешь мне стоить?

У Цицерона чуть было не сорвалось с языка: «Лист золота размером десять на десять было бы неплохо», но он лишь улыбнулся в ответ:

— Я считаю твое дело таким важным для будущего Республики, Гай Рабирий, что намерен защищать тебя бесплатно.

— Стало быть, так.

И это — вся благодарность за бесплатную помощь величайшего адвоката Рима! Цицерон проглотил и это.

— Как все мои коллеги-сенаторы, Гай Рабирий, я знаком с тобой много лет, но я многого о тебе не знаю, — он прокашлялся, — кроме… э… э… того, что молено назвать слухами. Мне нужно задать тебе несколько вопросов, чтобы подготовить мою речь.

— Никаких ответов не будет, так что прибереги силы. Сочини сам.

— Основываясь на слухах?

— Ты имеешь в виду мое участие в делах Оппианика в Ларине? Ты защищал Клуэнция.

— Но я не упомянул тебя, Гай Рабирий.

— И хорошо сделал. Оппианик умер задолго до суда над Клуэнцием. Как можно было узнать, что происходило на самом деле? Ты очень хорошо сплел кружева лжи, Цицерон, вот почему я не против, чтобы ты защищал меня. Нет-нет, совсем не против! Тебе удалось внушить присяжным, что Оппианик убил своих родственников больше, чем, по слухам, сделал Катилина. И все это совершалось им ради наживы! Однако у Оппианика не было золотых стен в доме. Интересно, да?

— Не знаю, — тихо сказал Цицерон. — Я никогда не был в его доме.

— Я владею половиной Апулии. Я — безжалостный человек. Но я не заслуживаю ссылки за нечто, что Сулла заставил делать меня и еще пятьдесят других парней. По крыше курии Гостилия плавала и более важная рыба, чем я. Много имен. Таких, как Сервилий Цепион и Цецилий Метелл. Большинство сидящих на передней скамье были там.

— Да, я понимаю.

— Ты хочешь выступить последним, перед голосованием присяжных?

— Я всегда так делаю. Думаю, первым будет Луций Котта, потом — Квинт Гортензий, а третьим — я.

Но старик возмутился.

— Только трое? — ахнул он. — О нет! Хочешь захватить всю славу себе, да? У меня будет семь защитников. Семерка — мое счастливое число.

— Судьей при рассмотрении твоей апелляции, — медленно и четко произнес Цицерон, — назначен Гай Цезарь, и согласно правилам Главции состоится только одно слушание. Ни один свидетель не изъявил желания дать показания, так что нет смысла проводить два слушания. Так говорит Гай Цезарь. Цезарь дает два часа на обвинение и три часа на защиту. Но если должны будут выступить семь защитников, каждый из нас успеет только разговориться, когда уже придется заканчивать!

— Чем меньше у тебя времени, тем острее должен быть твой язык, — твердо сказал Гай Рабирий. — В этом беда всех вас. Мне нравится слушать голоса ораторов. Но две трети слов, которые вы произносите, лучше не произносить вообще. Это касается и тебя, Марк Цицерон. Болтовня, болтовня.

«Я хочу уйти отсюда! — дико подумал Цицерон. — Хочу плюнуть ему в глаза и сказать ему: ступай, найми себе Аполлона. И зачем я вбил подобную идею в голову Цезаря, приведя в качестве примера неподсудности эту ужасную старую дырку от задницы?»

— Гай Рабирий, пожалуйста, измени свое решение!

— Не изменю. Ни за что! Я хочу, чтобы меня защищали Луций Лукцей, младший Курион, Эмилий Павел, Публий Клодий, Луций Котта, Квинт Гортензий и ты. Соглашайся или не соглашайся, Марк Цицерон, но будет так. Семерка — мое счастливое число. Все говорят, что я проиграю, но я знаю, что не проиграю, если в команде моих защитников будет семь человек. — Старик хрюкнул. — Даже лучше, если каждый из вас будет говорить только одну седьмую часа! Хе-хе!

Цицерон встал и молча ушел.

Но семерка действительно была счастливым числом Рабирия. Цезарь был идеальным судьей, он очень добросовестно проследил за тем, чтобы защита отвечала всем требованиям Главции. У них было три часа. Лукцей и молодой Курион благородно отдали часть своего времени, чтобы Цицерон и Гортензий имели по полчаса. Но в первый день слушание началось поздно и рано закончилось, так что Гортензию и Цицерону пришлось завершить защиту Гая Рабирия в девятый день этого ужасного декабря, последний день службы Тита Лабиена плебейским трибуном.

Собрания в центуриях зависели от погоды, потому что там не было крытого помещения, чтобы защитить всех граждан от палящего солнца, дождя или сильного ветра. Переносить пекло было намного хуже, но в нынешнем декабре — хотя в действительности стояло лето — погода была сносная. Решение отложить слушание обычно принимал председательствующий магистрат. Некоторые настаивали на проведении выборов (слушания в центуриях были очень редки), какой бы дождь ни лил. Наверное, поэтому Сулла перенес выборы с более дождливого ноября на традиционно сухой квинтилий, в самый разгар лета.

Оба дня слушания апелляции Гая Рабирия оказались идеальными: чистое солнечное небо, легкий прохладный ветерок. Это должно было расположить жюри — четыре тысячи человек — к милосердию. У подателя апелляции был такой жалкий вид! Он стоял, кутаясь в тогу и дрожа — замечательная имитация параличного дрожания. Руки, как когти, вцепились в ликтора, приставленного к нему для поддержки. Но настроение жюри было ясно с самого начала, и Гай Лабиен отличился — выступил в качестве обвинителя один и справился за два часа, в заключение продемонстрировав актеров в масках Сатурнина и Квинта Лабиена. Два его кузена громко проплакали весь процесс. В толпе слышались голоса, которые нашептывали первому и второму классам, что их право на суд находится под угрозой, что осуждение Рабирия научит чересчур активных деятелей вроде Цицерона и Катона впредь поступать осмотрительно. Осуждение Рабирия напомнит Сенату, что он имеет право только распоряжаться финансами, улаживать споры и заниматься иностранцами.

Защита очень старалась, но быстро поняла, что присяжные не хотят даже слушать — не говоря уже о том, чтобы плакать от жалости, глядя на маленького старого Гая Рабирия, ухватившегося за свою опору. Когда на второй день слушание началось вовремя, Гортензий и Цицерон знали: чтобы Гая Рабирия оправдали, им необходимо быть на пике. К сожалению, ни одному из них это не удалось. Подагра, бич многих любителей вволю поесть и выпить, не оставляла Гортензия. Кроме того, он вынужден был заканчивать свое путешествие из Мизены со скоростью, которая очень не нравилась большому пальцу его ноги. Свои полчаса он говорил, не сходя с места и тяжело опираясь на палку, что совсем не способствовало красноречию. После этого Цицерон выступил с самой неудачной речью в своей карьере. Он был сильно ограничен во времени и к тому же сознавал: часть из того, что он говорит, должна защитить его собственную репутацию, и Рабирий тут ни при чем.

Таким образом, до окончания дня оставалось еще немало, когда Цезарь объявил жеребьевку, какая из младших центурий (в отличие от старших восемнадцати центурий) в первом классе будет голосовать сначала. Только тридцать одна сельская триба могла участвовать в жеребьевке. Та триба, которая вытягивала жребий, голосовала до начала общего голосования. Затем все приостанавливалось. Ждали, пока сосчитают голоса этой первой проголосовавшей центурии и объявят результат ожидавшему собранию. По традиции, как бы ни проголосовала выбранная сельская триба, результат влиял на общий результат выборов или суда. Поэтому многое зависело от того, какой трибе достанется жребий и каков будет результат. Если это окажется Корнелия, триба Цицерона, или Папирия, триба Катона, — жди неприятностей.

— Clustumina iuniorum! Юниоры трибы Клустумина!

«Триба Помпея Великого — хороший знак», — подумал Цезарь, покидая трибунал и направляясь на Септу, чтобы занять место у правых мостков, по которым голосующие будут подходить к корзинам и опускать туда свои покрытые воском деревянные таблички.

Названная «Овчарней», потому что напоминала загон, где сортировали овец, Септа представляла собой некрытый лабиринт коридоров, отделенных перегородками, которые можно было передвигать для нужд данного собрания. Центурии всегда голосовали на Септе. Иногда и трибы проводили там свои выборы — если председательствующий магистрат чувствовал, что в колодце комиций нужное количество голосующих не поместится, но не хотел использовать для этого храм Кастора.

«Вот здесь решается моя судьба, — спокойно подумал Цезарь, подходя к странного вида сооружению. — Приговор состоится, как бы ни проголосовали юниоры трибы Клустумина. Я чувствую это нутром. LIBERO — оправдание, DAMNO — обвинение. DAMNO! Должно быть DAMNO!»

В этот важный момент он увидел Красса, с озабоченным видом прохаживавшегося у входа. Хорошо! Если бы это не волновало обычно пассивного Красса, тогда все пропало бы. Но он волновался, явно волновался.

— Когда-нибудь, — сказал Красc подошедшему Цезарю, — какой-нибудь деревенский пастух с краской в руке подойдет ко мне, поставит на мою тогу ярко-красное пятно и скажет мне, что я не могу проголосовать второй раз, если попытаюсь. Они метят овец, так почему не пометить римлян?

— И вот об этом ты сейчас думал?

Красc еле заметно поморщился в знак удивления.

— Да. Но потом я подумал, что метки на римлянах — это не по-римски.

— Ты прав, — сказал Цезарь, отчаянно стараясь не засмеяться, — хотя это могло бы помешать трибам пройти несколько раз, особенно этим городским мошенникам из Эсквилины и Субураны.

— А какая разница? — скучно спросил Красc. — Овцы, Цезарь, овцы. Голосующие — это овцы. Бя-а-а!

Цезарь бросился внутрь, давясь от смеха. Это отучит его верить, что люди — даже такие близкие друзья, как Красc, — относятся к этой процедуре серьезно!

Приговор был — DAMNO. Попарно центурии прошли по коридорам, по двум мосткам, чтобы опустить свои таблички с буквой «D». Помощником Цезаря по контролю за голосованием был его custos Метелл Целер. Когда оба они были уверены, что окончательный вердикт действительно окажется DAMNO, Целер поставил вместо себя Коскония и ушел.

Последовало опасно долгое ожидание. Неужели Целер забыл о зеркале? Или солнце зашло за облако? Или его сообщник на Яникуле заснул? Давай, Целер, скорее!

— Тревога! Тревога! Неприятель! Тревога! Тревога! Неприятель! Тревога! Тревога!

Как раз вовремя!

Так закончился судебный процесс и рассмотрение апелляции старого Гая Рабирия. В жутком смятении голосующие ринулись искать спасения за Сервиевой стеной, чтобы там вооружиться, распределиться по воинским центуриям и отправиться на сборные пункты.

Но Катилина с армией так и не пришел.

Если Цицерон не торопился, идя на Палатин, то у него были все причины для этого. Гортензий ушел, как только закончил свою речь. Его, стонущего, отнесли в паланкин. Менее обеспеченный и из менее родовитой семьи, Цицерон не мог себе позволить такую роскошь, как паланкин. С неподвижным лицом он ждал времени голосования своей центурии, сжимая в руке табличку с буквой «L» — LIBERO. В этот ужасный день не так уж много оказалось голосующих с табличкой, на которой стояла буква «L»! Даже свою собственную центурию он не смог убедить голосовать за оправдание. Теперь Цицерон знал мнение людей первого класса: тридцать семь лет — не такой уж большой срок, чтобы можно было оправдать человека за совершенное некогда убийство.

Боевой клич показался ему чудом, хотя, как и все другие, он почти ожидал, что Катилина обойдет армии, выставленные против него, и налетит на Рим. Несмотря на это, Цицерон не торопился. Смерть внезапно показалась ему предпочтительнее той судьбы, которую, как он теперь понимал, уготовил ему Цезарь. Когда-нибудь — когда Цезарь или какой-нибудь плебейский трибун сочтет, что время пришло, — Марк Туллий Цицерон будет стоять там, где стоял сегодня Гай Рабирий, и его обвинят в измене. Самое большее, на что он мог надеяться, — что его обвинят в maiestas, а не в perduellio. Ссылка и конфискация всего имущества, удаление его имени из списка граждан Рима. Его сын и дочь получат клеймо членов опороченной семьи. Цицерон проиграл больше чем битву. Он проиграл войну. Он — Карбон, а не Сулла.

«Но, — сказал себе Цицерон, когда наконец поднялся по бесконечным ступеням на Палатин, — я не должен мириться с этим. Я не должен позволить Цезарю или кому-нибудь еще считать меня сломленным человеком. Я спас отечество. И я буду утверждать это, пока не умру! Жизнь продолжается. Я буду вести себя так, словно ничто мне не угрожает. Даже думать об этом не стану».

Итак, на следующий день Цицерон весело приветствовал Катула на Форуме. Они пришли туда посмотреть на первое собрание новых плебейских трибунов.

— Благодарю всех богов за Целера! — произнес он, улыбаясь.

— Интересно, — проговорил Катул, — Целер спустил красный флаг по собственной инициативе или Цезарь приказал ему сделать это?

— Цезарь приказал? — тупо переспросил Цицерон.

— Соображай, Цицерон! Соображай! В намерения Цезаря вовсе не входило предавать Рабирия казни. Это испортило бы сладкую победу. — Катул, осунувшийся и усталый, выглядел очень больным и очень старым. — Я боюсь! Цезарь — как Улисс, его жизненная энергия так сильна, что поражает всех, к кому прикасается. Я теряю auctoritas. И когда совсем лишусь его, мне останется только умереть.

— Ерунда! — воскликнул Цицерон, стараясь подбодрить союзника.

— Не ерунда, а неприятный факт. Ты знаешь, я думаю, что мог бы простить этого человека, если бы он не был так уверен в себе. Если бы только Цезарь не был таким надменным, таким невыносимо самонадеянным! Мой отец был Цезарь, и я вижу некоторые его черты в этом Цезаре. Но только слабые намеки. — Катул поежился. — Этот намного умнее, и у него нет сдерживающих начал. Он вообще без тормозов. И я боюсь.

— Жаль, что сегодня не будет Катона, — сказал Цицерон, чтобы сменить тему. — Метеллу Непоту не с кем будет соревноваться на ростре. Странно, как братья Метеллы вдруг начали поддерживать популистские идеи.

— В этом вини Помпея Магна, — презрительно отозвался Катул.

Поскольку Цицерон симпатизировал Помпею еще с тех пор, как они вместе служили у его отца Помпея Страбона в Италийской войне, он мог бы выступить в защиту отсутствующего победителя. Но вместо этого он вдруг ахнул:

— Смотри!

Катул обернулся и увидел, как Марк Порций Катон идет по открытому пространству между Курциевым прудом и колодцем комиций. И под тогой у него была туника. Присутствующие уставились на Катона, разинув рты. И вовсе не потому, что он впервые надел тунику. От самого лба до основания шеи, с обеих сторон лица видны были длинные малиновые полосы, морщинистые и сочившиеся.

— Юпитер! — взвизгнул Цицерон.

— О-о, как я его люблю! — воскликнул Катул и почти побежал ему навстречу. — Катон, Катон, зачем ты пришел?

— Потому что я — плебейский трибун, а сегодня первый день моего срока, — ответил Катон своим обычным громким голосом.

— Но твое лицо! — возразил Цицерон.

— Лица залечиваются, а неправильные действия — никогда. Если меня не будет на ростре, чтобы сразиться с Непотом, он переступит все границы.

И под аплодисменты Катон поднялся на ростру и занял свое место среди остальных девяти членов трибуната, чтобы вступить в должность. Он не обращал внимания на приветственные возгласы. Он во все глаза смотрел на Метелла Непота. Человек Помпея. Подлец!

Поскольку плебейских трибунов выбирал не весь народ Рима, а только плебеи и поскольку эти трибуны служили только интересам плебеев, заседания Плебейского собрания не были официальными в таком широком смысле, как трибутные или центуриатные комиции. Поэтому собрание началось и закончилось малой церемонией — не было истолкования предзнаменований, не читались ритуальные молитвы. Эти опущения значительно добавили Плебейскому собранию популярности. У всех было хорошее настроение. Никаких скучных литаний, никаких болтунов-авгуров, которых приходится терпеть.

Сегодняшний созыв Плебейского собрания был особенно многолюдным. С прежними плебейскими трибунами простились довольно мило. Лабиену и Руллу достались все лавры. После этого началось само собрание.

Первым взял слово Метелл Непот, что никого не удивило. Катон решил быть оппонентом. Тема выступления Непота была злободневной — казнь граждан без суда; речь — великолепной. Оратор переходил от иронии к метафоре, потом к гиперболе.

— Поэтому я предлагаю провести плебисцит, такой мягкий, благосклонный, ненавязчивый, что, вероятно, все присутствующие согласятся со мной и сделают мое предложение законом! — сказал Непот в заключение длинной речи, которая заставляла аудиторию то плакать, то смеяться, а порой и задуматься. — Никаких смертных приговоров, никаких ссылок, никаких штрафов. Коллеги, все, что я предлагаю, — чтобы любого, кто казнит римских граждан без суда, навсегда лишать права выступать на публике! Разве это не справедливо? Разящий голос умолкает навсегда, у безъязыкого нет больше власти над массами! Вы согласны со мной? Вы согласны заткнуть рты чудовищам, одержимым манией величия?

Марк Антоний руководил аплодисментами, которые, как лавина, обрушились на Цицерона и Катула. Только голос Катона смог перекрыть их.

— Я налагаю вето! — выкрикнул он.

— Чтобы защитить свою собственную шею! — презрительно сказал Непот, когда рев стих и все могли слышать, что последует. Он посмотрел на Катона сверху вниз нарочито удивленно. — Да от нее, кажется, немного и осталось, Катон! Что случилось? Ты забыл заплатить шлюхе или это ей пришлось дать тебе немного денег, чтобы у тебя что-то шевельнулось пониже пупка?

— Как ты можешь называть себя аристократом, Цецилий Метелл? — спросил Катон. — Ступай домой, Непот, ступай домой и промой хорошенько свой рот! Почему на священном собрании римлян мы должны слушать отвратительные инсинуации?

— А почему мы должны подчиняться сомнительному сенаторскому декрету, дающему кое-кому право казнить людей, которые намного больше римляне, чем сами палачи? Я никогда не слышал, чтобы прабабка Лентула Суры была рабой или что у отца Гая Цетега свиной помет за ушами!

— Я отказываюсь принимать участие в соревновании по вульгарным выражениям, Непот! Ты можешь заниматься пустословием и кричать тут хоть до следующего декабря, пока не охрипнешь, — это ничего не изменит! — орал Катон. Полосы на его лице выступили темно-красными жгутами. — Я налагаю вето на твое предложение, и что бы ты ни говорил, это ничего не изменит!

— Конечно, ты налагаешь вето! Если бы ты не сделал этого, Катон, ты никогда больше не выступил бы перед публикой. Ведь именно ты уговорил сенаторов Рима стать дикарями! Неудивительно! Говорят, твоя прабабка была необразованной дикаркой. Вполне подходящая пара для глупого старика из Тускула! Для старика, которому следовало оставаться в Тускуле и чесать за ухом у своих свиней, а не ехать в Рим и чесать там за ухом у своей красотки!

«Ну, если это не спровоцирует сейчас драку, — думал Непот, — то ничто на земле не сможет вызвать ее! На его месте я бы уже дрался на кинжалах, врукопашную. Плебеи глотают оскорбления, как собаки блевотину, а это значит, что я побеждаю. Ударь меня, Катон, ну, дай мне в глаз!»

Катон не сделал ни того, ни другого. С героизмом стоика — и только он один знал, чего это ему стоило, — он повернулся и отошел вглубь ростры. На миг толпе захотелось выразить неодобрение при виде столь трусливого поступка, но Агенобарб опередил Марка Антония и начал неистово аплодировать этой великолепной демонстрации самоконтроля и презрения.

Луций Кальпурний Бестия спас победу Непота, начав очень остроумную атаку на Цицерона и его senatus consultum ultimum. Плебеи были в восторге, и собрание прошло энергично и очень оживленно.

Когда Непот решил, что аудитория уже пресытилась казнью римских граждан, он сменил тему.

— Кстати, о некоем Луций Сергии Катилине, — начал он тоном приятельской беседы. — От меня не ускользнул тот факт, что на военном фронте абсолютно ничего не произошло. Катилина и его так называемые противники рассеяны по Этрурии, Апулии и Пицену, отделенные друг от друга многими ласкающими слух безопасными милями. А кого же имеем мы? — спросил он, подняв правую руку с растопыренными пальцами. — Мы имеем Гортензия и его больной палец. — Он загнул один палец руки. — У нас еще есть Глиняшка Метелл из козлиной ветви. — Еще один загнутый палец. — Да, есть царь, Рекс, доблестный противник… кого? Кого? О, никак не могу вспомнить!

Остались незагнутыми большой палец и мизинец. Но выступающий не стал дальше перечислять и всей ладонью хлопнул себя по лбу.

— О-о, как я мог забыть моего собственного брата? Предполагалось, что он будет там, но он приехал в Рим, чтобы принять участие в акте справедливости! Думаю, мне надо простить его, озорника.

Эта реплика заставила выйти вперед Квинта Минуция Терма.

— К чему ты клонишь, Непот? — спросил он. — Какая беда случилась на этот раз?

— Беда? — Непот театрально отпрянул. — Терм, Терм, пожалуйста, не разводи костер под своей задницей, чтобы не закипеть! С таким именем тебе лучше подходит что-то тепловатое, дорогой мой! — щебетал он, хлопая ресницами под общий хохот плебеев. — Нет, мой сладкий, я просто хотел напомнить нашим замечательным плебеям, присутствующим здесь, что у нас есть какие-то армии, чтобы сразиться с Катилиной — когда они отыщут его. Север нашего полуострова — большая территория, там легко можно заблудиться. Особенно учитывая утренний туман в верховьях Тибра. Трудно даже найти место, чтобы опорожнить свои порфирные ночные горшки!

— У тебя есть какие-нибудь предложения? — грозно спросил Терм. Он героически старался подражать Катону, но Непот стал посылать ему воздушные поцелуи, и толпа захохотала.

— А, у меня есть предложение! — весело ответил Непот. — Я вот тут стоял и смотрел на лицо Катона — pipinna, pipinna! — и перед моими глазами вдруг мелькнуло другое лицо. Нет, уважаемый, не твое! Вон, видишь, там? Вон тот отважный человек, на цоколе, четвертый от края, среди бюстов консулов? Красивое лицо, по-моему! Такие светлые волосы, такие красивые голубые глаза! Не такие огромные, как у тебя, конечно, но все равно неплохие.

Непот поднес ладони рупором ко рту и крикнул:

— Эй, там, гражданин! Да, ты, в заднем ряду, как раз около бюстов консулов! Ты можешь прочитать имя? Да, правильно, этот, с золотыми волосами и голубыми глазами! Кто это? Помпей? Который Помпей? Ты сказал Manus? Magus? О-о, Magnus! Спасибо, квирит, спасибо! Его имя — Помпей Магн!

Терм сжал кулаки.

— Не смей! — зло крикнул он.

— Чего не сметь? — невинно спросил Непот. — Хотя признаю, что Помпей Магн смеет все. Разве найдутся ему равные в сражении? Думаю, нет. И сейчас он в Сирии, закончив все свои сражения, готовится возвратиться домой. Восток покорен, и Гней Помпей Магн — победитель. А про козлиных Метеллов и «царственных» Рексов такого сказать нельзя! Хотел бы я пойти на войну с кем-нибудь из них, а не с Помпеем Магном! Каких пустяковых противников они, должно быть, повстречали, чтобы претендовать на триумфы! Да я бы был настоящим героем, если бы отправился в поход с ними. Я мог бы быть как Гай Цезарь и прятать мои редеющие волосы под венком из дубовых листьев!

Непот поприветствовал Цезаря, стоявшего на ступенях курии Гостилия с венком на голове.

— Я предлагаю, квириты, провести небольшой плебисцит. Согласны ли вы достойно встретить Помпея Магна и дать ему специальное поручение — уничтожить причину, по которой мы все еще терпим этот бесконечный senatus consultum ultimum? Я имею в виду — надо бы вернуть домой Помпея Магна, чтобы он покончил с тем, что представитель козлиной ветви не может даже начать, — с Катилиной!

И опять раздавались приветственные возгласы, пока Катон, Терм, Фабриций и Луций Марий не наложили вето и на последнее предложение.

Председатель коллегии, наделенный правом созывать собрание, Метелл Непот решил, что сказанного и сделанного достаточно. Вполне удовлетворенный, он закрыл собрание и ушел, держась за руки со своим братом Целером. По дороге он жизнерадостно принимал аплодисменты развеселившихся плебеев.

— А тебе понравилось бы, — спросил Цезарь, присоединяясь к ним, — ходить лысым, когда твое родовое имя означает «пышноволосый»?

— Твой папа не должен был жениться на Аврелии Котта, — ответил Непот, не смущаясь. — Никогда не встречал ни одного Аврелия Котту, у кого к сорока годам голова не была бы похожа на яйцо.

— Ты знаешь, Непот, до сегодняшнего дня я не знал, что у тебя такой талант демагога. Там, на ростре, ты показал настоящий стиль. Они ели у тебя с руки. И мне так понравилось твое выступление, что я даже простил тебе выпад по поводу моих волос.

— Должен признаться, я ужасно повеселился. Однако мне ничего нельзя будет сделать, пока Катон на все налагает вето.

— Согласен. Год предстоит неудачный. Но по крайней мере, когда придет срок баллотироваться на более высокий пост, выборщики вспомнят тебя с большой теплотой. Даже я мог бы за тебя проголосовать.

Братья Метеллы шли на Палатин, но прошли немного по Священной улице к Общественному дому, чтобы проводить Цезаря.

— Я так понимаю, что ты возвращаешься в Этрурию? — спросил Цезарь Целера.

— Завтра на рассвете. Я бы хотел, чтобы у меня был шанс сразиться с Катилиной, но наш полководец Гибрид хочет, чтобы я был на границах Пицена. Катилине слишком далеко идти до Пицена, он обязательно споткнется о кого-нибудь. — Целер с любовью сжал запястье брата. — Твоя реплика об утреннем тумане в верховьях Тибра была замечательна, Непот.

— Ты не шутил насчет отзыва Помпея домой? — поинтересовался Цезарь.

— Практически в этом мало смысла, — серьезно ответил Непот. — Готов признаться: я сказал это скорее просто для того, чтобы посмотреть, как отреагируют люди. Однако если бы Помпей оставил свою армию и вернулся домой один, на дорогу ему потребовалось бы не больше пары месяцев — в зависимости от того, как быстро он получит требование возвратиться.

— Через два месяца даже Гибрид заставил бы Катилину сразиться, — сказал Цезарь.

— Конечно, ты прав. Но, послушав сегодня Катона, я теперь не уверен, что хочу провести целый год в Риме с его вечным вето. Ты понял это, когда сказал, что у меня будет неудачный год. — Непот вздохнул. — Урезонить Катона невозможно! Его не заставишь выслушать чужое мнение, сколько бы здравого смысла оно в себе ни заключало! И запугать его немыслимо!

— Говорят, — сказал Целер, — что он даже тренировался. Заранее готовился к тому дню, когда доведет своих коллег плебейских трибунов до белого каления, и они сбросят его с Тарпейской скалы. Когда Катону было два года, вождь марсов Силон держал его над обрывом и показывал на острые камни, угрожая кинуть туда. Но маленькое чудовище просто висело у него в руках и отказывалось подчиниться.

— Да, Катон таков, — усмехнулся Цезарь. — Так оно все и случилось, мне Сервилия рассказывала. Возвращаясь к твоему трибунату, Непот. Я тебя правильно понял? Ты думаешь об отставке?

— Скорее о том, как довести Сенат до такого состояния, чтобы он применил ко мне senatus consultum ultimum.

— Ты все время будешь твердить, что надо вернуть Помпея домой.

— Не думаю, что это понравится сторонникам Катула, Цезарь.

— Именно.

— Однако, — сдержанно сказал Непот, — если бы я предложил народу отстранить Гибрида за некомпетентность и привести нашего Магна домой с теми же полномочиями и боевыми порядками, какие были у него на Востоке, это вызвало бы большое недовольство. Затем, если бы я добавил к первоначальному законопроекту еще немного — скажем, разрешить Магну сохранить прежние полномочия и прежние армии в Этрурии и выдвинуться на должность консула на следующий год in absentia, — как ты думаешь, этого будет достаточно, чтобы вызвать мощное извержение?

Цезарь засмеялся:

— Я бы сказал, вся Италия будет покрыта горячим пеплом!

— Ты известен как дотошный знаток законов, великий понтифик. Ты не откажешься мне помочь разработать детали?

— Не откажусь.

— Будем помнить об этом. Просто на случай, если к следующему январю Гибрид все еще не сможет покончить с Катилиной. Я бы хотел закончить срок моего трибуната отлучением от должности!

— От тебя будет вонять хуже, чем от легионерского шлема, Непот, но только для таких, как Катул и Метелл Сципион.

— Запомни также, Цезарь, что понадобится весь народ, а это значит, я не могу созвать собрание. Для этого мне нужен будет хотя бы претор.

— Интересно, — обратился Цезарь к Целеру, — о каком преторе может думать твой брат?

— Не имею понятия, — серьезно ответил Целер.

— И после того, как тебя заставят уйти из трибуната, Непот, ты отправишься на восток, к Помпею Магну.

— На восток, к Помпею Магну, — подтвердил Непот. — Так они не посмеют применить запрет, когда я вернусь домой — с тем же самым Помпеем Магном.

Братья Метеллы тепло попрощались с Цезарем и пошли своей дорогой. Цезарь смотрел им вслед. Отличные союзники! «Но беда в том, — подумал он, вздохнув и входя в дом, — что никогда не знаешь, когда все может измениться. Союзники нынешнего месяца могут обернуться противниками в следующем. Никогда не знаешь».

С Юлией было легко. Когда Цезарь послал за ней, она бросилась к нему, крепко обняла.

— Папа, я все понимаю! Даже то, почему ты не мог видеть меня целых пять дней! Какой ты умный! Ты навсегда поставил Цицерона на место!

— Ты так думаешь? Я нахожу, что большинство людей не знают своего места. Именно потому кто-то, например я, вынужден ставить их на это место.

— О-о, — с сомнением протянула Юлия.

— А что насчет Сервилии?

Она села ему на колени и стала целовать белые ниточки морщинок у глаз.

— А что сказать, папа? Я знаю, где мое место. С этого места я не могу судить тебя. Брут такого же мнения. Мы решили считать, что ничего не изменилось. — Она пожала плечами. — И правда, ничего не изменилось.

— Какая умная птичка сидит в моем гнезде! — Цезарь прижал к себе дочь и стиснул ее так крепко, что она чуть не задохнулась. — Юлия, ни один отец не смел и мечтать о такой дочери! Я счастлив. Я не променял бы тебя на Минерву и Венеру в одном лице!

За всю свою жизнь Юлия не была так счастлива, как в этот момент, но она была достаточно мудрой птичкой, чтобы не расплакаться. Мужчинам не нравятся женщины, которые плачут. Мужчинам нравятся женщины, которые смеются сами и заставляют смеяться их. Быть мужчиной так трудно: вся эта общественная борьба, необходимость зубами и когтями добиваться своего, когда кругом таятся враги. Женщину, которая дает мужчинам больше радости, чем страданий, всегда будут любить. И Юлия теперь знала, ее будут любить всегда. Недаром она была дочерью Цезаря. Некоторым вещам Аврелия не могла ее научить, и этим вещам она научилась сама.

— В таком случае, насколько я понял, — сказал Цезарь, прижавшись щекой к ее волосам, — наш Брут не даст мне в глаз при следующей встрече?

— Конечно нет! Если Брут будет думать о тебе из-за этого хуже, ему придется дурно думать и о своей матери.

— Очень правильно.

— Ты видел Сервилию в эти пять дней, папа?

— Нет.

Небольшая пауза. Юлия шевельнулась, собралась с силами, чтобы продолжить разговор:

— Юния Терция — твоя дочь.

— Думаю, да.

— Я хочу познакомиться с ней.

— Это невозможно, Юлия. Даже я не видел ее.

— Брут говорит, что по характеру она похожа на мать.

— Если это так, — сказал Цезарь, сняв Юлию с колен и поднимаясь, — лучше, чтобы ты ее не знала.

— Как ты можешь быть вместе с кем-то, кто тебе не нравится?

— С Сервилией?

— Да.

Расцвела его чудесная улыбка, глаза сощурились, скрыв белые веера в уголках.

— Если бы я знал это, птичка, я был бы достойным отцом своей хорошей дочери. Но я не знаю. Иногда я думаю, что даже боги этого не понимают. Может быть, все мы ищем в другом человеке нечто вроде эмоционального завершения, хотя так никогда и не находим. Во всяком случае, мне так кажется. А наши тела выдвигают требования, которые противоречат нашему разуму, и все запутывается еще больше. Что касается Сервилии, — Цезарь дернул плечом, — она — моя болезнь.

И он ушел. Юлия тихо постояла, сердце ее готово было выпрыгнуть из груди. Сегодня она перешла мост. Детство закончилось. Она стала взрослой. Цезарь протянул ей руку и помог перейти на его сторону. Он открыл ей свою душу, и она почему-то знала, что раньше он не пускал туда никого, даже свою мать. И Юлия стала танцевать. И так, танцуя, она оказалась возле комнат Аврелии.

— Юлия! Танцы — это вульгарно!

«И это, — подумала Юлия, — моя бабушка!» Вдруг ей стало так жаль свою бабушку, что она обняла ее и чмокнула в обе щеки. Бедная, бедная бабушка! Сколько в жизни она, наверное, упустила! Неудивительно, что она и папа то и дело ссорятся!

— Мне было бы удобнее, если бы в будущем ты приходил в мой дом, — сказала Сервилия, входя в комнаты Цезаря на улице Патрициев.

— Это не твой дом, Сервилия, это дом Силана. Бедняга и так уже терпит достаточно, чтобы еще видеть, как я прихожу в его дом совокупляться с его женой! — резко возразил Цезарь. — Мне нравилось поступать так с Катоном, но Силана я так не оскорблю. Странно, что у тебя, патрицианки, порой бывают понятия, достойные шлюхи из субурских трущоб!

— Как хочешь, — смирилась она и села.

Цезарю подобная реакция немало сказала. Сервилия могла бы ему даже нравиться, но к этому времени он уже достаточно хорошо ее знал. И тот факт, что она сидела одетая, а не стояла, привычно раздеваясь, сообщил ему, что она чувствует себя далеко не так уверенно, как хочет представить. Поэтому он тоже сел в кресло, из которого мог наблюдать за ней, и в котором она видела его целиком — с головы до ног. Его поза была величественной: правая нога чуть выдвинута вперед, левая рука на спинке кресла, правая на коленях, голова высоко поднята.

— Мне полагалось бы задушить тебя, — сказал он после некоторого молчания.

— Силан тоже думал, что ты изрубишь меня на куски и скормишь волкам.

— Действительно? Это интересно!

— О, он был целиком на твоей стороне! Как вы, мужчины, защищаете друг друга! Он имел безрассудство сердиться на меня, потому что — хотя я не понимаю, почему! — моя записка заставила его голосовать за казнь заговорщиков. Подобной ерунды мне не приходилось слышать!

— Ты считаешь себя экспертом в политике, моя дорогая, но на самом деле ты — политическая невежда. Ты никогда не сможешь наблюдать за тем, как сенаторы делают политику. Существует большая разница между политикой сенаторов и политикой в комициях. Я думаю, что мужчины, вращающиеся в обществе, хорошо знают, что рано или поздно у них вырастут рога, но ни один мужчина не ожидает, что рога у него покажутся во время заседания Сената. И тем более — в самый важный момент дискуссии, — жестко произнес Цезарь. — Разумеется, ты заставила его голосовать за казнь! Если бы он проголосовал вместе со мной, вся Палата сделала бы вывод, что он — мой сводник. У Силана нет здоровья, но у него есть гордость. Почему же еще, ты думаешь, он молчал, когда узнал о нашей связи? Записку прочитала половина Сената. Ты фактически ткнула Силана носом в свои делишки, ведь так?

— Я вижу, что ты на его стороне, как он — на твоей.

Цезарь шумно вздохнул, возведя глаза к потолку.

— Сервилия, единственная сторона, на которой я пребываю, — это моя собственная.

— Да уж, конечно!

Последовавшее молчание прервал Цезарь.

— Наши дети намного мудрее, чем мы. Они восприняли случившееся очень хорошо и здраво.

— Да? — равнодушно переспросила она.

— Ты не говорила с Брутом об этом?

— Нет. С тех пор как это произошло и Катон пришел, чтобы сообщить Бруту, что его мать — шлюха. На самом деле он сказал «проститутка». — Она улыбнулась. — Я сделала фарш из его лица.

— А-а, так вот в чем дело! В следующий раз, когда я увижу Катона, я скажу ему, что понимаю его чувства. Я тоже испытал на себе твои когти.

— Только в таком месте, где не видно.

— Я так понимаю, что должен быть благодарен тебе за такую милость.

Сервилия подалась вперед.

— У него страшный вид? Я очень его располосовала?

— Ужасно. Он выглядит так, словно на него напала гарпия. — Цезарь усмехнулся. — Если подумать, «гарпия» подходит тебе лучше, чем «шлюха» или «проститутка». Однако не слишком зазнавайся. У Катона хорошая кожа, так что со временем шрамы исчезнут.

— На тебе тоже шрамы исчезают.

— Это потому, что у меня и Катона одинаковый тип кожи. Боевой опыт учит мужчину, какие рубцы останутся, а какие пройдут. — Еще один шумный вздох. — Что же мне с тобой делать, Сервилия?

— Задать такой вопрос — все равно что левый сапог надеть на правую ногу, Цезарь. Инициатива должна исходить от меня, а не от тебя.

Цезарь хихикнул.

— Чушь, — тихо сказал он.

Она побледнела.

— Ты хочешь сказать, что я люблю тебя больше, чем ты меня.

— Я вообще тебя не люблю.

— Тогда почему же мы вместе?

— Ты нравишься мне в постели. Это редкость для женщины твоего класса. Мне нравится такая комбинация. И у тебя между ушей значительно больше, чем у большинства женщин. Даже если ты и гарпия.

— Значит, ты считаешь, что именно там он находится? — спросила она, отчаянно желая отвлечь его от ее ошибок.

— Что?

— Наш мыслительный аппарат.

— Спроси любого армейского хирурга или солдата, и он тебе ответит. Cerebrum, мозг. То, о чем спорят философы, — не cerebrum, это animus, разумное начало, мысль. Одушевленный ум, душа. Та часть человеческого духа, в которой могут зарождаться сверхрациональные идеи, от музыки до геометрии. Та часть личности, которая умеет парить. Она находится в том месте, которого мы не знаем. Голова, грудь, живот… — Он улыбнулся. — Она может прятаться даже в больших пальцах наших ног. Логично, если вспомнить, как подагра вывела из строя Гортензия.

— Я считаю, что ты ответил на мой вопрос. Теперь я знаю, почему мы вместе.

— Почему?

— Из-за этого. Я — твой оселок. Ты оттачиваешь на мне свой ум, Цезарь.

Сервилия встала с кресла и стала раздеваться. Вдруг Цезарь страстно захотел ее. Не ласкать, нет. Гарпию нежностью не укротить. Гарпия — это гротеск, ее надо брать на полу, заломить ее когти за спину, вонзить зубы ей в шею — и брать, брать, брать.

Грубость всегда укрощала Сервилию. Когда он перенес ее с пола на кровать, она стала податливой, мягкой, похожей на котенка.

— Любил ли ты хоть одну женщину? — спросила она.

— Цинниллу, — вдруг ответил он и закрыл глаза, чтобы скрыть слезы.

— Почему? — спросила гарпия. — В ней ведь не было ничего особенного. Она не была ни остроумна, ни умна. Хотя и патрицианка.

Вместо ответа Цезарь отвернулся от нее и сделал вид, что уснул. Говорить с Сервилией о Циннилле? Никогда!

«Почему же я так любил ее — если то, что я чувствовал к ней, можно назвать любовью? Циннилла была моя с того самого времени, как я взял ее за руку и увел в свой дом из дома Гая Мария. В те дни Марий стал уже слабоумной тенью себя. Сколько мне было лет тогда? Тринадцать? А ей — всего семь, обожаемой малышке. Такая смуглая, пухлая, нежная… Как мило она поднимала верхнюю губу, когда улыбалась… А она много улыбалась. Олицетворенная кротость. Для нее ничего не существовало, только я. Любил ли я ее так сильно просто потому, что мы были вместе еще детьми? Или потому, что, приковав меня к жречеству и женив на незнакомой девочке, старый Гай Марий подарил мне нечто такое драгоценное, чего я уже никогда не встречу?»

Цезарь вдруг сел и шлепнул Сервилию по заднице так крепко, что до конца дня у нее не сходило красное пятно.

— Время уходить, — сказал он. — Давай, Сервилия, уходи. Уходи быстро!

Она торопливо ушла, не сказав ни слова. Что-то в его лице наполнило ее таким же ужасом, какой она сама вызывала у Брута. Как только она ушла, Цезарь уткнулся в подушку и заплакал — так, как не плакал с тех пор, как умерла Циннилла.

В том году Сенат больше ни разу не собирался. Ничего необычного в этом не было, поскольку официального расписания заседаний не существовало: они созывались магистратом, и обычно это делал консул, у которого были фасции на данный месяц. В декабре настала очередь Антония Гибрида, но Цицерон его заменил и в полной мере удовлетворил свою жажду власти. К тому же из Этрурии не поступало известий, стоящих того, чтобы выманивать сенаторов из их нор. Трусы! Кроме того, старший консул не был уверен, что Цезарь не выкинет еще что-нибудь, если дать ему хоть полшанса. Каждый день комиций Метелл Непот пытался уволить Гибрида, а Катон все налагал вето. Аттик и другие всадники, сторонники Цицерона из восемнадцати старших центурий, много трудились, чтобы заставить народ разделить точку зрения Сената. И все же оставалось много мрачных лиц. И еще более мрачных взглядов — взглядов со всех сторон.

И еще один фактор, на который не рассчитывал Цицерон, — некоторые молодые люди. Лишенные своего любимого отчима, Антонии записались в члены «Клуба Клодия». При обычных обстоятельствах никто в возрасте и положении Цицерона не заметил бы их. Но заговор Катилины и его последствия вывели их из тени. И какое огромное влияние приобрели эти юнцы! О нет, не среди первого класса, а на всех уровнях ниже его.

Подходящий пример — молодой Курион. Неуправляемый до предела, он даже побывал под арестом в своей комнате, куда его запер старший Курион, уже не знавший, как справиться с пьянством, играми и сексуальными подвигами. Но это, естественно, не помогло. Марк Антоний освободил молодого Куриона, и их обоих видели в грязной таверне, где они пьянствовали, проигрывали большие деньги и целовали всех шлюх подряд. А теперь у молодого Куриона появилось дело, и внезапно он открылся со стороны, не имеющей ничего общего с пороком. Молодой Курион был намного умнее своего отца. Каждый день блестяще выступал на Форуме, будоража людей.

И еще Децим Юний Брут Альбин, сын и наследник семьи, традиционно выступавшей против всякой популистской инициативы. Например, Децим Брут Галльский был одним из самых ожесточенных противников братьев Гракхов, родственник ветви Семпрониев с родовым именем Тудитан. Симпатии традиционно переходили из поколения в поколение, и это означало, что молодой Децим Брут должен поддерживать таких людей, как Катул, а не разрушителей устоев вроде Гая Цезаря. А вместо этого Децим Брут торчал на Форуме, подстрекая Метелла Непота, приветствуя появление Цезаря и стараясь понравиться всем, от вольноотпущенников до граждан четвертого класса. Еще один умный и способный молодой человек, который явно не соблюдал принципов, поддерживаемых boni, и общался с плохими людьми.

Что касается Публия Клодия, ну… Со времени суда над весталками прошло десять лет. Все знали, что Клодий — самый яростный враг Катилины. И вот он с огромным количеством клиентов (как ему удалось набрать клиентов больше, чем было у его старшего брата Аппия Клавдия?) создает неприятности для врагов Катилины! Вечно таскается под руку со своей несносной женой — это уже колоссальное публичное оскорбление! Женщины не ходят на Форум. Женщины не слушают собрания комиций с какого-нибудь возвышения. Женщины не поднимают голоса, приветствуя или, наоборот, непристойно оскорбляя кого-нибудь. Фульвия все это проделывала — и публике это явно нравилось. Хотя бы потому, что она была внучкой Гая Гракха, который не оставил потомства по мужской линии.

Никто всерьез не воспринимал Антониев до казни их отчима. Возможно, люди просто не видели дальше скандалов, которые неизменно сопровождали братьев Антониев? Ни один из троих не блистал ни способностями, ни умом — в этом им не сравниться с молодым Курионом, Децимом Брутом или Клодием, — но было в них нечто, что нравилось толпе больше ума и способностей. Они притягивали к себе людей так же, как выдающиеся гладиаторы или возницы на колесницах. Людей восхищала их физическая форма, их превосходство над обычными гражданами благодаря простой мускульной мощи. Марк Антоний имел привычку появляться одетым только в тунику, что позволяло людям любоваться массивными бицепсами, икрами, широкими плечами, плоским животом. Его грудь была как свод храма, а предплечья — как дубовые стволы. Тунику он носил в обтяжку, откровенно демонстрируя очертания своего пениса, чтобы все знали: им не показывают фальшивку, искусственную прокладку. Женщины вздыхали и падали в обморок. Мужчины чувствовали себя несчастными, готовыми провалиться сквозь землю. Он был очень некрасив, Марк Антоний: большой нос крючком, нависающий над огромным, агрессивным подбородком; рот — маленький, с толстыми губами, глаза слишком близко поставлены, щеки — толстые, рыжеватые волосы — густые, жесткие, вьющиеся. Женщины шутили, что очень трудно найти его рот для поцелуя: оказываешься зажатой между носом и подбородком. Короче, Марку Антонию (да и его братьям тоже, хотя и в меньшей степени) не обязательно было быть великим оратором или ловким судебным угрем. Он просто расхаживал, покачиваясь, как внушающее всем ужас чудовище.

Вот несколько очень веских причин, по которым Цицерон не созывал Сенат в последние дни своего консульского срока, — как будто ему не хватало и одного Цезаря, чтобы затаиться.

Но в последний день декабря, когда солнце уже уходило на отдых, старший консул явился в Трибутное собрание, чтобы сложить с себя полномочия. Он долго и упорно работал над своей прощальной речью, желая покинуть сцену со словами, подобных которым Рим до сих пор не слышал. Его честь требовала этого. Даже если бы Антоний Гибрид был в Риме, он не составил бы конкуренции. Но вышло так, что Цицерон солировал. Замечательно!

— Квириты, — начал он сладкозвучным голосом, — этот год был знаменательным для нашего Рима…

— Вето, вето! — выкрикнул Метелл Непот из колодца комиций. — Я налагаю вето на любые твои речи, Цицерон! Ни одному из тех, кто без суда казнил римских граждан, нельзя давать возможности оправдать содеянное! Закрой свой рот, Цицерон! Принеси клятву и сойди с ростры!

Наступила абсолютная тишина. Конечно, старший консул надеялся, что собрание будет многочисленным и это оправдает перенос места сбора из колодца комиций к ростре храма Кастора, но народу пришло мало. Аттику кое-чего удалось добиться: присутствовали все всадники, сторонники Цицерона, и, похоже, числом они превосходили оппозицию. Но то, что Метелл Непот наложит вето на нечто столь традиционное, как право уходящего консула на речь, — об этом Цицерон не подумал. И с этим ничего нельзя было поделать. И неважно, сколько сторонников Цицерона собралось, много или мало. Второй раз за короткий период Цицерон всем сердцем пожелал, чтобы до сих пор действовал закон Суллы, запрещавший трибунам накладывать вето. Но этот закон больше не действовал. И Цицерон уже ничего не мог сказать. Ни одного слова!

И он начал приносить клятву по древней формуле, закончив ее словами:

— Я также клянусь, что я один, без чьей-либо помощи, спас отчизну, что я, Марк Туллий Цицерон, консул Сената и народа Рима, сохранил законное правление и защитил Рим от врагов!

После этих слов Аттик позаботился об оглушительных аплодисментах. Не было молодежи, которая лаяла бы или свистела. В канун Нового года у сопляков нашлись дела поинтереснее, чем наблюдать, как Цицерон сдает полномочия. «В некотором роде это победа», — думал Марк Туллий Цицерон, спускаясь с ростральных ступеней и протягивая руки к Аттику. В следующий момент на его голове уже красовался лавровый венок. И толпа на руках пронесла его весь путь до лестницы Кольчужников. Жаль, что не было Цезаря, чтобы увидеть это. Но, как все вновь избранные магистраты, Цезарь не мог присутствовать. Завтра он и новые магистраты вступят в должность, принеся присягу в храме Юпитера Наилучшего Величайшего, и начнется то, чего Цицерон очень боялся. Особенно в той части, которая касалась Цезаря. Для boni наступающий год будет несчастливым.

Завтрашний день подтвердил его предчувствия. Как только закончилась официальная церемония принесения присяги, и был выправлен календарь, новый городской претор Гай Юлий Цезарь покинул первое собрание Сената и поспешил в колодец комиций, чтобы созвать Трибутное собрание. Очевидно, что все было организовано заранее. Цезаря ожидали только те, кто придерживался популистских взглядов, от молодежи до его сторонников-сенаторов и обязательной толпы людей, стоящих по своему положению чуть выше неимущих, реликты долгих лет, прожитых Цезарем в Субуре, — все эти евреи в своих шапочках, римские граждане, кому с молчаливого согласия Цезаря удалось зачислить себя в списки сельской трибы, вольноотпущенники, мелкие торговцы, также входящие в сельские трибы. По краям колодца комиций толпились их жены и сестры, дочери и тети.

Обычный низкий голос Цезаря сменился новым, ораторским. Городской претор заговорил высоким чистым тенором, который был очень хорошо слышен повсюду, сколько бы народа ни собралось.

— Люди Рима, я собрал вас здесь сегодня, чтобы вы были свидетелями моего протеста против нанесенного Риму оскорбления, такого чудовищного, что плачут даже боги! Более двадцати лет назад храм Юпитера Наилучшего Величайшего сгорел. В юности я был flamen Diaslis, специальным жрецом Юпитера Наилучшего Величайшего, а теперь, в зрелые лета, я стал великим понтификом и опять служу Великому Богу. Сегодня, вступая в должность, я должен был принести присягу в новом храме, который надлежало построить Квинту Лутацию Катулу по поручению Луция Корнелия Суллы Счастливого. Поручение было дано восемнадцать лет назад. Люди Рима, я испытал стыд! Стыд! Я унизился перед Великим Богом, я плакал, прикрываясь своей toga praetexta. Я не мог взглянуть в лицо новой великолепной статуи Великого Бога, заказанной и оплаченной моим дядей Луцием Аврелием Коттой и его коллегой-консулом Луцием Манлием Торкватом! Да, всего лишь несколько дней назад в храме Юпитера Наилучшего Величайшего не было статуи Великого Бога!

Всегда выделявшийся даже среди самого большого скопления народа, Цезарь, став городским претором, казался еще выше и величественнее. Сила, которая таилась в нем, изливалась наружу, она овладела в толпе каждым, покорила, поработила.

— Как такое возможно? — спросил он толпу. — Почему Юпитер, этот руководящий дух Рима, проигнорирован, оскорблен, очернен? Почему стены храма не демонстрируют того величайшего искусства, которое может предложить наше время? Почему Минерва и Юнона существуют как воздух, как ничто? Ни одной их статуи, даже выполненной в дешевой обожженной глине? Где позолота? Где колесницы? Где великолепная лепнина, где удивительной красоты полы?

Цезарь помолчал, глубоко вдохнул, грозно посмотрел на собравшихся.

— Я могу сказать вам это, квириты! Деньги, предназначенные для всего этого, остались в кошельке Катула! Все эти миллионы сестерциев, которые казна Рима выделила Квинту Лутацию Катулу, остались на банковском счету самого Катула! Я был в казначействе и попросил записи расходов. Но их нет! Нет записей, свидетельствующих о судьбе множества сумм, выплаченных Катулу за все минувшие годы! Кощунство! Вот даже каким словом это следует охарактеризовать! Человек, которому доверили воссоздать дом Юпитера Наилучшего Величайшего в еще большей красе и великолепии, чем прежний, позорно дезертировал, прибрав деньги!

Резкая обличительная речь продолжалась. Толпа возмущалась все больше и больше. То, что говорил Цезарь, было правдой. Ведь все это видели.

С Капитолия прибежал Квинт Лутаций Катул в сопровождении Катона, Бибула и остальных boni.

— Вот он! — крикнул Цезарь, указывая на Катула. — Посмотрите на него! О-о, какая наглость! Какая опрометчивость с его стороны! Однако, квириты, следует признать его смелость, не правда ли? Посмотрите, как бежит этот мошенник! Как он может столь быстро двигаться под таким тяжелым грузом государственных денег? Квинт Лутаций Расхититель! Растратчик, растратчик!

— Что все это значит, praetor urbanus? — грозно спросил запыхавшийся Катул. — Сегодня feriae, праздничный день, сегодня ты не можешь созывать собрание!

— Как великий понтифик, я имею право созывать народ, чтобы обсудить религиозную тему, в любое время, в любой день! А это определенно религиозная тема. Я объясняю народу, почему у Юпитера Наилучшего Величайшего дом, не соответствующий его статусу, Катул.

Катул слышал крики «Растратчик!», и ему не требовалась дополнительная информация, чтобы сделать правильные выводы.

— Цезарь, за это я сдеру с тебя шкуру! — крикнул он, потрясая кулаком.

— О-о! — воскликнул Цезарь, отпрянув в показном страхе. — Вы слышите его, квириты? Я объявляю Катула святотатствующим пожирателем общественных денег, а он грозится освежевать меня! Но, Катул, почему не признать то, что знает каждый в Риме? Доказательство налицо. У меня намного больше свидетельств, чем мог представить ты, когда в Палате обвинял меня в измене! Достаточно посмотреть на стены храма, на его полы, пустые цоколи и на отсутствие даров, чтобы увидеть, какое унижение ты причинил Юпитеру Наилучшему Величайшему!

Катул стоял, не находя слов. Сказать по правде, он попросту не знал, как объяснить рассерженной толпе ужасное положение, в которое поставил его Сулла! Народ никогда не поймет, насколько дорого обошлось строительство такого огромного и вечного сооружения, как храм Юпитера Наилучшего Величайшего. Что бы он ни пытался сказать в свое оправдание, все это прозвучит как паутина смехотворной, жалкой лжи.

— Народ Рима, — обратился Цезарь к сердитой толпе, — я предлагаю рассмотреть in contio два закона. Один — обвиняющий Квинта Лутация Катула в расхищении государственных фондов, и другой — призывающий осудить его за святотатство.

— А я налагаю вето на любое обсуждение данного вопроса! — взревел Катон.

На это Цезарь пожал плечами и простер руки в умоляющем жесте, словно спрашивая: что можно сделать, если Катон опять прибегает к вето? Затем он громко сказал:

— Я распускаю собрание! Идите домой, квириты, и принесите жертву Великому Богу! Молите его, чтобы он позволил Риму устоять, когда граждане разворовывают его фонды и нарушают священные контракты!

Цезарь легко сошел с ростры, весело улыбнулся «хорошим людям» и зашагал по Священной улице, окруженный сотнями возмущенных римлян, умоляющих его не оставлять этой проблемы и обвинить Катула.

Бибул заметил, что Катул задыхается, и подошел, чтобы поддержать его.

— Быстро! — крикнул он Катону и Агенобарбу, скидывая с себя тогу.

Они сделали из нее носилки, силой уложили на них Катула и с Метеллом Сципионом в качестве четвертого помощника отнесли Катула домой. Лицо его посерело. Они почувствовали облегчение, когда принесли лидера boni домой и уложили в постель под причитания его всполошившейся жены Гортензии. На этот раз все вроде бы обошлось.

— Сколько же еще сможет вынести бедный Квинт Катул? — воскликнул Бибул, когда они вышли на кливус Победы.

— Каким-то образом, — сквозь зубы сказал Агенобарб, — мы должны заткнуть навсегда этого irrumator Цезаря! Если нет другого способа, пусть это будет убийство!

— Ты хотел сказать — fellator? — спросил Гай Пизон.

Выражение лица Агенобарба так испугало его, что он решил разрядить атмосферу. Не отличавшийся благоразумием, сейчас он чувствовал катастрофу и думал о собственной судьбе.

— Цезарь — fellator? — презрительно переспросил Бибул. — Только не он! Некоронованные цари не пассивны, они активны. Они не дают, они берут!

— Ну вот, опять, — вздохнул Метелл Сципион. — Остановить Цезаря здесь, остановить Цезаря там. И никогда мы его не останавливаем.

— Мы можем остановить его и сделаем это, — отчетливо произнес тщедушный Бибул. — Одна птичка чирикнула мне, что очень скоро Метелл Непот собирается внести предложение — вернуть Помпея с Востока, чтобы заняться Катилиной, и опять предоставить ему imperium maius. Вообразите это, если сможете! Полководец на территории Италии с империем, степень которого предоставляется лишь диктатору!

— А как это поможет нам в случае с Цезарем? — спросил Метелл Сципион.

— Непот не может предложить такой законопроект одним только плебеям. Он должен будет обратиться ко всему народу. Ты можешь хоть на миг допустить, что Силан или Мурена согласятся созвать собрание, чтобы предоставить Помпею imperium maius на территории Италии? Нет, это будет Цезарь.

— Ну и что?

— И мы постараемся, чтобы собрание прошло бурно. Затем, когда Цезарь будет отвечать по закону за любое возникшее насилие, мы обвиним его согласно lex Plautia de vi. Если ты забыл, Сципион, я — претор, председательствующий на суде по делам о насилии! И чтобы низложить Цезаря, я готов не только совершить любые незаконные действия, какие смогу, но даже отправиться к многоголовому псу Церберу и погладить каждую из его голов!

— Бибул, это блестяще! — воскликнул Гай Пизон.

— И на этот раз, — сказал Катон, — я не буду протестовать против несправедливости. Если Цезаря осудят, это будет справедливо!

— Катул умирает, — вдруг сказал Цицерон.

Он не принимал участия в разговоре, с болью понимая, что никто из собравшихся не считает его достаточно важным, чтобы включить в обсуждение. Его, выходца из Арпина, спасителя отечества, о котором забыли на следующий же день, едва он перестал быть консулом.

Все испуганно повернулись к Цицерону.

— Чушь! — рявкнул Катон. — Он поправится!

— Конечно, на этот раз он поправится. Но он умирает, — упрямо продолжал Цицерон. — Недавно он сказал мне, что Цезарь перетирает его жизненную нить, как жесткая веревка тонкую ниточку.

— Тогда мы тем более должны отделаться от Цезаря! — крикнул Агенобарб. — Чем выше он поднимается, тем невыносимее становится.

— Чем выше он поднимается, тем дольше он будет падать, — отозвался Катон. — Ибо пока мы с ним оба живы, я буду нажимать на свой рычаг, чтобы ускорить его падение, и в этом я клянусь всеми нашими богами.

Не обращая внимания на столь огромную недоброжелательность, Цезарь отправился домой на торжественный обед. Лициния ушла в отставку, и теперь старшей весталкой стала Фабия. Передача полномочий была отмечена соответствующими церемониями и официальным пиршеством для всех коллег-жрецов. В этот первый день Нового года великий понтифик устраивал обед намного скромнее. Присутствовали только пять весталок, Аврелия, Юлия и сводная сестра Фабии, жена Цицерона Теренция. Цицерон тоже был приглашен, но он отклонил приглашение. Отклонила приглашение и Помпея Сулла. Как и Цицерон, она сослалась на то, что уже приглашена в другое место. Праздновал «Клуб Клодия». Однако Цезарь прекрасно знал, что Помпея вовсе не рискует своим добрым именем. Поликсена и Кардикса прилипли к ней крепче, чем репей к волу.

«Мой маленький гарем», — весело подумал Цезарь, но мысленно дрогнул, когда его взгляд остановился на кислом, отталкивающем лице Теренции. Думать о Теренции в этом смысле — невозможно. Ни наяву, ни даже в воображении!

Прошло много времени, и весталки перестали быть застенчивыми. Особенно это относилось к двум девочкам, Квинтилии и Юнии, которые откровенно боготворили великого понтифика. Цезарь поддразнивал их, смеялся, шутил с ними. Он держался с ними очень просто и, казалось, отлично понимал, что творится в их девичьих головках. Даже две угрюмые весталки, Попиллия и Аррунция, теперь знали, что с Гаем Цезарем, занимающим вторую половину Общественного дома, не будет никаких судебных преследований и обвинений в непристойном поведении.

«Поразительно, — думала Теренция, — что человек с такой шокирующей репутацией волокиты столь искусно справляется с выводком очень уязвимых женщин! С одной стороны, он общительный, даже ласковый, а с другой — не дает им ни малейшей надежды. Нет сомнения, всю оставшуюся жизнь они будут влюблены в него, но это не станет для них пыткой. Да, он не давал им абсолютно никакой надежды. Интересно, что даже Бибул не пустил ложного слуха о Цезаре и его выводке весталок. За сто лет еще не было великого понтифика, настолько соблюдавшего формальности, так преданного своему делу. Еще и года не прошло, как он занял эту должность, но уже завоевал себе в этом качестве безупречную репутацию. Включая и то, что касалось самой драгоценной собственности Рима, его освященных весталок».

Естественно, Теренция была чрезвычайно предана Цицерону. В связи с этим заговором Катилины никто не переживал за него больше, чем его жена. С той самой ночи пятого дня декабря она просыпалась, слушая его бормотание во сне, когда мужу снились кошмары. Тогда Цицерон все время повторял имя Цезаря — и всегда с болью и гневом.

Это Цезарь, и только Цезарь, лишил Цицерона триумфа. Это Цезарь раздул тлеющее возмущение народа. Метелл Непот — это гнус, вырастивший когти благодаря Цезарю. И все же Фабия держалась о Цезаре другого мнения, а Теренция была слишком разумной женщиной, чтобы не оценить справедливость сестры и достоверность ее сведений. Цицерон, конечно, намного лучше, намного достойнее. Горячий и искренний, он вносит энергию и безудержный энтузиазм во все, что делает, и никто не может оспорить его честность. Но, вздохнув, Теренция решила, что даже такой выдающийся ум, как ее муж, не в силах одержать верх над Цезарем. Почему все эти невероятно древние семьи до сих пор порождают людей, подобных Сулле или Цезарю? Они должны были бы уже выродиться столетия назад.

Теренция очнулась от своих мыслей, когда Цезарь приказал двум девочкам идти спать.

— Завтра вставать с воробьями, больше никаких праздников. — Он кивнул топтавшемуся на месте Евтиху. — Отведи их домой и обязательно передай с рук на руки слугам у дверей атрия Весты.

И они ушли, проворная Юния впереди ковылявшей Квинтилии. Аврелия смотрела им вслед, мысленно вздыхая: «Этого ребенка надо посадить на диету!» Но когда несколько месяцев назад она дала соответствующие инструкции, Цезарь рассердился и запретил всякие диеты.

— Оставь ее, мама. Ты — не Квинтилия, а Квинтилия — не ты. Если бедной девочке нравится есть, пусть кушает. Потому что она счастлива! Мужья их не ждут, и я хочу, чтобы ей продолжало нравиться быть весталкой.

— Она же погибнет от переедания!

— Что же делать! Я одобрю твое решение только тогда, когда Квинтилия сама надумает поголодать.

Что можно сделать с таким человеком? Аврелия закрыла рот и прекратила всякие разговоры на эту тему.

— Без сомнения, — сказала она, теперь немного едко, — ты собираешься на место Лицинии выбрать Минуцию.

Красивые брови Цезаря взлетели.

— Почему ты так думаешь?

— Ты, кажется, неравнодушен к жирным детям.

К желаемому эффекту это не привело. Цезарь рассмеялся.

— Я вообще неравнодушен к детям, мама. Высокие, низкие, тонкие, толстые — мне все равно. Однако, поскольку ты затронула эту тему, рад сообщить тебе, что положение с весталками улучшилось. Я получил пять предложений — очень приличные девочки, все хорошего происхождения и все с отличными придаными.

— Пять? — удивилась Аврелия. — Я думала, что будут только три.

— Можно нам узнать их имена? — спросила Фабия.

— А почему бы и нет? Выбор за мной, но я не вращаюсь в женском мире и определенно не претендую на знание ситуаций в семьях. Однако двух из них я серьезно не рассматриваю. Кстати, одна из них Минуция, — сказал Цезарь, с усмешкой глядя на мать.

— Тогда кто же заслужил твое внимание?

— Некая Октавия из той ветви, где Гней — первое имя.

— Тогда это внучка консула, который умер в крепости на Яникуле, когда Марий и Цинна осаждали Рим.

— Да. Есть у кого-нибудь еще информация?

Ни у кого. Цезарь назвал следующее имя — некая Постумия. Аврелия нахмурилась. Нахмурились и Фабия с Теренцией.

— А что с Постумией?

— Патрицианская семья, — сказала Теренция, — но, кажется, эта девочка из ветви Альбина, который был консулом лет сорок назад.

— Да.

— И ей восемь лет?

— Да.

— Тогда не бери ее. В этой семье крепко пьют. Там слишком много детей! И всем детям разрешают пить неразбавленное вино, как только их отнимают от груди. Не понимаю, о чем только думает мать. Эта девочка уже несколько раз напивалась до беспамятства.

— О боги!

— И кто же остается, папа? — улыбнулась Юлия.

— Корнелия Мерула, правнучка flamen Dialis Корнелия Мерулы, — торжественно объявил Цезарь.

Все осуждающе посмотрели на него. За всех ответила Юлия.

— Ты просто дразнил нас! — хихикнула она. — Я так и знала!

— О-о? — удивился Цезарь, улыбаясь одними губами.

— Зачем ты говорил нам о других, папа?

— Отлично, отлично! — обрадовалась Аврелия. — Прабабка все еще правит в этой семье, и все поколения воспитываются в религиозном духе. Корнелия Мерула с удовольствием придет к нам и украсит коллегию.

— Я тоже так думаю, мама, — сказал Цезарь.

Юлия встала.

— Благодарю тебя за гостеприимство, великий понтифик, — серьезно произнесла она, — и прошу твоего разрешения уйти.

— Ожидается Брут?

Юлия покраснела:

— Уже поздно, папа!

— Через пять дней Юлии исполнится четырнадцать лет, — сказала Аврелия, когда Юлия ушла.

— Жемчуг, — быстро отреагировал Цезарь. — В четырнадцать лет она уже может носить жемчуг, да, мама?

— Если жемчуг мелкий.

Цезарь поморщился.

— Он и не может быть крупным. — Вздохнув, он поднялся. — Дамы, благодарю вас за компанию. Расходиться не обязательно, но я должен идти. Есть работа.

— Так значит, Корнелия Мерула войдет в коллегию? — сказала Теренция, когда за Цезарем закрылась дверь.

В коридоре он прислонился к стене и беззвучно засмеялся. В каком тесном мире они живут! Хорошо это или плохо? По крайней мере, компания подобралась приятная, даже если мама становится немного грубоватой, а Теренция всегда была такой. Но хвала богам, ему не приходится собирать их слишком часто! Намного интереснее организовать громкий уход Метелла Непота с поста, чем заниматься болтовней с женщинами.

Созывая рано утром в четвертый день января Трибутное собрание, Цезарь не знал, что Бибул и Катон решили использовать это собрание, чтобы добиться худшего, чем падение Метелла Непота. Они задумали свалить самого Цезаря.

Когда он и его ликторы на рассвете прибыли на Форум, стало ясно, что колодец комиций не вместит всех. Цезарь немедленно пошел к храму Кастора и Поллукса и дал указания небольшой группе общественных слуг, находящихся поблизости на случай необходимости.

Многие считали, что храм Кастора — самый внушительный на Форуме. Он был перестроен меньше шестидесяти лет назад Метеллом Далматиком, великим понтификом. Этот храм был достаточно просторным внутри, так что Сенат мог собираться там в полном составе. Пол его единственного помещения был поднят на высоту в двадцать пять футов, а в высоком фундаменте размещался настоящий лабиринт служебных комнат. Когда-то перед прежним храмом стоял каменный трибунал, но когда Метелл Далматик снес старое здание и начал возводить новое, он внес трибунал в общий план сооружения. Так на высоте десяти футов возникла платформа, почти такая же большая, как ростра. Вместо красивого пролета пологих мраморных ступеней от входа в храм до уровня Форума преобразователь построил лестницу до этой платформы. С Форума на нее можно было подняться по двум узким лестницам, расположенным по бокам платформы. Это позволяло платформе служить аналогом ростры. В храме Кастора можно было проводить голосования. Плебеи стояли внизу, на Форуме, и смотрели вверх, на происходящее на платформе.

Новый храм Кастора со всех сторон окружали каменные колонны с каннелюрами, выкрашенными в красный цвет, и ионическими капителями насыщенного синего цвета с позолоченными завитками по краям. Метелл Далматик не стал огораживать пространство вокруг этого внушительного сооружения стеной. Можно было видеть весь храм насквозь. Он парил высоко, полный воздуха, свободный, как и те два молодых бога, которым он был посвящен.

Пока Цезарь наблюдал, как общественные слуги устанавливают на платформе большую, тяжелую скамью для трибунов, кто-то тронул его за руку.

— На одно слово, — проговорил Публий Клодий, темные глаза его блестели. — Готовится неприятность!

Цезарь уже приметил в толпе много громил, бывших гладиаторов, которые после освобождения переехали из Капуи в Рим в поисках работы в качестве вышибал, судебных исполнителей, охранников.

— Это не мои люди, — пояснил Клодий.

— Чьи же тогда?

— Не знаю, но у них тоги как-то подозрительно топорщатся — по всей вероятности, прячут дубинки. На твоем месте, Цезарь, я бы приказал кому-нибудь быстро вызвать гарнизон. Не начинай собрания, пока не будет охраны.

— Большое спасибо, Публий Клодий, — сказал Цезарь и повернулся к своему старшему ликтору.

Вскоре после этого на Форуме появились новые консулы. Ликторы Силана несли фасции, а дюжина охранников Мурены шагала без них. Оба консула были недовольны. Сегодняшнее собрание, уже второе в этом году, было, как и первое, созвано простым претором. Цезарь опередил консулов — большое оскорбление. У Силана еще не было возможности обратиться к народу. Даже Цицерону везло больше! Поэтому оба ждали с каменными лицами, разместившись как можно дальше от Цезаря, пока их слуги расставляли на платформе легкие переносные стулья из слоновой кости. Центральное место было занято курульным креслом Цезаря и скамьей трибунов. Знаменательное присутствие!

Один за другим приходили магистраты и выбирали место, где сесть. Метелл Непот устроился на самом краю скамьи, рядом с креслом Цезаря, и подмигнул Цезарю, помахав свитком со своим законопроектом отзыва Помпея домой. В толпе, насчитывающей теперь три-четыре тысячи человек, городской претор уже выделял отдельные группы.

Самая передняя часть платформы предназначалась для сенаторов. Сзади них и по обе стороны стояли бывшие гладиаторы. В других местах толкались сторонники Клодия, насколько мог предполагать Цезарь, — включая троих Антониев. И Фульвия тоже была там.

Подошел старший ликтор и наклонился над креслом Цезаря:

— Гарнизон начинает прибывать, Цезарь. Как ты приказал, я расставил солдат за храмом, чтобы их не было видно.

— Хорошо. Смотри сам по ситуации, не жди моих указаний.

— Все хорошо, Цезарь! — весело вмешался Метелл Непот. — Я слышал, что в толпе много странных грубых лиц, поэтому я там поместил несколько своих таких же грубых лиц.

— Не думаю, Непот, — вздохнул Цезарь, — что это умная идея. Не хватало мне еще одной войны на Форуме.

— Разве не пора? — спросил Непот, не обратив внимания на слова Цезаря. — С тех пор как я вышел из пеленок, у нас не было хорошей потасовки.

— Ты просто решил уйти под грохот.

— Точно! Перед уходом мне очень хочется задать трепку Катону!

Последними прибыли Катон и Терм. Они поднялись по ступеням с той стороны, где Поллукс восседал на своем крашеном мраморном коне, прошли между преторами, улыбнувшись Бибулу, и подошли к скамье. Оба вновь прибывших подхватили под локти Метелла Непота, не успевшего понять, что происходит, и передвинули его на середину скамьи. Потом плюхнулись — между ним и Цезарем. Рядом с Цезарем сел Катон, рядом с Непотом — Терм. Когда Бестия попытался пересадить Непота на другую сторону от себя, Луций Марий втиснулся между ними. Таким образом, Метелл Непот оказался один среди своих врагов, равно как и Цезарь, когда Бибул вдруг подвинул свой стул к Цезарю, отстранив пораженного Филиппа.

Тревога нарастала. Оба консула нервничали, а преторы мечтали, чтобы платформа стояла раза в три выше от земли.

Но наконец собрание началось — как заведено, с молитв и гаданий авгуров. Все шло по заведенному порядку. Цезарь коротко информировал собрание, что плебейский трибун Метелл Непот хочет представить народу на обсуждение законопроект.

Метелл Непот поднялся, развернул свиток.

— Квириты, сегодня — четвертый день января в год консульства Децима Юния Силана и Луция Лициния Мурены! К северу от Рима, на обширной территории Этрурии, изгой Катилина важно расхаживает с армией мятежников! Сражаться с ним поручено Гаю Антонию Гибриду, который командует армией, по крайней мере раза в два превосходящей силы Катилины! Но ничего не происходит! Прошло уже почти два месяца с тех пор, как Гибрид покинул Рим, чтобы покончить с этой жалкой коллекцией ветеранов из Этрурии, таких старых, что у них колени скрипят, но ничего не происходит! Рим продолжает существовать в условиях действия senatus consultum ultimum, а экс-консул, командующий легионами, бинтует свой палец!

Настал черед свитка вступить в игру. Игра предстояла серьезная. Непот был не так глуп, чтобы думать, что этому собранию понравится клоун. Он прокашлялся и сразу приступил к деталям.

— Я предлагаю народу Рима освободить Гая Антония Гибрида от обязанностей главнокомандующего. Я прошу народ Рима заменить его Гнеем Помпеем Магном. Я требую, чтобы народ Рима наделил Гнея Помпея Магна imperium maius на всей территории Италии, кроме самого Рима! Далее, я прошу дать Гнею Помпею Магну столько денег, войск, вооружения и легатов, сколько он потребует. Я предлагаю постановить, чтобы его специальное назначение вместе с imperium maius не заканчивались до тех пор, пока он сам не решит сложить их!

Как только Метелл Непот произнес эти слова, Катон и Терм вскочили.

— Вето! Вето! Я налагаю вето! — в один голос крикнули оба.

Град камней со свистом обрушился на магистратов, казалось, ниоткуда. Громилы бросились сквозь ряды сенаторов к обеим лестницам. Курульные кресла попадали, когда консулы, преторы и эдилы ринулись вверх по широким мраморным ступеням в храм. Плебейские трибуны скакали за ними следом — все, кроме Катона и Метелла Непота. Цезарь обмотал правую руку тогой и отступил, окруженный ликторами, вместе с Непотом.

Но Катон упорствовал. Он все продолжал кричать, останавливаясь на каждой ступени лестницы, что он налагает вето, пока Мурена не выбежал из-за колонн и силой не втащил его внутрь. Гарнизон вступил в битву со щитами на груди и на спине и с длинными палками. Постепенно громилы, успевшие забраться на платформу, были сброшены. Теперь сенаторы ринулись в храм в поисках укрытия. А внизу, на Форуме, разразился полномасштабный бунт. Улюлюкающий Марк Антоний и его приятель Курион напали на громил, а их друзья кинулись им помогать.

— Ну что ж, хорошее начало года! — резко заметил Силан, волнение заглушало боль в животе. — Ликтор, я приказываю тебе подавить бунт!

— Не надо! — устало сказал Цезарь. — У меня здесь гарнизон. Я приказал им прийти сюда, когда заметил странные лица в толпе. Теперь, когда мы ушли с ростры, до очень серьезного столкновения не дойдет.

— Это ты виноват, Цезарь! — зло выкрикнул Бибул.

— Послушать тебя, Блоха, так во всем всегда виноват я.

— Да успокоитесь вы наконец? — рявкнул Силан. — Я созвал Сенат, и я наведу порядок!

— Может быть, лучше применить senatus consultum ultimum, Силан? — спросил Непот, удостоверившись, что его свиток цел. — Как только шум снаружи утихнет, позволь мне закончить мое выступление перед народом.

— Тихо! — Силан попытался зарычать, но получилось похоже на блеяние. — Senatus consultum ultimum наделяет меня, как консула с фасциями, полномочиями принять любые меры, которые я посчитаю необходимыми для защиты Республики!

Он стал задыхаться. Ему нужно было сесть. Но его кресло осталось на платформе. Силан послал за ним слугу. Когда кто-то раздвинул стул, консул рухнул на него, серый, покрытый потом.

— Почтенные отцы, я положу конец этому ужасу! — сказал он. — Марк Кальпурний Бибул, тебе слово. Пожалуйста, объясни, что ты хотел сказать своим обращением к Цезарю.

— Я не обязан ничего объяснять, Децим Силан. Это просто констатация факта, — ответил Бибул, указывая на синяк на левой щеке. — Я обвиняю Гая Цезаря и Квинта Метелла Непота в инициировании общественного беспорядка! Кто еще выигрывает от бунта на Форуме? Кто еще хочет видеть хаос? Чьим еще интересам это служит?

— Бибул прав! — завопил Катон, до такой степени довольный вызванным кризисом, что впервые забыл о протоколе имен. — Кто еще выигрывает от этого? Кому еще нужно, чтобы на Форуме пролилась кровь? Возвращаются добрые старые времена Гая Гракха, Ливия Друза и грязного демагога Сатурнина! Вы оба — прихвостни Помпея!

Со всех сторон слышался грохот. В храме не было никого из тех ста с лишним сенаторов, кто голосовал с Цезарем во время судьбоносного деления пятого декабря, когда пятеро были приговорены к смерти без суда.

— Ни плебейский трибун Непот, ни я как городской претор ничего не выигрываем от этого бунта, — возразил Цезарь, — и те, кто кидал в нас камни, нам неизвестны. — Он насмешливо посмотрел на Марка Бибула. — Если бы созванное мною собрание прошло мирно, Блоха, в результате Непот одержал бы блестящую победу. Ты на самом деле думаешь, что серьезные выборщики захотели бы, чтобы их легионами командовал такой олух, как Гибрид, если вместо него предложить Помпея Магна? Драка началась, когда Катон и Терм наложили вето, не раньше. Использовать силу вето, чтобы помешать народу обсуждать законы in contio или регистрировать их голоса, — это нарушение всех традиций Рима! Я не виню народ за то, что они начали закидывать нас камнями! Прошло три месяца с тех пор, как они вообще приобрели права!

— Кстати о правах! Все плебейские трибуны имеют право налагать вето по своему желанию! — заорал Катон.

— Какой же ты дурак, Катон! — воскликнул Цезарь. — Почему, ты думаешь, Сулла отнял у таких, как ты, право вето? Потому что на самом деле вето никогда не было предназначено для того, чтобы служить интересам нескольких человек, контролирующих Сенат! Всякий раз, когда ты вопишь свое «вето», ты оскорбляешь тысячи людей, собравшихся там, на Форуме, людей, которых ты обманываешь! Ты лишаешь их права спокойно выслушать законы, спокойно представляемые им, а потом спокойно проголосовать так или иначе!

— Спокойно? Спокойно? Это не мое вето нарушило спокойствие, Цезарь, это были твои громилы!

— Я никогда бы не опустился до таких подонков!

— А тебе и не нужно было куда-то опускаться! Тебе только надо было отдать приказ!

— Катон, истинный правитель Рима — народ, а не кучка сенаторов с несколькими трибунами, их глашатаями, — сказал Цезарь, стараясь быть терпеливым. — Ты не служишь интересам народа, ты служишь интересам горстки сенаторов, которые воображают, будто владеют империей миллионов! Ты лишаешь народ его права, а этот город — его dignitas! Мне стыдно за тебя, Катон! Риму стыдно за тебя! Даже твоим хозяевам-boni стыдно за тебя! Они используют твою наивность и за твоей спиной смеются над твоими предками! Ты называешь меня прихвостнем Помпея Магна? Я не прихвостень! А вот ты, Катон, настоящий прихлебатель boni!

— Цезарь, — сказал Катон, вплотную подходя к своему противнику, — ты — раковая опухоль на теле Рима! Ты — все то, чего я не выношу!

Он повернулся к группе ошеломленных сенаторов и протянул к ним руки. В рассеянном свете, проникающем в храм между колоннами, начинавшие затягиваться полосы на лице Катона придавали ему вид рассвирепевшей дикой кошки.

— Почтенные отцы, этот Цезарь всех нас уничтожит! Он уничтожит Республику, я это нутром чувствую! Не слушайте его болтовню о народе и о правах народа! Слушайте меня! Гоните из Рима его и его мальчика-педераста Непота, запретите им появляться в пределах Италии! Я обвиняю Цезаря и Метелла Непота в насилии! Я добьюсь, чтобы их объявили вне закона!

— Слушая тебя, Катон, — отозвался Метелл Непот, — я подумал, что лучше допустить любое насилие на Форуме, чем позволить тебе безумствовать, налагая вето на любое собрание, любое предложение, любое слово!

И вторично за этот месяц Катона застали врасплох. Метелл Непот подошел к нему и залепил такую пощечину, что шрамы, оставленные Сервилией, разошлись и вновь стали кровоточить.

— Мне все равно, что ты сделаешь со мной с помощью твоего драгоценного senatus consultum ultimum! — крикнул Непот Силану. — Стоит даже умереть в Туллианской тюрьме, зная, что дал в морду Катону!

— Уезжай из Рима, отправляйся к твоему хозяину Помпею! — задыхаясь, проговорил Силан, не в состоянии контролировать ни собрание, ни свои собственные чувства, ни боль.

— Да я только этого и хочу! — презрительно кинул Непот, повернулся и вышел. — Вы еще увидите меня! — крикнул он, сбегая по ступеням. — Я вернусь с моим зятем Помпеем! Кто знает? Может быть, к тому времени Римом будет править Катилина и все вы будете мертвы, как того заслуживаете, вы, грязножопые овцы!

Даже Катон молчал. Еще одна тога из его скудного запаса быстро пропитывалась кровью.

— Я еще нужен тебе, старший консул? — спокойно спросил Цезарь Силана. — Кажется, драка затихает и здесь уже больше нечего сказать, да?

Он холодно улыбнулся. Слишком много уже было сказано.

— Ты подозреваешься в инициировании общественного беспорядка, Цезарь, — чуть слышно проговорил Силан. — Пока действует senatus consultum ultimum, тебе запрещается участвовать в собраниях и заниматься всеми делами магистрата. — Консул перевел взгляд на Бибула. — Я советую тебе, Марк Бибул, начать готовить иск по обвинению этого человека de vi сегодня.

Цезарь рассмеялся.

— Силан, Силан, подумай! Как может эта Блоха обвинять меня в его же собственном суде? Ему придется заставить Катона сделать за него всю грязную работу. И знаешь что, Катон? — тихо обратился к нему Цезарь, гладя в серые глаза, с ненавистью смотревшие на него между складок тоги. — У тебя нет ни одного шанса. В моем таране больше мозгов, чем во всей твоей крепости!

Он оттянул ворот туники и наклонил голову, обращаясь к тому, что находилось под туникой.

— Не так ли, мой таран? — Цезарь поднял голову и нежно улыбнулся присутствующим. — Он говорит, что именно так. Почтенные отцы, доброго дня вам!

— Это было потрясающе, Цезарь! — воскликнул Публий Клодий, который подслушивал снаружи. — Я и не знал, что ты можешь так рассердиться!

— Подожди, Клодий, когда в следующем году ты войдешь в Сенат, ты еще не то увидишь. С Катоном и Бибулом я уже никогда не смогу держать себя в руках. — Он стоял на платформе среди поломанных стульев из слоновой кости и смотрел на Форум, теперь почти пустой. — Гляжу, все негодяи уже разошлись по домам.

— Как только появились солдаты гарнизона, их энтузиазм начал улетучиваться. — Клодий спускался с боковой лестницы со стороны конной статуи Кастора. — Я обнаружил кое-что. Их нанял Бибул. Он — любитель таких гнусностей.

— Эта новость меня не удивляет.

— Он организовал это, чтобы скомпрометировать тебя и Непота. Когда ты явишься в суд Бибула за инициирование общественного беспорядка, сам увидишь, — сказал Клодий, махнув рукой Марку Антонию и Фульвии, которые сидели рядом на нижнем ярусе подиума Гая Мария. Фульвия промокала своим носовым платком кровь на костяшках пальцев правой руки Антония.

— Это было потрясающе, правда? — спросил Антоний. Один глаз у него так заплыл, что он ничего им не видел.

— Нет, Антоний, это не было потрясающе! — с горечью ответил Цезарь.

— Бибул собирается обвинить Цезаря по закону lex Plautia de vi в своем суде, — сообщил Клодий. — Цезаря и Непота винят во всем случившемся. — Он ухмыльнулся. — Ничего удивительного, коль скоро фасции у Силана. Не думаю, что ты очень популярен в той части города, если учесть все обстоятельства.

И он стал напевать хорошо известные куплеты о муже-рогоносце с разбитым сердцем.

— Все вы идете ко мне домой! — засмеялся Цезарь, хлопнув по окровавленным рукам Антония и Фульвии. — Вам нельзя здесь сидеть, как уличным ворам, иначе вас заберут солдаты гарнизона. К тому же теперь те герои, что находятся внутри храма Кастора, в любой момент могут высунуть свои носы, чтобы разнюхать обстановку. Меня уже обвинили в том, что я якшаюсь с хулиганами, но если они увидят меня с тобой, они немедленно пошлют меня паковать вещи. Поскольку я не шурин Помпея, то вынужден буду присоединиться к Катилине.

И конечно, за время короткого пути к резиденции великого понтифика — буквально за считанные минуты! — к Цезарю вернулось спокойствие. К тому времени как он проводил своих беспутных гостей в ту часть Общественного дома, которую Фульвия знала не так хорошо, как верхние апартаменты Помпеи, он уже понял, как справиться с этим бедствием и расстроить все планы Бибула.

На рассвете следующего дня новый городской претор занял место на трибунале. Шестеро ликторов (которые уже считали его лучшим и самым благородным из магистратов) стояли с одной стороны трибунала, с фасциями, воткнутыми в землю, как пики. Его стол и курульное кресло были поставлены так, как ему нравилось, и небольшой штат писцов и посыльных ожидал указаний. Поскольку городской претор обязан был предварительно рассматривать заявления о криминале, несколько тяжущихся и адвокатов уже толпились у трибунала. Как только Цезарь дал понять, что готов приступить к работе, все ринулись к нему, и притом каждый старался быть первым. Рим — это не то место, где люди чинно выстраиваются в очередь, согласные терпеливо ждать, когда настанет их черед. Цезарь не пытался установить порядок. Он обратил внимание на самый громкий голос в толпе, кивком подозвал его и приготовился слушать.

Не успел тот сказать и нескольких слов, как появились консульские ликторы — с фасциями, но без консула.

— Гай Юлий Цезарь, — обратился к нему старший ликтор Силана, пока остальные одиннадцать оттесняли небольшую толпу подальше от трибунала, — в соответствии с действующим senatus consultum ultimum ты дисквалифицирован. Пожалуйста, немедленно прекрати заниматься преторскими делами.

— Что ты хочешь этим сказать? — удивился адвокат, который как раз собирался подать иск Цезарю. То был не знаменитый юрист, а просто один из сотен подобных ему, слонявшихся по Нижнему Форуму, предлагая свои услуги. — Мне нужен городской претор!

— Старший консул поручил Квинту Туллию Цицерону взять обязанности городского претора на себя, — объяснил ликтор, которому не понравилось, что его прервали.

— Но я не хочу Квинта Цицерона, я хочу Гая Цезаря! Он — городской претор. Он ничего не боится, не затягивает дело, как это делают большинство преторов в Риме! Я хочу, чтобы мое дело было рассмотрено сегодня утром, а не в следующем месяце или в следующем году!

Вокруг трибунала постепенно скапливалась толпа, завсегдатаев Форума привлекло внезапное появление стольких ликторов и громкие протесты адвоката.

Цезарь молча поднялся с кресла, знаком приказал своему слуге сложить его и забрать, повернулся к своим шестерым ликторам. Улыбаясь, он подошел к каждому из них по очереди и каждому в правую ладонь опустил горсть денариев.

— Возьмите ваши фасции, друзья, и снесите их в храм Венеры Либитины. Положите их туда, где им следует лежать в тех случаях, когда человека, перед которым их должны нести, лишают должности — в силу его смерти или дисквалификации. Жаль, что так мало нам было суждено быть вместе. Благодарю вас от всего сердца за ваше доброе ко мне отношение.

От ликторов он прошел к писцам и посыльным, дав каждому деньги и выразив свою благодарность.

После этого он снял с левого плеча складки своей toga praetexta с пурпурной полосой и аккуратно свернул ее, проследив, чтобы ни один ее уголок не коснулся земли. Он умело справился с этим. Слуга, державший кресло, получил сверток, и Цезарь кивком отпустил его домой.

— Прошу прощения, — обратился он затем к растущей толпе, — кажется, мне не позволяют выполнять обязанности, ради выполнения которых вы меня и выбрали.

И — как удар ножа:

— Вы должны согласиться на моего заместителя, Квинта Цицерона.

Прятавшийся на некотором расстоянии со своими собственными ликторами Квинт Цицерон чуть не задохнулся от возмущения.

— Что все это значит? — крикнул Публий Клодий из задних рядов толпы и стал пробираться вперед, когда Цезарь приготовился покинуть трибунал.

— Я дисквалифицирован, Публий Клодий.

— За что?

— Меня подозревают в инициировании общественного беспорядка во время собрания народа, которое я созвал.

— Они не могут этого сделать! — театрально воскликнул Клодий. — Во-первых, тебя сначала надо судить, а потом уже выносить приговор!

— Действует senatus consultum ultimum.

— А какое отношение он имеет к вчерашнему собранию?

— Просто он пришелся кстати, — ответил Цезарь, покидая трибунал.

И пока он в одной тунике шел к Общественному дому, толпа сопровождала его. Квинт Цицерон занял место Цезаря на трибунале городского претора, но там никого уже не было. И за весь день так никто и не пришел.

Толпа на Форуме постоянно росла и по мере ее роста становилась опасной. На этот раз не видно было экс-гладиаторов, только множество уважаемых жителей города, свободно расхаживающих среди таких людей, как Клодий, Антонии, Курион, Децим Брут. А еще там были Луций Декумий с братьями из общины перекрестка. Много граждан, от второго класса до неимущих. Два претора, начавшие слушание криминальных дел, посмотрели на море лиц и решили, что знаки неблагоприятны. Квинт Цицерон собрал свои вещи и рано ушел домой.

Самым странным было то, что ночью никто не ушел с Форума, освещаемого множеством небольших костров. Если смотреть из окон домов, расположенных на Гермале, северо-западном склоне Палатина, это напоминало страшную картину стоящей лагерем армии. Впервые с тех пор, как голодные массы заполнили Форум в дни перед мятежом Сатурнина, люди, стоявшие у власти, поняли, как много в Риме обыкновенных людей и как мало — облеченных властью.

На рассвете Силан, Мурена, Цицерон, Бибул и Луций Агенобарб собрались на верхней ступени лестницы Весталок и увидели тысяч пятнадцать народу. Кто-то внизу, в этом ужасающем сборище, заметил их и крикнул, указывая на них. Океан людей начал вращаться, словно закручивая первый большой круг водоворота, и небольшая группа важных лиц инстинктивно отступила. Они понимали: увиденное скоро превратится в неостановимую пляску смерти. Затем, когда лица всех собравшихся были повернуты к ним, правая рука каждого, сжатая в кулак, взметнулась вверх и погрозила им.

— И все это из-за Цезаря? — дрожа, прошептал Силан.

— Нет, — отозвался претор Филипп, присоединяясь к ним, — все это из-за senatus consultum ultimum и казни граждан без суда. Цезарь — это последняя капля. — Он бросил на Бибула испепеляющий взгляд. — Какие же вы дураки! Неужели вы не знаете, кто такой Цезарь? Я — его друг, я знаю! Цезарь — единственный человек в Риме, которого вы не смеете даже пытаться уничтожить публично! Вы проводите вашу жизнь здесь, глядя на Рим сверху вниз, подобно тому как боги взирают на разгул чумы, а он всю жизнь проводит среди них, и его они считают своим! Едва ли в этом огромном городе найдется человек, кого он не знает. Возможно, лучше сказать, что все в этом огромном городе полагают, что Цезарь знает их. Улыбка, взмах рукой и радостное приветствие, куда бы он ни пошел, — и всем, а не только ценным выборщикам. Они любят его! Цезарь не демагог — ему и не надо быть демагогом! В Ливии людей связывают и оставляют муравьям на съедение. А вы, дураки, додумались расшевелить римский муравейник! Будьте уверены, убьют они не Цезаря!

— Я вызову гарнизон, — сказал Силан.

— Ерунда, Силан! Гарнизон уже там, с плотниками и каменщиками!

— Тогда что нам делать? Вернуть армию из Этрурии?

— Пожалуйста, если хочешь, чтобы следом за ней пожаловал Катилина!

— Что же нам делать?

— Идите по домам и заприте двери, почтенные отцы, — сказал Филипп, отворачиваясь. — Лично я именно так и поступлю.

Но прежде чем кто-то смог найти в себе силы последовать его совету, раздался страшный рев. Лица и кулаки, обращенные к лестнице Весталок, развернулись в другую сторону.

— Смотрите! — взвизгнул Мурена. — Цезарь!

Толпа раздвинулась перед Цезарем, образуя коридор от Общественного дома. Цезарь был одет в простую белую тогу, он направлялся к ростре. Он словно не замечал оглушительной овации, не смотрел по сторонам, и когда он взошел на платформу оратора, то не сделал ни одного движения, которое наблюдатели на Палатине могли бы классифицировать как поощрение масс.

Когда Цезарь заговорил, мгновенно все стихло. Силан и остальные, теперь стоявшие с двадцатью магистратами и с сотней сенаторов, не слышали слов. Цезарь говорил почти час, и по мере того, как он говорил, толпа успокаивалась. Потом он распустил их движением руки и улыбнулся так широко, что блеснули его зубы.

Онемев от удивления, аудитория наверху лестницы Весталок смотрела, как огромная толпа стала расходиться, устремилась в Аргилет, растеклась вокруг рынков, по Священной улице к высоте Велия и далее, в другие районы Рима. Все явно обсуждали речь Цезаря, но больше уже никто не сердился.

— Как принцепс Сената, — высокомерно сказал Мамерк, — я созываю Сенат в храме Юпитера Статора. Это подходящее место, ибо Цезарь остановил явный бунт. Немедленно! — рявкнул он, резко повернувшись к съежившемуся Силану. — Старший консул, пошли своих ликторов за Гаем Цезарем, раз ты посылал их, чтобы снять его с должности.

Когда Цезарь вошел в храм Юпитера Статора, Гай Октавий и Луций Цезарь приветствовали его аплодисментами. К ним постепенно присоединялись остальные. Даже Бибул и Агенобарб вынуждены были хотя бы сделать вид, что тоже аплодируют. Катон прятался.

Силан поднялся со своего места.

— Гай Юлий Цезарь, от имени этой Палаты я хочу поблагодарить тебя за мирное разрешение крайне опасной ситуации. Ты действовал очень корректно и заслуживаешь похвалы.

— Какой ты зануда, Силан! — крикнул Гай Октавий. — Лучше спроси этого человека, как он добился своего! Мы же все умрем от любопытства!

— Палата желает знать, что именно ты говорил, Гай Цезарь.

Все еще в простой белой тоге, Цезарь пожал плечами:

— Я просто сказал им, чтобы они разошлись по домам и занялись своими делами. Они ведь не хотят, чтобы их считали нелояльными, неуправляемыми? О чем они думали, когда собрались в таком количестве — и все из-за простого претора, на которого наложили взыскание? Я сказал им, что Римом управляют хорошо и все будет хорошо и впредь, если они наберутся терпения.

— А за простыми словами скрывается угроза, — шепнул Бибул Агенобарбу.

— Гай Юлий Цезарь, — очень официально сказал Силан, — надень свою toga praetexta и вернись к обязанностям городского претора. Палате ясно, что ты действовал как должно и что так же ты действовал на собрании народа позавчера, заметив на собрании посторонних и вызвав гарнизон. Никакого суда по закону lex Plautia de vi в связи с событиями того дня не будет.

Никто не поднял голос в знак протеста в храме Юпитера Статора.

— Что я тебе говорил? — сказал Метелл Сципион Бибулу, покидая собрание Сената. — Опять он нас побил! А мы что сделали? Только потратили уйму денег, нанимая гладиаторов.

К ним подбежал Катон, запыхавшийся, какой-то потрепанный.

— Что? Что было? — спросил он.

— А что с тобой? — спросил Метелл Сципион.

— Я был болен, — коротко объяснил Катон.

Бибул и Метелл Сципион поняли его правильно: эту ночь он провел с Афинодором Кордилионом и с бутылкой вина.

— Как обычно, Цезарь взял верх, — сообщил Метелл Сципион. — Он отправил толпу по домам, и Силан восстановил его в должности. Судебного слушания в суде Бибула не будет.

Катон буквально завизжал, да так громко, что последний еще не ушедший сенатор вздрогнул. Катон повернулся к одной из внешних колонн храма Юпитера Статора и бил по ней кулаком до тех пор, пока несколько человек не схватили его за руку и не оттащили от колонны.

— Я не успокоюсь, я не успокоюсь, я не успокоюсь, — все повторял он, когда они вели его по Палатинскому кливусу, через заросшие лишайником ворота Мугония. — Я уничтожу его, даже если для этого мне придется умереть!

— Он как феникс, — мрачно проговорил Агенобарб. — Восстает из пепла с каждого погребального костра, на который мы его кладем.

— Однажды он не восстанет. Я — с Катоном! Я не успокоюсь, пока он не будет уничтожен, — поклялся Бибул.

— Ты знаешь, — молвил Метелл Сципион задумчиво, глядя на распухшую руку и кровоточащее лицо Катона, — от Цезаря у тебя ран больше, чем от Спартака.

— А ты, Сципион, — свирепо сказал Гай Пизон, — напрашиваешься на взбучку!

Январь близился к концу, когда наконец с севера пришло известие. С начала декабря Катилина двигался к Апеннинам, но между ним и Адриатическим побережьем оказались Метелл Целер и Марций Рекс. Все пути из Италии были отрезаны. Катилине придется остановиться и дать сражение — или сдаться. Сдача была немыслима, поэтому Катилина все поставил на кон в одном сражении в узкой долине возле города Пистория. Но Гай Антоний Гибрид не стал сражаться. Эту честь он предоставил военному человеку Марку Петрейе. О, как болит его палец! Гибрид ни разу не покинул свою безопасную, уютную командную палатку. Солдаты Катилины дрались отчаянно. Свыше трех тысяч мятежников решили лучше умереть на месте, чем сдаться. Так же поступил и Катилина, убитый с серебряным орлом в руке, когда-то принадлежавшим Гаю Марию. Люди говорили, что, когда его нашли среди тел павших, на его лице застыла сверкающая улыбка — такая знакомая всем, от Катула до Цицерона.

Больше не осталось никаких причин для чрезвычайного положения. Senatus consultum ultimum был наконец отменен. Даже Цицерон не мог набраться смелости, чтобы выступить за его продление до тех пор, пока не изловят всех заговорщиков. Некоторым преторам поручили разделаться с отдельными очагами сопротивления. Бибула послали в земли пелигнов, горного сабинского племени в Апеннинах, а Квинта Цицерона — в скалистый Бруттий.

В феврале начались суды. На этот раз не предвиделось ни казней, ни немедленных ссылок. Сенат решил организовать специальный суд.

Бывший эдил Луций Новий Нигер был назначен его председателем, поскольку не нашлось никого, кто захотел бы занять эту должность. Преторы, оставшиеся в Риме, радостно ссылались на огромный объем работы в своих собственных судах. Так поступали все, от Цезаря до Филиппа. Согласие Новия Нигера объяснялось его характером и обстоятельствами, ибо он представлял собой одно из тех раздражающих созданий природы, у которых амбиций больше, чем талантов. Он рассматривал эту работу как своеобразный способ добиться консульства. Опубликованные им эдикты в основном выглядели впечатляюще: никто не останется непроверенным, никто не получит поблажки, никто не минует проверки с помощью взятки; список присяжных будет благоухать лучше клумбы фиалок в Кампании. Однако последний его эдикт пришелся римлянам не по вкусу. В нем говорилось, что Нигер заплатит два таланта за информацию, ведущую к осуждению. Разумеется, награда будет выплачена из штрафа и конфискованного имущества, казне она ничего не будет стоить! Но большинство считали, что это слишком напоминает проскрипции Суллы. Поэтому когда председатель открыл свой специальный суд, профессиональные завсегдатаи Форума были о нем плохого мнения.

Сначала разбирали дело пятерых, чья вина не вызывала сомнения: оба брата Суллы, Марк Порций Лека и двое пытавшиеся убить Цицерона — Гай Корнелий и Луций Варгунтей. В помощь суду Сенат заслушал Квинта Курия, секретного агента Цицерона, приурочив его выступление к открытию слушаний в суде Новия Нигера. Естественно, Новий Нигер привлек значительно больше людей, поскольку суд располагался на самой большой территории пустого пространства Форума.

Первым и последним информатором оказался некий Луций Веттий. Младший всадник статуса tribunus aerarius, он пошел к Новию Нигеру и объявил, что у него имеется сведений более чем достаточно, чтобы получить приличную сумму в пятьдесят тысяч сестерциев в качестве награды. Давая показания в суде, он признался, что на ранней стадии заговора у него возникала идея присоединиться к нему, но…

— Я знал, кому я должен быть предан, — сказал он, вздохнув. — Я римлянин, я не мог причинить зла Риму. Рим для меня слишком много значит.

После многократного повторения одного и того же он перечислил имена людей, которые, без тени сомнения, входили в заговор. Новий Нигер тоже вздохнул.

— Луций Веттий, все эти люди не могут быть привлечены к суду немедленно. Мне кажется, что шансы получить достаточно свидетельств, чтобы начать слушания, очень малы. Есть ли кто-нибудь из этого списка, против кого ты можешь дать конкретные показания? Например, письмо. Возможно, имеются не вызывающие сомнения свидетели, кроме тебя?

— Ну… — протянул Веттий, потом вдруг вздрогнул, энергично затряс головой и громко произнес: — Нет, никого!

— Успокойся, ты находишься под защитой моего суда, — сказал Новий Нигер, чуя жертву. — С тобой ничего не случится, Луций Веттий, даю тебе слово! Если у тебя есть конкретное доказательство, ты обязан представить его мне!

— Большая, большая рыба, — пробормотал Луций Веттий.

— Никакая рыба не является слишком большой для меня и для моего суда.

— Ну…

— Да говори же, Луций Веттий!

— Письмо.

— От кого?

— От Гая Цезаря.

Присяжные выпрямились, толпа загудела.

— От Гая Цезаря, но кому?

— Катилине. Оно написано самим Гаем Цезарем.

После этих слов небольшая группа клиентов Катула в толпе разразилась аплодисментами, но их заглушили свист, гиканье, оскорбления. Прошло некоторое время, прежде чем судебные ликторы смогли восстановить порядок и позволить Новию Нигеру возобновить допрос.

— Почему мы об этом ничего не слышали раньше, Луций Веттий?

— Потому что я боюсь, вот почему! — резко ответил информатор. — Я не хочу отвечать за обвинение такой большой рыбы, как Гай Цезарь.

— В этом суде, Луций Веттий, большая рыба — я, а не Гай Цезарь, — провозгласил Новий Нигер, — и ты уже обвинил Гая Цезаря. Ты — в безопасности. Пожалуйста, продолжай.

— А что продолжать? Я уже сказал, у меня есть письмо.

— Тогда ты должен представить это письмо суду.

— Он объявит, что это подделка.

— Только суд может это определить. Покажи письмо.

— Ну…

К этому времени почти все, кто скопился на Нижнем Форуме, или находились возле суда, или спешили к нему. Распространился слух: как обычно, у Цезаря неприятности.

— Луций Веттий, я приказываю тебе показать это письмо! — раздраженно крикнул Новий Нигер, а потом понес уже совершенную глупость: — Ты думаешь, что такие люди, как Гай Цезарь, неподвластны этому суду, потому что предки их насчитывают тысячу лет и у них множество клиентов? Это не так! Если Гай Цезарь собственноручно написал письмо Катилине, я буду судить его в этом суде и приговорю его!

— Тогда я пойду домой и возьму его, — сказал Луций Веттий, которого убедили эти слова.

Пока Веттий ходил за письмом, Новий Нигер объявил перерыв. Все, кто болтался без дела, оживленно обсуждая происходящее (в последние годы наблюдение за Цезарем стало лучшим развлечением праздной толпы), бросились купить что-нибудь перекусить и выпить. Присяжные сидели спокойно, их обслуживали судебные слуги. Новий Нигер подошел перемолвиться словом со спикером присяжных, чрезвычайно довольный своей идеей платить за информацию.

Публий Клодий решил действовать. Он поспешил через Форум к курии Гостилия, где заседал Сенат, и уговорил впустить его внутрь. Это оказалось совсем не трудно для того, кто в следующем году войдет туда через главный вход, как равный.

На пороге он остановился, услышав, что баритон Курия в Сенате звучит в полной гармонии с альтом Веттия в суде.

— Говорю тебе, я слышал это от самого Катилины! — обращался Курий к Катону. — Гай Цезарь — центральная фигура во всем заговоре, так было с самого начала и до самого конца!

Сидевший на курульном возвышении рядом с председательствующим консулом Силаном и чуть позади него, Цезарь поднялся.

— Ты лжешь, Курий, — произнес он очень спокойно. — Мы все знаем, кто в этом почтенном органе правления не остановится ни перед чем, лишь бы навсегда выкинуть меня отсюда! Но, почтенные отцы, позволю себе сказать вам: я никогда не был и никогда не буду участвовать в таких темных, в таких потрясающе плохо организованных делах! Любой, кто верит рассказу этого жалкого дурня, — еще больший дурень! Я, Гай Юлий Цезарь, по доброй воле буду общаться со всяким сбродом пьяниц и сплетников? Я, так скрупулезно выполняющий свои обязанности и так тщательно оберегающий свое dignitas, опущусь до заговора с людьми, подобными присутствующему здесь Курию? Мне, великому понтифику, потворствовать передаче Рима Катилине? Мне, чьи предки основали Рим, согласиться на то, чтобы Римом правили такие черви, как Курий, и такие шлюхи, как Фульвия Нобилиор?

Его слова звучали как удары хлыста, и никто не пытался его прервать.

— Я давно привык к клевете, — продолжал Цезарь тем же спокойным, но осуждающим тоном, — но не собираюсь стоять в стороне, пока кто-то платит ничтожествам вроде Курия за то, чтобы мое имя трепали в связи с позорным делом, к которому я не имею никакого отношения! Ибо кто-то платит ему! И когда я узнаю, кто это, сенаторы, они заплатят мне! Вы все сидите здесь, такие умные и замечательные, как курицы на насесте, смакуя омерзительные детали так называемого заговора, а в это время другие курицы устраивают куда более злобный заговор, цель которого — уничтожить меня и мое доброе имя! Втоптать в грязь мое dignitas! — Он вздохнул. — Без dignitas я — ничто! И я предупреждаю каждого из вас: не трогайте мое dignitas! Чтобы защитить его, я разнесу это уважаемое здание вместе с вами! Я сдвину горы, взгромоздив Пелион на Оссу, и украду у Зевса гром, чтобы поразить всех вас! Не испытывайте моего терпения, почтенные отцы, ибо говорю вам сейчас: я — не Катилина! Если бы заговор организовал я, вы были бы уже свергнуты!

Он повернулся к Цицерону.

— Марк Туллий Цицерон, в последний раз тебя спрашиваю: оказал ли я тебе помощь в раскрытии этого заговора? Да или нет?

Цицерон сглотнул. Палата застыла в абсолютной тишине. Никто никогда не видел ничего подобного, и теперь никто не хотел привлекать к себе внимание. Даже Катон.

— Да, Гай Юлий, ты помог мне, — наконец проговорил Цицерон.

— Тогда, — сказал Цезарь уже спокойнее, — я требую, чтобы эта Палата не заплатила Квинту Курию ни одного сестерция из обещанной ему награды. Квинт Курий солгал. Он не заслуживает уважения.

И такой страх охватил каждого сенатора, что Палата единодушно согласилась не платить Квинту Курию. Вперед вышел Клодий.

— Почтенные отцы, — громко обратился он к сенаторам, — прошу прощения за вмешательство, но я должен просить многоуважаемого Гая Юлия Цезаря пройти со мною в суд Луция Новия Нигера, как только он сможет.

Уже собираясь сесть, Цезарь бросил взгляд на ошеломленного Силана.

— Старший консул, мне кажется, я нужен везде. И подозреваю, что по одному и тому же делу. В таком случае помни о том, что я сказал. Помни каждое слово! Прошу меня извинить.

— Я извиняю тебя, — прошептал Силан, — и всех вас.

И получилось так, что, когда Цезарь покинул курию Гостилия вместе с Клодием, все сенаторы устремились вслед за ними.

— Это была самая лучшая взбучка, какую я наблюдал! — сказал Клодий, немного запыхавшись. — Сенаторы, наверное, обделались от страха!

— Не городи ерунды, Клодий. Скажи мне лучше, что случилось в суде Нигера? — резко прервал его Цезарь.

Клодий рассказал все. Цезарь остановился.

— Ликтор Фабий! — крикнул он своему старшему ликтору, который вместе с остальными пятью шел впереди настроенного воинственно Цезаря.

Все шестеро остановились и получили указания.

Цезарь спустился к суду Новия Нигера, расшвыривая на ходу любопытных. Он прошел прямо сквозь ряды присяжных туда, где стоял Луций Веттий с письмом в руке.

— Ликторы, арестуйте этого человека!

Вместе с письмом Луций Веттий был арестован. Его повели от суда Новия Нигера к трибуналу городского претора.

Новий Нигер так быстро вскочил на ноги, что его дорогостоящее кресло опрокинулось.

— Что все это значит? — визгнул он.

— Что ты о себе вообразил?! — взревел Цезарь.

Все отпрянули, присяжные смущенно зашевелились.

— Что ты о себе вообразил? — повторил Цезарь помягче, голосом, слышным на другой стороне Форума. — Как смеешь ты, магистрат в ранге эдила, принимать иск против магистрата, стоящего выше тебя по должности? И что еще хуже, от оплачиваемого информатора? Кем ты себя считаешь? Если ты не знаешь, Новий, тогда я тебе скажу. Ты — юридический невежда, который имеет право быть председателем римского суда не больше, чем самая грязная проститутка, которая гоняется за клиентами возле храма Венеры Эруцины! Неужели ты не понимаешь, что это неслыханно для младшего магистрата — судить своего старшего коллегу? То, что ты по своей глупости говорил этому куску дерьма Веттию, заслуживает привлечения к суду самого тебя! Ты, обыкновенный эдил, пытаешься судить в твоем суде меня, городского претора? Смелые слова, Новий, но их невозможно претворить в жизнь. Если у тебя есть причина верить, что магистрат старше тебя по должности вовлечен в криминал, ты должен прервать слушание и передать все дело в суд равных тому старшему магистрату. И поскольку я — городской претор, ты должен идти к консулу, у которого фасции на этот месяц.

Жадная до новостей толпа ловила каждое слово, а Новий Нигер стоял с пепельным лицом. Его надежды на будущее консульство таяли на глазах.

— Ты передашь дело в суд равных твоему старшему коллеге, Новий. Ты не смеешь продолжать слушать это дело в твоем суде! Ты не смеешь принимать свидетельства против твоего старшего коллеги, да еще с улыбкой от уха до уха! Ты выставляешь меня перед этими людьми, словно у тебя есть право на это! Ты не имеешь такого права! Слышишь? Ты не имеешь права! Какой прецедент ты создаешь? Этого ли старшие коллеги должны ожидать от своих младших коллег в будущем?

Новий Нигер протянул руку, как бы умоляя. Он облизнул губы и попытался заговорить.

— Молчи, негодяй! — крикнул Цезарь. — Луций Новий Нигер! Дабы напомнить тебе и всем другим младшим магистратам, где их место в римской схеме общественных обязанностей, я, Гай Юлий Цезарь, городской претор, приговариваю тебя к восьми дням тюрьмы. Этого срока должно быть достаточно, чтобы ты сообразил, где твое место, и подумал о том, как убедить Сенат Рима позволить тебе продолжить быть судьей в этом специальном суде. Ты ни на секунду не покинешь своей камеры. Тебе не разрешат приносить еду, видеться с семьей. Тебе не позволят ни читать, ни писать. И так как я знаю, что ни одна камера в тюрьме не имеет двери, тем более такой двери, которая запирается, ты добровольно будешь делать то, что тебе говорят. И в те часы, когда тебя не будут охранять ликторы, тебя будет сторожить половина Рима. — Внезапно Цезарь кивнул судебным ликторам: — Отведите вашего господина в тюрьму и посадите его в самую неудобную камеру, какую найдете. И следите за ним, пока я не пришлю ликторов вам на смену. Хлеб и вода, больше ничего. С наступлением темноты — никакого света.

Затем, не оглядываясь, Цезарь направился к трибуналу городского претора, где на платформе, стоя между двумя ликторами, ждал Луций Веттий. Цезарь и четыре оставшихся с ним ликтора поднялись по ступеням. С ними увязались все члены суда Новия Нигера, от присяжных до писцов. О, как интересно! Что сделает Цезарь с Луцием Веттием? Поместит его в соседнюю камеру, рядом с Новием Нигером?

— Ликтор, — обратился Цезарь к Фабию, — развяжи твои прутья.

Потом повернулся к Веттию, все еще державшему в руке письмо.

— Луций Веттий, ты вступил в заговор против меня. Чей ты клиент?

Пораженная толпа все больше волновалась. Она не знала, за кем следить. То ли за тем, как Цезарь расправляется с Веттием, толи за Фабием, который, присев на корточки, развязывал пучок березовых прутьев, связанных ритуальным перекрестием красными кожаными ремнями. Тридцать тонких, гибких прутьев по числу курий были собраны в аккуратный, ровно подрезанный пучок в форме цилиндра.

Глаза Веттия расширились. Казалось, он не мог оторвать их от Фабия и прутьев.

— Чей ты клиент, Веттий? — резко повторил Цезарь.

Трясясь от страха, Веттий ответил:

— Гая Кальпурния Пизона.

— Благодарю. Это все, что мне нужно было знать.

Цезарь повернулся к толпе, собравшейся внизу. В передних рядах стояли сенаторы и всадники.

— Римляне, — громко обратился к ним Цезарь, — этот человек, находящийся у моего трибунала, принес фальшивое свидетельство против меня. Он доставил это фальшивое свидетельство судье, который не имел права принимать это свидетельство. Веттий — tribunus aerarius. Он знает закон. Он знает, что не должен был этого делать. Но он очень хотел положить два таланта на свой счет в банке. Плюс еще то, что обещал заплатить ему его патрон Гай Пизон. Я не вижу здесь Гая Пизона, чтобы он мог ответить мне. Но такое поведение характерно для Гая Пизона. Будь он здесь, он присоединился бы к Луцию Новию в тюрьме Лаутумии. Я как городской претор имею право применить coercito к римскому гражданину Луцию Веттию. И я воспользуюсь этим правом. Его нельзя пороть плетью, но прутом — можно. Ликтор, ты готов?

— Да, praetor urbanus, — ответил Фабий, которому за всю его долгую карьеру одного из десяти префектов коллегии ликторов никогда еще не приходилось развязывать фасции.

— Выбери прут.

Как бы тщательно ни следили за прутьями, прожорливые маленькие грызуны ухитрялись обгладывать их. Поэтому фасции — а они были одними из самых почитаемых предметов в Риме — с большими церемониями сжигали и заменяли новыми пучками. Таким образом, Фабию не пришлось выбирать самый крепкий из прутьев. Он просто взял первый попавшийся под его дрожащую руку и медленно поднялся.

— Держите его, — обратился Цезарь к двум ликторам, указывая на Веттия, — и снимите с него тогу.

— Где пороть? Сколько ударов? — с волнением прошептал Фабий.

Цезарь сделал вид, что не слышит.

— Поскольку этот человек — римский гражданин, я не унижу его, сняв с него тунику или задрав ее. Ликтор, шесть ударов по левой икре и шесть ударов по правой. — И тихо добавил, передразнивая шепот Фабия: — Бей со всей силой, иначе наступит твоя очередь, Фабий!

Он вырвал письмо из ослабевших рук Веттия, быстро пробежал его глазами, потом прошел к краю трибунала и протянул письмо Силану, который в этот день заменял Мурену (и очень жалел, что тоже не сослался на безумную головную боль).

— Старший консул, отдаю тебе это свидетельство, чтобы ты прочитал его. Почерк не мой. — Цезарь держался надменно. — И стиль не мой. Значительно ниже! Он напоминает мне слог Гая Пизона, который никогда не мог связать двух слов.

Порка проходила под вскрикивания и подпрыгивания Веттия. Старшему ликтору Фабию очень нравился Цезарь — еще с тех дней, когда он служил ему как курульному эдилу, а потом как судье в суде по делам об убийствах. Старший ликтор думал, что знает Цезаря. Но сегодня он узнал его лучше. Поэтому удары наносил на совесть.

Пока продолжалась порка, Цезарь сошел с трибунала и прошел в задние ряды толпы, где в оцепенении стояли простые люди. Он коснулся правого плеча каждого, кто был одет в поношенные или домотканые тоги — а таковых Цезарь насчитал человек двадцать, — и сказал им, чтобы они прошли к трибуналу и ждали его внизу.

Порка закончилась. Веттий стоял, пританцовывая и посапывая от боли. Синяки покрывали не только его икры, но и его самолюбие. Очень многие из свидетелей порки знали Веттия и исступленно поощряли Фабия.

— Слыхал я, что Луций Веттий любит хорошую мебель! — сказал Цезарь. — Порка прутом быстро забывается, не оставляя следов. Но Луций Веттий должен запомнить сегодняшний день надолго! Поэтому я приказал конфисковать часть его имущества. Те двадцать квиритов, чьего плеча я коснулся, пройдут с Луцием Веттием до его дома и выберут себе по одному предмету мебели. Больше ничего не трогать — ни рабов, ни посуды, ни позолоты, ни скульптур. Ликторы, проводите этого человека до его дома и проследите, чтобы мои указания были выполнены.

И хромающий и стонущий Веттий ушел под конвоем, в сопровождении двадцати довольных счастливчиков, тихо посмеивающихся и делящих между собой трофеи: кому нужна была кровать, кому ложе, кресло, кому рабочий стол.

Когда Цезарь сошел со своего трибунала, один из двадцати вернулся.

— А матрасы с кроватей можно брать? — крикнул он.

— Кровать без матраса бесполезна, никто не знает этого лучше, чем я, квирит! — засмеялся Цезарь. — Кровати брать вместе с матрасами, ложи вместе с валиками, но никаких покрывал. Понятно?

Цезарь пошел домой, чтобы заняться собой. День был полон событиями, время прошло незаметно, а у него назначено свидание с Сервилией.

Ненасытная Сервилия выматывала все силы. Она лизала, она целовала, она сосала, как безумная. Она была откровенна до предела и пыталась добиться от него того же. Она совершенно опустошала его, но требовала еще и еще.

Лежа пластом на спине, уже засыпая, Цезарь думал, что это — лучший и единственный способ снять огромное напряжение, которое провоцировали такие дни, как сегодняшний.

Но Сервилия не желала, чтобы Цезарь спал. Недовольная отсутствием у него лобковых волос, за которые можно было бы потянуть, она больно ущипнула кожу у него в паху.

— Это тебя разбудит!

— Ты дикарка, Сервилия.

— Я хочу поговорить.

— А я хочу спать.

— Потом, потом!

Вздохнув, он повернулся на бок и перекинул через нее ногу.

— Давай, говори.

— Я думаю, ты их победил, — сказала она, помолчала и добавила: — Во всяком случае, на некоторое время.

— Правильно, на некоторое время. Они никогда не успокоятся.

— Они успокоились бы, если бы ты дал место и для их dignitas.

— А почему я должен это делать? Они даже не знают значения этого слова. Если они хотят сохранить свое dignitas, им лучше оставить в покое мое. — Он хмыкнул с горькой насмешкой: — Одно тянет за собой другое, и чем старше я становлюсь, тем быстрее вынужден крутиться. У меня портится характер.

— Я вижу. Ты можешь исправить это?

— Не уверен, что хочу. Моя мать всегда твердила, что мой характер и отсутствие терпения — два моих худших недостатка. Она была беспощадным и очень строгим критиком. Уезжая на Восток, я думал, что избавился от обоих недостатков. Но тогда я еще не знал ни Бибула, ни Катона, хотя потом я часто встречал Бибула. Одного его я еще мог выносить, но в союзе с Катоном он в тысячу раз невыносимее.

— Катон заслуживает смерти.

— Чтобы я остался без ярых противников? Дорогая моя Сервилия, я не хочу, чтобы Катон или Бибул были мертвы. Чем больше у человека врагов, тем лучше работает его ум. Мне нравится оппозиция. Нет, меня беспокоит то, что сокрыто во мне самом. Мой характер.

— Я думаю, — сказала Сервилия, похлопывая его по ноге, — что у тебя совершенно особый вид характера, Цезарь. Большинство просто слепнут от ярости, в то время как ты, кажется, в гневе мыслишь еще яснее. Это одна из причин, почему я люблю тебя. Я такая же.

— Ерунда! — засмеялся он. — Ты хладнокровна, Сервилия, но твои эмоции весьма сильны. Ты думаешь, что соображаешь быстрее и лучше, когда тебя провоцируют. Нет, эмоции, наоборот, только мешают. Под влиянием момента ты планируешь, замышляешь что-то, хочешь чего-то достигнуть, а получив желаемое, вдруг понимаешь: последствия — катастрофические. Мастерство — в том, чтобы остановиться там, где необходимо, и не переходить черту. Заставить всех дрожать от страха перед тобой, а затем явить милосердие и справедливость. Это трудно. И мои враги повторить такого не могут.

— Жаль, что ты не отец Брута.

— Если бы я был его отцом, он не был бы Брутом.

— Это я и имею в виду.

— Оставь его, Сервилия. Ослабь немного тиски. Когда ты появляешься, он дрожит, как кролик. Но он не слабак, ты же знаешь. Да, в нем нет ничего от льва. Немного волка, немного лисы. Однако зачем же считать его кроликом только потому, что в твоем присутствии он ведет себя как кролик?

— Юлии теперь четырнадцать, — сказала Сервилия, как-то странно уходя в сторону.

— Правильно. Я должен послать Бруту записку. Поблагодарить его. Ей понравился его подарок.

Сервилия села на кровати, удивленная.

— Рукопись Платона?

— А что, ты считаешь это неподходящим подарком для моей дочери? — Он усмехнулся и ущипнул ее так же больно, как она его. — Я подарил ей жемчуг, и он ей очень понравился. Но не так, как Платон Брута.

— Ревнуешь?

Цезарь расхохотался.

— Ревность, — сказал он, успокоившись, — это проклятие. Она гложет, она разъедает. Нет, Сервилия, во мне много лишних качеств, но я не ревнив. Я был рад за нее и очень благодарен ему. На будущий год я подарю ей философа. — Цезарь игриво посмотрел на Сервилию. — Тоже намного дешевле жемчуга.

— Брут заботится о своем состоянии и зря не тратит.

— Отличное качество для самого богатого молодого человека в Риме, — серьезно согласился Цезарь.

Марк Красc наконец возвратился в Рим, где его долго не было. Это случилось как раз после того памятного дня на Форуме. Красc инспектировал свои многочисленные предприятия. Теперь он относился к Цезарю с еще большим уважением.

— Однако не могу сказать, будто мне жаль, что я нашел хороший предлог для отсутствия, после того как Тарквиний обвинил меня в Палате, — сказал Красc. — Согласен, это было интересно, но моя тактика очень отличается от твоей, Цезарь. Ты хватаешь за горло. Я предпочитаю не торопиться и возделывать свои борозды, как вол, которого, как говорят, я напоминаю.

— И с сеном на рогах.

— Естественно.

— Ну, как способ это определенно годится. Только дурак попытается свалить тебя, Марк.

— И такой же дурак пытается свалить тебя, Гай. — Красc кашлянул. — Сколько у тебя долга?

Цезарь нахмурился:

— Если кто-то и знает об этом, кроме моей матери, так это ты. Но коль скоро ты настаиваешь на цифре, около двух тысяч талантов. Это пятьдесят миллионов сестерциев.

— Я знаю, что ты знаешь, что я знаю, сколько сестерциев в двух тысячах талантов, — усмехнулся Красc.

— Что ты хочешь сказать, Марк?

— В следующем году тебе понадобится очень выгодная провинция, вот что я хочу сказать. Они не позволят тебе подтасовать жребии. Ты вызываешь сомнения. Не говоря уже о том, что Катон будет парить над тобой, как ястреб. — Красc нахмурил лоб. — Честно говоря, Гай, я не могу понять, что ты можешь сделать, даже если жребий окажется благоприятным. Все повсюду уже завоевано. Магн запугал весь Восток, Африка не представляет опасности со времен Югурты. Обе Испании до сих пор не оправились от Сертория. С галлов тоже нечего взять.

— А Сицилию, Сардинию и Корсику нечего и упоминать, — улыбнулся Цезарь.

— Безусловно.

— Ты слышал, что меня собираются заставить уплатить долг по закону?

— Нет. Но я слышу, что Катул — говорят, ему намного лучше — опять собирается мутить воду в Сенате и в комициях. Организует кампанию, чтобы продлить срок службы действующих губернаторов на будущий год, оставив преторов нынешнего года вообще без провинций.

— А-а, понимаю, — задумчиво протянул Цезарь. — Да, я должен был предугадать такое предложение.

— И оно может пройти.

— Может, хотя я сомневаюсь. Нескольким моим коллегам-преторам не понравится, что их лишат провинций. Особенно Филиппу. Конечно, он — ленивый эпикуреец, но все же знает себе цену. Не говоря уж обо мне.

— Я просто предупреждаю.

— Я понял. Большое спасибо.

— Но это не решает твоей трудной проблемы, Цезарь. Я не вижу, как ты сможешь выплатить долг с доходов от провинции.

— А я вижу. Моя удача мне поможет, Марк, — спокойно отозвался Цезарь. — Я хочу получить Дальнюю Испанию, потому что я был там квестором и хорошо ее знаю. Единственное, что мне нужно, — это Лузитания и Галлеция. Децим Брут Галлецийский — как легко они заслуживают эти пустые титулы! — едва тронул окраины северо-западной Иберии. А северо-западная Иберия, если ты забыл, — но ты не должен забыть, потому что ты был там, — это место, откуда идет все золото. Саламантика вся обобрана, но такие места, как Бригантий, римлянина еще и в глаза не видели. Но они увидят римлянина, это я им обещаю!

— Значит, все надежды ты возлагаешь на удачу при жеребьевке. — Красc покачал головой. — Ты все-таки странный, Цезарь! Я не верю в удачу. За всю свою жизнь я ни разу не принес даров богине Фортуне. Человек сам вершит свою судьбу.

— Я безусловно согласен с тобой. Но я также верю, что у богини Фортуны есть фавориты среди римлян. Она любила Суллу. И она любит меня. Некоторым людям, Марк, богиня дарит удачу в дополнение к тому, чего они добиваются сами. Но ни у кого нет такой удачи, как у Цезаря.

— В твою удачу входит Сервилия?

— Кажется удивительным, да?

— Однажды ты намекнул. Это как игра с головешкой.

— Ах, Красc, она великолепна в постели!

— Ха! — хмыкнул Красc, кладя ноги на ближайший стул и сердито глядя на Цезаря. — Чего еще ожидать от человека, который публично говорит о своем боевом таране! В ближайшие месяцы у твоего тарана будет достаточно занятий. Думаю, Бибулу, Катону, Гаю Пизону и Катулу еще долго придется зализывать свои раны.

— И Сервилия говорит то же самое, — улыбнулся Цезарь.

* * *

Публий Ватиний происходил из племени марсов из Альбы Фуценции. Его дед был человеком скромного достатка. Но он принял мудрое решение и эмигрировал из земель марсов задолго до начала Италийской войны. Что, в свою очередь, означало, что его сын, тогда еще молодой человек, не воевал против Рима. И следовательно, по завершении военных действий мог обратиться к претору по делам иностранцев с ходатайством о предоставлении ему римского гражданства. Затем дед умер, и его сын вернулся в Альбу Фуценцию римским гражданином. Но таким бедным, что едва ли это гражданство стоило той бумаги, на которой оно было зафиксировано. Став диктатором, Сулла распределил всех новых граждан по тридцати пяти трибам. Ватий-старший был записан в трибу Сергия, одну из старейших. Состояние семьи стало быстро увеличиваться. Из мелкого торговца Ватиний превратился в крупного землевладельца. Земля марсов вокруг Фуцинского озера была богата и плодородна, а Рим, расположенный достаточно близко к Валериевой дороге, служил отличным рынком сбыта фруктов, овощей и откормленных ягнят, поставляемых хозяйством Ватиния. Потом Ватиний-старший стал выращивать виноград, заплатив огромную сумму за сорт винограда, дающий великолепное белое вино. К двадцатилетию Публия Ватиния земли его отца уже стоили миллионы сестерциев и не производили ничего, кроме этого замечательного фуцинского нектара.

Публий Ватиний был единственным ребенком, но Фортуна явно не благоволила к нему. В подростковом возрасте он стал жертвой так называемой «летней» болезни. В результате мышцы обеих его ног ниже колен атрофировались, и он мог передвигаться единственным способом: крепко стиснув бедра, резко выбрасывал ногу вперед. Походка получалась, как у утки. Затем у него стали появляться шишки на шее, которые иногда воспалялись, прорывались и оставляли ужасные шрамы — не очень приятное зрелище. Однако физические недостатки с лихвой компенсировались характером и умом. Характер у Публия Ватиния был замечательный. Он был остроумным, веселым, его трудно было рассердить. Он рано понял, что лучшей его защитой будет юмор, поэтому он сам шутил над собой и позволял другим делать то же.

Поскольку Публий Ватиний никогда не смог бы ходить по своим землям, как это делал его отец, Ватиний-старший стал обучать управлению сельскими угодьями дальних родственников, чтобы потом передать им свое дело. Сына же он послал в Рим, чтобы тот стал светским человеком.

Интенсивные перераспределения, последовавшие за Италийской войной, создали ситуацию, в которой множество преуспевающих семей оказались без патронов. Каждый предприимчивый сенатор и всадник из старших восемнадцати центурий искал себе клиентов. Однако перспективные клиенты в большинстве своем оставались незамеченными, как например, семья Ватиния. Так продолжалось, пока Публий Ватиний в свои двадцать пять лет не прибыл наконец в Рим. Поселившись на Палатине, он сам стал искать себе патрона. То, что его выбор пал на Цезаря, многое говорило о его склонностях и интеллекте. Луций Цезарь был старшим в этой ветви семьи, но Публий Ватиний пошел к Гаю, потому что безошибочный нюх говорил ему, что за Гаем будущее.

Конечно, Цезарю он сразу понравился. Цезарь признал в этом марсе очень ценного клиента. Это означало, что карьера Ватиния на Форуме будет самой благополучной. Следующим шагом был поиск подходящей жены. Публий Ватиний сказал:

— Ноги мои работают не очень хорошо, но с тем, что висит между ног, все в порядке.

Выбор Цезаря пал на дочь его кузины Юлии Антонии — ее единственную дочь Антонию Кретику. У нее не было приданого, зато происхождение гарантировало мужу видное общественное положение и доступ в ряды славных семей. К сожалению, Антония Кретика не была ни привлекательной, ни умной. Ее мать вечно забывала о ее существовании, поскольку была поглощена заботами о троих сыновьях. И вероятно, потому еще, что размеры и формы Антонии Кретики вызывали у ее матери смущение. При росте в метр восемьдесят у нее были широкие мужские плечи. Хотя природа наделила ее большой грудной клеткой, она совершенно забыла про груди. Нос и подбородок молодой Антонии стремились навстречу друг другу, а шея была толстой, как у гладиатора.

Послужил ли устрашающий вид невесты препятствием для тщедушного калеки Публия Ватиния? Вовсе нет! Он немедленно женился на Антонии Кретике и тотчас обзавелся сыном и дочерью. Более того, Публий Ватиний искренне любил свою огромную и безобразную жену и с юмором сносил все остроты, которые вызывал на Форуме их странный союз.

— Вы все зеленеете от зависти, — говорил он, смеясь. — Многим ли из вас доводилось взбираться на кровать, дабы покорить высочайшую гору Италии? И между прочим, когда я достигаю вершины, она бывает счастлива не менее моего!

В год консульства Цицерона Публий Ватиний был выбран квестором и стал членом Сената. Из двадцати кандидатов он занимал последнюю строчку, что неудивительно, учитывая отсутствие родословной. По жребию ему досталась должность наблюдателя всех портов Италии, кроме Остии и Брундизия, где имелись свои квесторы. Ватиния послали в Путеолы, где он должен был помешать незаконному экспорту золота и серебра. Он очень хорошо справился с заданием. Поэтому экс-претор Гай Косконий, которому досталась Дальняя Испания, лично попросил Публия Ватиния быть его легатом.

Публий Ватиний все еще находился в Риме в ожидании, когда Косконий отправится в свою провинцию, как внезапно в результате несчастного случая на Валериевой дороге погибла Антония Кретика. Она возила детей к их бабушке и дедушке в Альбу Фуценцию и уже возвращалась в Рим, когда ее экипаж съехал с дороги. Мулы и коляска перевернулись, упали с крутого откоса и разбились.

— Постарайся увидеть в этом хорошее, Ватиний, — сказал Цезарь, не зная, как помочь в этом искреннем горе. — У тебя ведь остались дети. К счастью, они ехали в другом экипаже.

— Но я потерял ее! — безутешно плакал Ватиний. — О, Цезарь, как я буду жить?

— Поезжай в Испанию и займись делом, — посоветовал ему патрон. — Это судьба, Ватиний. Я тоже уезжал в Испанию, потеряв свою любимую жену, и это послужило спасением для меня. — Он встал, чтобы налить Ватинию бокал вина. — Как ты намерен поступить с детьми? Отправишь к твоим родителям в Альбу Фуценцию или оставишь здесь, в Риме?

— Я бы предпочел Рим, — сказал Ватиний, вытирая слезы. — Но за ними должен присматривать какой-нибудь родственник, а в Риме у меня родственников нет.

— Но ведь есть Юлия Антония, она тоже их бабушка. Не слишком мудрая, быть может, но вполне подходящая для таких маленьких детей. К тому же ей будет чем заняться.

— Значит, ты советуешь поступить так.

— Я считаю, что на некоторое время это — выход, пока ты будешь находиться в Дальней Испании. Когда ты вернешься домой, я думаю, тебе снова надо жениться. Нет, нет, я с уважением отношусь к твоему горю, Ватиний. Никто не заменит тебе умершую жену, такого никогда не получается. Но твоим детям нужна мать. Да и для тебя будет лучше заключить союз с новой женой и родить еще детей. К счастью, ты можешь позволить себе иметь большую семью.

— У тебя от второй жены детей нет.

— Правильно. Но я не люблю свою жену, а ты будешь любить. Тебе нравится домашняя жизнь, я заметил. Ты наделен счастливой способностью ладить с женщиной, не равной тебе по уму. Большинство мужчин так устроены. А я не такой, наверное. — Цезарь похлопал Ватиния по плечу. — Поезжай скорее в Испанию и оставайся там хотя бы до следующей зимы. Повоюй, если сможешь. Косконий для этого не годится, поэтому он и берет легата. И по возможности разузнай ситуацию на северо-западе.

— Как скажешь, — согласился Ватиний, с трудом поднимаясь. — Ты прав, конечно, я снова должен жениться. Может быть, ты подыщешь для меня кого-нибудь?

— Разумеется.

От Помпея пришло письмо, написанное после прибытия к нему Метелла Непота.

Цезарь, с евреями у меня одни неприятности. Последний раз, когда я писал тебе, я планировал встретиться с двумя сыновьями старой царицы в Дамаске, что я и сделал прошлой весной. Гиркан мне понравился больше, чем Аристобул. Но я не хотел, чтобы они знали, кого из них я предпочитаю, пока я не встречусь с этим старым негодяем, царем набатеев Аретом. Поэтому я послал братьев обратно в Иудею, строго наказав хранить мир, пока они не услышат о моем решении. Я не хотел, чтобы проигравший брат интриговал за моей спиной, пока я двигаюсь к Петре.

Но Аристобул догадался, что я предпочитаю Гиркана, и решил готовиться к войне. Он не очень умный, но все же, полагаю, я недооценил его. Я отложил поход на Петру и направился в Иерусалим. Стал лагерем вокруг города, который хорошо укреплен и, естественно, отменно расположен для обороны: скалистые горы, изрезанные долины вокруг и тому подобное.

Как только Аристобул увидел грозную римскую армию, стоящую лагерем на холмах, он прибежал сообщить, что сдается. Вместе с несколькими ослами, нагруженными мешками с золотыми монетами. Очень мило с его стороны было предложить их мне, сказал я, но неужели он не понимает, что разрушил планы моей кампании, и это обошлось Риму значительно дороже той суммы, что припрятана у него мешках? Но я прощу евреев, если он согласится оплатить расходы на переход такого-то числа легионов в Иерусалим. Это будет значить, сказал я, что я не буду грабить город, чтобы самому достать необходимые деньги. Он был счастлив сделать все, что я скажу.

Я послал Авла Габиния собрать деньги и приказал открыть ворота, но сторонники Аристобула решили сопротивляться. Они не открыли ворота Габинию, а, взобравшись на стены, стали кричать, что не собираются повиноваться мне. Я арестовал Аристобула и поднял армию. Это заставило город сдаться. Там есть место, где стоит этот огромный храм — скорее, его можно назвать цитаделью. Несколько тысяч твердолобых евреев забаррикадировались там и отказались выйти. Храм неприступен, и я не надеялся, что осада принесет успех. Однако необходимо было показать евреям, кто хозяин положения, вот я и показал им это. Они держались три месяца, потом мне это надоело, и я взял эту крепость. Фавст Сулла первым перелез через стену — неплохо для сына Суллы, а? Хороший парень. Я хочу женить его на моей дочери, когда мы вернемся домой. К тому времени она будет уже достаточно взрослой. Вообрази, сын Суллы — мой зять! Неплохо я продвинулся в этом мире!

Храм интересный. Совсем непохож на наши. Никаких статуй или чего-нибудь подобного. Когда ты внутри, такое впечатление, что он рычит на тебя. Признаюсь тебе, у меня волосы встали дыбом! Леней и Феофан (я ужасно скучаю по Варрону) захотели зайти за занавес, который отделяет, как они говорят, их Святая Святых. С ним были Габиний и некоторые другие. Они сказали, что там должно быть очень много золота. Я и сам думал об этом, Цезарь, но все-таки сказал «Нет. Никогда я не войду туда сам и никому не позволю сделать это». Видишь ли, к тому времени я узнал евреев лучше. Это очень странный народ. Я бы назвал их религиозными фанатиками, правда. Я отдал приказ, чтобы никто не смел оскорблять их религиозные чувства. Никто, от рядовых солдат до моих старших легатов. Зачем тревожить осиное гнездо, когда я хочу, чтобы из конца в конец Сирии установился мир и порядок? Мне нужны цари-клиенты, покорные Риму. Я вовсе не желаю ставить с ног на голову местные обычаи и традиции. В конце концов, у каждого народа свой mos maiorum.

Я назначил Гиркана царем и верховным жрецом, а Аристобула взял в плен. Это потому, что я встретил в Дамаске принца идумеев Антипатра. Очень интересный человек. Гиркан не слишком впечатляет, но я надеюсь, что Антипатр будет его направлять — разумеется, в сторону Рима. О да, я не забыл сказать Гиркану кое-что крайне важное. А именно: тем, что он теперь царь и верховный жрец, он обязан не своему богу, а Риму; он — римский подданный и всегда будет под башмаком у губернатора Сирии. Антипатр посоветовал мне подсластить эту чашу уксуса, указав Гиркану, что всю свою энергию тот должен направить на выполнение жреческих обязанностей, — умный Антипатр! Интересно, знает ли он, что мне известно, сколько гражданской власти он узурпировал, не пошевелив и пальцем?

Когда я покидал Иудею, она была уже не такой большой, как тогда, когда два глупых брата обратили мое внимание на это место. Везде, где евреи были в меньшинстве, я включал их земли в состав Сирии как официальную часть римской провинции — Самарию. Прибрежные города от Иоппы до Газы и греческие города Декаполиса — все получили автономию и стали сирийскими.

Я все еще навожу здесь порядок, но приближается конец. Я буду дома к концу этого года. Я думаю о печальных событиях прошлого года и начала нынешнего. В Риме, я имею в виду. Цезарь, я тебе очень благодарен за твою помощь с Непотом. Ты постарался. Но почему нам достался такой ханжа-пердун Катон? Все разрушил. И как ты понимаешь, у меня теперь нет своего плебейского трибуна. Не могу даже найти такового на следующий год!

Привезу домой горы трофеев. Казна получит колоссальную долю. Только моим войскам в качестве премии досталось шестнадцать тысяч талантов. Поэтому я наотрез отказываюсь делать то, что я делал всегда. Я не буду больше раздавать солдатам свои земли. На этот раз землю им даст Рим. Они заслужили ее. Это обязанность Рима. Так что я приложу все силы к тому, чтобы они получили государственные земли. Я надеюсь, что и ты сделаешь все, что можешь. Если тебе удастся заполучить плебейского трибуна, думающего так же, как ты, я буду счастлив разделить с тобой стоимость его шкуры. Непот говорит, что намечается большая драка за землю, но я этого ожидал. Слишком много влиятельных людей разобрали в аренду государственную землю для своих поместий. Очень недальновидно для Сената.

До меня дошел слух, — кстати, интересно, дошел ли он до тебя, — что Муция плохо себя ведет. Я спросил об этом Непота, но он взвился так, что я думал, он никогда не приземлится. Ну что ж, братья и сестры склонны держаться друг друга. Так что я думаю, это только естественно, что ему не понравился мой вопрос. Во всяком случае, я навожу справки. Если слух подтвердится, с Муцией будет покончено. Она была хорошей матерью и женой, но не могу сказать, что очень скучал по ней все это время.

«О, Помпей, — подумал Цезарь, откладывая письмо, — ты женился по доброй воле!»

Он нахмурился. Тит Лабиен уехал из Рима в Пицен вскоре после того, как оставил должность. Возможно, он возобновил свой роман с Муцией Терцией. Жаль. Должен ли Цезарь написать Лабиену и предупредить, что его ожидает? Нет. Письмо могут прочитать не те люди. И есть такие, кто мастерски умеют вновь запечатывать раскрытое послание. Если Муция Терция и Лабиен в опасности, они должны будут справиться с этим сами. Помпей Великий важнее. Цезарь начинал видеть заманчивые возможности, которые откроются перед ним после возвращения домой Великого Человека с горами добычи. Земли для солдат из общественных фондов не предвиделось. Его солдаты останутся без земли. Но менее чем через три года Гай Юлий Цезарь станет старшим консулом, а Публий Ватиний сделается его плебейским трибуном. Какой замечательный способ повязать Великого Человека долгом — долгом человеку, который куда более велик!

И Сервилия, и Марк Красc оказались правы. После того поразительного дня на Форуме год преторства Цезаря выдался очень мирным. Сторонников Катилины одного за другим судили и приговорили к ссылкам и конфискации имущества. Луций Новий Нигер уже не был судьей специального суда. После некоторых дебатов Сенат решил передать слушание в суд Бибула.

И, как Цезарь узнал от Красса, Цицерон все-таки получил вожделенный новый дом. Самой большой рыбой из сторонников Катилины, не названной ни одним информатором, был Публий Сулла. Но большинство знали, что, если в заговоре принимает участие Автроний, значит, вовлечен и Публий Сулла. Племянник диктатора и муж сестры Помпея, Публий Сулла наследовал огромное богатство, но не политическую проницательность своего дяди и уж определенно не его чувство самосохранения. В отличие от других, он принял участие в заговоре не для того, чтобы увеличить свое состояние. Это было сделано для того, чтобы оказать услугу друзьям и немного развеять скуку.

— Он просил Цицерона защищать его, — посмеивался Красc, — а это ставит Цицерона в ужасное положение.

— Только если он согласится, — возразил Цезарь.

— Да он уже согласился, Гай.

— Откуда ты это знаешь?

— Потому что наш сочинитель экс-консул недавно навестил меня. У него внезапно завелись деньги на покупку моего дома. Во всяком случае, он надеется, что они у него есть.

— А-а! И сколько же ты просишь за дом?

— Пять миллионов.

Цезарь откинулся на спинку кресла, печально покачал головой.

— Ты знаешь, Марк, ты напоминаешь мне строителя-спекулянта. Каждый раз, когда ты строишь дом для жены и детей, ты клянешься всеми богами, что он останется их домом навсегда. Затем приходит кто-то, у которого денег больше, чем мозгов, предлагает тебе жирный куш, и — фьють! — жена и дети опять без крыши над головой, пока ты не построишь новый дом!

— Он мне стоил больших денег, — сказал, защищаясь, Красc.

— Но не пять же миллионов!

— Ну да, — согласился Красc и просиял. — Тертулле не нравился дом, поэтому она не очень переживает при мысли о переезде. На этот раз я собираюсь купить место на Гермале со стороны Большого цирка — рядом с тем дворцом, в котором Гортензий хочет устроить пруды для своей рыбы.

— И почему же Тертулле вдруг перестал нравиться этот дом — после всех прожитых в нем лет? — скептически спросил Цезарь.

— Он принадлежал Марку Ливию Друзу.

— Я знаю это. Я также знаю, что он был убит в атрии.

— Там что-то есть! — прошептал Красc.

— И с этим привидением дом все-таки приглянулся Цицерону и Теренции, да? — засмеялся Цезарь. — Я говорил тебе еще тогда, что было ошибкой отделывать там стены черным мрамором: слишком много темных углов. И, зная, как мало ты платишь своим слугам, Марк, ручаюсь: некоторые из них не прочь позабавиться, стеная и вздыхая из теней. И еще. Когда ты переедешь, я уверен, что твои призраки переедут с тобой — если только ты не повысишь им жалованье.

Красc вернулся к разговору о Цицероне и Публии Сулле.

— Оказывается, — сказал он, — Публий Сулла хочет одолжить Цицерону всю сумму, если Цицерон будет защищать его в суде Бибула.

— И если его оправдают, — тихо добавил Цезарь.

— О, он этого добьется! — На этот раз Красc засмеялся — очень редкое явление. — Послушал бы ты нашего Цицерона! Занят переписыванием истории своего консульства, ни больше ни меньше. Помнишь все эти собрания в сентябре, октябре и ноябре? Когда Публий Сулла сидел возле Катилины, громко поддерживая его? Так вот, согласно Цицерону, там сидел не Публий Сулла, это был актер Спинтер с его imago на лице!

— Надеюсь, ты шутишь, Марк.

— И да, и нет. Цицерон теперь настаивает, что Публий Сулла провел все эти недели, занимаясь своими делами в Помпеях! Его и в Риме-то не было! Ты знал это?

— Ты прав. В Сенате, должно быть, торчал Спинтер с imago на физиономии.

— Цицерон непременно убедит в этом присяжных.

В этот момент Аврелия просунула голову в дверь.

— Цезарь, когда у тебя будет время, я хотела бы поговорить с тобой, — сказала она.

Красc поднялся.

— Я ухожу. Мне нужно кое с кем повидаться. Кстати, о домах, — добавил он, направляясь вместе с Цезарем к выходу. — Должен сказать, что Общественный дом — лучший адрес в Риме. Мимо него не пройдешь. Приятно заглянуть туда, зная, что найдешь там дружеское лицо и глоток хорошего вина.

— Ты и сам можешь позволить себе глоток хорошего вина, старый скряга.

— Да, я старею, — согласился Красc, игнорируя последнее слово. — А сколько тебе? Тридцать семь?

— В этом году будет тридцать восемь.

— Брр! А мне пятьдесят четыре. — Красc с сожалением вздохнул. — Ты знаешь, до ухода со сцены я хотел бы еще поучаствовать в большой кампании! Вроде как посостязаться с Помпеем Магном.

— По его словам, не осталось уже ничего не завоеванного.

— А парфяне?

— А Дакия, Богемия, земли по Данубию?

— Это туда ты собираешься, Цезарь?

— Да, я подумываю об этом.

— Парфяне, — посоветовал Красc, перешагивая через порог. — Там больше золота, чем на севере.

— Каждый народ больше всего ценит золото, — сказал Цезарь. — Значит, каждый народ будет давать золото.

— А тебе оно нужно, чтобы вернуть долги.

— Да, мне оно понадобится. Но золото — не великий соблазн, по крайней мере для меня. В этом отношении правильно действует Помпей. Золото просто появляется. Важнее другое: как далеко может дотянуться рука Рима.

В ответ Красc помахал рукой. Он повернул в сторону Палатина и исчез.

Не было смысла пытаться избежать Аврелии, если она хочет поговорить. Поэтому Цезарь прямо от выхода пошел в ее кабинет, теперь тщательно переделанный в соответствии с ее вкусом. Никакого красивого декора, везде ящички, свитки, бумаги, книжные корзины и в углу — ткацкий станок. Счета домовладельцев Субуры больше не интересовали Аврелию. Она помогала весталкам составлять архив.

— В чем дело, мама? — спросил Цезарь, появляясь на пороге.

— Дело в нашей новой весталке, — ответила она, указывая на кресло.

Великий понтифик сел, готовый выслушать.

— Корнелия Мерула?

— Она самая.

— Ей только семь лет, мама. Какую неприятность она может доставить в таком возрасте? Если только она не буйная, а я не думаю, что она такая.

— В наших рядах появился новый Катон, — сообщила ему мать.

— О-о!

— Фабия не может с ней справиться. И никто не может. Юния и Квинтилия ненавидят ее. Они ее щиплют и царапают.

— Пожалуйста, приведи сейчас ко мне в кабинет Фабию и Корнелию Мерулу.

Очень скоро Аврелия привела старшую весталку и новую маленькую весталку в кабинет Цезаря, хорошо обставленный и превосходно отделанный в малиновых и пурпурных тонах.

Действительно, имелось у Корнелии Мерулы что-то общее с Катоном. Она напомнила Цезарю тот день, когда он первый раз увидел Катона, глядя из дома Марка Ливия Друза на лоджию дома Агенобарба, где жил тогда Сулла. Худощавый, одинокий маленький мальчик, которому Цезарь приветливо помахал рукой. Девочка тоже была высокой и тонкой. И цвет кожи и волос похож на Катоновы: рыжеватая шевелюра, серые глаза. И стояла она так же, как обычно держался Катон: расставив ноги, вздернув подбородок и сжав кулачки.

— Мама, Фабия, вы можете сесть, — официально обратился к ним великий понтифик. Затем указал девочке на место перед его рабочим столом: — Встань сюда. Итак, в чем дело, старшая весталка?

— Кажется, дело серьезное! — раздраженно ответила Фабия. — Мы живем слишком роскошно; у нас чересчур много свободного времени; нас больше интересуют архивы, чем служение Весте; мы не имеем права пить воду, которая взята не из колодца Ютурны; мы готовим mona salsa не так, как его готовили во времена царей; мы неправильно рубим части Октябрьского коня; и еще многое другое.

— А откуда ты знаешь, как рубят части Октябрьского коня, черный дрозденок? — ласково спросил Цезарь, предпочитая назвать девочку так («Мерула» означает «черный дрозд»). — Ты не пробыла в атрии Весты достаточно долго, чтобы видеть части Октябрьского коня.

О, как трудно было удержаться от смеха! Части Октябрьского коня, которые стремительно несли в Регию, чтобы кровь окропила алтарь, затем для того же — к священному очагу Весты, — это гениталии коня и хвост вместе с анальным сфинктером. После церемонии эти части мелко рубили, смешивали с оставшейся кровью и сжигали. Пепел использовали на празднике Весты под названием Палилии. Это сельский пастушеский праздник, отмечаемый двадцать первого апреля, в годовщину основания Рима.

— Мне рассказывала прабабушка, — ответила Корнелия Мерула голосом, который обещал когда-нибудь стать таким же громким, как у Катона.

— А откуда она знает? Ведь она не была весталкой?

— Ты находишься в этом доме под ложным предлогом, — прочирикал черный дрозденок, — следовательно, я не должна отвечать тебе.

— Ты хочешь, чтобы тебя отправили обратно к прабабушке?

— Ты не можешь этого сделать. Я теперь весталка.

— Я могу это сделать. И сделаю, если ты не будешь отвечать на мои вопросы.

Она совсем не испугалась. Наоборот, она задумалась над тем, что он сказал.

— Я могу быть исключена из коллегии весталок, если меня обвинят в суде и осудят.

— Какой маленький юрист! Но ты не права, Корнелия. Закон разумный, поэтому в нем всегда есть оговорки для тех случаев, когда какой-нибудь черный дрозд попадает в клетку с белоснежными павами. Тебя можно отослать домой. — Цезарь наклонился вперед, взгляд его заледенел. — Пожалуйста, не испытывай моего терпения, Корнелия! Просто поверь мне! Твоей прабабушке не понравится, если тебя объявят неподходящей и с позором отошлют домой.

— Я не верю тебе, — упрямо заявила Корнелия.

Цезарь поднялся.

— Но ты поверишь мне, когда я сейчас же отведу тебя домой! — Он повернулся к Фабии, которая слушала как завороженная. — Фабия, собери ее вещи и отошли к ней домой.

Вот и вся разница между семью годами и двадцатью семью. Корнелия Мерула сдалась:

— Я отвечу на твои вопросы, великий понтифик.

Героическим усилием она сдержала слезы. Ни одна слезинка не пролилась. Цезарю захотелось крепко прижать ее к груди и расцеловать, но делать этого, разумеется, было нельзя. И не только потому, что девочку надлежало если не укротить, то сделать послушной. Семь ей лет или двадцать семь — она весталка, а значит, никаких объятий и поцелуев.

— Корнелия, ты объявила, что я нахожусь здесь под ложным предлогом. Что ты хотела этим сказать?

— Так говорит прабабушка.

— Значит, все, что говорит прабабушка, — правильно?

От страха большие серые глаза стали еще больше.

— Да, конечно!

— А тебе говорила прабабушка, почему я здесь под ложным предлогом, или это было просто заявление, не подкрепленное фактами? — сурово спросил он.

— Она просто сказала так.

— Я здесь не под ложным предлогом, я — законно выбранный великий понтифик.

— Ты — flamen Dialis, — пробормотала Корнелия.

— Я был фламином Юпитера, но это было очень давно. Меня назначили на эту должность после твоего прадедушки. Но потом были обнаружены некоторые неправильности в церемонии, и все жрецы и авгуры решили, что я не могу продолжать служить как flamen Dialis.

— Но ты все еще flamen Dialis!

— Господин, — мягко поправил он. — Я твой господин, черный дрозденок, а это значит, что ты должна вести себя вежливо Я называть меня так.

— Хорошо, господин.

— Я не продолжаю быть фламином Юпитера.

— Нет, продолжаешь! Господин.

— Почему?

— Потому что до сих пор нет другого фламина Юпитера! — торжествующе сказала Корнелия Мерула.

— Это еще одно решение коллегий жрецов и авгуров, черный дрозденок. Я перестал быть фламином. Однако одновременно с тем постановили до моей смерти не назначать на этот пост другого человека. Просто для того, чтобы все в нашем контракте с Великим Богом сделать абсолютно законным.

— О-о.

— Иди сюда, Корнелия.

Она неохотно обогнула угол стола и встала там, где он указал, почти в полуметре от его кресла.

— Протяни руки.

Она отступила и побледнела. Цезарь намного лучше понял, что такое ее прабабушка, когда Корнелия Мерула протянула руки так, как это делает ребенок, готовясь получить наказание.

Великий понтифик тоже протянул руки, взял ее ладошки в свои и крепко сжал.

— Я думаю, тебе пора забыть прабабушку. Она больше не авторитет в твоей жизни, черный дрозденок. Ты заключила союз с коллегией весталок Рима. Из рук прабабушки ты перешла в мои. Почувствуй их, Корнелия. Почувствуй их.

Она повиновалась, застенчиво и робко. «Как печально, — подумал он, — ведь совершенно очевидно, что до восьми лет ее никогда не обнимал и не целовал ее pater familias. И сейчас ее новый pater familias связан серьезными и священными законами, которые запрещают обнимать и целовать ее. Даже если она еще ребенок. Иногда Рим — жестокий хозяин».

— Они сильные, не правда ли?

— Да, — прошептала она.

— И намного больше твоих.

— Да.

— Они дрожат, потеют?

— Нет, господин.

— Тогда больше нечего говорить. Ты и твоя судьба в моих руках. Теперь я — твой отец. Я буду заботиться о тебе как отец. Этого требуют Великий Бог и Веста. Но в основном я буду заботиться о тебе потому, что ты — маленькая девочка. Никто не будет тебя шлепать, запирать в темный шкаф или посылать спать без ужина. Это не значит, что в атрии Весты никого не наказывают. Но наказания тщательно продуманы и всегда соответствуют степени проступка. Если ты что-то разорвешь, то должна будешь починить. Если ты что-то запачкаешь, должна будешь вымыть. Но существует проступок, за который назначается только одно наказание — возвращение домой в качестве неподходящей для весталки. Нельзя быть судьей своих старших. Ты не можешь судить, что коллегия пьет, и с какого края чаши, и как это питье получают. Не можешь определять, какие именно традиции и обычаи должны быть приняты у весталок. Mos maiorum — это не раз навсегда установленный порядок. Он уже не таков, каким был при царях. Как и все в мире, со временем он меняется. Так что больше никакой критики, никаких осуждений. Это понятно?

— Да, господин.

Цезарь отпустил ее руки, оставаясь все в том же полуметре от нее.

— Можешь идти, Корнелия, но подожди за дверью. Я хочу поговорить с Фабией.

— Благодарю тебя, великий понтифик, — вздохнув с облегчением, сказала Фабия.

— Не благодари меня, старшая весталка, постарайся решать проблемы разумно, — отозвался Цезарь. — Думаю, впредь будет лучше, если я приму более активное участие в образовании трех маленьких девочек. Занятия — раз в каждые восемь дней. Начало через час после рассвета, конец — в полдень. Скажем, на третий день после рыночного дня.

Разговор закончился. Фабия поднялась, почтительно поклонилась и ушла.

— Ты отлично справился, Цезарь, — похвалила Аврелия.

— Бедняжка!

— Слишком много взбучек получала.

— Наверное, эта прабабушка — просто ужасная старуха.

— Некоторые люди живут слишком долго, Цезарь. Надеюсь, я не буду жить так долго.

— Важно знать, изгнал ли я дух Катона?

— Думаю, да. Особенно если ты будешь наставником этой девочки. Отличная идея. Ни у Фабии, ни у Арруции, ни у Попиллии ни грана здравого смысла, а я не могу вмешиваться. Я женщина, а не pater familias.

— Как странно, мама! За всю мою жизнь я никогда не был pater familias для мужчины!

Аврелия встала, улыбаясь.

— Чему я очень рада, сын мой. Вспомни Мария-младшего, беднягу. Женщины в твоих руках благодарны тебе за силу и авторитет. Будь у тебя сын, ему пришлось бы жить в твоей тени. Ибо великие люди во всех семьях появляются не через одно, а через многие поколения, Цезарь. Ты кроил бы парня по себе, и он впал бы в отчаяние.

«Клуб Клодия» собрался в большом красивом доме, купленном на деньги Фульвии для Клодия рядом с дорогой инсулой с роскошными апартаментами — его самым выгодным вложением. Присутствовали все важные лица: два Клодия, Фульвия, Помпея Сулла, Семпрония Тудитана, Палла, Децим Брут (сын Семпронии Тудитаны), Курион, Попликола-младший (сын Лаллы), Клодий и пострадавший Марк Антоний.

— Хотел бы я быть Цицероном, — мрачно проговорил он, — тогда мне не надо было бы жениться.

— Звучит как-то нелогично, Антоний, — улыбнулся Курион. — Цицерон женат, и притом на мегере.

— Да, но он способен так защищать людей в суде, что они даже готовы одолжить ему пять миллионов, — упорствовал Антоний. — Будь я таким же краснобаем, я получил бы свои пять миллионов без необходимости жениться.

— Ого! — воскликнул Клодий, выпрямляясь. — И кто же эта счастливая невеста, Антоний?

— Дядя Луций — теперь он pater familias, потому что дядя Гибрид не хочет иметь с нами ничего общего, — отказывается платить мои долги. Поместье моего отчима обременено долгами, а от имущества моего отца ничего не осталось. Поэтому я должен жениться на одной страшиле с деньгами.

— Кто она?

— Фадия.

— Фадия? Никогда не слышала ни о какой Фадии, — сказала Клодилла, очень довольная своим недавним разводом. — Расскажи нам побольше, Антоний, пожалуйста!

Массивные плечи Антония приподнялись.

— Это все. Никто никогда о ней не слышал.

— Получить от тебя какую-нибудь информацию — все равно что пытаться выжать кровь из камня, — фыркнула Клодия, жена Целера. — Кто такая Фадия?

— Ее отец — какой-то очень богатый торговец из Плаценции.

— Ты хочешь сказать, что она — галлка? — ахнул Клодий.

Другой бы возмутился, а Марк Антоний просто усмехнулся.

— Дядя Луций клянется, что нет. Он говорит, что она чистокровная римлянка. Я верю ему. Цезари — эксперты по родословным.

— Продолжай! — крикнул Курион.

— Да больше нечего сказать. У старого Тита Фадия есть сын и дочь. Он хочет, чтобы его сын заседал в Сенате, и решил, что лучший способ засунуть туда мальчика — найти знатного мужа для девочки. Очевидно, сын такой страшный, что никому не нужен. Следовательно, остается одно: решать этот вопрос через дочь. И вот — я. — Антоний блеснул улыбкой Куриону, обнажив удивительно мелкие, ровные зубы. — Это мог бы быть и ты, но твой отец сказал, что скорее согласится, чтобы его дочь стала проституткой.

Курион повалился на стул.

— Проституткой! Тут ловить нечего! Скрибония — такая уродина, что только Аппий Клавдий Слепой заинтересовался бы ею!

— Да заткнись ты, Курион! — крикнула Помпея. — Мы все знаем о Скрибонии, но ничего не знаем о Фадии. Марк, она симпатичная?

— Ее приданое — очень.

— Сколько? — спросил Децим Брут.

— Триста талантов — вот цена внука Антония Оратора!

Курион свистнул.

— Если бы Фадий попросил моего папу снова, я был бы рад спать с ней с повязкой на глазах! Это же половина цицероновских пяти миллионов! У тебя даже немного останется после уплаты долгов.

— Я — не кузен Гай, Курион! — фыркнул Антоний. — Мой долг меньше полумиллиона. — Он стал серьезным. — Во всяком случае, никто из них не разрешит мне наложить руку на наличные. Дядя Луций и Тит Фадий составляют брачный контракт, по которому Фадия контролирует свое состояние.

— О, Марк, это ужасно! — воскликнула Клодия.

— Да, я так и сказал сразу после того, как отказался жениться на ней на таких условиях, — самодовольно произнес Антоний.

— Ты отказался? — переспросила Палла. Обвисшие щеки ее двигались, как у белки, грызущей орехи.

— Да.

— И что потом?

— Они отступили.

— Совсем?

— Не совсем, но достаточно. Тит Фадий согласился заплатить мои долги и дать мне еще один миллион. Так что через десять дней я женюсь. Но никто из вас на свадьбу не приглашен. Дядя Луций хочет, чтобы я выглядел безупречно.

— Ни нахала, ни галла! — крикнул Курион.

Все покатились со смеху.

Некоторое время собрание проходило весело, но ничего важного не говорилось. Прислуги в комнате не было, кроме двух служанок, которые стояли позади ложа Помпеи и Паллы. Обе служанки принадлежали Помпее: младшая, Дорис, — ее собственная, а старшая, Поликсена, — ценный сторожевой пес Аврелии. Все члены «Клуба Клодия» отлично знали, что все услышанное Поликсеной по возвращении в Общественный дом дословно передается Аврелии. А это было неприятно. Много собраний проходило без Помпеи, то ли потому, что замышляемая неприятность не предназначалась для ушей матери великого понтифика, то ли потому, что кто-нибудь опять предлагал исключить Помпею из «Клуба». Но имелась одна причина, по которой Помпея продолжала присутствовать на собраниях: бывало, членам «Клуба» как раз требовалось, чтобы Аврелия, этот строгий и очень влиятельный столп общества, получила определенную информацию.

Но сегодня Публий Клодий не выдержал.

— Помпея, — жестко обратился он к супруге Цезаря, — эта старая шпионка позади тебя отвратительна! Здесь не происходит ничего такого, о чем не может знать весь Рим, но я против шпионов, а это значит, что мне приходится быть против тебя! Ступай домой и забери отсюда свою противную шпионку!

Ясные, поразительно зеленые глаза Помпеи наполнились слезами, губы задрожали.

— О, пожалуйста, Публий Клодий! Пожалуйста!

Клодий отвернулся.

— Иди домой! — повторил он.

Пока Помпея поднималась с ложа, надевала туфли и выходила из комнаты, стояла тишина. За женой Цезаря последовала Поликсена с обычным деревянным выражением лица и Дорис, недовольно посапывая.

— Это было грубо, Публий, — упрекнула брата Клодия, когда они ушли.

— Доброта — не то качество, которое я ценю! — огрызнулся Клодий.

— Она же внучка Суллы!

— Мне наплевать, будь она хоть внучкой Юпитера! Мне до смерти надоело мириться с присутствием Поликсены!

— Кузен Гай — не дурак, — сказал Антоний. — К его жене, Клодий, ты и близко не подойдешь. При ней всегда отирается кто-нибудь вроде Поликсены.

— Я знаю это, Антоний!

— У него самого весьма богатый опыт, — ухмыльнулся Антоний. — Не сомневаюсь, что ему известны все до единой хитрости, как наставлять рога мужьям. — Он вздохнул, довольный. — Он — северный ветер, который проветривает нашу душную семью! У него больше побед над женщинами, чем у Аполлона.

— Я не хочу наставлять рога Цезарю. Я только хочу отделаться от Поликсены! — проворчал Клодий.

Вдруг Клодия захихикала:

— Ну, теперь, когда Глаза и Уши Рима ушли, я могу рассказать вам, как прошел обед у Аттика вчера вечером.

— Наверное, тебе там очень понравилось, дорогая Клодия, — сказал Попликола-младший. — Гости были такие чопорные.

— Именно. Особенно в присутствии Теренции.

— Тогда почему о нем стоит говорить? — раздраженно спросил Клодий, еще не успокоившийся после ухода Поликсены.

Клодия перешла на шепот, чтобы придать своим словам больше значительности.

— Меня усадили напротив Цицерона! — объявила она.

— И как ты не умерла от восторга? — осведомилась Семпрония Тудитана.

— Как он не умер от восторга, ты хочешь сказать!

Все повернулись к ней.

— Клодия, не может быть! — воскликнула Фульвия.

— Конечно может, — самодовольно заявила Клодия. — Он рухнул к моим ногам, как инсула при землетрясении.

— И Теренция видела?

— Ну, она сидела лицом к lectus imus, спиной к нам. Да, благодаря моему другу Аттику Цицерон выскользнул из ошейника.

— И что произошло? — спросил Курион, заливаясь смехом.

— Я весь обед флиртовала с ним, вот что произошло. Я вертелась и вовсю строила глазки, и ему это нравилось! Не говоря уже обо мне. Он сказал мне, что и не знал, что в Риме есть такая начитанная женщина. Это он сказал после того, как я процитировала нового поэта, Катулла. — Она повернулась к Куриону. — Ты читал его? Великолепный!

Курион вытер глаза.

— Я даже не слышал о нем.

— Он совершенно новый. Аттик, конечно, его уже опубликовал. Он из Италийской Галлии, что по ту сторону Пада. Аттик говорит, что он собирается в Рим. Я не могу дождаться, когда познакомлюсь с ним!

— Возвращаясь к Цицерону, — сказал Клодий, предвкушая свое выступление на Форуме, — каков он в муках любви? Честно говоря, я не думал, что он способен на такое.

— Очень глупый и игривый, — ответила Клодия скучным голосом. Она перевернулась на спину на ложе и дрыгнула ногами. — Отец отечества превратился в сводника из комедии Плавта. Поэтому и было так смешно. Я просто подстрекала его, чтобы он все больше и больше выставлял себя дураком.

— Ты злая женщина, — сказал Децим Брут.

— Теренция тоже так подумала.

— Ого! Значит, она заметила?

— Спустя некоторое время заметили все. — Клодия премило сморщила носик. — Чем больше он увлекался мной, тем громогласнее и глупее становился. Аттика просто парализовало от смеха. — Она театрально содрогнулась. — А Теренция так и застыла от ярости. Бедный старый Цицерон! Кстати, почему мы считаем его старым? Но повторяю: бедный старый Цицерон! Думаю, не успели они дойти до выхода, как она зубами вцепилась ему в шею!

— Ни во что другое ей было не вцепиться, — промурлыкала Семпрония Тудитана.

Взрыв хохота заставил улыбнуться даже слуг на кухне Фульвии в дальнем конце сада — какой веселый дом!

Вдруг веселье Клодии изменило направление. Она выпрямилась и озорно посмотрела на своего брата.

— Публий Клодий, ты ведь готов к какой-нибудь забавной проказе?

— Это так же верно, как то, что Цезарь — римлянин!

На следующее утро Клодия появилась у входа в жилище великого понтифика. Ее сопровождало несколько женщин, входящих в «Клуб Клодия».

— Помпея дома? — спросила она у Евтиха.

— Она принимает, госпожа, — ответил управляющий, кланяясь и впуская их в дом.

Гостьи стали подниматься по лестнице, а Евтих поспешил к своим делам. Нет необходимости звать Поликсену. Молодого Квинта Помпея Руфа не было в Риме, так что мужчин среди визитеров не будет.

Было ясно, что Помпея провела ночь в слезах: веки распухли, покраснели, вид скорбный. При виде Клодии и других она вскочила.

— О, Клодия, я думала, что никогда больше вас не увижу! — воскликнула Помпея.

— Дорогая моя, я никогда не поступила бы так с тобой! Но ты ведь не можешь винить моего брата! Поликсена обо всем рассказывает Аврелии.

— Я знаю, знаю! Мне так жаль, но что я могу сделать?

— Ничего, дорогая, ничего.

Клодия усаживалась долго и хлопотливо, как яркая птица, собираясь высиживать птенцов, устраивается в гнезде. Потом улыбнулась всем, кого привела с собой: Фульвии, Клодилле, Семпронии Тудитане, Палле и еще одной женщине, которую Помпея не узнала.

— Это моя кузина Клавдия, — сдержанно представила ее Клодия. — Она живет в сельской местности. Приехала сюда отдохнуть.

— Ave, Клавдия, — приветствовала ее Помпея Сулла, улыбаясь глуповато, как обычно.

«Если Клавдия и сельская жительница, то у нее, во всяком случае, много общего с Паллой и Семпронией Тудитаной, — подумала Помпея. — Откуда бы Клавдия ни была родом, ее следует считать привлекательной, несмотря на эту краску и ненужные украшения в светлых волосах». Помпея попыталась быть вежливой.

— Фамильное сходство заметно, — сказала она.

— Надеюсь, — отозвалась кузина Клавдия, стягивая свою фантастическую прическу с блестящими золотыми локонами.

На миг показалось, что Помпея вот-вот упадет в обморок. Она даже открыла рот, ловя воздух.

Это уже было слишком для Клодии и других присутствующих. Они захохотали.

— Ш-ш-ш! — шикнул Публий Клодий.

Широким, неженским шагом он прошел к двери и опустил щеколду. Затем возвратился на место, сложил губки бантиком и захлопал ресницами.

— Дорогая моя, какая божественная комната! — прощебетал он.

— О-о-о! — взвизгнула Помпея. — Это невозможно!

— Это возможно, потому что вот он — я, — произнес Клодий своим нормальным голосом. — И ты оказалась права, Клодия. Поликсены тут нет.

— Пожалуйста, пожалуйста, уходи! — шепнула Помпея с побелевшим лицом, ломая руки. — Моя свекровь!

— Что, она и здесь шпионит за тобой?

— Обычно нет, но скоро праздник Bona Dea, и его будут отмечать здесь. Предполагается, что это я устраиваю его.

— Ты хочешь сказать, его организует Аврелия, — с насмешкой сказал Клодий.

— Ну да, конечно, она! Но она крайне педантична. Она делает вид, что советуется со мной, потому что я — официальная хозяйка дома, жена претора, в чьем доме празднуют Bona Dea. О, Клодий, пожалуйста, уходи! Она входит и выходит в любое время. И если она найдет мою дверь запертой, то пожалуется Цезарю.

— Моя бедная малышка! — с чувством произнес Клодий, привлекая Помпею к груди. — Я уйду, обещаю.

Он подошел к великолепному серебряному зеркалу, висевшему на стене, и с помощью Фульвий поправил парик.

— Не могу сказать, что ты симпатичный, Публий, — заметила его жена, поправляя его прическу, — но вполне можешь сойти за женщину, — она хихикнула, — только несколько сомнительной профессии!

— Уходим, уходим, — поторопил Клодий остальных гостей. — Я только хотел показать Клодии, что это можно сделать. И мы сделали это!

Дверь открылась, женщины быстро вышли — стайкой, с Клодием в середине.

И вовремя. Вскоре появилась Аврелия. Она удивилась:

— Кто это был? Почему они так поспешно ушли?

— Клодия с Клодиллой и еще несколько женщин, — уклончиво ответила Помпея.

— Тебе надо знать, какое молоко мы будем подавать.

— Молоко? — удивилась Помпея.

— О, Помпея, честное слово! — Аврелия поглядела на невестку. — Неужели в твоей голове нет ничего, кроме побрякушек и тряпок?

Помпея расплакалась. Аврелия отпустила (правда, понизив голос) одно из редких в ее устах и не слишком крепких ругательств и быстро удалилась, чтобы не смущать Помпею еще больше.

А пять женщин и Клодий спешили по Священной улице в сторону, противоположную Нижнему Форуму: там безопаснее и меньше риск встретить знакомых. Клодий был очень доволен собой. Он вышагивал с важным видом, привлекая внимание богатых покупательниц, которые часто посещают портик Маргарита и Верхний Форум. Женщины облегченно вздохнули, когда им удалось доставить Клодия домой совершенно неузнанным.

— Теперь несколько дней меня будут спрашивать, кем было то странное существо, что прогуливалось со мной этим утром! — добродушно проворчала Клодия, когда опасность миновала и вымытый, респектабельный Публий Клодий вальяжно разлегся на ложе.

— Это была твоя идея! — возразил он.

— Да, но тебя никто не просил устраивать публичный спектакль! Мы же договорились, что ты переоденешься, войдешь туда, а после мы быстро уйдем. Никто не ожидал, что ты начнешь жеманно улыбаться и вихлять задом всем на удивление!

— Заткнись, Клодия! Я думаю!

— О чем?

— О небольшой мести!

Фульвия прижалась к нему, чувствуя в нем перемену. Никто лучше, чем его жена, не знал, что Клодий держит в голове список грядущих жертв. И не было у него помощника лучше, чем жена. В последнее время список сократился. Катилины больше не было. Вероятно, и арабы уже вычеркнуты. Так кто же на очереди?

— Кто? — спросила она, беря в рот мочку его уха.

— Аврелия, — процедил он сквозь зубы. — Пора кому-нибудь пообтесать ее.

— И как же ты это сделаешь? — спросила Палла.

— Фабии это придется не по вкусу, — задумчиво проговорил он, — но она тоже нуждается в уроке.

— Что ты замыслил, Клодий? — устало спросила Клодилла.

— Одну шалость! — пропел он, потянулся к Фульвии и стал немилосердно ее щекотать.

Bona Dea — Благая богиня, древняя, как сам Рим. У нее нет ни лица, ни формы. Она — никто. У нее есть имя, но его никогда не произносят, так свято оно. Что значила Bona Dea для римских женщин, не мог понять ни один мужчина. Как и то, почему ее называют Благой. Посвященные ей ритуалы не входили в официальную религию государства, и хотя казна выделяла богине немного денег, она все равно оставалась глуха к мужчинам. Весталки заботились о Bona Dea, потому что у нее не было своих жриц. Это весталки нанимали женщин, которые ухаживали за ее священным огородом с целебными травами. Они хранили эти травы, предназначаемые только для женщин.

Поскольку Bona Dea являлась богиней женщин, огромная территория ее храма простиралась вне померия, на склоне Авентина, как раз под обнаженной Священной скалой, поблизости от Авентинского водохранилища. Ни один мужчина не смел подойти близко к этому месту. В храме стояла статуя. Но это не было изображением Bona Dea. Это было всего лишь нечто помещенное туда, чтобы обмануть дьявольские силы, исходящие от мужчин. Пусть дьявольские силы верят, будто истукан в храме — это она, Bona Dea. В мире не нашлось ничего, что символизировало бы Bona Dea, которая любит женщин и змей. Территория ее храма кишела змеями. Говорили, что мужчины — это змеи. Имея так много змей, она не нуждалась в мужчинах.

Целебные травы Bona Dea были знамениты, ибо они росли вокруг самого храма. Везде были клумбы с разными травами и целое море ржи. Ее сажали в первый день мая и собирали под наблюдением весталок. Весталки брали колосья и готовили из зерен эликсир Bona Dea, а тысячи змей дремали или шуршали среди стеблей. Они ни на кого не обращали внимания, и на них тоже никто не обращал внимания.

В майские дни женщины Рима пробуждали свою Благую богиню от ее полугодового зимнего сна. Это пробуждение происходило среди цветов и праздничного веселья в ее храме. Римлянки собирались на мистерии, которые начинались на рассвете и заканчивались в сумерки. Двойственность Благой богини проявлялась в рождении мая и в смерти ржи, в вине и в молоке. Вино было запрещено, но его требовалось поглощать в больших количествах. Его стали называть молоком и держали в драгоценных серебряных сосудах, называемых «медовыми горшками», — еще одна хитрость, чтобы обмануть мужчин. Уставшие женщины шли домой, напившись этого «молока» из «медовых горшков», все еще дрожа от ощущения великолепной сухой кожи змей, вспоминая мощные извивы мускулистых тел, прикосновения раздвоенного языка, землю, расколовшуюся, чтобы принять зерно, корону виноградных листьев, вечный женский цикл рождения и смерти. Но ни один мужчина не знал (или не хотел знать), что происходит в храме Bona Dea в майский день.

Затем, в начале декабря, Bona Dea опять засыпала, но не на людях, не при солнечном свете, и все женщины должны были быть дома. То, что ей снилось зимой, было ее тайной. Ритуал отхода ко сну был известен только высокорожденным римлянкам. Любые дочери богини могли быть свидетелями ее возрождения, но только дочери царей могли видеть ее смерть. Смерть священна. Смерть — не для всяких глаз.

То, что в нынешнем году Bona Dea будут укладывать отдыхать в доме великого понтифика, было решено заранее. Место сбора женщин выбирали весталки. В своем выборе они были ограничены: римлянки собирались только в доме действующего претора или консула. Со времени великого понтифика Агенобарба не было случая, чтобы ритуал проводился в самом Общественном доме. В этом году такой случай представился. Весталки назвали дом городского претора Цезаря. Его жена Помпея Сулла будет официальной хозяйкой ритуала. Праздник наметили на вечер третьего дня декабря, и в этот вечер ни один взрослый мужчина, ни один ребенок мужского пола не мог оставаться в Общественном доме, включая слуг.

Естественно, Цезарь был рад тому, что выбор пал на его дом. Он с удовольствием переночует в своих комнатах на улице Патрициев. Он бы предпочел старую квартиру в инсуле Аврелии, но сейчас ее занимал нумидийский принц Масинта, его клиент, проигравший процесс в суде в начале года. У этого принца такой вспыльчивый характер! В какой-то момент он пришел в такую ярость от клеветы, которую распространял принц Юба, что схватил Юбу за бороду и бросил к своим ногам. Поскольку Масинта не являлся римским гражданином, ему грозили порка и удушение, но Цезарь выкрал его с помощью Луция Декумия и спрятал в своей старой квартире. Может быть, думал великий понтифик, направляясь в Субуру, в эту ночь он сможет позвать одну из тех восхитительных земных женщин, которых удалило из его круга время и его положение. Какая замечательная идея! Сначала поужинать с Луцием Декумием, потом послать за Гавией или Апронией. Или Скаптией…

Стало совсем темно, но сегодня эта часть Священной улицы, пролегающая через Римский Форум, была освещена факелами. Бесконечный поток паланкинов и слуг стекался к Общественному дому со всех сторон. В дымной завесе горящих факелов поражали взор платья дивных расцветок, искрились драгоценности сказочной красоты, мелькали оживленные лица. Возгласы приветствий, смех, мимолетный обмен фразами. Женщины выходили из паланкинов и проходили в вестибул Общественного дома, расправляя платья, проверяя прически, поправляя брошь или серьгу. Сколько часов головной боли, сколько вспышек раздражения в процессе обдумывания, что выбрать, что надеть, ибо это — лучшая возможность показать женщинам своего круга свои самые лучшие платья и самые дорогие украшения. Мужчины этого не замечают! Но женщины — женщины замечают такие вещи всегда.

Список гостей был необычно длинным, потому что помещение было очень просторным. Цезарь устроил навес над садом главного перистиля, чтобы любопытные не могли заглянуть туда с Новой улицы, а это значило, что женщины могли собираться и там, и в храме атрия, и в большой столовой великого понтифика, и в его приемной. Везде тускло светили лампы, на столах стояли самые изысканные угощения, «медовые горшки» с «молоком» казались бездонными, а само «молоко» было великолепным годичным виноградным вином. Везде сидели или ходили музыкантши, играя на свирелях, флейтах, лирах, маленьких барабанах, стуча кастаньетами, тамбуринами, гремя серебряными погремушками. Служанки переходили от одной группы гостей к другой с тарелками деликатесов и «молоком».

Прежде чем приступить к торжественной мистерии, требовалось, чтобы у всех было надлежащее настроение. Все должно быть съедено и выпито, все пустые разговоры прекращены. Никто не торопился. Слишком много надо было еще сделать: поприветствовать друзей и поболтать с теми, кого давно не видели, собраться с близкими подругами, чтобы обменяться последними сплетнями.

Змеи не принимали участия в церемонии отхода ко сну Bona Dea. Усыпляющим ее средством был змеевидный кнут — ужасная вещь, заканчивающаяся пучком плетей, похожим на голову Медузы, которые, как рептилии, красиво обвивались вокруг тела женщины. Но бичевание начнется позже, после того как зимний алтарь Благой богини будет зажжен и будет выпито достаточно, чтобы притупить боль и превратить ее в особый вид экстаза. Bona Dea — жестокая хозяйка.

Аврелия настояла на том, чтобы Помпея Сулла стояла рядом с Фабией у входа и приветствовала гостей. Она была рада, что женщины «Клуба Клодия» пришли последними. Конечно, они должны были прийти! Наверное, пожилым шлюхам вроде Семпронии Тудитаны и Паллы понадобились долгие часы, чтобы наложить на лица множество слоев косметики. Наверное, не меньше времени потребовалось и на то, чтобы втиснуть в тесные платья свои дряблые тела! Аврелия вынуждена была признать, что обе Клодии выглядели наилучшим образом: красивые одежды, правильно подобранные драгоценности, чуть сурьмы и кармина на лицах. Фульвия, как всегда, была сама себе закон, от платья огненного цвета до нескольких ниток черноватого жемчуга. У нее уже имелся двухлетний сын, но фигура Фульвии определенно не пострадала после родов.

— Да, да, теперь ты можешь идти! — разрешила Помпее ее свекровь.

Аврелии одной приходилось приветствовать всех гостей. От Помпеи не было толку. И теперь она кисло улыбнулась, глядя, как взбалмошная жена Цезаря ускакала с подружкой, весело болтая.

Вскоре после этого Аврелия решила, что присутствуют все, кто должен, и покинула вестибул. Желая удостовериться, что все идет как положено, она ни на минуту не присела. Все ходила из комнаты в комнату, взгляд туда, взгляд сюда, пересчитывала служанок, оценивала количество еды, мысленно составляла каталог гостей, прикидывая, кто где расположился. Даже среди такого контролируемого хаоса ее ум отмечал то, это, и все факты вставали на свое место. И все же нечто тревожило ее… Что это было? Кто отсутствовал? Кто-то определенно отсутствовал!

Две музыкантши прошли мимо нее, на ходу закусывая в перерыве между номерами. Их свирели висели на ниточках на запястьях, оставляя руки свободными, чтобы можно было выпить «молока» и закусить медовыми пряниками.

— Крис, это лучший праздник Bona Dea за все время, — сказала высокая.

— В самом деле, — согласилась другая с набитым ртом. — Если бы все наши приглашения хоть наполовину были такими, Дорис.

Дорис, Дорис! Вот кого не было! Служанки Помпеи, Дорис! В последний раз Аврелия видела ее час назад. Где она? Чем она сейчас занимается? Таскает тайком «молоко» на кухню или сама так напилась, что спит где-нибудь в углу?

Аврелия шла, не обращая внимания на приветствия и приглашения присоединиться. Она шла по следу, который различала только она одна.

В столовой — нет. В перистиле — нигде нет. Определенно ее нет ни в атрии, ни в вестибуле. Оставалось осмотреть приемную, а потом перейти на другую территорию.

Может быть, потому, что шафрановый тент, который Цезарь натянул над перистилем, был таким новшеством, большинство гостей решили собраться именно там. Те, кто остался в помещении, укрылись в столовой или в атрии, выходящих прямо в сад. Это значило, что приемная, огромная, плохо освещенная из-за ее формы, была пуста. Общественный дом снова доказал, что двести гостей и сто слуг не могли заполонить его целиком.

Ага! Вот где Дорис! Стоит у входа в дом и впускает женщину-музыкантшу. Но какую музыкантшу! Странное создание, одетое в дорогущее платье из косского шелка с золотыми прожилками, с великолепными драгоценностями на шее и на ярко-желтых волосах. Под левой рукой у нее красивая лира из панциря черепахи, инкрустированного янтарем. Каждый колок — из золота. Неужели в Риме есть женщина-музыкантша, которая может позволить себе такое платье, драгоценности и такую лиру? Конечно нет, иначе эта лиристка была бы знаменита на весь Рим!

И с Дорис творилось что-то неладное. Девушка глупо улыбалась, прикрывала рот рукой и во все глаза таращилась на музыкантшу. Что-то было не так. Аврелия бесшумно подошла к паре женщин, прижимаясь спиной к стене, где тени были погуще. И когда она услышала, что музыкантша говорит мужским голосом, Аврелия так и прыгнула на злодея.

Незваный гость был худощав, среднего роста, но обладал мужской силой и юношеской гибкостью. Стряхнуть с себя пожилую женщину, такую, как мать Цезаря, для него было нетрудно. Старая потаскушка! Это научит ее и Фабию, как мучить его! Но Аврелия — не старуха! Это настоящий Протей! Как бы он ни вертелся, как бы он ни извивался, она цепко висела на нем.

Аврелия кричала:

— Помогите, помогите! Мы осквернены! На помощь! На помощь! Мистерия профанирована! Помогите, помогите!

Отовсюду прибежали женщины, привычно подчиняясь матери Цезаря. Люди всегда подчинялись ей — всю ее жизнь. Лира, бренча, упала на пол. Руки музыкантши связали. Незваный гость был побежден простым большинством нападающих. Тогда Аврелия отпустила его и повернулась лицом к остальным.

— Это мужчина, — грозно провозгласила она.

К этому времени сбежались большинство гостей. Объятые ужасом, они глядели, как Аврелия срывает золотоволосый парик и дорогое платье из тонкой ткани, как обнажается волосатая мужская грудь… Публий Клодий.

Кто-то закричал о кощунстве. Вопли, крики, визг поднялись такие громкие, что вскоре по всей Новой улице из окон повыглядывали люди. Женщины бежали из дома во все стороны, крича, что ритуал Bona Dea осквернен, а служанки закрылись в своих комнатах. Музыкантши бросались на пол, рвали на себе волосы и царапали грудь, а три взрослые весталки закрыли покрывалами лица, спрятав свое горе и ужас от всех, кроме Bona Dea.

А Аврелия все терла смеющееся лицо Клодия подолом своего платья, размазывая черную, белую и красную краски грязно-коричневыми полосами.

— Будьте свидетелями! — крикнула она зычным голосом, которого раньше у нее никогда не слышали. — Я призываю вас в свидетели! Этот мужчина, который осквернил мистерию Bona Dea, — Публий Клодий!

Внезапно Клодию стало не смешно. Он перестал хихикать и уставился на каменное красивое лицо, которое находилось так близко от его собственного. Его охватил ужас. Он вдруг как будто снова очутился в той таинственной комнате в Антиохии. Только на этот раз не яйца он боялся потерять. На сей раз под угрозой была сама его жизнь. Кощунство до сих пор каралось смертью, и никакой адвокат Рима, будь он даже божественно гениален, не сможет защитить его. И в пароксизме ужаса Клодия осенило: Аврелия была сейчас сама Bona Dea!

Он собрал все свои силы, вырвался из державших его рук и бросился по коридору, петляя между комнатами великого понтифика и триклинием. Дальше открывался малый сад перистиля. Свобода ждала его у дальней стороны высокой кирпичной стены. Как кошка, Клодий прыгнул на стену, вскарабкался наверх, перекинул свое тело через ограду и упал на голую землю по другую ее сторону.

— Приведите ко мне Помпею Суллу, Фульвию, Клодию и Клодиллу! — приказала Аврелия. — Они — подозреваемые, и я хочу их видеть!

Она собрала в комок платье, парик и передала его Поликсене.

— Положи их в надежнее место. Это улики.

Рослая вольноотпущенница из Галлии Кардикса стояла молча, ожидая указаний. Ей велено было как можно быстрее проводить женщин. Продолжать ритуал было нельзя. Рим погрузился в религиозный кризис. Такого серьезного кризиса никто и не помнил.

— Где Фабия?

Появилась Теренция. Хорошо, что Публий Клодий не видел сейчас ее лица.

— Фабия не в себе. Но скоро ей будет лучше. О, Аврелия, Аврелия, это ужасно! Что нам делать?

— Постараемся как-то исправить положение, если не ради нас самих, то ради всех римлянок. Фабия — старшая весталка. Она заботится о Благой богине. Пожалуйста, скажи ей, чтобы она поискала в книгах, что мы можем сделать, чтобы отвратить несчастье. Как мы можем похоронить Bona Dea, если не искупим это святотатство? И если Bona Dea не будет похоронена, она не воскреснет опять в мае. Целебные травы не взойдут, ни один ребенок не родится нормальным, все змеи уйдут или умрут, зерно не прорастет, и черные собаки будут поедать трупы в сточных канавах в этом проклятом городе!

Стоны и вздохи слышались в темноте из-за колонн, в углах. Город был проклят.

Привели Помпею, Фульвию, Клодию и Клодиллу. Они стояли перед толпой женщин, плача и в смущении озираясь по сторонам.

Никого из них не было вблизи, когда обнаружили Клодия. Они только что узнали, что Bona Dea была осквернена мужчиной.

Мать великого понтифика оглядела их. Она была беспощадна, но справедлива. Замешаны ли они в святотатстве? Но они смотрели на нее широко открытыми глазами, в которых застыли страх и недоумение. Нет, решила Аврелия, они ничего не знали. Ни одна женщина не знала. Разве что глупая гречанка, рабыня Дорис, могла согласиться на нечто настолько чудовищное, настолько немыслимое. Что же Клодий обещал этой идиотке, служанке Помпеи, за помощь?

Дорис стояла между Сервилией и Корнелией Суллой, рыдая так, что из носа и рта текло больше, чем из глаз. С ней Аврелия разберется потом. Сначала — гости.

— Женщины, прошу всех, кроме четырех передних рядов, разойтись. Этот дом осквернен. Ваше присутствие может навлечь на вас беду. Подождите на улице ваших провожатых или идите домой пешком. Прочие мне понадобятся как свидетели, ибо если эту девушку не допросить сейчас, то потом ее будут допрашивать мужчины, а мужчины глупеют, когда допрашивают молодых женщин.

Наступила очередь Дорис.

— Вытри лицо, девушка! — прикрикнула на нее Аврелия. — Быстро вытри лицо и успокойся! Если не успокоишься, я прикажу выпороть тебя прямо здесь!

Девушка вытерла лицо подолом своего домотканого платья. Слово Аврелии — закон.

— Кто подбил тебя на это, Дорис?

— Он обещал мне мешок золота и свободу, госпожа!

— Публий Клодий?

— Да.

— Был ли это только Публий Клодий или в этом участвовал кто-то еще?

Что же сказать, чтобы облегчить себе грядущее наказание? Как ей снять с себя хотя бы часть вины? Дорис прикидывала быстро и хитро. Она была продана в рабство, когда пираты напали на ее рыбацкую деревню в Ликии. Ей тогда было двенадцать лет, ее уже можно было насиловать и продавать. До Помпеи Суллы она сменила двух хозяек, и обе они были старше и строже, чем жена великого понтифика. Служба у Помпеи превратилась для нее в рай, а маленький сундучок под кроватью Дорис в ее собственной спальне был полон подарков. Помпея была щедрой и беззаботной. Но теперь для Дорис ничто не имело значения, кроме предстоящей порки. Если с нее сдерут кожу, Астианакт никогда больше не посмотрит на нее! Любой мужчина содрогнется, увидев такое.

— Была еще одна, госпожа, — прошептала Дорис.

— Говори громче, чтобы тебя все слышали, девушка! Кто еще замешан?

— Моя хозяйка, госпожа. Госпожа Помпея Сулла.

— Каким образом? — спросила Аврелия, не обращая внимания на реакцию Помпеи, которая ахнула при этих словах, и на бормотание свидетельниц.

— Госпожа, если на собрании присутствуют мужчины, вы не пускаете туда Помпею без Поликсены. Я должна была впустить Публия Клодия и провести его наверх, где они с Помпеей могли остаться наедине.

— Это неправда! — взвыла Помпея. — Аврелия, клянусь всеми нашими богами, что это неправда! Я клянусь Bona Dea! Я клянусь, клянусь, клянусь!

Но рабыня упрямо настаивала на своем: у ее госпожи было назначено свидание с Клодием.

Через час Аврелия сдалась.

— Свидетели могут идти домой. Жена и сестры Публия Клодия, вы тоже можете идти домой. Завтра будьте готовы ответить на вопросы, когда кто-нибудь из нас придет к вам. Это касается только женщин. И вы будете иметь дело только с женщинами.

Помпея Сулла лежала на полу, рыдая.

— Поликсена, проведи жену великого понтифика в ее комнаты и ни на секунду не оставляй ее одну.

— Мама! — крикнула Помпея Корнелии Сулле, когда Поликсена помогала ей встать на ноги. — Мама, помоги мне! Пожалуйста, помоги мне!

Еще одно красивое, но каменное лицо.

— Никто не может помочь тебе, кроме Bona Dea. Ступай с Поликсеной, Помпея.

Возвратилась Кардикса, которая провожала гостей, заливавшихся слезами. Их помятые платья трепал сильный ветер. От пережитого шока они были не в состоянии идти — им пришлось долго ждать паланкинов и носильщиков, которые были уверены, что до рассвета они не понадобятся. Женщины сидели вдоль Священной улицы, прижавшись друг к другу, чтобы было теплее, и с ужасом взирали на проклятый город.

— Кардикса, запри Дорис.

— Что со мной будет? — крикнула девушка, когда ее уводили. — Госпожа, что со мной будет?

— Ты будешь отвечать перед Bona Dea.

Ночь кончалась. Рассветало. Остались только Аврелия, Сервилия и Корнелия Сулла.

— Пойдем в кабинет Цезаря, посидим там. Выпьем немного вина, — Аврелия печально улыбнулась, — но не будем называть его молоком.

Вино, стоявшее на консольном столике у Цезаря, немного помогло. Аврелия дрожащей рукой провела по глазам, расправила плечи и посмотрела на Корнелию Суллу.

— О чем ты думаешь? — спросила мать Помпеи.

— Я думаю, что Дорис лгала.

— Я тоже так думаю, — сказала Сервилия.

— Я всегда знала, что моя бедная дочь очень глупа. Вряд ли она настолько коварна. У нее не хватило бы смелости помогать мужчине осквернить Bona Dea. Она не стала бы этого делать! — сказала Корнелия Сулла.

— Но Рим будет думать именно так, — возразила Сервилия.

— Ты права, Рим поверит в тайное свидание во время священной церемонии и начнет сплетничать. О, это кошмар! Бедный Цезарь, бедный Цезарь! Чтобы такое случилось в его доме, с его женой! О боги, какой это будет праздник для его врагов! — воскликнула Аврелия.

— У зверя две головы. Кощунство — ужаснее, но скандал будут помнить дольше, — сказала Сервилия.

— Согласна. — Корнелия содрогнулась. — Вы можете вообразить себе, что сейчас говорят на Новой улице? В этот самый момент служанки ищут носильщиков по тавернам. Они просто умирают от желания рассказать всем об этом безобразии. Аврелия, как нам показать Благой богине, что мы любим ее?

— Я надеюсь, Фабия и Теренция — какая замечательная и разумная женщина! — как раз сейчас ищут способ.

— А Цезарь? Он уже знает? — спросила Сервилия, чьи мысли никогда не уходили далеко от Цезаря.

— Кардикса отправилась в Субуру — сообщить ему. Если он сейчас не один, они будут говорить на наречии галльских арвернов.

Корнелия Сулла поднялась и повернулась к Сервилии, взглядом давая ей понять, что им пора уходить.

— Аврелия, ты выглядишь очень усталой. Мы больше ничем не можем помочь. Я иду домой, немного посплю. Надеюсь, ты сделаешь то же самое.

Цезарь с присущим ему тактом не стал возвращаться в Общественный дом до рассвета. Он пошел сначала в Регию, где помолился, принес жертву на алтарь, зажег огонь в священном очаге. После этого он отправился в официальное помещение великого понтифика, расположенное позади Регии, где зажег все лампы. Затем послал за учениками жрецов Регии, проследил, чтобы хватило кресел всем понтификам, присутствующим в Риме. Сделав все это, он позвал Аврелию, зная, что она уже ждет.

Аврелия выглядела старой! Боги, неужели его мать — старая?

— О, мама, мне очень жаль, — сказал он, помогая ей сесть в самое удобное кресло.

— Не жалей меня. Цезарь. Жалей Рим. Это ужасное проклятие.

— Рим залечит свои раны, все религиозные коллегии позаботятся об этом. Важнее, чтобы ты пришла в себя. Я знаю, как много для тебя значил ритуал Bona Dea, проводимый в твоем доме. Какой злой, идиотский, эксцентричный поступок!

— Этого можно было бы ожидать от какого-нибудь грубияна из Субуры, который из пьяного любопытства способен перелезть через стену во время ритуала! Но я не в силах понять Публия Клодия! Да, я знаю, его воспитал этот обожающий его дурак Аппий Клавдий. Да, я знаю, что Клодий любит мутить воду. Но переодеться женщиной, чтобы осквернить Bona Dea? Сознательно совершить святотатство? Он, должно быть, сумасшедший!

Цезарь пожал плечами.

— Может быть, и сумасшедший, мама. Это древний род. Очень много браков заключалось между родственниками. Клавдии Пульхры всегда выкидывали номера. Их никогда не уважали. Вспомни того Клавдия Пульхра, который утопил священных цыплят, а потом проиграл сражение у Дрепаны во время нашей первой войны с Карфагеном. Не говоря уже о том, что он посадил свою дочь-весталку в триумфальную колесницу! Странный народ, эти Клавдии, умный, но неуравновешенный. Я думаю, и Клодий такой же.

— Осквернить Bona Dea — намного хуже, чем осквернить весталку.

— Ну, по словам Фабии, он и это пытался сделать. Но когда это ему не удалось, он обвинил Катилину. — Цезарь вздохнул, пожал плечами. — К сожалению, поступки Клодия вполне осмысленны. Мы не можем назвать его безумцем и запереть.

— Его будут судить?

— Поскольку ты разоблачила его перед женами и дочерьми консуляров, мама, его надо судить.

— А Помпею?

— По словам Кардиксы, ты считаешь, она не участвовала в этом.

— Да. Такого же мнения Сервилия и ее мать.

— Поэтому слово Помпеи перевесит слово рабыни. Если, конечно, Клодий не впутает ее.

— Он не сделает этого, — жестко произнесла Аврелия.

— Почему?

— Тогда у него не будет выбора, кроме как признать, что он совершил святотатство. Клодий будет все отрицать.

— Слишком многие из вас видели его.

— С огромным количеством краски на лице. Я стерла ее, и все разглядели Клодия. Но, думаю, лучшие адвокаты Рима смогут сделать так, что большинство свидетельниц усомнятся в увиденном.

— Фактически ты хочешь сказать, что для Рима будет лучше, если Клодия оправдают.

— Да. Bona Dea принадлежит женщинам. Она не поблагодарит мужчин Рима за то, что они потребуют наказания от ее имени.

— Нельзя позволить Клодию избежать наказания, мама. Кощунство совершено публично.

— Он и не избежит его, Цезарь. Bona Dea найдет и возьмет его, когда сочтет нужным. — Аврелия встала. — Понтифики скоро придут, так что я ухожу. Когда я буду тебе нужна, пошли за мной.

Вскоре вошли Катул и Ватия Исаврийский, почти следом за ними явился Мамерк. Цезарь молчал, пока все трое занимали места.

— Никогда не перестану поражаться, великий понтифик, сколько информации ты можешь уместить на одном листе, — сказал Катул. — И всегда так логично изложено, так понятно.

— Но читать неприятно, — сказал Цезарь.

— Нет. На этот раз нет.

Входили остальные: Силан, Ацилий Глабрион, Варрон Лукулл, Марк Валерий Мессала Нигер — консул следующего года, Метелл Сципион и Луций Клавдий, царь священнодействий.

— Остальных сейчас нет в Риме. Квинт Лутаций, ты согласен, чтобы мы начали? — спросил Цезарь.

— Мы можем начать, великий понтифик.

— Вы уже в основном знаете о кризисе из моей записки, но я попрошу мою мать рассказать вам о том, что именно произошло. Я знаю, что излагать ход событий должна Фабия, но в настоящий момент она и другие взрослые весталки просматривают книги. Они ищут совета, какие ритуалы провести, чтобы искупить преступление.

— Аврелии вполне достаточно, великий понтифик.

Аврелия рассказала всю историю — решительно, кратко, с превосходным здравым смыслом. Такого никто не ожидал! Собравшимся вдруг стало совершенно очевидно, что Цезарь пошел в свою мать!

— Ты готова показать на суде, что тот мужчина был именно Публий Клодий? — спросил Катул.

— Да, но с оговоркой. Пусть его отдадут в руки Bona Dea.

Они смущенно поблагодарили ее. Цезарь отпустил свою мать.

— Верховный жрец, сначала я спрошу у тебя, каков твой вердикт, — сказал Цезарь.

— Публий Клодий nefas esse.

— Квинт Лутаций?

— Nefas esse.

И так далее, один за другим, все объявили, что Публий Клодий виновен в совершении святотатства.

Сегодня не было скрытых трений из-за личной вражды или недоброжелательства. Все жрецы явили единодушие. Они были благодарны Цезарю за твердую руку. Политика делала их врагами, но религиозный кризис не допускал проявлений вражды. Он на всех влиял одинаково, он требовал единения.

— Я немедленно направлю пятнадцать хранителей просмотреть книги предсказаний, — сказал Цезарь. — Следует проконсультироваться у коллегии авгуров насчет их мнения. Сенат соберется и спросит наше мнение. Мы должны быть готовы.

— Клодия надо судить, — сказал Мессала Нигер, которого трясло от одной мысли о том, что сделал святотатец.

— Для этого нужен указ Сената и специальный законопроект, который предстоит провести через Трибутное собрание. Женщины против публичного разбирательства, но ты прав, Нигер. Клодия надо судить. Однако последние дни месяца будут искупительными, а не карательными. Значит, дело Клодия будут рассматривать консулы будущего года.

— А что с Помпеей? — отважился спросить Катул.

— Если Клодий не впутает ее — а моя мать считает, что этого не будет, — тогда против нее только показание рабыни, которая сама принимала участие в осквернении ритуала, — ответил Цезарь спокойно. — Это значит, что она не может быть обвинена публично.

— Но ты полагаешь, что она принимала участие, великий понтифик?

— Нет. И моя мать так не думает, а она была там. Рабыня хочет спасти себя, что вполне понятно. Bona Dea потребует ее смерти, чего она еще не понимает, но это от нас не зависит. Решать участь рабыни будут женщины.

— А жена и сестры Клодия? — спросил Ватия Исаврийский.

— Моя мать говорит, что они не виноваты.

— Твоя мать права, — согласился Катул. — Ни одна римлянка не осмелится осквернить таинство Bona Dea, даже Фульвия или Клодия.

— Однако я как-то должен поступить с Помпеей, — молвил Цезарь и кивком подозвал писаря, в руках у которого были таблички. — Запиши: «Помпее Сулле, жене Гая Юлия Цезаря, великого понтифика Рима. Сим уведомляю тебя, что я развожусь с тобой и отсылаю тебя к твоему брату. На твое приданое не претендую».

Никто не проронил ни слова, даже после того как писарь подал этот краткий документ Цезарю, чтобы тот поставил свою печать.

Затем, когда посланец с табличкой ушел, чтобы доставить ее в Общественный дом, заговорил Мамерк:

— Моя жена — ее мать, но она не примет Помпею.

— Ее и не надо просить об этом, — холодно сказал Цезарь. — Поэтому я распорядился, чтобы Помпею отослали к ее старшему брату, который является ее pater familias. Он сейчас управляет провинцией Африка, но его супруга находится здесь. Хотят они того или нет, им придется принять Помпею.

Силан наконец задал вопрос, который мучил всех:

— Цезарь, ты говоришь, будто веришь в то, что Помпея не принимала участия во всем этом. Тогда почему же ты разводишься с ней?

Светлые брови поднялись. Цезарь искренне удивился.

— Потому что жена Цезаря, как и все в семье Цезаря, должна быть вне подозрений, — сказал он.

Через несколько дней, когда вопрос этот повторили в Палате, он ответил точно так же.

Фульвия надавала Публию Клодию таких пощечин, что у него треснула губа и из носа пошла кровь.

— Дурак! — кричала она с каждым ударом. — Дурак! Дурак! Дурак!

Он не пытался сопротивляться или взывать о помощи к своим сестрам, которые наблюдали за происходящим со странной смесью сострадания и удовлетворения.

— Зачем? — спросила Клодия, когда Фульвия наконец угомонилась.

Потребовалось время, чтобы остановилась кровь и слезы перестали литься. Затем он сказал:

— Я хотел заставить страдать Аврелию и Фульвию.

— Клодий, ты навредил Риму! Мы прокляты! — крикнула Фульвия.

— Да что с тобой? — заорал он. — Кучка женщин избавляется от своей обиды на мужчин! Какой в этом смысл? Я видел кнуты! Я знаю о змеях! Это абсолютная чушь!

Но это лишь ухудшило положение. Все три женщины налетели на него. И Клодий получил новую порцию пощечин и тумаков.

— Bona Dea, — проговорила Клодилла сквозь зубы, — это тебе не красивая греческая статуя! Bona Dea стара, как Рим, она — наша, она — Благая богиня. Все женщины, что были там, осквернены тобой, а беременные будут вынуждены принимать лекарство, чтобы избавиться от проклятого ребенка.

— В том числе и я, — сказал Фульвия и заплакала.

— Нет!

— Да, да, да! — крикнула Клодия, пнув его ногой. — Клодий, зачем? Ведь есть тысячи других способов отомстить Аврелии и Фабии! Зачем было совершать кощунство? Ты обречен!

— Я не подумал об этом, все казалось просто идеальным! — Он попытался взять Фульвию за руку. — Пожалуйста, не причиняй вреда нашему ребенку!

— И ты еще не понял? — крикнула она, отпрянув. — Это ты причинил вред нашему ребенку! Родится бесформенное чудовище, я должна избавиться от него! Клодий, ты проклят!

— Уходи! — крикнула Клодия. — Ползи на животе, как змея!

И Клодий выполз из комнаты на животе, как змея.

— Надо еще раз провести ритуал Bona Dea, — сказала Теренция Цезарю, когда она, Фабия и Аврелия явились в кабинет великого понтифика. — Ритуал тот же самый, но с добавлением искупительной жертвы. Девушку Дорис надо наказать так, чтобы ни одна женщина не могла рассказать о том, что с ней случилось. Никому, даже великому понтифику.

«Благодарю всех богов за это», — подумал Цезарь, сразу догадавшийся, кто будет этой искупительной жертвой.

— Значит, вам нужен закон, чтобы объявить один из предстоящих комициальных дней запретным, и вы просите великого понтифика провести его в Религиозном собрании семнадцати триб?

— Правильно, — сказала Фабия, считая, что говорить должна она, чтобы Цезарь не подумал, будто она зависит от двух женщин, которые не являются весталками. — Празднования Bona Dea нужно отмечать в запретные дни, а до февраля больше таких не будет.

— Ты права, Bona Dea не может оставаться без сна до февраля. Может быть, назначить шестой день перед идами?

— Отлично, — сказала, вздохнув, Теренция.

— Bona Dea счастливо отойдет ко сну, — утешил их Цезарь. — Мне жаль, что каждая беременная женщина, присутствующая на празднике, должна будет принести специальную жертву, куда более серьезную. Я больше ничего не буду говорить. Это дело женщин. Помните только, что ни одна римлянка не осквернила Bona Dea. Это сделал мужчина, а девушка, его сообщница, не была римлянкой.

— Я слышала, — сказала Теренция, вставая, — что Публию Клодию очень нравится мстить. Но ему не понравится месть Bona Dea.

Аврелия осталась сидеть. Она молчала, пока не закрылась дверь за Теренцией и Фабией.

— Я отослала Помпею собирать вещи, — сказала она.

— Надеюсь, все, что ей принадлежит?

— За этим проследили. Бедняжка! Она так плакала, Цезарь. Ее невестка отказывается принять ее, Корнелия Сулла — тоже. Это так печально.

— Знаю.

— Жена Цезаря, как и все в семье Цезаря, должна быть вне подозрений, — процитировала Аврелия.

— Да.

— Мне кажется, неправильно наказывать ее за то, чего она не совершала, Цезарь.

— Мне тоже так кажется, мама. Тем не менее у меня не было выбора.

— Сомневаюсь, что твои коллеги протестовали бы, если бы ты не стал разводиться с ней.

— Может быть, и так. Но я — против.

— Ты жесткий человек.

— Если мужчина — не жесткий человек, мама, он неизменно попадает под башмак женщины. Посмотри на Цицерона, на Силана.

— Говорят, Силан быстро сдает, — сказала Аврелия.

— Я верю этому. Тот Силан, которого я видел сегодня утром, долго не протянет.

— У тебя может появиться причина пожалеть о том, что ты будешь разведен в тот момент, когда Сервилия овдовеет.

— Время сожалеть об этом может наступить тогда, когда мое кольцо будет надето на палец Сервилии.

— В некоторых отношениях это будет хороший союз, — сказала Аврелия, умирая от желания знать, что же ее сын думает на самом деле.

— В некоторых отношениях, — согласился он, загадочно улыбаясь.

— Неужели ты ничего не можешь сделать для Помпеи? Только вернуть ей приданое и ее вещи?

— А почему я должен что-то делать?

— Да просто потому, что ее наказание незаслуженное и она никогда не найдет себе другого мужа. Какой мужчина женится на женщине, чей муж подозревает ее в совершении святотатства?

— Это пятно — на мне, мама.

— Нет, Цезарь, не на тебе! Ты знаешь, что она не виновата. Но, разведясь с ней, ты не сказал об этом всему Риму.

— Мама, мое терпение кончается, — мягко проговорил Цезарь.

Аврелия немедленно встала.

— Значит, ты ничего для нее не сделаешь?

— Я найду ей другого мужа.

— Кто может жениться на ней после такого?

— Думаю, Публий Ватиний с удовольствием женится на ней. Внучка Суллы — большая награда для человека, чьи собственные предки были италийцами.

Аврелия подумала над его словами, потом кивнула:

— Отличная идея, Цезарь. Ватиний был таким любящим мужем Антонии Кретики, а она была такой же глупой, как наша бедная Помпея. О, великолепно! Он будет настоящим италийским мужем, он никуда ее от себя не отпустит. А она будет слишком занята, чтобы иметь время для «Клуба Клодия».

— Ступай, мама! — вздохнул Цезарь.

Второй ритуал Bona Dea прошел без помех, но женскому населению Рима понадобилось много времени, чтобы успокоиться. Много забеременевших за это время женщин последовали примеру присутствовавших на первой церемонии. Весталки раздали почти все снадобье, приготовленное из ржи. Количество новорожденных мальчиков, оставленных у Каменной горы, было беспрецедентным, и впервые на памяти людей ни одна бездетная пара не взяла брошенного ребенка себе. Все младенцы умерли, никому не нужные. Город заливался слезами и соблюдал траур до первого майского дня, но тогда стало еще хуже: в тот год сезоны настолько не совпадали с календарем, что змеи еще не проснулись, и поэтому никто не знал, простила ли их Благая богиня.

Публия Клодия, виновника всего этого несчастья и паники, избегали. Люди плевали ему вслед. Одно лишь время могло погасить религиозный кризис, но Публий Клодий был постоянным напоминанием о случившемся. Он не предпринял единственного разумного в такой ситуации шага — он не уехал из города. Он начисто отрицал свою вину и говорил, что никогда не был в Общественном доме.

Фульвии тоже потребовалось время, чтобы простить его. Она простила его только после того, как горе, вызванное вынужденным абортом, начало терять остроту, и только потому, что она сама видела: для него это тоже явилось горем. Тогда зачем, зачем он так поступил?

— Я не подумал! Я просто не подумал! — рыдал он, пряча голову в ее коленях. — Это казалось такой веселой шуткой!

— Ты совершил святотатство!

— Я не думал, что это святотатство, я просто не думал! — Он поднял голову, посмотрел на нее покрасневшими глазами под распухшими веками. — Мне казалось, это всего лишь глупая устаревшая женская традиция — устраивать кутеж без мужчин. Все напиваются, а потом занимаются любовью, или мастурбируют, или еще что-то делают. Я просто не думал, Фульвия!

— Клодий, Bona Dea — это не то, что ты сейчас сказал. Ее праздник — это священный обряд! Я не могу рассказать тебе, в чем именно он заключается. Если я тебе расскажу, я вся высохну и всю оставшуюся жизнь буду рожать змей! Bona Dea — наша богиня. Все другие богини общие, они и для мужчин тоже: Юнона Луцина, богиня деторождения, Юнона Соспита, спасительница, и все остальные. Но Bona Dea — только наша. Она заботится обо всем, что касается только женщин, о чем мужчины знать не могут, не хотят. Если ее не уложить спать надлежащим образом, она не сможет проснуться как полагается. А Рим — это не только мужчины, Клодий! Рим — это и женщины!

— Меня будут судить и осудят, да?

— Кажется, да, хотя никто из нас не хочет этого. Если тебя будут судить мужчины, то это значит, что мужчины могут хитростью проникать туда, где им не место. Они узурпируют божественность Bona Dea. — Она невольно содрогнулась. — Меня ужасает не то, что судить тебя будут мужчины, Клодий, а то, что с тобой сделает Bona Dea. Ее нельзя подкупить, как можно подкупить присяжных.

— В Риме не найдется столько денег, чтобы подкупить этих присяжных.

Но Фульвия только улыбнулась.

— Придет время, и будут деньги. Мы, женщины, не хотим этого. Возможно, если этого можно избежать, Bona Dea простит. Единственное, чего она не простит никогда, — если мир мужчин возьмет на себя ее полномочия.

Только что вернувшийся из Испании, где он служил легатом, Публий Ватиний сразу ухватился за возможность жениться на Помпее.

— Цезарь, я очень тебе благодарен, — произнес он, улыбаясь. — Естественно, ты не мог больше считать ее своей женой, я понимаю. Но я также знаю, что ты не предложил бы ее мне, если бы действительно считал ее причастной к святотатству.

— Рим не так снисходителен, как ты, Ватиний. Многие думают, что я развелся с ней, потому что у нее была интрижка с Клодием.

— Мнение Рима не имеет для меня значения, а твое слово — имеет. Мои дети будут Антонии и Корнелии! Только скажи мне, как я могу отблагодарить тебя.

— Это легко сделать, Ватиний, — ответил Цезарь. — В следующем году я уеду в провинцию, а через год буду выдвигаться на должность консула. Я хочу, чтобы ты выдвинул свою кандидатуру на место плебейского трибуна одновременно со мной. — Он вздохнул. — Поскольку в том же году будет выставляться и Бибул, очень возможно, что он станет моим коллегой-консулом. Единственный второй кандидат из числа аристократов в том году — это Филипп, но я считаю, что на данный момент эпикуреец в нем перевешивает политика. Он не в восторге от своего преторства. Прежние преторы сочувствуют ему. Поэтому если вторым консулом одновременно со мной окажется Бибул, мне может очень понадобиться хороший плебейский трибун. А ты, Ватиний, — весело заключил Цезарь, — будешь очень способным плебейским трибуном.

— Комар против блохи.

— Блохи хороши тем, — довольно произнес Цезарь, — что их легко раздавить ногтем. Комар намного более увертлив.

— Говорят, Помпей скоро высадится в Брундизии.

— Да, это так.

— Он ищет землю для своих солдат.

— Полагаю, безуспешно.

— Не лучше было мне стать плебейским трибуном в следующем году? Так я мог бы получить землю для Помпея, а он стал бы твоим должником. В нынешнем году у него только Ауфидий Луркон и Корнелий Корнут, но ни один из этих трибунов не пользуется влиянием. Поговаривают, что через год у него будет Луций Флавий, но это тоже бесполезно.

— О нет, — тихо возразил Цезарь, — не надо слишком облегчать Помпею жизнь. Чем дольше он ждет, тем больше растет его благодарность. Ты, Ватиний, мой человек, душой и телом, и я не хочу, чтобы наш герой Магн понял это. Он давно уже на Востоке, он привык потеть.

Boni тоже потели, хотя у них и имелся свой плебейский трибун, к тому же более способный, чем Ауфидий Луркон и Корнелий Корнут. Это был Квинт Фуфий Кален, который оказался равным по силам остальным девяти своим коллегам, вместе взятым. Однако в начале срока это было незаметно, что объясняло некоторый упадок духа у партии «хороших людей».

— Каким-то образом мы должны свалить Цезаря, — сказал Гай Пизон Бибулу, Катулу и Катону.

— Трудно, учитывая случившееся во время празднования Bona Dea, — сказал Катул, содрогнувшись. — Он вел себя как подобает, и все в Риме знают об этом. Он развелся с Помпеей, не претендуя на ее приданое. Да еще эта фраза о том, что «жена Цезаря должна быть вне подозрений»! Она оказалась настолько уместной, что звучит уже на Форуме. Блестящий маневр! Это говорит о том, что он считает ее невиновной, но протокол требует, чтобы она ушла. Если бы у тебя, Пизон, была жена — или у тебя, Бибул! — вы знали бы: ни одна женщина в Риме не потерпит, чтобы критиковали Цезаря. Гортензия прожужжала мне этим все уши. Равно как и Лутация — Гортензию. Не могу понять почему, но римские женщины не хотят, чтобы Клодия судили публичным судом, и они все знают, что Цезарь согласен с ними. Женщины, — мрачно закончил Катул, — это сила, которую мы недооцениваем.

— Скоро у меня будет другая жена, — сообщил Бибул.

— Кто?

— Еще одна Домиция. Это Катон все организовал.

— Больше похоже на то, как ты организуешь провалы Цезаря, — огрызнулся Гай Пизон. — На твоем месте я бы не женился. Вот я собираюсь оставаться холостяком.

Катон не удостоил его ответом, он просто сидел, подперев подбородок рукой, в глубокой депрессии.

Год выдался неудачным для Катона. Он вынужден был познать еще один горький урок. Стремясь убрать со своего пути соперников, он оказался вообще без соперников, на фоне которых мог бы выгодно выделяться. Как только Метелл Непот уехал из Рима, чтобы присоединиться к Помпею Великому, значение Катона как плебейского трибуна сошло на нет. Единственный следующий его шаг был непопулярен, особенно среди его близких друзей из boni. Когда цена зерна нового урожая взлетела до рекордной высоты, Катон провел закон, согласно которому предлагалось отдать зерно населению по десять сестерциев за модий, что обошлось казне в тысячу талантов. И Цезарь голосовал за это в Палате, где Катон первым — и очень корректно — внес это предложение. Более того, Цезарь произнес очень милую речь, в которой отметил в Катоне большую перемену к лучшему. И даже поблагодарил его за благоразумие. Неприятно, когда такие люди, как Цезарь, превосходно понимают: предложение Катона здраво и предотвращает неприятные события, — в то время как Гай Пизон и Агенобарб визжат громче свиней. Они даже обвинили Катона в попытке стать большим демагогом, чем Сатурнин, угождая простому люду!

— Нам нужно привлечь Цезаря за долги, — сказал Бибул.

— Мы не можем сделать этого, не уронив чести, — возразил Катул.

— Сможем, если не будем иметь с этим ничего общего.

— Мечты, Бибул! — сказал Гай Цизон. — Единственный способ — помешать преторам этого года получить провинции. Но когда мы попытались предложить продлить полномочия действующих губернаторов, нас зашикали.

— Есть другой способ, — произнес Бибул.

Катон поднял голову.

— Какой?

— Жеребьевка по преторским провинциям будет проводиться в первый день нового года. Я говорил с Фуфием Каленом, и он с удовольствием наложит вето на жеребьевку на том основании, что никаких официальных решений принимать нельзя, пока не решится проблема с Bona Dea. И поскольку, — добавил довольный Бибул, — все женщины твердят, что ничего нельзя предпринимать, а по крайней мере половина Сената очень восприимчива к просьбам женщин, то Фуфий Кален может продолжать налагать вето в течение нескольких месяцев. А нам лишь нужно шепнуть некоторым ростовщикам, что в нынешнем году преторы не получат провинций.

— По крайней мере, за одно я могу похвалить Цезаря, — рявкнул Катон. — Он развил твои мозги, Бибул. В прежние дни ты бы до этого не додумался.

У Бибула вертелась на языке некая грубость, адресованная Катону, но он промолчал и лишь кисло улыбнулся. Катул отреагировал довольно странно:

— Я согласен с этим планом, но при одном условии: мы не будем говорить об этом Метеллу Сципиону.

— Почему? — тупо спросил Катон.

— Потому что я больше не могу выносить эту бесконечную литанию: «Покончить с Цезарем здесь, покончить с Цезарем там», а ничего не получается!

— На этот раз, — уверил Бибул, — мы не можем проиграть. Публия Клодия не будут судить никогда.

— Это значит, что он тоже пострадает. Он — новый выбранный квестор, который не получит работы, если не будет жеребьевки, — сказал Гай Пизон.

Война в Сенате — судить или не судить Публия Клодия — разразилась после новогоднего фиаско в храме Юпитера Наилучшего Величайшего (значительно лучше отделанного внутри — Катул серьезно воспринял предупреждение Цезаря). Вероятно, потому, что процесс остановился, решили выбрать новых цензоров. Были возвращены два консерватора в лице Гая Скрибония Куриона и Гая Кассия Лонгина, что обещало тесное сотрудничество цензоров — при условии, что плебейские трибуны оставят их в покое.

Старшим консулом стал Пизон Фругий, усыновленный ветвью Пупиев из ветви Кальпурниев. У него была очень сварливая жена. Поэтому он твердо возражал против суда над Публием Клодием.

— Культ Bona Dea — вне компетенции Сената, — решительно заявил он, — и я ставлю под сомнение законность всего, что будет приниматься после сделанного: коллегия понтификов уже объявила, что Публий Клодий совершил святотатство. Его преступление не отражено в законах. Он не соблазнял весталку, он не пытался вмешиваться в ритуалы какого-нибудь официального римского божества. Ничто не может умалить значения содеянного им, но я — один из тех, кто согласен с женщинами Рима: пусть сама Bona Dea накажет его, как сочтет нужным, и тогда, когда сочтет нужным.

С этим заявлением был абсолютно не согласен его младший коллега Мессала Нигер.

— Я не успокоюсь, пока Публия Клодия не осудят! — объявил он. — Если нет такого закона на таблицах, тогда я предлагаю сформулировать его! Нечего болтать, что виновного нельзя судить потому лишь, что в наших законах не упомянуто данное преступление! Надо внести в закон такой пункт — специально для Публия Клодия, и я предлагаю сделать это сейчас!

«Только Клодий, — думал Цезарь, — может сидеть на задней скамье с таким видом, словно обсуждаемый вопрос касался всех, кроме него».

Спорили до того, что Пизон Фругий чуть не подрался с Мессалой Нигером.

В самом разгаре спора на Марсовом поле появился Помпей Великий. Он распустил свою армию, потому что Сенат не мог решать вопрос о его триумфе, пока не будет решена проблема Bona Dea. Документ о разводе опередил Помпея на несколько дней, но никто не видел Муции Терции. И еще пошел слух, что виновником всего случившегося с ней был Цезарь! Поэтому Цезарю было очень приятно посетить специальное contio во Фламиниевом цирке, где Помпей имел право произнести речь. И очень плохую речь, как, по слухам, отозвался о ней Цицерон.

В конце января Пизон Фругий начал отступать. Новые цензоры присоединились к драке и согласились составить законопроект, который давал возможность обвинить Публия Клодия в новом виде святотатства.

— Это полный фарс, — сказал Пизон Фругий, — но римляне любят фарсы, так что я полагаю, что этот закон пройдет. Вы — дураки! Все вы! Он соскочит с крючка! Его положение значительно улучшится по сравнению с теперешним, когда его все презирают!

Умевший хорошо формулировать законопроекты, Пизон Фругий сам вызвался составить законопроект. Закон получился довольно жестким, если смотреть с точки зрения наказания: пожизненная ссылка и полная утрата всего имущества. Но он содержал интересный пункт. Претор, председательствующий в специальном суде, должен сам составлять жюри. Следовательно, судьбу Клодия держал в руках председатель суда. Если претор будет за Клодия, жюри окажет снисхождение. Если претор выскажется за осуждение, значит, наказание предстоит самое строгое.

Это обстоятельство поставило boni в трудное положение. С одной стороны, они не хотели, чтобы Публия Клодия судили вообще, потому что, как только суд состоится, начнется жеребьевка по провинциям для преторов и их заговор против Цезаря рассыплется. С другой стороны, они были против осуждения Клодия, поскольку Катул считал, что проблема Bona Dea — вне компетенции мужчин и Сената.

— А кредиторы Цезаря вообще-то беспокоятся? — спросил Катул.

— О да, — ответил Бибул. — Если нам удастся путем наложения вето оттянуть суд над Клодием до марта, будет похоже на то, что жеребьевка вообще отменена. И тогда они начнут действовать.

— Сможем мы протянуть еще месяц?

— Легко.

В февральские календы Децим Юний Силан проснулся в тревоге. Его стало рвать кровью. Уже много месяцев возле его кровати лежал маленький бронзовый колокольчик. Но Силан пользовался им так редко, что, когда раздавался звон, просыпался весь дом.

— Так же умирал Сулла, — тихо сказал он Сервилии.

— Нет, Силан, — бодро возразила она, — это не более чем эпизод. Положение Суллы было намного хуже. С тобой все будет хорошо. Кто знает? Может быть, это твое тело очищается.

— Мое тело распадается, из меня выходит кровь, и скоро ее не останется совсем. — Силан вздохнул, попытался улыбнуться. — По крайней мере, я смог побыть консулом. В моем доме теперь будет еще одно imago консула.

Вероятно, долгие годы брака все-таки имели какое-то значение. Хотя предстоящая смерть Силана не была для Сервилии глубоким горем, она была тронута страданиями мужа. Она взяла его за руку.

— Ты был отличным консулом, Силан.

— Я тоже так думаю. Год выдался непростой, но я пережил его. — Силан сжал теплые сухие пальцы жены. — Я только тебя не мог пережить, Сервилия.

— Ты был болен еще до нашей свадьбы.

Он замолчал. Его невероятно длинные светлые ресницы, как веера, лежали на обвисших щеках. «Как он красив! — подумала его жена. — И как он мне понравился, когда я впервые увидела его! Я буду вдовой уже во второй раз».

— Брут дома? — спросил он через некоторое время, поднимая усталые веки. — Я бы хотел поговорить с ним.

И когда Брут вошел, Силан взглянул поверх его грустного лица на Сервилию.

— Выйди, дорогая, сходи за девочками и подожди. Брут позовет тебя.

Как ей не нравилось, когда ее просили выйти! Но она подчинилась. Силан сначала удостоверился в том, что она ушла, потом повернул голову и посмотрел на сына своей жены.

— Сядь на мою кровать, Брут.

Брут повиновался, его черные глаза в мерцающем свете лампы блестели от слез.

— Ты плачешь обо мне? — спросил Силан.

— Да.

— Ты плачь о себе, сынок. Когда я умру, ладить с ней будет еще труднее.

— Вряд ли это возможно, отец, — сказал Брут, подавляя рыдания.

— Она выйдет замуж за Цезаря.

— О да.

— Может быть, это окажется хорошо для нее. Более сильного человека я не встречал.

— Тогда между ними начнется война, — сказал Брут.

— А Юлия? Как вы оба будете жить, если они поженятся?

— Как и сейчас. Мы справимся.

Силан потянул на себя простыни. Казалось, он исчезает на глазах.

— Брут, мое время пришло! — воскликнул он. — Мне так много надо было сказать тебе, но я все откладывал и откладывал, пока не стало слишком поздно. Вот и вся история моей жизни!

Плача, Брут побежал за матерью и сестрами. Силан еще смог улыбнуться им, а потом закрыл глаза и умер.

Похороны, хотя и не за счет государства, получились пышными. Они прошли не без щекотливого нюанса: любовник вдовы председательствовал на похоронах ее мужа и произнес замечательное надгробное слово с ростры. Он говорил так, словно никогда в жизни не встречался с вдовой, а вот ее мужа, напротив, знал очень хорошо.

— Кто позволил Цезарю выступить с речью на похоронах? — спросил Цицерон Катула.

— А как ты думаешь, кто?

— Здесь — не то место, где Сервилия может распоряжаться.

— А разве Сервилия знает свое место?

— Жаль, что у Силана не было сыновей.

— Скорее, это его удача.

Они медленно пошли прочь от могилы Юния Силана, которая находилась на южной стороне города у Аппиевой дороги.

— Катул! Что нам делать со святотатством Публия Клодия?

— А что говорит об этом твоя жена, Цицерон?

— Терзается. Нам, мужчинам, не стоило совать нос в это дело, но раз уж мы сунулись, то Публия Клодия следует осудить. — Цицерон помолчал. — Должен сказать тебе, Квинт Лутаций, что я попал в очень неудобное и деликатное положение.

Катул остановился.

— Ты, Цицерон? Каким образом?

— Теренция считает, что у меня роман с Клодией.

На миг Катул словно онемел. Потом расхохотался. Присутствовавшие на похоронах с любопытством посмотрели на них. Странная пара: оба — в черных траурных тогах с узкой всаднической пурпурной полосой на правом плече, но один хохотал, а другой стоял, явно возмущенный.

— И что же в этом смешного? — раздраженно спросил Цицерон.

— Ты! Теренция! — выдохнул Катул, вытирая выступившие от смеха слезы. — Цицерон, неужели она… ты… Клодия?

— На обеде у Аттика Клодия все время строила мне глазки, — высокомерно похвастался Цицерон.

— В эту женщину, — сказал Катул, продолжая путь, — проникнуть труднее, чем в Нолу. Почему, ты думаешь, Целер ее терпит? Он знает все ее ухватки! Хихикает, хлопает ресницами, делает полного дурака из какого-нибудь мужчины, а потом отступает за стены и наглухо запирает ворота. Скажи Теренции, чтобы не глупила. Наверное, Клодия просто так веселится за твой счет.

— Нет, это ты скажи Теренции, чтобы она не глупила.

— Благодарю, Цицерон, но — нет. У меня хватает хлопот с Гортензией. Я не хочу скрещивать мечи еще и с Теренцией.

— Я тоже не хочу, — сказал несчастный Цицерон. — Знаешь, Целер написал мне. Он мне пишет с тех пор, как уехал управлять Италийской Галлией!

— Обвиняет тебя, что ты — любовник Клодии? — спросил Катул.

— Нет, нет! Он хочет, чтобы я помог Помпею получить землю для его солдат. Это очень трудно.

— Будет трудно, если ты займешься этим делом, друг мой! — сказал Катул угрюмо. — Могу сказать тебе прямо сейчас: Помпей получит землю только через мой труп!

— Я знал, что ты так скажешь.

— Тогда о чем ты болтаешь?

Цицерон вытянул руки, словно хотел схватить Катула, и заскрипел зубами.

— Я не имею привычки болтать! Но неужели Целер не знает того, что весь Рим болтает о Клодии и об этом новом поэте, Катулле?

— Ну, — спокойно сказал Катул, — если весь Рим болтает о Клодии и о каком-то поэте, тогда он не может серьезно думать о Клодии и о тебе, не так ли? Скажи об этом Теренции.

— Грр! — прорычал Цицерон и решил в дальнейшем молчать.

Сервилия тактично выдержала паузу между смертью Силана и запиской Цезарю с просьбой поговорить — в комнатах на улице Патрициев.

Встретивший ее Цезарь был на себя не похож. Просто неприятного разговора вряд ли достаточно для такой перемены. Причина была иная — и достаточно веская. Его стали донимать кредиторы. Пустили слух по всей улице Банкиров, что в нынешнем году преторы не получат провинций. Это значило, что Цезаря могла ожидать не победа, а непоправимое поражение. Конечно, это все Катул, Катон, Бибул и остальные boni. В конце концов они нашли способ лишить преторов провинций. Фуфий Кален оказался очень хорошим плебейским трибуном. И если существовало худшее положение, то экономическая ситуация достигла его. Если даже такой консерватор, как Катон, видит необходимость понизить цену на зерно, тогда Рим действительно в трудном положении. Удача!.. Что вдруг случилось с удачей Цезаря?! Или богиня Фортуна просто испытывает его?

Но кажется, Сервилия была не в настроении выяснять проблему Фортуны. Она поздоровалась с Цезарем очень серьезно, не собираясь раздеваться. Потом села в кресло и попросила вина.

— Скучаешь по Силану? — спросил Цезарь.

— Наверное, да. — Она принялась вертеть бокал в ладонях. — Цезарь, ты знаешь что-нибудь о смерти?

— Только то, что она приходит. Меня она не страшит, если наступит мгновенно. Но если меня ждет участь Силана, я лучше покончу с собой.

— Некоторые греки говорят, что после смерти есть жизнь.

— Да.

— Ты веришь в это?

— Сознательно — нет. Смерть — это вечный сон, в этом я уверен. Мы не исчезаем, освободившись от тела, а продолжаем оставаться собой. Субстанция не гибнет. Существуют миры сил, которых мы не видим и не понимаем. Наши боги принадлежат к одному из таких миров. Они достаточно материальны, чтобы заключать с нами соглашения. Но мы не принадлежим к их миру — ни при жизни, ни после смерти. Мы уравновешиваем его. Без нас их мира бы не существовало. Так что если греки и понимают что-то, то они понимают это. Кто может быть уверен в том, что боги вечны? Как долго действует сила? Образуются ли новые силы, когда старые истощаются? Что происходит с силой, когда ее больше нет? Вечность — это сон без сновидений, даже для богов. В это я верю.

— И все же, — медленно проговорила Сервилия, — когда Силан умер, что-то ушло из его комнаты. Я не видела, как это ушло, не слышала ничего. Но оно ушло, Цезарь. Комната опустела.

— Я думаю, ушла мысль.

— Мысль?

— Разве не все мы — просто мысль?

— Для нас или для других?

— И для нас, и для других, хотя эта мысль не обязательно одна и та же.

— Не знаю. Я только знаю, что я почувствовала это. То, что заставляло Силана жить, ушло.

— Выпей вина.

Она выпила.

— Я очень странно себя чувствую. Но не так, как я чувствовала себя в детстве, когда умирали близкие. И не так, как я чувствовала себя, когда Помпей Магн прислал мне из Мутины прах Брута.

— Твое детство было отвратительно, — сказал он, встал и подошел к ней. — Что касается твоего первого мужа, не ты его выбрала. Ты не любила его. Он был просто мужчиной, который сделал тебе сына.

Сервилия подняла к нему лицо для поцелуя. Никогда раньше не сознавала она, что такое поцелуй Цезаря, потому что раньше она слишком жаждала его, чтобы потом разбираться в нем, анализировать. «Идеальное слияние чувств и духа», — думала она, обвивая его шею руками. Кожа грубовата, от нее исходил слабый аромат какого-то жертвенного огня, пепла в затухающем очаге. «Вероятно, — думала она, прикасаясь к нему и ощущая его, — я пытаюсь навсегда взять от него часть его силы, и единственный способ получить ее — мое тело против его тела. Он — во мне, и только мы двое. И не думать ни о чем, кроме того, что существует в нас обоих…»

Никто из них больше не проронил ни слова. Потом они погрузились в короткий сон, проснулись — и опять вокруг них жил и гудел большой, наполненный суетой мир. Плакали дети, кричали женщины, мужчины кашляли, отплевываясь. Они слышали громыхание тележек по булыжникам, тупой стук какой-то машины на соседней фабрике, слабое дрожание — это шевелился бог Вулкан глубоко под землей.

— Ничто не длится вечно, — сказала Сервилия.

— Включая нас, как я тебе говорил.

— Но у нас есть имена, Цезарь. Если их не забывают, то это своего рода бессмертие.

— Это — единственное, к чему я стремлюсь.

Сервилия вдруг рассердилась и отвернулась от него.

— Ты — мужчина, у тебя есть шанс на это. А что будет со мной?

— Что с тобой? — переспросил он, поворачивая ее лицом к себе.

— Это был не философский вопрос, — сказала она.

— Да, я знаю.

Сервилия села, обхватив колени. Дорожку волос, растущих вдоль позвоночника, скрыли ее густые черные косы.

— Сколько тебе лет, Сервилия?

— Скоро исполнится сорок три. Сейчас или никогда.

Цезарь тоже сел.

— Ты хочешь снова выйти замуж?

— О да.

— За кого?

Она взглянула на него широко раскрытыми глазами.

— За кого же еще, Цезарь?

— Я не могу жениться на тебе, Сервилия.

Она вся съежилась. Услышанное было для нее шоком.

— Почему?

— Во-первых, наши дети. Это не значит, что наши параллельные браки будут противозаконными. Кровь это допускает. Но это очень смутит детей, а я никогда так не поступлю с ними.

— Ты увиливаешь, — строго сказала она.

— Нет. Для меня это важно.

— Что еще?

— Разве ты не слышала, что я сказал, когда разводился с Помпеей? Жена Цезаря, как все в семье Цезаря, должна быть вне подозрений.

— Я — вне подозрений.

— Нет, Сервилия, о тебе такого сказать нельзя.

— Цезарь, это не так! Про меня говорят, что я слишком горда, чтобы вступить в связь даже с Юпитером Наилучшим Величайшим.

— Но ты не была слишком горда, чтобы вступить в связь со мной.

— Конечно, нет!

Он пожал плечами.

— Вот в этом-то и дело.

— В чем?

— Ты — под подозрением. Ты — неверная жена.

— Нет!

— Ерунда! Ты была неверна своему мужу в течение нескольких лет.

— Но с тобой, Цезарь, с тобой! Никогда прежде, ни с кем, и даже после — ни с кем другим, даже с Силаном!

— Это ничего не меняет, — сказал Цезарь безразлично, — что ты была со мной. Ты — неверная жена.

— Но не для тебя!

— А как я буду знать об этом? Ты была неверна Силану. Почему бы потом не изменить мне?

Это был кошмар. Сервилия глубоко вдохнула, стараясь сосредоточиться на том, что он говорил.

— До тебя все мужчины были пресными. И после тебя — все остальные.

— Я не женюсь на тебе, Сервилия. Ты не вне подозрений, ты не безупречна.

— Мои чувства к тебе, — с трудом продолжала она разговор, — нельзя измерить понятиями «правильно — неправильно». Ты уникален. Ради любого другого мужчины — даже ради бога! — я не переборола бы свою гордость, не унизила бы свое имя. Как можешь ты использовать против меня мою любовь к тебе?

— Я ничего не использую против тебя, Сервилия, я просто говорю тебе правду. Жена Цезаря должна быть вне подозрений.

— Я вне подозрений!

— Нет.

— О, я не верю этому! — воскликнула она, мотая головой из стороны в сторону и ломая руки. — Ты несправедлив! Несправедлив!

Разговор был закончен. Цезарь встал с кровати.

— Конечно, ты должна считать это несправедливым. Но это ничего не меняет, Сервилия. Жена Цезаря должна быть вне подозрений.

Время шло. Она слышала, как Цезарь мылся в ванне. Он явно пребывал в мире с самим собой. Наконец она медленно поднялась с кровати, оделась.

— Мыться не будешь? — с улыбкой спросил он.

— Сегодня я буду мыться дома.

— Я прощен?

— А ты хочешь этого?

— Для меня честь иметь тебя своей любовницей.

— Надеюсь, ты говоришь правду.

— Я говорю правду, — искренне подтвердил он.

Она распрямила плечи, сжала губы.

— Я подумаю, Цезарь.

— Хорошо!

Она поняла — он знает, что она вернется.

«Хвала всем богам, до дома идти далеко! Как ему удалось проделать такое со мной? Так искусно, с такой ужасающей вежливостью! Словно мои чувства не имеют никакого значения, словно я, патрицианка Сервилия, и не могла иметь никакого значения. Он заставил меня просить его жениться на мне, а потом бросил мне в лицо отказ, словно выплеснул ночной горшок. Он отверг меня, как будто я дочь какого-нибудь богатого крестьянина из Галлии или Сицилии. Я убеждала! Я умоляла! Я легла и позволила ему вытирать о меня ноги! Я, патрицианка Сервилия! Все эти годы я держала его в плену — ни одна другая женщина не могла бы сделать этого. Как я могла тогда знать, что он отвергнет меня? Я искренне верила, что он женится на мне. И он знал, что я рассчитываю на это. О, какое удовольствие он, наверное, испытывал, пока мы разыгрывали этот маленький фарс! Я надеялась, что смогу быть холодной. Но я не такая холодная, как он. Почему же тогда я так его люблю? Почему даже сейчас я продолжаю любить его? После него все другие мужчины совершенно неинтересны. Вот что он сделал со мной! Он победил. Но я никогда не прощу ему этого. Никогда!»

Помпей Великий жил в специально снятом особняке над Марсовым полем. С тем же успехом в качестве барьера между львом и Сенатом можно было поставить лист бумаги Фанния. Рано или поздно кто-нибудь порежет палец, и запах крови спровоцирует первый удар. Только по этой причине предварительное заседание Трибутного собрания, чтобы обсудить законопроект Пизона Фругия, позволяющий обвинить Публия Клодия, было решено провести во Фламиниевом цирке. Твердо решив досадить Помпею — поскольку Помпей явно не хотел участвовать в скандале с Клодием, — Фуфий Кален сразу спросил Великого Человека, что он думает о том положении нового законопроекта, согласно которому судья сам может определять состав жюри. Boni возликовали. Все, что раздражало Помпея, поневоле принижало его!

Но когда Помпей подошел к краю платформы оратора, его приветствовали тысячи глоток. Поглазеть на Помпея Великого, Завоевателя Востока, явились почти все, не только сенаторы и всадники из восемнадцати старших центурий. В течение последующих трех часов Помпею удалось так утомить свою аудиторию, что она разошлась по домам.

— Все это он мог сказать за пятнадцать минут, — прошептал Цицерон Катулу. — Сенат, как всегда, прав, и Сенат надо поддержать — вот и все, что он фактически сказал! А какую воду развел!

— Он — один из худших ораторов во всем Риме, — согласился Катул. — У меня болят ноги.

Но пытка еще не кончилась, хотя сенаторы теперь могли сесть. Мессала Нигер созвал Сенат сразу же после окончания речи Помпея.

— Гней Помпей Магн, — произнес Мессала Нигер звонким голосом, — пожалуйста, выскажи свое мнение в этой Палате по поводу святотатства Публия Клодия и законопроекта Марка Пупия Пизона Фругия.

Страх перед львом был настолько очевиден, что никто не издал ни звука. Помпей сидел среди консуляров, рядом с Цицероном, который погрузился в мечты о своем новом городском доме и о его убранстве. На этот раз речь Великого Человека заняла всего час. Закончив, Помпей так тяжело плюхнулся на стул, что Цицерон очнулся от грез и испуганно открыл глаза.

Загорелое лицо Завоевателя Востока побагровело от усилий вспомнить приемы риторики. Великий Человек скрипел зубами.

— По-моему, я уже достаточно высказался по этому вопросу!

— Конечно, ты наговорил достаточно, — мило улыбаясь, поддакнул Цицерон.

Как только поднялся Красc, Помпей сразу потерял интерес к заседанию и стал расспрашивать Цицерона о новостях. Какие сплетни появились в Риме, пока он отсутствовал? Но Красc не начинал говорить, пока Цицерон не сел прямо, отвернувшись от Помпея. Как замечательно! Блаженство! Красc вознес Цицерона до самых небес! Какую работу проделал наш замечательный Марк Туллий, будучи консулом, чтобы еще больше сблизить сословия всадников и сенаторов, которые и должны тесно сотрудничать…

— Что тебя заставило говорить все это? — спросил Цезарь Красса, когда они шли по берегу Тибра, чтобы не тащиться через овощной рынок, который чистили после окончания торговли.

— Расхваливать достоинства Цицерона, ты хочешь сказать?

— Я был бы не против, если бы ты не спровоцировал его на такую длинную ответную речь насчет согласия сословий. Хотя признаю, слушать Цицерона приятно. Особенно после Помпея.

— Вот почему я сделал это. Мне отвратительно видеть, как все преклоняются перед Магном, как ему отвешивают почтительные поклоны. Стоит ему косо посмотреть на них — и они съеживаются, как побитые собаки. А Цицерон сидит рядом с нашим героем, совершенно поникший. И я подумал: почему бы не досадить Великому Человеку?

— Тебе это удалось. Ты сумел также избежать его в Азии.

— Приложил к этому все силы.

— Поэтому, наверное, некоторые и говорят, что ты и Публий отправились на запад, чтобы не оказаться в Риме одновременно с Магном.

— Люди не перестают удивлять меня. Я ведь был в Риме, когда Магн вернулся.

— И меня люди не перестают удивлять. Кстати, ты знал, что не я — причина развода Помпея?

— Что? А разве не ты?

— На этот раз я абсолютно невиновен. Я не появлялся в Пицене уже несколько лет. Муция Терция столько же лет не была в Риме.

— Я пошутил. Помпей удостаивает тебя своей самой широкой улыбкой. — Красc чуть кашлянул — сигнал, что он сейчас коснется щекотливой темы. — У тебя не ладятся отношения с денежными волками, да?

— Я не подпускаю их к себе.

— В денежных кругах утверждают, что из-за Клодия преторы в нынешнем году не получат провинций.

— Да. Но не из-за Клодия, идиота. Из-за Катона, Катула и остальных boni.

— Я бы сказал, что ты научил их соображать.

— Не бойся, свою провинцию я получу, — спокойно сказал Цезарь. — Фортуна еще не покинула меня.

— Я верю тебе, Цезарь. Поэтому я хочу тебе сказать кое-что еще, чего я никогда не говорил ни одному человеку. Другие вынуждены просить у меня помощи, и я иногда соглашаюсь, а иногда отказываю. Но если ты не сможешь расплатиться с твоими кредиторами до получения провинции, обратись ко мне, пожалуйста. Я поставлю мои деньги на победителя.

— Без процентов? Да ладно, Марк! Как я смогу отблагодарить тебя, если ты достаточно могуществен, чтобы делать такие одолжения?

— А ты, значит, слишком горд, чтобы попросить.

— Значит, да.

— Я знаю, как упрямы Юлии. Поэтому я сам предложил. Даже сказал «пожалуйста». Другие падают на колени, умоляют. А ты лучше упадешь на меч, и это будет позор. Я больше не буду об этом говорить, но ты — помни. Ты не будешь просить, потому что это я тебе предложил и сказал «пожалуйста». Вот в чем разница.

В конце февраля Пизон Фругий созвал Трибутное собрание и вынес на голосование законопроект об обвинении Публия Клодия. Результат был катастрофический. Со дна колодца комиций молодой Курион выдал такую речь, что все собрание отчаянно аплодировало ему. Затем возвели мостки и отгородили коридоры для голосования. Но туда ринулись несколько десятков горячих молодых членов «Клуба Клодия», возглавляемых Марком Антонием. Они заняли все коридоры, храбро противясь ликторам и чиновникам. Возникла угроза полномасштабного бунта. Тогда Катон взял дело в свои руки. Он взобрался на ростру и стал ругать Пизона Фругия за столь плохо организованное собрание. Гортензий поддержал Катона. После этого старший консул распустил собрание и вместо него созвал Сенат.

В битком набитой курии Гостилия — голосовать явились все сенаторы — Квинт Гортензий предложил компромисс.

— Мне совершенно ясно, что значительная часть этой Палаты, от сенаторов до младшего консула, намерена судить Публия Клодия, чтобы он ответил за осквернение Bona Dea, — спокойно, неторопливо начал Гортензий. — Поэтому те почтенные отцы, кто против суда над Публием Клодием, должны хорошо подумать. Кончается уже второй месяц, а мы так и не смогли выполнить нашу обычную процедуру — проголосовать. И все из-за простого квестора и его банды молодых хулиганов! Так продолжаться не может! В законопроекте нашего уважаемого старшего консула нет ничего такого, что нельзя было бы уточнить и сформулировать таким образом, чтобы он удовлетворял всех. Так что, если Палата разрешит мне, я потрачу следующие несколько дней на редактирование этого законопроекта. Я намерен работать вместе с двумя непримиримыми противниками его настоящей формулировки. Я имею в виду нашего младшего консула Марка Валерия Мессалу Нигера и плебейского трибуна Квинта Фуфия Калена. Следующий комициальный день — четвертый день перед мартовскими нонами. Я предлагаю Квинту Фуфию представить народу новую редакцию законопроекта как lex Fufia. Я настаиваю на том, чтобы Палата потребовала от народа поставить законопроект на голосование — и без глупостей!

— Я против! — крикнул Пизон Фругий с побелевшим от ярости лицом.

— И я тоже! — послышался тонкий вопль с заднего яруса.

Клодий, спотыкаясь, спустился вниз, упал на колени на полу курии Гостилия и сложил руки в мольбе, оглашая Палату стонами. Это было так необычно, что весь Сенат застыл, ошеломленный. Это он серьезно? Или играет? Были ли это слезы веселья или горя? Никто не знал.

Мессала Нигер, у которого были фасции на февраль, кивнул своим ликторам.

— Уберите, — коротко приказал он.

Упиравшегося Публия Клодия вынесли и оставили в сенаторском портике. Что с ним происходило потом, неизвестно, потому что ликторы закрыли дверь перед несчастным, несмотря на его выкрики.

— Квинт Гортензий, — сказал Мессала Нигер, — я бы добавил к твоему предложению еще одно. Когда народ соберется в четвертый день перед мартовскими нонами, мы предварительно вызовем гарнизон. А теперь будем делиться. Голосуем!

Присутствовали четыреста пятнадцать сенаторов. Четыреста проголосовали за предложение Гортензия. Среди проголосовавших против были Пизон Фругий и Цезарь.

Трибутное собрание поняло намек и превратило lex Fufia в закон. Собрание прошло исключительно спокойно — по Нижнему Форуму были распределены солдаты гарнизона.

— Ну, — молвил Гай Пизон после собрания, — с Гортензием, Фуфием Каленом и Мессалой Нигером у Клодия проблем не будет.

— Они определенно смягчили первый вариант законопроекта, — сказал Катул не без удовольствия.

— Вы заметили, каким озабоченным выглядит Цезарь? — спросил Бибул.

— Его кредиторы настойчиво требуют уплаты долга, — весело заметил Катон. — Я слышал от банкира в Порциевой базилике, что судебные исполнители каждый день стучат в дверь Общественного дома и что наш великий понтифик не может нигде показаться без их сопровождения. Мы все-таки прижали его!

— Но он все еще на свободе, — напомнил менее оптимистичный Гай Пизон.

— Да, но теперь у нас цензоры, которые симпатизируют Цезарю значительно меньше, чем его дядя Луций Котта, — напомнил Бибул. — Они знают, что происходит, но не могут действовать, не имея решения суда. А решения суда не будет, пока кредиторы Цезаря не пойдут к городскому претору с требованием погасить долг. Впрочем, ждать этого уже недолго.

Да, долго ждать не пришлось. Если провинции не распределят по преторам в течение последующих нескольких дней, в мартовские ноны карьера Цезаря рухнет. Своей матери он ничего не сказал. И всякий раз, когда Аврелия появлялась поблизости, у него делалось такое выражение лица, что она не осмеливалась заговорить с ним о чем-нибудь, кроме того, что касалось весталок, Юлии или хозяйства в Общественном доме. Но Цезарь худел на глазах! Скулы его заострились, как лезвие ножа. Кожа на шее стала дряблой, точно у старика. Каждый день мать Цезаря ходила в храм Bona Dea, чтобы налить в блюдца настоящего молока для змей, не уснувших на зиму, полола грядки с целебными травами, оставляла яйца на ступенях, ведущих к закрытой двери храма Bona Dea. «Только не мой сын! Пожалуйста, Благая богиня, только не мой сын! Я — твоя, возьми меня! Bona Dea, Bona Dea, будь милостива к моему сыну! Будь милостива к моему сыну!»

Жеребьевка по провинциям наконец состоялась.

Публию Клодию досталось быть квестором в Лилибее, в Западной Сицилии. Но он не мог уехать из Рима, пока суд над ним не состоится.

Сначала казалось, что удача все-таки не покинула Цезаря. По жребию ему выпала Дальняя Испания, а значит, у него будут проконсульские полномочия и отвечать он будет только перед консулами года.

Новому губернатору полагалось жалованье — определенная сумма, которую казна ежегодно выделяла по графе «расходы государства по поддержанию порядка в провинции». Из этих денег губернатор должен платить легионам и государственным служащим, ремонтировать дороги, мосты, акведуки, дренажные и сточные трубы, общественные здания и оборудование. Сумма для Дальней Испании составляла пять миллионов сестерциев. Она становилась личной собственностью Цезаря. Некоторые губернаторы инвестировали деньги в Риме еще до отъезда в провинцию, надеясь, что из провинции можно будет выжать достаточно, чтобы она сама себя финансировала. За время их губернаторства оборот капитала в Риме давал приличный доход.

На собрании Сената, где проходила жеребьевка, Пизон Фругий, имевший фасции на март, спросил Цезаря, даст ли тот показания в Палате относительно событий, имевших место в ночь первой мистерии Bona Dea.

— Я с удовольствием это сделал бы, старший консул, если бы мне было что сказать. Но мне сказать нечего, — твердо ответил Цезарь.

— Перестань, Гай Цезарь! — резко прервал его Мессала Нигер. — Тебя просят дать показания сейчас, потому что к тому времени, когда начнут судить Публия Клодия, ты уже будешь находиться в своей провинции. Если кто-нибудь из присутствующих здесь мужчин и знает, что происходило, так это ты.

— Уважаемый младший консул, ты сейчас произнес очень важное слово — «мужчина»! Меня не было на этом празднике. Показания — это торжественное заявление с принесением клятвы. Поэтому оно должно быть правдивым. А правда заключается в том, что я абсолютно ничего не знаю.

— Если ты ничего не знаешь, тогда почему ты развелся с женой?

На этот раз вся Палата ответила Мессале Нигеру:

— Жена Цезаря, как и вся семья Цезаря, должна быть вне подозрения!

На следующий день после жеребьевки тридцать ликторов курии собрались и провели leges Curiae, согласно которым каждый новый губернатор наделялся империем.

И в этот же день, в час обеда, небольшая группа людей важного вида появилась перед трибуналом городского претора Луция Кальпурния Пизона. Это произошло как раз в тот момент, когда он собирался идти обедать, и без того уже задержавшись. С теми важными людьми явились субъекты значительно менее презентабельного вида, которые окружили трибунал и вежливо, но решительно отодвинули любопытных подальше, дабы те ничего не могли услышать. После этого один из группы потребовал, чтобы те пять миллионов сестерциев, которые были выданы Гаю Юлию Цезарю на дела провинции, пошли в счет погашения части его долга.

Этот Кальпурний Пизон был совсем не похож на своего кузена Гая Пизона. Внук и сын людей, которые сколотили колоссальные состояния на вооружении римских легионов, Луций Пизон являлся также близким родственником Цезаря. Его мать и жена происходили из рода Рутилиев — бабка Цезаря по матери была Рутилия из той же семьи. До сих пор пути Луция Пизона и Цезаря пересекались нечасто, но в Палате они обычно голосовали вместе и очень нравились друг другу.

Поэтому Луций Пизон, городской претор, грозно посмотрел на кредиторов своего родственника и отложил решение до тех пор, пока тщательно не изучит каждую из огромных пачек документов, представленных ему. А вынести грозный взгляд Луция Пизона было нелегко, ибо он был одним из самых высоких и самых смуглых аристократов в Риме, с огромными густыми черными бровями. Когда же его грозный взгляд сопровождался еще и оскалом зубов, черных и грязно-желтых, люди шарахались в ужасе, поскольку городской претор казался в этот миг свирепым людоедом.

Естественно, ростовщики ожидали, что решение будет принято тут же, на месте, но те из них, кто открыл было рот, чтобы протестовать и даже настаивать, чтобы городской претор поторопился, так как он имеет дело с очень влиятельными людьми, теперь решили промолчать и возвратиться через два дня, как было им велено.

Луция Пизона отличали не только внушительная внешность, но и ум, поэтому он не стал закрывать трибунал сразу же после того, как удалились опечаленные истцы. Обед подождет. Он продолжал заниматься делами, пока не зашло солнце и его небольшой штат не начал зевать. К этому времени на Нижнем Форуме почти никого не осталось. Околачивалось там только несколько довольно подозрительных лиц, старавшихся остаться незамеченными в колодце комиций, но поглядывавших на верхний ярус. Судебные приставы ростовщиков? Определенно.

После короткого разговора с шестью ликторами Луций Пизон ушел по Священной улице в направлении к Велии. Судебные приставы пошли за ним. Когда Пизон проходил мимо Общественного дома, он даже не взглянул на него. Напротив входа в портик Маргарита он остановился и наклонился, чтобы что-то проделать со своим сапогом. Все шесть ликторов плотно окружили его — очевидно, чтобы помочь. Затем он выпрямился и продолжил путь, далеко опережая тех подозрительных лиц, которые тоже остановились, когда остановился он.

Чего они не могли рассмотреть издалека, — что высокую фигуру в тоге с пурпурной полосой теперь сопровождали только пять ликторов. Луций Пизон поменялся тогами со своим самым высоким ликтором и остался в портике. Там он нашел выход со стороны Общественного дома и выбрался на пустырь, куда владельцы магазинов выбрасывали мусор. Луций Пизон свернул простую белую тогу ликтора и сунул в пустой ящик. Перелезать в тоге через стену сада перистиля Цезаря не совсем удобно.

— Надеюсь, — сказал он, входя в кабинет Цезаря, одетый только в тунику, — что у тебя найдется приличное вино в этом ужасно изысканном графине.

Мало кто видел пораженного Цезаря. А вот Луций Пизон — видел.

— Как ты попал сюда? — спросил Цезарь, наливая вино.

— Говорят, таким же способом убежал отсюда Публий Клодий.

— Удирать от разгневанного мужа в твоем возрасте? Стыдно, Пизон!

— Нет, не от мужа. От ростовщиков, — ответил Пизон, жадно поглощая вино.

— А-а! — Цезарь сел. — Угощайся, Пизон, ты заработал все содержимое моего погреба. Что случилось?

— Четыре часа назад ко мне пришли твои кредиторы — я бы сказал, довольно вредные, — требуя наложить арест на твое губернаторское жалованье. Они вели себя довольно странно. Их приспешники отогнали от трибунала всех любопытных. Они изложили дело сугубо конфиденциально. Из чего я заключил, что они не хотели, чтобы кто-нибудь побежал к тебе и сообщил о происходящем. Странно, если не сказать больше. — Пизон встал и налил себе еще вина. — Весь день за мной следили, даже провожали домой. Но я поменялся тогами с одним из моих ликторов и пробрался через соседние магазины. За Общественным домом следят. Я заметил это, когда поднимался вверх по холму.

— Тогда я выйду из дома так же, как вошел ты. Я пересеку померий сегодня ночью и приму губернаторские полномочия. Если я уже буду обладать империем, никто не сможет меня тронуть.

— Дай мне разрешение на получение твоего жалованья завтра утром, и я принесу его тебе на Марсово поле. Было бы лучше поместить его здесь, но кто знает, что могут измыслить «хорошие люди». Они действительно всерьез взялись за тебя, Цезарь.

— Знаю.

— Не думаю, — сказал Пизон, опять грозно хмурясь, — что тебе удастся заплатить этим негодяям хоть часть долга.

— Сегодня ночью я увижусь с Марком Крассом.

— Ты хочешь сказать, — удивился Луций Пизон, — что можешь пойти к Марку Крассу? Тогда почему ты не пошел к нему несколько месяцев назад? Годы назад?

— Он — друг, я не могу просить у него.

— Да, понимаю, хотя я сам не был бы таким упрямым. Но я — не Юлий. Для Юлия очень тяжело быть кому-нибудь обязанным, да?

— Да. Но он сам предложил. Так мне легче.

— Пиши разрешение, Цезарь. Ты не можешь послать за едой, а я умираю от голода. Так что я должен спешить домой. Кроме того, Рутилия будет волноваться.

— Если ты голоден, Пизон, я могу накормить тебя, — сказал Цезарь, принимаясь писать разрешение. — Моему личному штату можно доверять.

— Нет, у тебя много дел.

Письмо было написано, сложено, и Цезарь запечатал его своим кольцом.

— Нет необходимости перелезать через стену, есть более достойный выход. Весталки уже разошлись по своим комнатам. Ты можешь выйти через их боковую дверь.

— Не могу, — ответил Пизон, — я оставил там тогу моего ликтора. Ты можешь меня подсадить?

— Я твой должник, Луций, — сказал Цезарь, когда они вышли в сад. — Будь уверен, я этого не забуду.

Пизон тихо хихикнул.

— А хорошо, что такие люди, как ростовщики, не знают всех ходов и выходов в домах римской знати! Мы можем драться между собой, как петухи, но как только кто-то чужой попытается пощипать наши перья, ряды смыкаются. Как будто я разрешу этому противному сброду наложить лапу на моего кузена!

Юлия легла спать. Прощание с ней прошло не так тягостно. С матерью было сложнее.

— Мы должны быть благодарны Луцию Пизону, — сказала она. — Мой дядя Публий Рутилий одобрил бы его поступок, если бы был жив.

— Непременно! Наш дорогой старик…

— Ты должен будешь очень потрудиться в Испании, чтобы отдать долги, Цезарь.

— Я знаю, как это сделать, мама, так что не волнуйся. Возможно, такие мерзавцы, как Бибул, попытаются провести какой-нибудь закон, разрешающий кредиторам гасить долг за счет родственников должника. Я должен позаботиться и об этом. Сегодня ночью я повидаюсь с Марком Крассом.

Аврелия удивленно посмотрела на сына.

— Я думала, ты не пойдешь к нему.

— Он сам предложил.

«О Bona Dea, Bona Dea, благодарю тебя! Твои змеи будут иметь молоко и яйца круглый год!» Но вслух она лишь сказала:

— Тогда он — настоящий друг.

— Мамерк будет замещать великого понтифика. Позаботься о Фабии и проследи, чтобы черный дрозденок не превратился в настоящего Катона. Бургунд знает, какие вещи для меня следует взять с собой. Я буду на арендованной вилле Помпея. Он не станет возражать против небольшой компании теперь, когда ему приходится питаться травой.

— Значит, это не ты был с Муцией Терцией?

— Мама! Сколько раз я ездил в Пицен? Ищи пиценца — и ты угадаешь.

— Тит Лабиен? О боги!

— А ты быстро сообразила! — Он взял ее лицо в ладони и поцеловал в губы. — Позаботься о себе, пожалуйста.

Перелезть через стену Цезарю было легче, чем Луцию Пизону или Публию Клодию. Аврелия поглядела, как ее сын спасается бегством, потом повернулась и ушла. Было холодно.

Да, было холодно, но Марк Лициний Красc находился именно там, где Цезарь и предполагал: в своей конторе за Лакомым рынком. Он усиленно трудился при свете такого количества ламп, какое могли выдержать его пятидесятичетырехлетние глаза. Шарф вокруг шеи, шаль на плечах.

— Ты заработал каждый свой сестерций, — сказал ему Цезарь, входя в просторную комнату так бесшумно, что Красc подскочил от неожиданности.

— Как ты вошел?

— Точно такой же вопрос я задал Луцию Пизону сегодня вечером. Он перелез через стену моего перистиля. А я открыл замок отмычкой.

— Луций Пизон перелез через стену твоего перистиля?

— Чтобы избежать судебных приставов, которые следят за моим домом. Те мои кредиторы, которые не были рекомендованы тобой или моим другом из Гадеса Бальбом, явились в трибунал Пизона с претензией на мое губернаторское жалованье.

Красc откинулся на спинку стула и протер глаза.

— Твоя удача действительно феноменальна, Гай. Ты получаешь именно ту провинцию, какую хотел. И твои кредиторы обращаются именно к твоему кузену. Сколько тебе нужно?

— Если честно, я не знаю.

— Ты должен знать!

— Я забыл спросить об этом у Пизона.

— В этом ты весь! Если бы ты был другим, я бы бросил тебя в Тибр, как худшего человека в мире. Но я нутром чую, что ты будешь богаче Помпея. С какой бы высоты ты ни падал, ты каждый раз приземляешься на ноги.

— Должно быть, больше пяти миллионов, потому что они просили все жалованье целиком.

— Двадцать миллионов, — тут же сказал Красc.

— Объясни.

— Четвертая часть от двадцати миллионов даст им неплохую прибыль, поскольку за три года у тебя набежал сложный процент. Ты, наверное, занимал три миллиона.

— Мы с тобой, Марк, занимаемся не своим делом! — засмеялся Цезарь. — Нам приходится плыть на кораблях, шагать сотни миль по пыльным дорогам, размахивать перед дикарями нашими орлами и мечами… Мы сжимаем местных плутократов в объятиях крепче, чем ребенок — щенка. Мы делаемся невыносимыми для людей, которые по идее должны при нас процветать. А потом мы возвращаемся домой и даем за все ответ — народу, Сенату, казне. Для чего, если мы можем получать намного больше, сидя здесь, в Риме?

— Лично я делаю много денег именно здесь, в Риме.

— Но ты даешь в долг без процентов.

— Я — Лициний Красc!

— Вот именно.

— Ты одет в дорогу, — сменил тему Красc. — Это значит, что ты уезжаешь?

— Не дальше Марсова поля. Как только я приму губернаторский империй, мои кредиторы ничего не смогут со мной поделать. Завтра утром Пизон получит мое жалованье и принесет его мне.

— И когда он снова увидится с твоими кредиторами?

— Послезавтра, в полдень.

— Хорошо. Когда придут ростовщики, я буду у его трибунала. И не казнись так, Цезарь. Они получат очень мало моих денег, если вообще получат. Я выступлю гарантом любой суммы, какую назовет Пизон. Имея в качестве твоего гаранта Марка Лициния Красса, они будут вынуждены ждать.

— Тогда я ухожу успокоенный. Я очень благодарен тебе.

— Не думай об этом. Может быть, настанет день, и мне потребуется твоя помощь.

Красc встал и проводил Цезаря до самого выхода, освещая путь лампой.

— Как ты добрался сюда в такой темноте? — спросил он.

— Свет всегда есть, даже на самой темной лестничной площадке.

— Это затрудняет дело.

— Что?

— Видишь ли, — невозмутимо ответил невозмутимый человек, — я подумал, что в тот день, когда ты сделаешься консулом во второй раз, я на самом людном месте поставлю твою статую. Я собирался просить скульптора изваять зверя, у которого будет что-то от льва, от волка, от угря, от горностая, от ареникса. Но при твоей способности приземляться на обе ноги, видеть в темноте и совращать римлянок этого зверя предстоит еще и раскрасить разноцветными полосами.

Поскольку никто внутри Сервиевой стены не держал конюшен, Цезарь отправился пешком. Ростовщикам и в голову не пришло проследить за таким маршрутом. Он поднялся по улице Патрициев на улочку, которая носила название «Спуск к гранатовым садам», повернул на Долгую улицу и вышел из города через Коллинские ворота. Далее он перевалил вершину Пинция (Винного холма), где в хорошую погоду несколько прирученных диких животных развлекали детей, и спустился к временному жилищу Помпея. Разумеется, под очень высокой крытой галереей там располагались конюшни. Цезарь не стал будить спящего солдата, устроился на чистой соломе и пролежал там без сна, пока не взошло солнце.

Вечно выходит так, что его отъезды в провинцию не бывают нормальными, спокойными, подумал Цезарь с легкой усмешкой. Последнее время Дальняя Испания у него всегда ассоциировалась с горем: тетя Юлия, Циннилла. И на этот раз Дальняя Испания служила средством побега. Беглец с проконсульским империем, ни больше ни меньше. Он уже разработал план — Публий Ватиний показал себя усердным добытчиком информации. И Луций Бальб-старший ждал его в Гадесе.

Бальб писал Цезарю, что ему скучно. В отличие от Красса, ему надоело только делать деньги. Теперь, когда он и его племянник стали самыми богатыми людьми в Испании, ему очень хотелось заняться чем-нибудь новым. Пусть магазином занимается Бальб-младший! А Бальб-старший посвятил себя изучению материально-технического обеспечения армии. И Цезарь назначил его своим praefectus fabrum, снабженцем — выбор, который удивил кое-кого в Сенате, но только не тех, кто знал Бальба-старшего. Эта должность, по крайней мере в глазах Цезаря, была намного важнее должности старшего легата (от которого он отказался), поскольку praefectus fabrum был самым доверенным помощником командира. Именно этот префект отвечал за снаряжение и продовольственное снабжение армии.

В Дальней провинции было два легиона, оба состояли из римлян-ветеранов, оба после окончания войны с Серторием предпочли не возвращаться домой. Теперь этим солдатам было уже за тридцать, и они мечтали о хорошей кампании. Однако двух легионов будет недостаточно. Первое, что намеревался сделать Цезарь, — это набрать полный легион вспомогательной пехоты. Привлечь к себе испанские войска, которые дрались на стороне Сертория.

Когда они узнают его получше, они будут драться для него, для Цезаря, как дрались для Сертория. И тогда можно будет отправляться на покорение еще незавоеванной территории. В конце концов, смешно становится, когда подумаешь, что Рим объявил своим весь Иберийский полуостров, реально не подчинив и трети его.

Когда Цезарь появился на верхней ступени лестницы, ведущей из конюшни на галерею, он узрел Помпея Великого. Тот сидел, любуясь открывающимся через Тибр видом на Ватиканский холм и на Яникул.

— Ну и ну! — воскликнул Помпей, вскакивая и крепко пожимая руку неожиданного гостя. — Хочешь покататься?

— Нет. Я пришел слишком поздно и не стал будить тебя, так что постель у меня была из соломы. Возможно, я позаимствую у тебя одну или двух лошадей, когда буду уезжать, но только до Остии. Магн, ты можешь приютить меня на несколько дней?

— С удовольствием, Цезарь.

— Значит, ты не поверил, что это я соблазнил Муцию?

— Я знаю, кто это сделал, — зло ответил Помпей. — Лабиен, неблагодарный! Пусть теперь попляшет! — Он жестом указал Цезарю на удобное кресло. — Поэтому ты и не навещал меня? И сказал мне лишь «ave» во Фламиниевом цирке?

— Магн, я — простой экс-претор! Ты — герой века. К тебе могут приближаться только консуляры, выстроившись в четыре ряда.

— Да, но, по крайней мере, с тобой я могу поговорить. Цезарь, ты настоящий солдат, не кабинетный начальник. Когда придет время, ты будешь знать, как умереть — в доспехах, защищающих твое лицо и бедра. И смерть не найдет в тебе ничего, что нельзя было бы назвать прекрасным.

— Гомер. Как хорошо сказано, Магн!

— На Востоке я много читал, и мне это очень понравилось. Ты знаешь, со мной сейчас Феофан из Митилен.

— Большой ученый.

— Да, для меня это было важнее, чем тот факт, что он богаче Креза. Я взял его с собой на Лесбос и сделал римским гражданином — на агоре в Мити ленах, перед всем народом. Потом от его имени я освободил Митилены от дани Риму. Я очень хорошо ладил с местными.

— Так и должно быть. Кажется, Феофан — близкий родственник Луция Бальба из Гадеса.

— Их матери были сестрами. Ты знаешь Бальба?

— Очень хорошо. Мы познакомились, когда я был квестором в Дальней Испании.

— Он служил моим разведчиком, когда я сражался с Серторием. Его и его племянника я тоже сделал гражданами Рима. Но этих новых граждан оказалось так много, что я разделил их между моими легатами, чтобы Сенат не подумал, что я лично делаю гражданами половину Испании. Бальб-старший и Бальб-младший теперь Корнелии. Думаю, по имени Корнелия Лентула, но не того, которого сейчас зовут Спинтер. — Он весело рассмеялся. — Люблю умные прозвища! Вообрази, тебя называют в честь актера, знаменитого исполнителя второстепенных ролей! Это так точно выражает мнение людей о человеке, не правда ли?

— Конечно. Я сделал Бальба-старшего моим praefectus fabrum.

Живые голубые глаза Помпея блеснули.

— Проницательно!

Цезарь открыто смерил Помпея взглядом.

— А ты хорошо выглядишь для своих лет, Магн, — заметил он с усмешкой.

— Сорок четыре, — объявил Помпей, самодовольно похлопывая себя по плоскому животу.

Он действительно хорошо смотрелся. Восточное солнце сделало почти незаметными его веснушки и осветлило копну его ярко-золотистых волос — все таких же густых, как с легкой завистью подумал Цезарь.

— Ты должен будешь дать мне полный отчет о том, что происходило в Риме, пока меня там не было.

— Я думал, что ты уже оглох от обрушившихся на тебя новостей.

— Что? От таких самовлюбленных пискунов, как Цицерон? Ха!

— Мне казалось, вы близкие друзья.

— У политика нет настоящих друзей, — медленно проговорил Великий Человек. — Он дружит с теми, с кем целесообразно поддерживать связь.

— Вот это правильно, — засмеялся Цезарь. — Ты, конечно, слышал про суд над Рабирием?

— Я рад, что ты вонзил нож в Цицерона. Иначе он продолжал бы болтать о том, что изгнать Катилину важнее, чем завоевать Восток! Заметь, у Цицерона есть свои цели. Но он, кажется, считает, что и у других достаточно времени, чтобы строчить тысячелистные письма, какие пишет он. В прошлом году он сотворил для меня подобное послание, а я отделался несколькими строчками. И что же он делает? Возражает мне! Обвиняет меня в холодном к нему отношении! Ему следовало бы поехать управлять провинцией, тогда бы он узнал, как сильно может быть занят человек. Но он предпочитает удобно возлежать на ложе в Риме и советовать нам, военным, как воевать. В конце концов, Цезарь, что он сделал для Рима? Произнес несколько речей в Сенате и на Форуме, а покончить с Катилиной послал Петрейю.

— Очень емко изложено, Магн.

— Но теперь, когда они решили, что делать с Клодием, я должен узнать дату моего триумфа. По крайней мере, на этот раз я поступил умно и распустил армию в Брундизии. Они не смогут сказать, что я сижу с армией на Марсовом поле, пытаясь шантажировать их.

— Не рассчитывай, что они назовут тебе дату твоего триумфа.

Помпей выпрямился в кресле.

— Что ты сказал?

— С тех пор как boni услышали, что ты возвращаешься домой, они что-то замышляют против тебя. Они намерены отказывать тебе во всем. Они собираются отказаться ратифицировать твои мероприятия на Востоке, не признавать предоставленные тобой гражданства, не давать тебе земли для твоих ветеранов. И я подозреваю, что их тактика — держать тебя за пределами померия как можно дольше. Как только ты займешь свое место в Палате, ты сможешь точнее узнать их намерения. У них есть блестящий плебейский трибун Фуфий Кален, и я думаю, он собирается налагать вето на любое предложение, если это предложение будет в твою пользу.

— О боги, не может быть! Цезарь, что с ними происходит? Я увеличил дань Риму от восточных провинций с восьми тысяч талантов в год до четырнадцати тысяч! И ты знаешь, какова доля казны в трофеях? Двадцать тысяч талантов! Понадобятся два дня, чтобы показать во время триумфа всю мою добычу. Сколько кампаний я должен воспроизвести на платформах! Я отмечал триумфы на всех трех континентах! До меня этого не делал никто! Десятки городов названы моим именем или в честь моих побед, — города, которые я основал! Цари ходят у меня в клиентах!

Помпей согнулся в кресле, и слезы покатились по его щекам. Он не мог поверить в то, что никто в Риме не желает оценить его достижения.

— Я ведь не прошу сделать меня царем Рима! — воскликнул он, нетерпеливым жестом смахнув слезы. — Я прошу сущую мелочь по сравнению с тем, что я даю!

— Согласен, — сказал Цезарь, — но дело в том, что все они знают: сами они не смогли бы сделать этого. Они ненавидят воздавать триумфатору по заслугам.

— Да я еще и из Пицена.

— И это тоже.

— Так что же они хотят?

— Самое малое, Магн, — твои яйца, — тихо сказал Цезарь.

— Чтобы приставить их себе, потому что своих не имеют.

— Вот именно.

«Это тебе не Цицерон, — подумал Цезарь, глядя, как красное лицо Помпея твердеет. — Вот человек, который одним ударом может превратить boni в бесформенную массу. Но он этого не сделает. Не потому, что у него не хватит смелости. Раз за разом он доказывал Риму, что способен на все. Но где-то в глубине души он всегда сознавал, что все-таки он — не настоящий римлянин. Все эти союзы с родственниками Суллы говорили о многом. И он явно хвастался этим. Нет, он не является Цицероном. Но у них много общего. А я, римлянин из римлян, — что сделал бы я, если бы boni ударили меня так, как они собираются ударить Помпея Магна? Кем я стану — Суллой или Магном? Что могло бы меня остановить? И сможет ли что-нибудь остановить меня?»

В мартовские иды Цезарь наконец уехал в Дальнюю Испанию. Сведенное к нескольким словам и цифрам на одном листе пергамента, его жалованье было доставлено Луцием Пизоном лично. Потом Помпей устроил веселую вечеринку, на которой Цезарь осторожно дал понять Помпею, что с Луцием Пизоном стоит подружиться. Преданный слуга Бургунд, уже совсем седой, принес несколько вещей, необходимых Цезарю: хороший меч, хорошие доспехи, хорошую экипировку на случай дождливой погоды и зимних холодов, одежду и снаряжение для верховой езды. Кони — потомки старого боевого коня Двупалого. И у каждого — такие же раздвоенные копыта. Оселки, бритвы, ножи, инструменты, шляпа с широкими полями, какая была у Суллы, чтобы защищать лицо от южного испанского солнца. Совсем немного вещей. Три сундука среднего размера вместили все. Роскоши будет достаточно в губернаторских резиденциях в Кастулоне и в Гадесе.

Итак, с Бургундом, несколькими ценными слугами и писарями, Фабием и еще одиннадцатью ликторами, одетыми в алые туники, с топорами в фасциях, а также с принцем Масинтой, спрятанным в паланкине, Гай Юлий Цезарь отплыл из Остии на нанятом судне, достаточно большом, чтобы вместить багаж, мулов, лошадей — все необходимое для губернаторского антуража. На этот раз он не встретит пиратов. Помпей Великий прогнал их с морей.

Помпей Великий… Облокотившись на кормовой леер между двумя огромными рулевыми веслами, Цезарь смотрел, как берег Италии уходит за горизонт. Настроение его улучшалось, ум постепенно отпускал от себя и родину, и близких людей, и недругов. Помпей Великий. Время, проведенное с ним, оказалось полезным и плодотворным. Без сомнения, с годами симпатия к Помпею росла. Не потому ли, что и сам Помпей наконец вырос?

Нет, Цезарь, не злись на него. Помпей не заслужил, чтобы на него злились. Как бы ни было неприятно сознавать, что какой-то Помпей завоевал все и вся, факт остается фактом: этот Помпей завоевал все и вся. Отдай человеку должное, признай, что, может быть, ты сам способствовал его росту. Но беда роста заключается в том, что человек оставляет позади себя всех остальных. Так, как сам Цезарь оставляет сейчас позади себя Италию.

«Так мало людей способны расти по-настоящему! Их корни достигают скальной породы и останавливаются. И люди живут, вполне довольные собой. Но подо мной нет ничего, чего я не смог бы отбросить, а надо мной — бесконечность. Долгое ожидание закончилось. Я еду в Испанию. Наконец-то на законном основании буду командовать армией. Я возьму в руки живую машину, которую в хороших руках — в моих руках! — нельзя остановить, заставить свернуть с пути, разорвать, подавить. Я хотел быть высшим военачальником с тех самых пор, как мальчиком сидел на коленях старого Гая Мария и слушал его рассказы. Но до этого момента я даже не понимал, как страстно, как неистово я жаждал стать военачальником.

У меня будет под началом римская армия, и с нею я завоюю весь мир, ибо я верю в Рим, я верю в наших богов. И я верю в себя. Я — душа римской армии. Меня нельзя остановить, заставить свернуть с пути, разорвать, подавить».

ЧАСТЬ VI

МАЙ 60 Г. ДО P. X. — МАРТ 58 Г. ДО P. X

Гаю Юлию Цезарю, проконсулу в Дальней Испании, от Гнея Помпея Магна, триумфатора. Писано в Риме, в майские иды, в год консульства Квинта Цецилия Метелла Целера и Луция Афрания.

Ну, Цезарь, вверяю это письмо богам и ветрам в надежде, что первые подарят вторым достаточную скорость, чтобы дать тебе шанс. Другие просто пишут, но я — единственный, кто готов выложить деньги и нанять самое быстроходное судно, какое только смогу найти, лишь бы скорее доставить это письмо.

Boni сейчас в седле, и наш город разделился. Я мог бы жить при правлении «хороших людей», если бы они действительно что-то делали. Но у них единственная цель — абсолютно ничего не делать и блокировать любую фракцию, когда она пытается что-то изменить.

Им удалось отложить мой триумф до последних дней сентября, и сделали они это очень умно. Объявили, что я совершил для Рима слишком много и заслуживаю того, чтобы мой триумф проходил в день моего рождения! Поэтому я вынужден был слоняться по Марсову полю целых девять месяцев. Причина такого их отношения ко мне озадачивает меня. Я думаю, что их главное недовольство мной объясняется тем, что за мою жизнь я получал так много специальных назначений. В результате они сочли, что я представляю опасность для государства. По их мнению, моя цель — стать царем Рима. Это же полная чушь! Однако тот факт, что они знают, что это чушь, не останавливает их, и они продолжают твердить это.

Я в недоумении, Цезарь. Я не могу их понять. Если и существовал когда-либо истинный столп общества, так это, конечно, Марк Красc. Возможно, я отчасти понимаю их, когда они называют меня «пиценским выскочкой», «возможным царем Рима» и все прочее… но Марк Красc?! Зачем на него-то нападать? Он не представляет никакой опасности для boni, он сам по себе. Превосходное происхождение, колоссально богат и определенно не демагог. Красc безопасен! И я утверждаю это, будучи человеком, который его не любит, никогда не любил и не полюбит. Делить с ним консульство было все равно что лежать в одной постели с Ганнибалом, Югуртой и Митридатом. Он только тем и занимался, что принижал меня в глазах людей. Несмотря на это, Марк Красc не представляет опасности для государства.

Что же сделали boni с Марком Крассом, чтобы спровоцировать меня на его защиту? Они создали настоящий кризис, вот что они сделали. Кризис начался, когда цензоры выпустили контракты по сбору налогов с моих четырех восточных провинций. Главная вина лежит на самих публиканах! Они посмотрели, сколько трофеев я привез с Востока, подсчитали цифры — и решили, что Восток лучше любого золотого рудника. И они объявили абсолютно нереальные тендеры на эти контракты. Обещали казне немыслимые миллионы и рассчитывали на большую выгоду для себя. Естественно, они приняли самые высокие тендеры. Они обязаны так поступать. Но вскоре Аттик и другие публиканы-плутократы смекнули, что суммы, которые они обязались собрать для казны, воистину нереальны. Мои четыре восточные провинции не могут дать требуемую сумму, как бы жестко ни требовали с них публиканы.

Во всяком случае, Аттик, Аппий и некоторые другие явились к Марку Крассу и попросили его обратиться к Сенату с просьбой, чтобы тот ликвидировал контракты на сбор налогов для Востока и предложил цензорам выпустить новые контракты, которые будут составлять две трети от первоначальной суммы сборов. Красc выполнил их просьбу. Он и не предполагал, что boni смогут убедить всю Палату сказать оглушительное «НЕТ». Но это произошло. Сенат сказал «НЕТ».

Тогда, признаюсь, я посмеивался. Так забавно видеть смущенного Красса! Да, он был обескуражен. С сеном на обоих рогах вол Красc стоял перед Сенатом, ошеломленный. Но потом я понял, какую глупость совершили boni, и перестал хихикать. Кажется, они решили, что пора показать всадникам раз и навсегда, что Сенат — верховная власть, что Сенат правит Римом и всадники не могут ему диктовать, что делать. Конечно, Сенат может льстить себе, утверждая, что именно он правит Римом, но мы то с тобой знаем, что это не так. Если предпринимателям Рима не позволить заниматься их делом, приносящим им прибыль, Риму конец.

После того как Палата ответила «нет» Марку Крассу, публиканы отомстили государству, отказавшись платить казне совсем. Какую бурю это вызвало! Я думаю, всадники надеялись, что это принудит Сенат заставить цензоров ликвидировать контракты, коль скоро они отказываются их выполнять. И конечно, когда будут названы новые тендеры, суммы окажутся значительно ниже. Только вот boni контролируют Палату. И Палата не согласилась ликвидировать контракты. Тупик.

Удар по репутации Красса был колоссальный, как в Палате, так и среди всаднического сословия. Он так долго и так успешно был их представителем, что никогда не думал — как и они! — что он может не получить просимого. Особенно потому, что его просьба снизить стоимость азиатских контрактов была весьма разумна.

Как ты думаешь, кого завербовали boni? Кого они сделали своим рупором в Палате? Это не кто иной, как мой бывший шурин Метелл Целер! Много лет Целер и его младший брат Непот были моими самыми преданными сторонниками. Но с тех пор как я развелся с Муцией, они стали моими злейшими врагами. Честно говоря, Цезарь, можно подумать, будто Муция — единственная разведенная жена в истории Рима! Я имел полное право развестись с ней, ведь так? Она — прелюбодейка. Пока меня не было, она завела связь с Титом Лабиеном, моим собственным клиентом! Что мне было делать? Закрыть глаза и сделать вид, что я ничего не слышал об этом? И только потому, что мать Муции является также матерью Целера и Непота? Но я не собирался закрывать глаза на делишки моей бывшей супруги. Судя по тому, как повели себя Целер и Непот, можно подумать, будто это я изменил ей! Их драгоценная сестра — и разведена? О боги, какое невыносимое оскорбление!

И с тех пор мне от них одни неприятности. Я не знаю, как они это сделали, но им удалось найти другого мужа для Муции. Довольно благородного происхождения и ранга, чтобы никто не вообразил, что она — неподходящая партия! Мой квестор Скавр!

Как тебе это нравится? Она годится ему в матери. Ну, почти в матери. Ему тридцать четыре, а ей сорок семь. Что за пара! Хотя, думаю, по уму они равны, поскольку ни у одного из супругов его попросту нет. Я понимаю, Лабиен и сам хотел жениться на ней, но братья Метеллы даже слышать об этом не желали. И выбрали Марка Эмилия Скавра, который вовлек меня во все это дело с евреями. Говорят, Муция беременна — еще одно пятно на мне. Надеюсь, она умрет, рожая ублюдка.

У меня имеется некая теория, почему boni вдруг стали такими невероятно глупыми и вредными. Смерть Катула. Как только его не стало, сенаторы полностью подпали под влияние Бибула и Катона. Вообрази: протянуть ноги, потому что во время дебатов тебя не попросили выступить в Палате первым или вторым среди консуляров! Но именно это сделал Катул, оставив свою партию Бибулу и Катону, у которых нет спасительного качества — способности проводить различие между простым отрицанием и политическим самоубийством.

У меня есть еще одна теория, объясняющая, почему Бибул и Катон набросились на Красса. После Катула осталось свободным место жреца, и его хотел занять шурин Катона Луций Агенобарб. Но Красc опередил его и получил это место для своего сына Марка. Смертельное оскорбление Агенобарбу, поскольку в коллегии нет ни одного Домиция Агенобарба. Это унизительно. Я, кстати, теперь авгур. И скажу тебе, мне это льстит. Но, став авгуром, я не внушил Катону, Бибулу или Агенобарбу любовь к себе. За очень короткий период Агенобарб терпит поражение уже второй раз.

Мои собственные дела — земля для моих ветеранов, ратификация моих поселений на Востоке и т. д. — потерпели крах. Мне стоило миллионы посадить Афрания в кресло консула — и деньги пропали, скажу тебе! Афраний хороший солдат, но не политик. А Цицерон твердит всем и каждому, что он хороший танцор, а не политик. Это потому, что Афраний позорно напился на своем инаугурационном пиру в Новый год и выделывал пируэты по всему храму Юпитера Наилучшего Величайшего. Я в неловком положении, поскольку все знают, что именно я купил ему эту должность, чтобы контролировать старшего консула Метелла Целера, который ведет себя так, словно Афрания не существует.

Когда Афранию в феврале удалось вынести на обсуждение в Палате мои проблемы, Целер, Катон и Бибул помешали этому. Они вытащили Лукулла, почти слабоумного. Они использовали его, чтобы ставить мне палки в колеса! Мне хотелось убить их всех! Не было дня, чтобы я не жалел о том, что распустил свою армию! Как жаль, что я отдал войскам их долю трофеев еще в Азии! Конечно, это тоже ставят мне в вину. Катон заявил, что я не вправе распределять трофеи без согласия на то казны, то есть Сената. И когда я напомнил им о том, что у меня были неограниченные полномочия, imperium maius, полномочия, дающие мне право делать все, что я сочту нужным, от имени Рима, он возразил: дескать, imperium maius я получил незаконно от Плебейского собрания, а не от народа. Сущая чепуха, но Палата аплодировала ему!

В марте закончилось обсуждение моих проблем. Катон предложил ничего в Палате не обсуждать, пока не будет решен вопрос со сбором налогов. Поставили на голосование. Идиоты, они проголосовали за это предложение! Зная, что Катон одновременно с тем блокировал любое решение проблемы сбора налогов! В результате вообще не стали ничего обсуждать. Как только Красc заговаривает о сборе налогов, Катон устраивает обструкцию. И почтенные отцы считают Катона потрясающим! Я не могу понять этого, Цезарь, просто не могу. Что когда-либо совершил Катон? Ему только тридцать четыре года, он не занимал должности старшего магистрата, он отвратительный оратор и тупой, самодовольный человек. Но постепенно почтенные отцы убедились в том, что Катон совершенно неподкупен, и это делает его удивительным в их глазах. Почему они не видят, что неподкупность катастрофична, если она в союзе с отсутствием ума? Что касается Бибула, то, говорят, он тоже неподкупен. И оба не перестают болтать. Мол, они — непримиримые враги всех, кто хоть немного выделяется среди равных им по положению. Похвально! Ведь некоторые люди просто не могут не стоять выше равных себе, потому что они — лучше. Если бы нам суждено было быть равными во всем, мы все походили бы друг на друга. Но мы не таковы, и это факт, который нельзя обойти.

Куда бы я ни повернулся, Цезарь, меня со всех сторон окружают враги. Неужели эти дурни не понимают, что моя армия может быть распущена, но ее солдаты здесь, в Италии? Стоит мне только позвать, как они появятся, чтобы исполнить любой мой приказ. Скажу тебе, я испытываю большое искушение. Я завоевал Восток, я почти удвоил доход Рима, и я все делал правильно. Так почему они против меня?

Ну ладно, хватит о моих проблемах. На самом деле я пишу, чтобы предупредить, что тебя тоже ждут неприятности.

Все началось с тех изумительных отчетов, которые ты посылаешь в Сенат: успешная кампания в Лузитании и Галлеции, горы золота и драгоценностей, правильное распределение ресурсов провинции, рудники, дающие больше серебра, свинца и железа, чем за последние пятьдесят лет. Облегчение для городов, которые наказал Метелл Пий. Boni, должно быть, потратили целое состояние, посылая шпионов в Дальнюю Испанию, чтобы поймать тебя на чем-нибудь. Но им это до сих пор не удалось, а по слухам, никогда и не удастся. Ни вымогательства, ни казнокрадства. Ведра писем от благодарных жителей Дальней Испании: виновные наказаны, невиновные освобождены. Старый Мамерк, принцепс Сената, — кстати, он быстро слабеет — встал в Палате и сказал, что твое поведение является руководством для всех губернаторов, и boni ничего не могли воз разить ему. Это было для них невыносимо.

Весь Рим знает, что ты будешь старшим консулом. Даже если не учитывать того факта, что ты всегда возглавляешь списки победителей на любых выборах, твоя популярность растет не по дням, а по часам. Марк Красc говорит всем всадникам из восемнадцати центурий, что, когда ты станешь старшим консулом, проблема сбора налогов будет решена. Из чего я заключаю, что он знает: ему понадобится твоя помощь. И знает также, что получит ее.

Мне тоже потребуется твоя помощь, Цезарь. И намного больше, чем Марку Крассу. У него пострадала лишь его гордость, в то время как мне необходима земля для моих ветеранов и ратификация моих поселений на Востоке.

Конечно, есть шанс, что ты уже на пути домой — Цицерон, кажется, думает именно так, — но я нутром чую: ты, как и я, всегда остаешься до последнего момента, чтобы каждая ни точка была на месте, чтобы каждый запутанный комок был расчесан.

Boni нанесли удар, Цезарь, и очень хитро. Все кандидаты на должности консулов должны подать заявки к июньским нонам, хотя выборы состоятся, как обычно, за пять дней до ид квинтилия. Подстрекаемый Целером, Гаем Пизоном, Бибулом (конечно, он сам кандидат, но благополучно торчит в Риме, потому что Бибул, как и Цицерон, никогда не изъявлял желания управлять провинцией) и остальными boni, Катон смог провести senatus consultum, наметив дату окончания регистрации кандидатов на июньские ноны. За пять рыночных дней до выборов вместо трех, согласно обычаю и традиции.

Кто-то, должно быть, шепнул, что ты путешествуешь как ветер, потому что потом они придумали другой план, чтобы помешать тебе — на тот случай, если ты прибудешь в Рим до июньских нон. Целер попросил Палату назначить дату твоего триумфа. Он был очень вежлив, хвалил твою великолепную губернаторскую работу. После чего предложил отметить твой триумф в июньские иды! Все решили, что это просто замечательная идея, поэтому предложение прошло. Да, ты будешь отмечать свой триумф через восемь дней после окончания регистрации. Превосходно, не так ли?

Цезарь, если ты сможешь приехать в Рим до июньских нон, ты должен будешь обратиться в Сенат за разрешением зарегистрировать свою кандидатуру на должность консула in absentia. Ты не можешь пересечь померий и войти в город, чтобы лично подать заявку, не теряя полномочий и тем самым своего права на триумф. Добавлю: Целер постарался напомнить Палате о том, что Цицерон провел закон, запрещающий регистрироваться в кандидаты на консула in absentia. Мягкий намек на то, что boni намерены противиться твоему прошению баллотироваться in absentia. Они схватили тебя за яйца! Точно так же, как поймали и меня. Помнишь, ты говорил об этом перед отъездом? Ты был прав. Я постараюсь убедить наших сенаторских овец — и почему они пошли на поводу у кучки людей, которые даже ничего из себя не представляют? — чтобы они разрешили тебе регистрироваться in absentia. Я знаю, что так же поступят Красc, Мамерк, принцепс Сената, и многие другие.

Главное — попасть в Рим до июньских нон. О боги, сможешь ли ты совершить это, даже если попутный ветер домчит мой корабль в Гадес в рекордное время? Я надеюсь, что ты уже скачешь по Домициевой дороге. Я послал гонца встретить тебя на тот случай, если ты уже летишь сюда.

Ты должен успеть, Цезарь! Ты мне очень нужен, и мне не стыдно в этом признаться. Тогда ты вытащил меня из кипятка, да так, что была сохранена законность. Могу только сказать, что, если тебя не будет здесь, чтобы помочь мне на этот раз, я топну ногой. А я не хочу этого делать. Если я это сделаю, то в истории я буду выглядеть не лучше Суллы. Посмотри, как все ненавидят его. Плохо, когда тебя ненавидят. Хотя Сулле, казалось, было все равно.

Письмо Помпея добралось до Гадеса удивительно быстро — двадцать первого мая. И получилось так, что в это время Цезарь как раз находился в Гадесе.

— По суше из Гадеса до Рима полторы тысячи миль, — сказал он Луцию Корнелию Бальбу-старшему, — значит, по суше я не успею в Рим к июньским нонам, даже если в среднем буду проезжать по сто миль в день. Будь они неладны, эти boni!

— Ни один человек не сможет одолеть сто миль в день, — озабоченно произнес маленький гадитанский банкир.

— Я смог бы — в быстрой повозке, запряженной четырьмя мулами, если смогу часто менять упряжки, — спокойно ответил Цезарь. — Но суша для такого путешествия не годится. В Рим надо плыть морем.

— Сезон не тот. Письмо Магна доказывает это. Через пять дней подуют северо-восточные ветры.

— Ах, Бальб, удача со мной!

Действительно, удача с Цезарем не расставалась, думал Бальб. Как бы плохо ни обстояли дела, каким-то образом волшебная удача — воистину волшебная! — приходила ему на выручку. Хотя Цезарь, казалось, ковал свое везение сам, своей собственной волей. Словно, что-то задумав, он умел подчинить себе естественные и сверхъестественные силы. Прошедший год был самым деятельным, едва ли не лучшим в жизни Бальба, с трудом поспевающего за Цезарем из одного конца Испании в другой. Кто бы мог подумать, что он будет плыть с попутным атлантическим ветром, преследуя врагов, которые были убеждены в том, что им удастся избежать руки Рима? Но им этого не удалось. Из Олисиппо вышли корабли с легионерами. Последовало еще несколько рейсов в дальний Бригантий. Перевезены бесчисленные сокровища. Люди впервые ощутили настоящий ветер перемен. И теперь Средиземное море у них не отберет уже никто. Что же сказал Цезарь?

Цель — не золото, надо расширить влияние Рима. Что у них было такого, у этих римлян, у этого немногочисленного народа из небольшого города, расположенного на италийском соляном пути? Почему римляне сметают все на своем пути? Не как гигантская волна, а, скорее, как огромный тяжелый жернов, терпеливо перемалывающий все, что бы под него ни положили. Они никогда не сдаются, эти римляне.

— И в чем теперь будет заключаться удача Цезаря?

— Во-первых, нужен один корабль, миопарон. Две команды лучших гадитанских гребцов. Ни багажа, ни животных. Только пассажиры — ты, я и Бургунд. И еще сильный юго-западный ветер, — с усмешкой добавил Цезарь.

— Пара пустяков, — сказал Бальб, не отвечая на улыбку Цезаря.

Он редко улыбался. Гадитанские банкиры безупречного финикийского происхождения не воспринимали жизнь или обстоятельства легко. Внешность Бальба не обманывала: это был проницательный, спокойный, человек чрезвычайного ума и способностей.

Цезарь уже шагал к выходу.

— Пойду поищу хорошее судно. Твоя задача — найти мне штурмана, способного отчалить сейчас. Мы пойдем прямо через Геркулесовы столбы, зайдем в Новый Карфаген, чтобы загрузиться едой и питьем, оттуда — к Малым Балеарам и прямо в пролив между Сардинией и Корсикой. Нам предстоит проплыть тысячу миль, и мы не можем надеяться на ветер, который принес письмо от Магна за пять дней. У нас в запасе двенадцать дней.

— Предстоит проделывать более восьмидесяти миль от восхода до захода. Это не шутка, — сказал Бальб, вставая.

— Но это возможно. При условии, что ветер будет попутным. Доверься моей удаче и богам, Бальб! Я принесу великолепные дары духам-хранителям в морских путешествиях и богине Фортуне. Они услышат меня.

Боги услышали Цезаря, хотя как ему удалось завершить все необходимые приготовления за те пять коротких часов, которые у него оставались до отплытия из Гадеса, было выше понимания Бальба. Квестором Цезаря являлся очень работящий и опытный молодой человек. С огромным энтузиазмом он принялся организовывать доставку собственности Цезаря по суше из Испании в Рим Домициевой дорогой. Трофеи были давно уже отправлены в сопровождении одного легиона, отобранного Цезарем для своего триумфа. К его удивлению, Сенат согласился с его просьбой о триумфе. И boni промолчали, не возражая. Однако это непонятное явление подробно растолковал Помпей в своем письме. Для «хороших людей» нет причины отказывать Цезарю в том, что, с их помощью, окажется катастрофой. Его войска должны были прибыть на Марсово поле к июньским идам, и именно на этот день Целер назначил его триумф. Если бы Цезарю разрешили зарегистрировать свою кандидатуру на должность консула in absentia и триумф состоялся бы, это было бы печальное зрелище: уставшие солдаты, нет времени для приготовления красочных представлений на платформах, трофеи в беспорядке навалены на повозки. Совершенно не тот триумф, к которому стремился Цезарь. Однако сначала надо прибыть в Рим до июньских нон. О боги, молю вас, пусть будет сильный юго-западный ветер!

И действительно, ветер дул с юго-запада, но не сильно. Парусам помогали гребцы. Почти весь путь они изматывали себя работой. Цезарь и Бургунд гребли полную смену по три часа четыре раза в сутки, что очень нравилось профессиональным гребцам. Равно как и веселое дружелюбие Цезаря. Они знали, что их ждет награда, и поэтому старались грести изо всех сил, а Бальб и штурман приносили им амфоры с водой, в которую было добавлено немного отличного испанского вина.

Когда вдали показался италийский берег, и перед ними раскрылось устье Тибра, команда до хрипоты кричала от радости. По двое они налегли на каждое весло — и маленький изящный миопарон птицей влетел в гавань Остии. Дорога из Испании морем заняла двенадцать дней. В порт они прибыли через два часа после рассвета третьего июня.

Оставив Бальба и Бургунда, чтобы те заплатили штурману и гребцам, Цезарь вскочил на отличного коня, нанятого в Остии, и галопом помчался в Рим. Его путешествие закончится на Марсовом поле. Путешествие — да, но не мучения. Ему надо будет найти кого-то, кто быстро попадет в город и разыщет Помпея. Решение, которое не понравится Крассу, но решение правильное. Помпей прав. Цезарь нужен ему больше, чем Крассу. Кроме того, Красc — друг. Он успокоится, когда Цезарь все ему объяснит.

Известие о том, что Цезарь уже возле стен Рима, достигло Катона и Бибула одновременно с Помпеем, ибо все трое находились в Палате, где все еще обсуждали проблему взимания налогов в Азии. Новость сообщили Помпею, который от радости издал такой вопль, что дремавшие заднескамеечники чуть не попадали со своих стульев. Помпей вскочил, как ужаленный.

— Умоляю, извини меня, Луций Афраний! — крикнул он, стараясь подавить смех и уже направляясь к выходу. — Гай Цезарь — на Марсовом поле, и я просто обязан первым лично поприветствовать его!

Присутствующие — их было немного — почувствовали себя так, словно из них выпустили воздух. В таком же состоянии уже давно пребывали азиатские публиканы. Афраний, у которого были фасции на июнь, распустил собрание до конца дня.

— Завтра через час после рассвета, — сказал он, хорошо зная, что это будет последний день перед июньскими нонами, когда чиновник, регистрирующий кандидатов на консульские должности, то есть Целер, прекратит прием заявок.

— Я же говорил вам, что он успеет, — сказал Метелл Сципион. — Он — как пробка. Как бы ты ни старался его прижать, он все равно выскочит.

— Ну что ж, всегда оставался шанс на его появление, — сквозь зубы проворчал Бибул. — В конце концов, мы ведь не знали, когда он отправился из Испании. Мы, конечно, слышали, что он намеревается остаться в Гадесе до конца мая. Однако это не означало, что именно так он и поступит. Он не мог знать, что мы ему готовим.

— Он узнает все, как только Помпей окажется на Марсовом поле, — обрезал Катон. — Почему, ты думаешь, Плясун назначил собрание на утро? Цезарь будет просить разрешения зарегистрироваться in absentia, я более чем уверен.

— Мне не хватает Катула, — сказал Бибул. — Завтра его влияние было бы очень полезным. Вопреки нашим ожиданиям Цезарь весьма преуспел в Испании, так что наши сенаторские овцы позволят этому неблагодарному зарегистрироваться in absentia. Помпей поспособствует этому, да и Красc тоже. И Мамерк! О боги, хоть бы он умер!

Катон только улыбнулся с таинственным видом. Но Помпею на Марсовом поле было не до улыбок. Он увидел Цезаря. Тот стоял, прислонившись к круглой мраморной стене гробницы Суллы, намотав на руку уздечку коня. Над его головой видна была эпитафия: «Нет лучше друга — нет хуже врага». Помпей подумал, что это можно было бы отнести и к самому Цезарю. Или к нему, Помпею.

— Что ты здесь делаешь? — строго спросил Помпей.

— Для ожидания это место ничуть не хуже любого другого.

— Разве ты не слышал о вилле на Пинции?

— Я не намерен оставаться здесь долго.

— Недалеко, по Длинной улице, есть гостиница. Пойдем туда. Миниций — хороший человек, а тебе, Цезарь, нужна крыша над головой, даже если это всего на несколько дней.

— Я подумал, что важнее всего найти тебя, а потом уж искать, где остановиться.

Это понравилось Помпею. Он тоже спешился (поскольку он опять вошел в состав Сената, он стал держать в Риме небольшую конюшню). Оба зашагали по совершенно прямой и широкой Длинной улице, которая была началом Фламиниевой дороги.

— Думаю, девяти месяцев пребывания на Марсовом поле тебе было достаточно, чтобы узнать местонахождение всех здешних гостиниц, — заметил Цезарь.

— Мне это было известно еще до того, как я стал консулом.

Гостиница оказалась довольно большой и респектабельной. Ее хозяин привык принимать у себя знаменитых римских военачальников. Он приветствовал Помпея как друга, встреченного после долгой разлуки, и очень вежливо дал понять, что ему известно, кто такой Цезарь. Их проводили в уютную гостиную, где горели две жаровни, согревая дымный воздух. Посетителям немедленно подали воду, вино, жареного ягненка, сосиски, свежий хлеб с хрустящей корочкой и салат, заправленный маслом.

— Я умираю с голоду! — удивленно воскликнул Цезарь.

— Тогда ешь. Признаюсь, могу тебе в этом помочь. Миниций по праву гордится своей кухней.

Поедая все эти вкусности, Цезарь одновременно рассказывал Помпею о своем путешествии.

— Северо-западный ветер в такое время года! — поразился Великий Человек.

— Конечно, не скажу, что он был очень сильный, но достаточный, чтобы я мог плыть в нужном направлении. Boni, наверное, не ожидали увидеть меня так скоро?

— Разумеется, Катон и Бибул были неприятно поражены. Но прочие, например Цицерон, так и думали, что ты наверняка уже в пути. У них не было шпионов в Дальней Испании, чтобы знать о твоих намерениях. — Помпей нахмурился. — Цицерон! Что за позер! Ты знаешь, он набрался наглости, поднялся в Палате и объявил неувядаемой славой изгнание Катилины! В каждой своей речи он обязательно упоминает о том, как он спас свое отечество.

— Я слышал, что ты подружился с ним, — сказал Цезарь, обмакивая хлеб в салатное масло.

— Это он хочет дружить. Он боится.

— Чего? — спросил Цезарь, отодвигаясь наконец от стола.

— Изменения в статусе Публия Клодия. Плебейский трибун Геренний добился того, что Плебейское собрание перевело Клодия из патрициев в плебеи. Теперь Клодий твердит, что намерен баллотироваться на должность плебейского трибуна — чтобы отправить Цицерона в вечную ссылку за казнь римских граждан без суда. Это новая цель в жизни Клодия. И Цицерон белеет от страха.

— Ну что ж, могу понять, что такой человек, как Цицерон, приходит в ужас от нашего Клодия. Клодий — это стихия. Не совсем сумасшедший, но и не вполне в уме. Однако Геренний неправильно использовал Плебейское собрание. Патриций может стать плебеем только в результате усыновления.

Миниций вошел, чтобы убрать со стола, и разговор прервался. Цезарь был рад этому. Пора переходить к делу.

— Сенат все еще обсуждает сборы азиатских налогов? — спросил он.

— И конца этому не видно. Из-за Катона. Но как только Целер прекратит регистрацию кандидатов, я пошлю моего плебейского трибуна Флавия к плебеям с моим законопроектом о земле, выхолощенным из-за этого назойливого дурака Цицерона! Ему удалось удалить из закона все общественные земли старше трибуната Тиберия Гракха. И потом он объявил, что ветераны Суллы — те самые, кто связались с Катилиной! — должны сохранить свои земли. И что Волатеррам и Аррецию следует позволить удержать их общественные земли. Поэтому большую часть земель для моих ветеранов придется выкупать, а деньги для этого взять из налогов с Востока. И моему бывшему зятю Непоту пришла в голову потрясающая идея. Он предложил отказаться от портовых сборов и налогов по всей Италии. И Сенат посчитал это замечательным. Он получил consultum от Сената и провел свой закон через Трибутное собрание.

— Умно! — оценил Цезарь. — Это значит, доход государства от Италии снизится до двух статей — пятипроцентный налог на освобождение рабов и рента с общественных земель.

— Я хорошо выгляжу на этом фоне, не правда ли? Кончится тем, что казна не увидит ни одного лишнего сестерция от моей работы — с потерей портовых доходов и потерей ager publicus, когда их передадут моим ветеранам. Да еще затраты на покупку дополнительной земли.

— Ты знаешь, Магн, — сказал Цезарь недовольно, — я всегда надеюсь на то, что придет день, когда все эти умные люди начнут думать о своей родине больше, чем о наказании своих врагов. Каждый их политический шаг нацелен на то, чтобы кого-то ущемить и покарать, или на то, чтобы защитить привилегии очень немногих. Почти ничего не делается ими ради Рима или его владений. Ты очень постарался, чтобы увеличить владения Рима и набить его общественный кошелек. В то время как они очень постарались поставить тебя на место — за счет бедного Рима. В письме ты говорил, что я тебе нужен. И вот я здесь к твоим услугам.

— Миниций! — рявкнул Помпей.

— Да, Гней Помпей? — с готовностью откликнулся хозяин гостиницы.

— Принеси нам письменные принадлежности.

— Однако, — заметил Цезарь, закончив писать короткое письмо, — думаю, будет лучше, если мою петицию с просьбой зарегистрировать мою кандидатуру на консула in absentia огласит Марк Красc. Я передам ему это письмо с посыльным.

— А почему я не могу огласить твою петицию? — спросил Помпей, которому не понравилось, что Цезарь предпочел Красса.

— Потому что я не хочу, чтобы boni поняли, что мы с тобой пришли к какому-то соглашению, — терпеливо объяснил Цезарь. — Ты уже их удивил тем, что бросился вон из Палаты, объявив, что отправляешься на Марсово поле — увидеться со мной. Не надо недооценивать их, Магн, пожалуйста. Они умеют отличить редиску от рубина. Связь между тобою и мной должна сохраниться в секрете на некоторое время.

— Да, я понял, — сказал Помпей, немного успокоившись. — Я только не хочу, чтобы ты уделял внимания Крассу больше, чем мне. Я не против того, чтобы ты помог ему с законами о сборщиках налогов и взятках, направленными против всадников. Но сейчас намного важнее получить землю для моих солдат и ратифицировать мои поселения на Востоке.

— Согласен, — спокойно ответил Цезарь. — Отправь Флавия к плебеям, Магн. Это способ втереть очки некоторым.

В этот момент прибыли Бальб и Бургунд. Помпей радостно приветствовал гадитанского банкира, а Цезарь обратил внимание на крайне усталый вид Бургунда. Его мать сказала бы, что Цезарь проявил невнимание к такому пожилому человеку, как Бургунд, заставляя его грести по двенадцать часов в день в течение двенадцати дней.

— Я ухожу, — объявил Помпей.

Цезарь проводил Великого Человека до выхода из гостиницы.

— Веди себя тихо. Пусть все думают, что ты борешься сам, без чьей-либо помощи.

— Крассу не понравится, что ты послал за мной.

— Может быть, он и не узнает. Он был в Палате?

— Нет, — усмехнулся Помпей. — Он говорит, что это слишком вредно для его здоровья. Когда он слушает Катона, у него начинает болеть голова.

Когда Сенат собрался через час после рассвета в четвертый день июня, Марк Красc попросил слова. Луций Афраний милостиво позволил ему выступить и принял петицию Цезаря с просьбой разрешить ему зарегистрироваться in absentia.

— Это очень разумная просьба, — сказал Красc в конце довольно искусной речи, — которую Палата должна удовлетворить. Все вы хорошо знаете, что нет ни малейшего намека на недостойное поведение Гая Цезаря в его провинции. А именно недостойное поведение послужило причиной закона нашего консуляра Марка Цицерона о запрещении баллотироваться in absentia. Цезарь — человек, который все делал правильно, включая решение досадной проблемы, от которой Дальняя Испания страдала много лет. Гай Цезарь внес лучший и справедливейший закон о взыскании долга, и ни один человек, ни должник, ни кредитор, на это не жаловался.

— Конечно, это тебя не удивляет, Марк Красc, — нарочито медленно проговорил Бибул. — Если кто-то и знает, как иметь дело с долгами, так это Гай Цезарь. Вероятно, он и в Испании назанимал денег.

— В таком случае тебе лучше бы обратиться за информацией прямо к нему, Марк Бибул, — отозвался Красc, как всегда, невозмутимо. — Если тебе удастся стать консулом, ты будешь по уши в долгах, чтобы подкупить выборщиков. — Он кашлянул, ожидая ответа, но, не услышав, продолжил: — Повторяю, это очень разумная просьба, которую Палата должна удовлетворить.

Афраний последовательно давал слово другим консулярам, которые все согласились с Крассом. Несколько действующих преторов хотели что-то добавить, но поднялся Метелл Непот.

— Почему Палата должна оказывать любое содействие этому общеизвестному гомосексуалисту? Разве вы забыли, как наш великолепный Гай Цезарь потерял свою невинность? Во дворце царя Никомеда, лежа на животе с царским пенисом в заднице! Делайте что хотите, почтенные отцы, но если вы согласны предоставить такому гомосексуалисту, как Гай Цезарь, привилегию стать консулом, да еще так, чтобы он не показывал в Риме своего красивого личика, то меня увольте от подобных решений! Я не делаю особых одолжений человеку с хорошо разработанным анусом!

Настала мертвая тишина. Казалось, никто не дышал.

— Возьми свои слова обратно, Квинт Непот! — резко приказал ему Афраний.

— Засунь их себе в задницу, сын Авла! — крикнул Непот, выходя из курии Гостилия.

— Писари, вычеркните все, что говорил Квинт Непот, — приказал Афраний, покраснев. — Я заметил, что манеры членов Сената Рима заметно деградировали за годы моего пребывания в этом органе правления, раньше считавшемся достойным уважения. Я запрещаю Квинту Непоту посещать собрания Сената в те месяцы, когда у меня будут фасции. Кто еще хочет высказаться?

— Я, Луций Афраний — подал голос Катон.

— Говори, Марк Порций Катон.

Казалось, Катону потребовалась вечность, чтобы успокоиться. Он переминался с ноги на ногу, не знал, куда деть руки, несколько раз глубоко вдохнул, пригладил волосы, поправил тогу. Наконец открыл рот и пролаял:

— Почтенные отцы, нравственный облик Рима — это трагедия. Потому что мы, вознесенные над всеми остальными, мы, члены верховного органа управления Римом, не соблюдаем нормы нравственного поведения римлян. Сколько мужчин, присутствующих здесь, виновны в прелюбодеянии? Сколько жен присутствующих здесь мужчин виновны в прелюбодеянии? Сколько родителей присутствующих здесь мужчин виновны в прелюбодеянии? У моего прадеда Цензора — лучшего человека во всем Риме! — имелись свои представления о нравственности, как и обо всем другом. Он никогда не платил за раба больше пяти тысяч сестерциев. Он никогда не стремился завлечь римлянку, тем более вступить с ней в связь. После смерти жены он довольствовался рабыней, как и подобает немолодому человеку. Но когда его собственный сын и невестка пожаловались на то, что эта рабыня стала вести себя как хозяйка, он отказался от девушки и женился снова. Но он не выбрал жену из своего круга, ибо считал себя слишком старым, чтобы быть достойным мужем для знатной римлянки. Поэтому он женился на дочери своего вольноотпущенника Салония. Я — из той ветви семьи и горжусь этим. Катон Цензор был человеком высоких моральных качеств. Честным человеком, украшением римского общества. Он любил грозу, потому что при раскатах грома его жена в ужасе прижималась к нему, и тогда он мог позволить себе обнять ее в присутствии слуг и свободных членов своего семейства. Потому что, как мы все знаем, скромный, высоконравственный муж-римлянин не должен выставлять напоказ свои чувства. Свою личную жизнь, свое поведение я строил по примеру моего прадеда, который перед смертью запретил тратить большие суммы на его похороны. Он взошел на скромный погребальный костер, и его прах был помещен в простую глазированную урну. Его могила совсем проста. Тем не менее она расположена на Аппиевой дороге, всегда украшенная цветами. Эти цветы куплены гражданами, которые восхищаются им. А что, если бы Катон Цензор ходил по улицам сегодняшнего Рима? Что бы увидели его чистые глаза? Что бы услышали его чуткие уши? Какие мысли посещали бы этот огромный и ясный ум? Мне страшно говорить об этом, почтенные отцы, но, боюсь, я должен. Сомневаюсь, что он смог бы жить в этой клоаке, которую мы называем Римом. Женщины сидят в сточных канавах, до того пьяные, что их рвет. Мужчины таятся в темных аллеях, чтобы грабить и убивать. Дети обоих полов проституируют возле храма Венеры Эруцины. Я даже видел, как на вид респектабельные мужчины задирают свои туники и испражняются прямо на улице, когда общественная уборная в нескольких метрах от них! Уединение при физиологических отправлениях и скромность в поведении считаются устаревшими, нелепыми, смехотворными. Катон Цензор заплакал бы, пошел бы домой и повесился. О, как часто я боролся с искушением сделать то же самое!

— Не надо, Катон, больше не надо бороться! — крикнул Красc.

Но Катон продолжил, сделав вид, что не слышал:

— Рим — это публичный дом. Но чего еще можно ожидать, когда люди, сидящие в этой Палате, совращают чужих жен? Они не думают о святости их плоти. Они грезят лишь о вожделенном отверстии, куда можно сунуть свой mentula. Катон Цензор плакал бы. Посмотрите же на меня, почтенные отцы! Посмотрите, как я плачу! Как может государство быть сильным, как может оно править миром, когда люди, которые правят им, — развращенные, нездоровые, гниющие язвы на его теле? Мы должны перестать копаться в мелких проблемах вроде азиатских публиканов и посвятить целый год прополке грядок римской морали! Мы обязаны вернуть Риму скромность как нашу первостепенную обязанность! Привести в действие законы, которые делают невозможным для мужчин оскорблять других мужчин, для патрициев-правонарушителей открыто хвастаться своими кровосмесительными связями, для губернаторов наших провинций сексуально эксплуатировать детей. Женщин, которые совершают прелюбодеяние, надо казнить, как было в старые времена. Женщин, которые появляются на публичных собраниях на Форуме, чтобы освистывать выступающих и грубо оскорблять их, следует казнить! Почему, спросите вы, в былые времена не существовало законов против женщин, которые появляются на Форуме и освистывают выступающих? Потому что в прежние времена ни одна женщина не помыслила бы о таком поступке! Женщины вынашивают и рожают детей, и это их единственная обязанность! Но где законы, которые нам нужны, чтобы провести в жизнь истинные нравственные нормы? Их нет, почтенные отцы! Однако если Риму суждено выжить, они должны появиться!

— Можно подумать, — шепнул Цицерон Помпею, — что он выступает перед населением идеальной республики Платона, а не перед людьми, вынужденными копаться в дерьме Ромула.

— Он собирается продолжать обструкцию до захода солнца, — жестко произнес Помпей. — Какую чушь он несет! Мужчины есть мужчины, женщины есть женщины. Что при первых консулах, что сегодня, при Целере и Афраний, — их уловки и поступки остаются прежними.

— Учтите, — ревел Катон, — сегодняшние скандальные условия — это прямой результат тлетворного влияния Востока! С тех пор как мы подчинили себе Анатолию и Сирию, мы, римляне, приобрели омерзительно грязные привычки, вывезенные из этих сточных канав порока! На каждое вишневое или апельсиновое дерево, доставленное в Рим, чтобы увеличить плодоносность нашей любимой родины, приходится десять тысяч зол. Не надо стремиться завоевать весь мир, и я не стесняюсь говорить это. Пусть Рим продолжает быть таким, каким он был в старину, — сдержанным, высоконравственным! Пусть он остается Римом, которому было все равно, что делается в Кампании или Этрурии, не говоря уже об Анатолии или Сирии! Тогда каждый римлянин был счастлив и доволен всем. Все изменилось с тех пор, как жадные и амбициозные люди начали считать себя выше всех других. Мы должны контролировать Кампанию, мы должны учредить наше правление в Этрурии, каждый италиец должен стать римлянином, и все дороги должны вести в Рим! И появился червь — денег уже стало недостаточно, и власть стала опьянять больше, чем вино. Посмотрите на количество похорон за счет государства! Часто ли в старину государство тратило свои деньги, чтобы похоронить людей, способных оплатить собственные похороны? Как часто государство делает это теперь? Иногда кажется, что мы оплачиваем похороны самое малое раз в неделю! Я был городским квестором, я знаю, сколько государственных денег тратится на такие пустяки, как похороны и праздники! Почему государство должно оплачивать общественные пиры, чтобы простолюдины могли обжираться угрями и устрицами, а потом еще брать домой остатки в мешках? Я скажу вам почему! Чтобы некий амбициозный человек мог купить себе консульство! «Но простые люди не могут прибавить мне голосов, — кричит он. — Я римский патриот, я просто люблю доставлять удовольствие тем, кто не может получить его сам!» Да, простые люди не могут дать ему голоса! Но все торговцы, которые доставляют еду и питье, — они-то могут и дают ему голоса! Вспомните цветы Гая Цезаря, когда он был курульным эдилом! А закуски, чтобы набить животы двухсот тысяч простолюдинов, не заслуживающих этого! Прибавьте еще продавцов рыбы и цветов, которые тоже голосуют за Гая Цезаря. Но это законно, к нему нельзя применить наши законы о взятках…

Тут Помпей встал и вышел. За ним последовали остальные сенаторы. Когда солнце зашло, только четыре человека слушали одну из лучших обструкций Катона: Бибул, Гай Пизон, Агенобарб и несчастный консул с фасциями, Луций Афраний.

И Помпей, и Красc послали письма Цезарю на Марсово поле, в гостиницу Миниция. Еле живой от усталости — потому что, несмотря на свою массивность и силу, он уже не мог грести без вреда для себя целыми днями, — Бургунд тихо сидел в углу гостиной Цезаря и глядел, как его любимый хозяин негромко разговаривает с Бальбом, который решил составить Цезарю компанию. Бальб не желал вступить в Рим без него.

Письма принес посыльный. Чтение не заняло много времени. Цезарь поднял голову, посмотрел на Бальба.

— Кажется, мне не удастся зарегистрировать мою кандидатуру in absentia, — спокойно проговорил он. — Палата не прочь была дать согласие, но Катон говорил так долго, что голосовать было уже поздно. Скоро сюда явится Красc. Помпей не придет. Он считает, что за ним следят. Вероятно, он прав.

— О, Цезарь! — воскликнул Бальб, готовый заплакать.

Но что он хотел сказать, осталось неизвестным. В комнату ворвался Красc. Он был в ярости.

— Лицемерные, кичливые свиньи! Я ненавижу Помпея Магна и презираю таких идиотов, как Цицерон, но Катона я готов убить! Какого лидера получило это охвостье после смерти Катула! Катул, по примеру своего отца, задохнулся бы от испарения свежей штукатурки, если бы только узнал! Кто сказал, что неподкупность и честность — самые ценные качества? Я скорее буду иметь дело с самым нечестным, самым отвратительным ростовщиком в мире, чем с неподкупным Катоном. Я отказываюсь даже мочиться в сторону Катона! Он — больший выскочка, чем любой «новый человек», который когда-либо топал по Фламиниевой дороге, жуя соломинку! Mentula! Verpa! Cunnus! Тьфу!

Всю эту тираду Цезарь выслушал с удивлением, с улыбкой от уха до уха.

— Дорогой мой Марк, я и не думал, что когда-нибудь скажу это тебе, но — успокойся! Зачем подставлять себя под удар из-за таких, как Катон? Он не победит, несмотря на всю его превознесенную до небес честность.

— Цезарь, он уже победил! Ты теперь не можешь стать консулом до следующего года! Что будет с Римом? Если у Рима не будет консула, достаточно сильного, чтобы раздавить таких слизняков, как Катон и Бибул, я не знаю, что случится! Тогда не будет Рима! И как я смогу восстановить мою репутацию среди всадников восемнадцати центурий, если ты не сделаешься старшим консулом?

— Все хорошо, Марк. Правда. Я буду старшим консулом в новом году. Даже если Бибула изберут моим коллегой.

Гнев испарился. Красc, открыв рот, уставился на Цезаря.

— Ты хочешь сказать, что откажешься от триумфа? — пронзительно крикнул он.

— Конечно. — Цезарь повернулся в кресле. — Бургунд, пора тебе повидать Кардиксу и сыновей. Ступай в Общественный дом и оставайся там. Передай моей матери следующее: я буду дома завтра вечером. Пусть она сегодня же пришлет мне мою toga candida. Завтра на рассвете я пересеку померий и войду в Рим.

— Цезарь, это слишком большая жертва! — простонал Красc, чуть не плача.

— Ерунда! Какая жертва? У меня еще будут триумфы. Я не намерен отправляться в укрощенную провинцию после консульства, уверяю тебя. Пора бы тебе уже знать меня, Марк. Если бы я отметил триумф в иды, что это было бы за зрелище? Что угодно, только не триумф, достойный меня. Хочется немного посоревноваться с Магном, которому понадобилось для парада два дня. Нет, когда я буду отмечать триумф, я буду готовить его, не торопясь. И ни на чей триумф он не будет похож. Я — Гай Юлий Цезарь, а не Метелл Козленок Кретик. Рим должен говорить о моем параде несколько поколений. Я никогда не соглашусь быть посредственностью.

— Не верю своим ушам! Отказываться от триумфа? Гай, Гай, да это же вершина человеческой славы! Посмотри на меня! Всю мою жизнь триумф избегал меня, и это единственное, чего я хотел бы, прежде чем умру!

— Тогда нам нужно сделать так, чтобы у тебя был триумф. Не горюй, Марк. Сядь и выпей лучшего вина Миниция, а потом поужинаем. Оказывается, если грести двенадцать часов в день на протяжении двенадцати дней, аппетит появляется просто волчий.

— Мне хочется убить Катона! — не унимался Красc, усаживаясь.

— Я не устаю повторять глухим, что смерть — это не наказание, даже для Катона. Смерть лишает противника возможности видеть свое поражение. И в этом заключается некий минус в одержанной победе. Мне нравится противостоять катонам и бибулам. Они никогда не победят.

— Как ты можешь быть так уверен?

— Очень просто! — удивился Цезарь. — Они не хотят победить так отчаянно, как я.

Гнев совсем погас, но Крассу все еще не удавалось обрести своего обычного невозмутимого выражения лица. Немного смущаясь, он сказал:

— Я хочу сказать тебе еще что-то. Не такое важное… Но вероятно, это не покажется тебе маловажным.

— О-о!

Красc заколебался.

— Потом. Мы тут болтаем так, словно твоего друга, сидящего вон там, вообще не существует.

— О боги! Бальб, прости меня! — воскликнул Цезарь. — Иди сюда, познакомься с плутократом, еще более богатым, чем ты. Луций Корнелий Бальб-старший — Марк Лициний Красc.

«И это, — подумал Цезарь, — рукопожатие равных, если я когда-либо видел подобное. Не знаю, какое удовольствие они получают от делания денег, но, объединившись, они, вероятно, смогли бы купить и продать весь Иберийский полуостров. Как же они рады, что наконец-то встретились! Неудивительно, что они раньше не встречались. Пребывание Красса в Испании уже закончилось, когда о Бальбе там еще никто не знал. И это первая поездка Бальба в Рим, где, я очень надеюсь, он поселится».

Втроем пообедали. У всех было хорошее настроение. Казалось, невозмутимому человеку, вырванному из своей невозмутимости, трудно обрести прежнее состояние. Но после того, как унесли блюда и подрезали фитили ламп, Красc снова вернулся к новостям для Цезаря.

— Я должен еще кое-что сказать тебе, Гай, и тебе это не понравится, — заговорил он.

— Например?

— Непот выступил в Палате с короткой речью по поводу твоей петиции.

— Не в мою пользу.

— Ты угадал.

Красc замолчал.

— Что он сказал? Давай, Марк, не может же быть так плохо.

— Хуже.

— Расскажи!

— Он сказал, что ни за что не сделает одолжения такому общеизвестному гомосексуалисту, как ты. И это самая вежливая его фраза. Ты же знаешь, какой язык у Непота. Остальное прозвучало крайне выразительно. И касалось царя Вифинии Никомеда. — Красc снова замолчал. Цезарь не проронил ни слова, и он поспешил продолжить: — Афраний приказал писарям вычеркнуть его выступление и запретил Непоту посещать собрания Сената в те месяцы, когда фасции будут у него. Фактически Афраний очень хорошо справился с ситуацией.

Цезарь не смотрел ни на Красса, ни на Бальба. К тому же свет был неяркий. Он не шелохнулся, выражение его лица оставалось абсолютно спокойным. Но почему в комнате вдруг стало намного холоднее?

Пауза была короткая. Цезарь заговорил своим обычным голосом:

— Непот поступил глупо. Он был бы более полезен boni в Палате. Он, должно быть, присутствует на всех советах boni и крепко дружит с Бибулом. Много лет я ждал, когда же они вспомнят эту выдумку. Почти полжизни назад Бибул усиленно ее распространял. Потом, казалось, все забыли об этом. — Он вдруг улыбнулся, но как-то невесело. — Друзья мои, попомните мои слова: эти выборы будут очень грязными.

— Палате это не понравилось, — сказал Красc. — Можно было услышать, как мотылек сел на тогу. Наверное, Непот и сам понял, что зашел слишком далеко и причинил вред скорее себе, чем тебе, потому что, когда Афраний вынес ему приговор, он так же грубо ответил и Афранию. Обозвал его сыном Авла — и вышел.

— Я разочарован в Непоте. Я думал, что он более тактичен.

— Или, может быть, у него самого есть склонность к гомосексуализму, — громко сказал Красc. — Было очень смешно видеть, как он вел себя на собраниях плебса, когда был трибуном. Он хлопал ресницами и посылал воздушные поцелуи таким тупицам, как Терм.

Когда Цезарь вернулся в гостиную, проводив Красса, он увидел, что Бальб вытирает слезы.

— Горюешь из-за такой банальности, как Непот? — спросил он.

— Я знаю, что ты горд, поэтому понимаю, как это больно.

— Да, — вздохнув, согласился Цезарь. — Это больно, Бальб, но я никогда не признался бы в этом ни одному римлянину моего класса. Одно дело, если бы это было правдой, но это неправда. И в Риме обвинение в гомосексуализме очень серьезно. Страдает dignitas.

— Я думаю, Рим неправ, — тихо сказал Бальб.

— Я тоже так думаю. Но это не имеет значения. Имеет значение mos maiorum, столетия наших традиций и обычаев. По какой-то причине — мне неизвестной — гомосексуализм не одобряется. И никогда не одобрялся. Почему, ты думаешь, двести лет назад Рим так сопротивлялся всему греческому?

— Но в Риме это тоже, наверное, существует.

— Полно, Бальб, и не только среди тех, кто не сидит в Сенате. Катон Цензор говорил так и о Сципионе Африканском. И конечно, таким же был Сулла. Но ничего, ничего. Если бы жизнь была проста, было бы очень скучно.

Палатка, в которой старший консул Квинт Цецилий Метелл Целер регистрировал кандидатов, стояла на Нижнем Форуме совсем близко к трибуналу городского претора. Там он рассматривал многочисленные заявки от желающих стать преторами или консулами. В его обязанности также входило проведение двух туров других выборов, которые пройдут позднее, в квинтилии. Это каким-то образом оправдывало предложение Катона раньше прекратить регистрацию кандидатов на курульные должности, чтобы чиновник-регистратор мог уделить должное внимание своим курульным кандидатам, прежде чем ему придется иметь дело с народом и плебсом.

Человек, записавшийся кандидатом на любую магистратную должность, носил toga candida — одежду ослепительной белизны, достигнутой многодневным отбеливанием на солнце и последующим натиранием мелом. Кандидата сопровождали на улицах все его клиенты и друзья, и чем они были важнее, тем лучше. Если у кандидата была плохая память, он нанимал номенклатора, чьей обязанностью было шепнуть кандидату имя каждого человека, которого тот видел (впрочем, в описываемое время официально номенклаторы были запрещены).

Умный кандидат собирает в кулак все свое терпение и выслушивает всех и каждого, кто хочет поговорить с ним, даже многоречивых и нудных. Если кандидат встретит мать с ребенком, он улыбнется матери и поцелует ребенка, — голоса эта женщина, конечно, ему не прибавит, но она может убедить мужа голосовать за него. Кандидат громко смеется, когда это нужно, он горько плачет, когда ему рассказывают о каком-нибудь несчастье, или принимает грустный вид, становится серьезным, если слышит о чем-либо грустном и серьезном. Но он никогда не показывает, что ему скучно или неинтересно, и следит, чтобы не ляпнуть что-нибудь не то и не тому. Он пожимает так много рук, что вынужден каждый вечер погружать правую руку в холодную воду. Он убеждает друзей, известных своим красноречием, взойти на ростру или на платформу у храма Кастора и сообщить завсегдатаям Форума, какой он замечательный человек, какой он столп общества, как много поколений imagines заполняют его атрий. И какие зловещие, достойные порицания, бесчестные, продажные, непатриотичные, подлые, бесстыдные, порочные, ленивые, прожорливые люди его оппоненты. Они гомосексуалисты, объедаются рыбой, пьяницы. Он обещает все и всем, и не беда, что эти обещания невозможно выполнить.

Много было законов на таблицах, которые ограничивали кандидата: ему нельзя нанимать номенклатора, ему нельзя организовывать гладиаторские бои, нельзя устраивать всякие развлечения для всех, кроме самых близких друзей и родственников, он не имеет права раздавать подарки и конечно, не смеет никого подкупать. Но случалось, что на некоторые пункты (например, в отношении номенклатора) закрывали глаза. Отказывались от гладиаторских боев и пиршеств, а деньги, которые были бы потрачены на них, все-таки шли на взятки.

Интересно, что, если римлянин соглашался взять взятку, то он отрабатывал ее. Это было вопросом чести, и от человека, не сделавшего это, отворачивались. Редко кто ниже всадника из восемнадцати старших центурий не брал взяток, дававших ему дополнительный доход. Главными взяточниками были люди первого класса ниже уровня восемнадцати старших центурий и в меньшей степени — люди второго класса. Третий, четвертый и пятый классы не стоили затрат, поскольку их редко звали голосовать на центуриатных выборах. Человеку, которого поддерживают все центурии, не надо подкупать второй класс. Выборщики первого класса всегда голосовали за самые богатые центурии, поскольку центурии классифицировались, исходя из финансовых средств их членов.

Трибутные выборы подкупить труднее, но не невозможно. Ни один кандидат на должность эдила или плебейского трибуна не думает подкупать членов четырех многочисленных городских триб. Он сосредоточивается на сельских трибах, некоторые члены которых во время выборов живут в Риме.

Кандидат сам решает, сколько денег он потратит. Это может быть тысяча сестерциев каждому из двух тысяч выборщиков или пятьдесят тысяч каждому из сорока влиятельных выборщиков, которые могут оказать давление на других. Клиенты обязаны голосовать за своих патронов, но и подарок наличными тоже помогает их энтузиазму. Общая сумма в два миллиона сестерциев — столько очень богатый кандидат мог спустить на предвыборную кампанию, если потребуется. Некоторые выборы остаются в памяти надолго, если кандидаты очень скупы. О них обычно зло говорят те, кто ждал взятки покрупнее.

Взятки большей частью распределяются перед днем голосования. Большинство кандидатов, которые потратили большие суммы, стараются иметь своих наблюдателей как можно ближе к корзинам, чтобы видеть, что выборщик написал на своей маленькой табличке. Опасность заключалась в подкупе не того человека. Катон был знаменит тем, что отбирал несколько человек, виновных в том, что принимали взятки, и использовал их в качестве свидетелей в суде по делам о взятках. Это не считалось бесчестным, поскольку подкупленный человек голосовал так, как надо, а потом без укоров совести давал показания на слушании, потому что его просили сделать это еще до того, как он взял деньги. По этой причине большинство обвиненных в даче взяток имели успех на выборах, от Публия Суллы и Автрония до Мурены. Суд не тратил времени на неудачников.

Обычно бывало около десяти кандидатов на должность консулов, чаще шесть-семь. И по крайней мере половина из них — из славных семей. У голосующих обычно был очень богатый и разнообразный выбор. Но в год, когда Цезарь стал кандидатом в консулы, Фортуна была на стороне Бибула и «хороших людей». Срок губернаторства большинства преторов продлили, поэтому их не было в Риме, чтобы соревноваться на выборах, где один человек имел огромное преимущество. Каждый политик Рима знал, что Цезарь не может проиграть. И это обстоятельство снижало шансы всех остальных. Только один человек, кроме Цезаря, мог стать консулом, и он будет младшим консулом. Цезарь обязательно наберет голосов больше всех, значит, он будет старшим консулом. Поэтому многие желавшие быть консулами решили не выставляться в год Цезаря: поражение будет сокрушительным.

Понимая это, boni решили поставить на одного человека, на Марка Кальпурния Бибула, и стали убеждать всех потенциальных кандидатов из старинных знатных семей не выступать против Бибула. Два других кандидата были «новыми людьми», и из этих двоих только у одного имелся шанс — у Луция Лукцея, знаменитого судебного адвоката и преданного сторонника Помпея. Естественно, Лукцей будет давать взятки, рассчитывая на поддержку богатого Помпея и сам владея значительным состоянием. Количество денег, отведенное на взятки, давало Лукцею некоторое преимущество. Правда, это преимущество было ничтожным. Бибул — из рода Кальпурниев, и его поддерживали все boni. И он тоже будет давать взятки.

На рассвете Цезарь пересек померий и вошел в Рим.

В сопровождении одного лишь Бальба он прошел по Длинной улице к холму Банкиров, вошел в город через ворота Фонтиналис и спустился на Форум, оставив справа тюрьму Лаутумия, а слева — Порциеву базилику. Цезарь застал Метелла Целера врасплох, потому что тот сидел в своей палатке, устремив восхищенный взгляд на орла, сидящего на крыше храма Кастора, и совершенно не обращая внимания на то, что делается справа от него.

— Интересный знак, — сказал Цезарь.

Целер ахнул, поперхнулся, сгреб в кучу свои документы и вскочил на ноги.

— Ты опоздал, я закрываюсь! — крикнул он.

— Успокойся, Целер, ты не имеешь права нарушить конституцию. Я здесь, чтобы до июньских нон зарегистрироваться кандидатом на консула. Сегодня палатка еще открыта, так постановил Сенат. Когда я появился перед тобой, ты сидел, не собираясь закрываться. Поэтому ты зарегистрируешь меня. Никаких препятствий нет.

Вдруг Нижний Форум стал быстро заполняться. Пришли все клиенты Цезаря и еще один человек, настолько важный, что Целер понял: он не может прикрыть лавочку. Марк Красc подошел к Цезарю и встал у его сверкающего белизной левого плеча.

— Что-то не так, Цезарь? — прогремел он.

— Да нет, все нормально. Ну так что, Квинт Целер?

— Ты не представил отчетов по своей провинции.

— Представил, Квинт Целер. Их принесли в казну вчера утром с наказом немедленно рассмотреть. Хочешь пойти со мной к храму Сатурна, чтобы проверить, нет ли там несоответствий?

— Я принимаю твою кандидатуру на должность консула, — сдался Целер и наклонился вперед: — Ты дурак! Ты отказался от триумфа! И ради чего? Бибул свяжет тебя по рукам и ногам, клянусь! Тебе надо было подождать следующего года.

— К следующему году от Рима ничего не осталось бы, если Бибулу дать волю. Нет, я неправильно выразился. Если Бибул ничего не будет делать, а только все запрещать. Да, так лучше.

— Он будет запрещать все, если ты будешь старшим консулом!

— Пусть блоха попробует куснуть.

Цезарь отвернулся, обнял Красса за плечи, и они пошли в гущу восторженной и плачущей толпы. Люди сожалели о том, что Цезарь лишился триумфа, но радовались тому, что он появился в городе.

Целер понаблюдал за тем, как эмоционально римляне встречают Цезаря, потом жестом позвал ликторов.

— Палатка закрыта, — объявил он и поднялся. — Ликторы, мы идем к Марку Кальпурнию Бибулу. Быстро!

Поскольку были ноны, и Сенат не заседал, Бибул находился дома, когда пришел Целер.

— Догадайся, кто сейчас зарегистрировался кандидатом в консулы? — спросил Целер сквозь зубы, врываясь в кабинет Бибула.

Костлявое бесцветное лицо Бибула так побелело, что некоторые сказали бы, что так бледнеть невозможно.

— Ты шутишь!

— Я не шучу, — возразил Целер, падая в кресло.

Он бросил тяжелый взгляд на Метелла Сципиона, сидящего в кресле для важных посетителей. Зачем здесь этот угрюмый mentula?

— Цезарь пересек померий и снял с себя полномочия.

— Но он должен был отмечать триумф!

— Я говорил вам, — произнес Метелл Сципион, — что он победит. Вы знаете, почему он всегда побеждает? Потому что он не останавливается, чтобы подсчитать, во сколько это ему обойдется. Он думает не так, как мы. Никто из нас не отказался бы от триумфа, ведь консулов выбирают каждый год.

— Этот человек — сумасшедший! — ярился Целер.

— Совершенно сумасшедший или очень разумный — не знаю, какой он, — сказал Бибул и хлопнул в ладоши. Появился слуга. — Пошли кого-нибудь за Марком Катоном, Гаем Пизоном и Луцием Агенобарбом.

— Военный совет? — спросил Метелл Сципион, вздохнув, словно предвидя еще одно проигранное дело.

— Да, да! Но предупреждаю тебя, Сципион, ни слова о том, что Цезарь всегда выигрывает! Нам не нужен мрачный пророк! Когда требуется предсказать неудачу, ты прямо Кассандра.

— Тиресий, с вашего позволения! — высокомерно возразил Метелл Сципион. — Я не женщина!

— Какое-то время он ею был, — хихикнул Целер. — И слепым — тоже! За последнее время ты видел спаривающихся змей, Сципион?

Только после полудня Цезарь переступил порог Общественного дома. Ему приходилось все время останавливаться, так много народу пришло на Форум, чтобы увидеться с ним. Да еще ему надо было позаботиться о Бальбе. Бальбу следовало оказать особое внимание. Стоило познакомить его со всеми теми влиятельными людьми, с которыми Цезарь встретился на Форуме.

Затем некоторое время ушло на то, чтобы поселить Бальба в гостевых апартаментах наверху. И еще поздороваться с матерью, с дочерью, с весталками. Но наконец незадолго до обеда Цезарь смог закрыть дверь своего кабинета и подумать.

Триумф — это уже в прошлом. Его Цезарь выбросил из головы. Намного важнее решить, что делать дальше, и предугадать, что предпримут boni. От него не ускользнуло, что Целер быстро покинул Форум, а это значило, несомненно, что boni уже собрались на военный совет.

Очень жаль Целера и Непота. Они были отличными союзниками. Но почему они стали его смертельными врагами? Все знали, что их мишенью является Помпей. У них нет никаких доказательств того, что Цезарь, став консулом, будет марионеткой Помпея. Да, в Палате он всегда поддерживал Помпея, но они не были ни близкими друзьями, ни родственниками. Помпей не предложил Цезарю быть его легатом, когда находился на Востоке. Не существовало между ними и amicitia, нежной дружбы. Неужели братья Метеллы были вынуждены стать врагами врагов boni за то, что те приняли их в свои ряды? Вряд ли, учитывая, какое влияние имели сами братья Метеллы. Им не приходится лебезить перед boni. Boni сами приползли бы к ним.

Самой непонятной оставалась эта атака Непота на него в Палате. Она свидетельствовала о колоссальной ненависти, о глубоко личной вражде. Из-за чего? Неужели братья Метеллы уже ненавидели Цезаря два года назад, когда так великолепно сотрудничали с ним? Определенно нет. Цезарь — это не Помпей, он не подвержен тому ощущению ненадежности, которое заставляло Помпея вечно беспокоиться о том, как к нему относятся — ценят его или презирают. Здравый смысл подсказывал сейчас Цезарю, что два года назад вражды не существовало. Тогда почему же сейчас братья Метеллы готовы разорвать его? Почему? Муция Терция? Да, о боги, Муция Терция! Что она сказала своим единоутробным братьям, чтобы оправдать свое поведение во время отсутствия Помпея? То, что она отдала свое аристократическое тело такому человеку, как Тит Лабиен, не понравилось бы двум самым влиятельным из живущих ныне Цецилиев Метеллов. А они не только простили ее, они защищали ее перед Помпеем. А что, если она обвинила Цезаря, человека, которого знала с тех самых пор, как двадцать шесть лет назад вышла замуж за младшего Мария? Если она сказала братьям, что ее соблазнил Цезарь? Откуда-то должен был пойти слух об этом. А кто может послужить лучшим источником сплетни, чем сама Муция Терция?

Очень хорошо. Теперь братья Метеллы — смертельные враги Цезаря. Бибул, Катон, Гай Пизон и Мунаций Руф сделают все, кроме убийства, чтобы свалить его. Оставался еще Цицерон. В Риме много людей, которые не могут принимать решение сами, они заигрывают с этой группой, льстят «хорошим людям», и все заканчивается тем, что у них не остается союзников и совсем мало друзей. Таков Цицерон. На чьей стороне сейчас Цицерон, никто не знал. По всей вероятности, и сам Цицерон этого не знал. Сегодня он обожает своего дорогого Помпея, а потом вдруг начинает ненавидеть — и Помпея, и все, за что тот борется. Какой шанс остается Цезарю, который дружит с Крассом? Да, Цезарь, оставь всякую надежду на Цицерона.

Разумно было бы образовать политический альянс с Луцием Лукцеем. Цезарь хорошо его знал, потому что они много работали вместе в суде, где большей частью председательствовал Цезарь. Лукцей — блестящий адвокат, великолепный оратор и умный человек, который достоин прославить себя и свою семью. Лукцей и Помпей могли позволить себе дать взятку. И несомненно, они не преминут дать ее. Но будет ли это иметь успех? Чем больше Цезарь думал об этом, тем менее уверенным он чувствовал себя. Если бы только Великий Человек имел сторонников в Сенате и в восемнадцати центуриях! Но их у Помпея не было, особенно в Сенате. Поразительно, но объяснимо. Помпей не уважал законы и неписаную конституцию Рима. Он ткнул Сенат носом в дерьмо, заставив разрешить ему баллотироваться в консулы, не будучи сенатором. И они не забыли этого, ни один из тех, кто в те дни был в Сенате. И ведь случилось это не так давно. Прошло только десять лет. Единственными сторонниками Помпея в Сенате оставались его земляки-пиценцы — Петрей, Афраний, Габиний, Лоллий, Лабиен, Лукцей, Геренний, а пиценцы не имели никакого значения. Они не могли заставить заднескамеечника голосовать вместе с ними, если тот не был из Пицена. Деньги могут купить несколько голосов, но Помпей и Лукцей проиграют, если boni тоже решат давать взятки.

A boni будут подкупать. О да, определенно. Катон допускает взяточничество, поэтому шанса обнаружить подкуп нет. Если только сам Цезарь не воспользуется тактикой Катона. Но он этого не сделает. Не из принципа, просто от отсутствия времени и из-за незнания, кого выбрать в качестве информатора. Катон это очень хорошо умел, он занимался этим годы. Так что, готовься, Цезарь. Бибул будет твоим коллегой, хочешь ты этого или нет.

Что еще они могут сделать? Постараются, чтобы консулы следующего года не получили провинций. Они могут преуспеть в этом. Сейчас обе Галлии были консульскими провинциями из-за волнений среди аллоброгов, эдуев и секванов. Галлиями обычно управляли в тандеме. Италийская Галлия снабжала солдатами и продовольствием Заальпийскую Галлию. Один губернатор сражается, другой поставляет войска. Консулы нынешнего года, Целер и Афраний, будут управлять обеими Галлиями в следующем году: Целер — вести военные действия в Заальпийской Галлии, Афраний — поддерживать его по эту сторону Альп. Как легко продлить их губернаторство на год-два! Такое уже проделывалось, поскольку большая часть сегодняшних губернаторов провинций служат по второму и даже третьему сроку.

Если аллоброги успокоились — а все, кажется, думают, что так и есть, — тогда в Дальней Галлии произошел простой спор между племенами и мятеж не был направлен против Рима. Больше года назад эдуи горько жаловались Сенату, что секваны и арверны вторглись на территорию эдуев. Сенат не слушал. Теперь настала очередь секванов жаловаться. Они заключили союз со свевами, германским племенем, живущим по ту сторону Рейна, и дали царю свевов Ариовисту третью часть их земли. К сожалению, Ариовист не довольствовался одной третью. Он хотел две трети. Затем и гельветы стали появляться из-за Альп в поисках новых домов в долине Родана. Никто из них не интересовал Цезаря. Пусть Целер сам разбирается в той бойне, какую могут развязать несколько сильных воинственных племен обеих Галлий.

Цезарь хотел провинцию Афрания, Италийскую Галлию. Он знал, куда он собирался: в Норик, Мёзию, Дакию, земли вокруг реки Данубий, до самого Эвксинского моря. Его завоевания соединят Италию с землями, завоеванными Помпеем в Азии, и сказочные богатства огромной реки Данубий будут принадлежать Риму. Дунайские провинции обеспечат Риму сухопутный путь в Азию и на Кавказ. Если старый царь Митридат полагал, что сможет это сделать, двигаясь с востока на запад, то почему этого не сможет сделать Цезарь, двигаясь с запада на восток?

Консульские провинции все еще распределял Сенат согласно закону Гая Гракха. Закон гласил, что провинции, которые будут отданы консулам следующего года, должны быть определены до выборов консулов на следующий год. Таким образом кандидаты на будущее консульство заранее знали, в какие провинции они потом поедут.

Цезарь считал это отличным законом, имевшим целью помешать выбранным консулам самим выбирать провинцию. В настоящих условиях следует как можно скорее узнать, какая провинция выпадет Цезарю. Если дела пойдут не так, как он хотел, — если консулы будущего года не получат провинций, например, — тогда закон Гая Гракха давал Цезарю по крайней мере семнадцать месяцев для маневра. Отличное время, чтобы подумать и спланировать, как получить в конце концов желаемое. Италийскую Галлию. Он должен получить Италийскую Галлию! Интересно, что Афраний мог оказаться худшим камнем преткновения, чем Целер. Захочет ли Помпей отнять обещанную награду у Афрания, чтобы наделить ею полезного старшего консула Гая Юлия Цезаря?

За время управления Дальней Испанией мышление Цезаря немного изменилось. Опыт управления просветил его. Помогло и то, что сам он находился вдали от Рима. На таком расстоянии многое из того, что раньше ускользало от него, встало на свои места. Планы изменились. Цезарь будет не только Первым Человеком в Риме, он собирался стать самым великим Первым Человеком из всех.

Однако теперь он видел, что этой цели невозможно достичь старым, простым путем. Такие люди, как Сципион Африканский и Гай Марий, одним поразительным, гигантским шагом превратились из консулов в военачальников такого масштаба, что это дало им титул, влияние, вечную славу. Катон Цензор сломил Сципиона Африканского, после того как Сципион стал неоспоримым Первым Человеком в Риме, а Гай Марий сломался сам, после того как его рассудок помутился из-за болезни. Никому из них не приходилось бороться с такой организованной и мощной оппозицией, как boni. Существование boni радикально изменило ситуацию.

Теперь Цезарь понимал, что не может получить нужную ему провинцию один, что ему нужны союзники более влиятельные, чем люди фракции, созданной им самим для себя. У него имелась приличная фракция. В нее входили такие люди, как Бальб, Публий Ватиний (чье богатство и ум делали его чрезвычайно ценным), крупный римский банкир Гай Оппий, Луций Пизон (с тех пор, как Пизон спас его от кредиторов), Авл Габиний, Гай Октавий (муж его племянницы и очень богатый человек, к тому же претор).

Во-первых, Цезарю нужен Марк Лициний Красc. Как замечательно, что удача просто кинула Красса в его объятия! Контракты для сборщиков налогов создали предпосылки для совершенно непредсказуемого развития событий. Если Цезарь как старший консул решит проблемы Красса, то все связи этого человека будут и его связями.

Но Цезарь также нуждался и в Помпее Великом. «Мне нужен этот человек, мне нужен Помпей Магн. Но как я привяжу его к себе после того, как обеспечу ему землю и ратифицирую его поселения на Востоке? Он — не римлянин и по натуре неблагодарный тип. Каким-то образом, не подчиняясь его правилам, я должен иметь его на моей стороне!»

В этот момент уединение Цезаря нарушила его мать.

— Ты как раз вовремя, — сказал он, улыбаясь ей и поднимаясь, чтобы усадить ее в кресло, что делал редко. — Мама, я знаю, куда мне идти.

— Цезарь, это меня не удивляет. К звездам.

— Если не к звездам, то определенно на край света.

Она нахмурилась.

— Без сомнения, тебе уже передали, что говорил Непот в Палате?

— Красc рассказал обо всем. Он был очень расстроен.

— Ну что ж, рано или поздно это должно было всплыть опять. И что ты будешь делать?

Цезарь сдвинул брови.

— Я не совсем уверен… Но я очень рад, что меня там не было, — я мог бы убить его, а это погубило бы мою карьеру. Может быть, посылать ему воздушные поцелуи и перенести подозрение с моих плеч на его? Красc считает, что у Непота у самого есть наклонность к гомосексуализму.

— Нет, — твердо возразила Аврелия. — Не обращай внимания на Непота. За твоей спиной больше женских трупов — фигурально, конечно, — чем у Адониса. У тебя не было интриг с мужчинами, и как бы они ни старались, они не смогут назвать ни одного имени. У них остается только бедный старый царь Никомед. Да и то той выдумке уже двадцать пять лет. Одно лишь время лечит, Цезарь, если спокойно к этому относиться. Я понимаю, что тебе трудно сдерживаться, но умоляю тебя: держи себя в руках, когда заговаривают об этом. Не обращай внимания! Игнорируй, игнорируй!

— Да, ты права, — вздохнув, согласился он. — Сулла, бывало, говорил, что консульство никому не досталось так тяжело, как ему, и не было таким трудным, как для него. Но боюсь, я могу переплюнуть его.

— Это хорошо! Сулла стоял над всеми, и до сих пор никто его не превзошел.

— Помпей очень боится, что его будут ненавидеть так же, как ненавидят Суллу. Но если подумать, мама, лучше их ненависть, чем моя безвестность. Никогда не знаешь, что тебе готовит будущее. Все, что можно сделать, — это готовиться к худшему.

— И действовать, — добавила Аврелия.

— Это уж обязательно. Обед готов? Я все еще возмещаю то, что потратил на греблю.

— А я и пришла сообщить тебе, что обед готов. — Она встала. — Мне нравится твой Бальб. Потрясающий аристократ. Я права?

— Как и я, он может проследить своих предков на тысячу лет назад. Финикиец. Его настоящее имя удивительное — Кинаху Гадашт Библос.

— Три имени? Да, он аристократ.

Они вышли в коридор и направились к двери в столовую.

— У весталок все спокойно? — поинтересовался Цезарь.

— Абсолютно.

— А мой черный дрозденок?

— Цветет.

В этот момент со стороны лестницы показалась Юлия, и Цезарь, уже успокоившись, смог хорошо ее разглядеть. Как она выросла в его отсутствие! Такая красивая! Или это предвзятое мнение, свойственное всем отцам?

Но нет. Юлия унаследовала тонкие черты лица Цезаря, которые передались ему от Аврелии. Юлия все еще оставалась такой светленькой, что ее кожа казалась прозрачной, а копна волос была почти бесцветной — сочетание, которое наделяло ее изысканной утонченностью, отраженной в ее огромных голубых глазах с легким фиолетовым оттенком. При высоком росте ее тело было слишком тонким, а груди слишком маленькими. Но теперь отец увидел, что Юлия обладала притягательной силой и могла очаровать многих. «Захотел бы я ее, если бы не был ее отцом? Не уверен относительно плотского желания, но думаю, что любил бы ее. Она — истинная Юлия, она сделает своих мужчин счастливыми».

— В январе тебе будет семнадцать, — сказал Цезарь, ставя ее стул напротив своего. Аврелия устроилась напротив Бальба, который занимал locus consularis на их ложе.

— Как поживает Брут?

Дочь ответила спокойно, но лицо ее, как он заметил, отнюдь не оживилось при упоминании имени нареченного.

— Хорошо, папа.

— Делает себе имя на Форуме?

— Больше в издательских кругах. Его конспекты очень ценятся. — Она улыбнулась. — На самом деле, я думаю, ему больше нравится заниматься денежными делами, поэтому плохо, что он будет сенатором.

— А как же Марк Красc? Сенат не будет ограничивать Брута, если у него есть способности к денежным делам.

— Способности у Брута есть. — Юлия глубоко вздохнула. — Он достиг бы большего в общественной жизни, если бы его мать оставила его в покое.

Улыбка Цезаря была все такой же ласковой.

— Искренне согласен с тобой, дочь моя. Я все время говорю ей, чтобы она не делала из него кролика, но, увы, Сервилия есть Сервилия.

Услышав это имя, Аврелия заметила:

— Я так и знала, что хотела сказать тебе что-то еще, Цезарь. Сервилия хочет тебя видеть.

Но сначала он увиделся с Брутом. Молодой человек пришел к Юлии как раз в тот момент, когда все четверо выходили из столовой.

О боги! Время определенно не украсило бедного Брута. Такой же некрасивый, как и раньше, он вяло пожал руку Цезаря, избегая смотреть ему в глаза, что всегда раздражало Цезаря, который считал, что эта черта говорит о ненадежности. Ужасные прыщи стали еще хуже, хотя в двадцать три года они должны были бы исчезнуть. Если бы Брут не был таким смуглым, щетина, неряшливо покрывающая его щеки и подбородок, не выглядела бы так отвратительно. Неудивительно, что он предпочитал писать, нежели говорить. Если бы не огромные деньги и безупречная родословная, кто бы мог серьезно отнестись к нему?

Но Брут явно был влюблен в Юлию так же сильно, как и много лет назад. Добрый, мягкий, преданный, любящий. Его взгляд теплел, когда он смотрел на нее. Брут держал руку Юлии так, словно она могла сломаться. Нет необходимости беспокоиться, что ее добродетель будет подвергнута опасности! Брут будет честно ждать свадьбы. И Цезарь вдруг подумал, что у Брута вообще нет сексуального опыта. В таком случае брак может быть полезен ему во всех отношениях, включая состояние кожи и характер. Бедный, бедный Брут. Фортуна явно не благоволила к нему, когда давала ему в матери эту гарпию, Сервилию. Мысль, которая заставила Цезаря задуматься над тем, как Юлия уживется с Сервилией-свекровью. Станет ли его дочь еще одной жертвой, которую эта гарпия будет рвать зубами и когтями, чтобы заставить безропотно подчиниться ей?

Цезарь встретился со своей гарпией на следующий день вечером, в своих комнатах на улице Патрициев. Прожив сорок пять лет, Сервилия не выглядела на свой возраст. Пышная фигура не расползлась, красивые груди не обвисли. Она была великолепна.

Он ожидал безумия, но она предложила ему медленную чувственную истому, которой он не смог противиться. Она плела сложную паутину с замысловатым рисунком, приводящим его в экстаз, от которого он терял силы. Когда он впервые познал ее, он мог сохранять эрекцию часами, не достигая оргазма, но она, признал он, наконец победила его. Чем дольше он знал ее, тем труднее ему было противиться ее сексуальным чарам. А это означало, что его единственной защитой было скрывать от нее этот факт. Никогда он не признается ей в этом. Иначе она сначала выжмет его, как лимон, а потом бросит.

— Я слышала, что с тех пор, как ты пересек померий и объявил, что будешь регистрировать свою кандидатуру на консула, boni объявили тебе тотальную войну, — сказала Сервилия, когда они вместе лежали в ванне.

— Ты, конечно, другого и не ожидала?

— Нет, конечно, нет. Но смерть Катула отпустила тормоза. Бибул и Катон — ужасное сочетание. У них есть два качества, которые они теперь могут продемонстрировать, не опасаясь критики или неодобрения. Во-первых, способность превратить любой зверский поступок в достойный. Во-вторых, полное отсутствие предвидения. Катул был гнусным человеком, потому что у него была мелкая душонка, в отличие от его отца. Это у него от матери, которая была из рода Домициев. Его бабушка по отцу — из Попиллиев, намного лучшего происхождения. Катул все-таки имел представление о том, что такое быть римлянином. Иногда он умел предвидеть результат определенных действий «хороших людей». Так что предупреждаю тебя, Цезарь, его смерть — это беда для тебя.

— И Магн говорил про Катула что-то вроде этого. Я не прошу руководства, Сервилия, просто меня интересует твое мнение. Что бы ты на моем месте сделала, чтобы противостоять boni?

— Думаю, пришло время признать, что победить в одиночку ты не сможешь. Тебе нужны очень сильные союзники, Цезарь. До сих пор ты боролся один. Отныне это должен быть бой в союзе с другими силами. Твой лагерь был слишком мал. Увеличь его.

— Чем? Или лучше сказать, кем?

— Марку Крассу ты нужен, чтобы восстановить влияние среди публиканов. И Аттик не такой дурак, чтобы так слепо прицепиться к Цицерону. Ему нравится Цицерон, но намного больше он увлечен своей коммерческой деятельностью. Денег ему не надо, но вот власти он хочет. Может быть, и хорошо, что политика его никогда не интересовала, иначе у тебя был бы соперник. Гай Оппий — крупнейший банкир в Риме. У тебя уже есть Бальб. Привлеки на свою сторону и Оппия. И Брут определенно твой — благодаря Юлии.

Сервилия лежала в ванне, ее великолепные груди слегка покачивались на поверхности воды, густые черные волосы были собраны на макушке, чтобы не замочить их. Большие черные глаза, казалось, смотрели куда-то внутрь, в глубину ее сознания.

— А что ты скажешь о Помпее Магне? — лениво поинтересовался Цезарь.

Сервилия вся напряглась и вдруг пристально посмотрела на него.

— Нет, Цезарь, нет! Только не пиценский мясник! Он не понимает, как живет Рим, никогда не понимал и никогда не поймет. Он обладает природными способностями и огромной силой, которую может направить и на добро, и на зло. Но он — не римлянин! Если бы он был римлянином, он никогда бы не поступил с Сенатом так, как он поступил, чтобы стать консулом. Помпей не обладает проницательностью, в нем нет внутренней уверенности в собственной непобедимости. Помпей воображает, что правила и законы существуют для того, чтобы нарушать их для личной выгоды. И все же он жаждет одобрения, и его постоянно разрывают противоречивые желания. Он хочет быть Первым Человеком в Риме до конца жизни, но на самом деле он не имеет никакого понятия, как этого добиться.

— Правда, он не очень умно повел себя при разводе с Муцией Терцией.

— В этом виновата Муция Терция. Ты забываешь, кто она такая. Дочь Сцеволы, любимая племянница Красса Оратора. Только такой пиценский дурак, как Помпей, мог пожизненно запереть ее в крепости в двухстах милях от Рима. Так что ей ничего не оставалось, как наставить ему рога, да еще с таким крестьянином, как Тит Лабиен. Хотя она предпочла бы тебя.

— Это я всегда знал.

— Так считают и ее братья. Вот почему они поверили ей.

— Ага! Я тоже так подумал.

— Но Скавр тоже ей подходит.

— Значит, ты считаешь, что я должен держаться от Помпея в стороне?

— Тысячу раз да! Он не может играть в игру, потому что не знает правил.

— Сулла управлял им.

— А он управлял Суллой. Никогда не забывай этого, Цезарь.

— Ты права, он управлял Суллой. И несмотря на это, Сулла нуждался в нем.

— В таком случае Сулла еще больший дурак, — презрительно фыркнула Сервилия.

Когда Луций Флавий вновь представил в Плебейское собрание законопроект Помпея о земле, все его шансы провалились. Целер торчал в колодце комиций, чтобы помучить всех и поразглагольствовать. И они так схватились с бедным Флавием, что тот воспользовался своим правом принимать любые решения и отправил Целера в тюрьму Лаутумия. Из своей камеры Целер созвал собрание Сената. Когда Флавий загородил дверь камеры своим телом, Целер приказал снести стену. Он лично наблюдал за тем, как ее рушат. Ничто не мешало ему покинуть камеру, но старший консул предпочел показать Луцию Флавию, что он все равно выполнит свои сенаторские обязанности, не выходя из камеры. Огорченный и очень сердитый, Помпей был вынужден призвать к порядку своего плебейского трибуна. В результате Флавий выпустил Целера и больше не ходил на заседания Плебейского собрания. Утвердить законопроект о земле было невероятно сложно.

А тем временем сбор голосов для курульных выборов продолжался с лихорадочной быстротой. Общественный интерес к выборам был подогрет возвращением Цезаря. Почему-то, когда Цезаря не было в Риме, всем становилось скучно, неинтересно. А присутствие Цезаря гарантировало интересную бучу. Молодой Курион находился на ростре или на платформе у храма Кастора всякий раз, когда та или другая были свободны. Казалось, он решил заменить Метелла Непота как персональный критик Цезаря (Непот уехал в Дальнюю Испанию). История о царе Никомеде пересказывалась со многими остроумными приукрашиваниями.

— Куриона-младшего я назвал бы женоподобным. Он определенно был мальчиком Катилины, — раздраженно заметил Цицерон Помпею.

— А я думал, он принадлежал Публию Клодию, — отозвался Помпей, которому всегда было трудно разобраться в сложности политических и социальных союзов.

Цицерон невольно вздрогнул при упоминании этого имени.

— Прежде всего он принадлежит себе, — сказал он.

— Все ли ты делаешь, что можешь, чтобы помочь кандидатуре Лукцея?

— Естественно! — надменно ответил Цицерон.

Действительно, это было так, хотя не без неприятных случайных встреч в то время, когда он сопровождал Лукцея на Форуме.

Из-за Теренции Публий Клодий стал очень злым и опасным врагом. Почему женщины настолько осложняют жизнь? Если бы она оставила его в покое, Цицерон мог бы избежать дачи показаний против Клодия, когда наконец через двенадцать месяцев состоялся суд над святотатцем. Потому что Клодий объявил, что во время празднования Bona Dea он находился в Интерамне, и даже представил несколько достойных уважения свидетелей, которые подтвердили это. Но Теренцию не проведешь.

— В день Bona Dea он приходил к тебе, — сурово произнесла она, — чтобы сказать, что он уезжает квестором в Западную Сицилию. Он хотел хорошо справиться с этой обязанностью. Ты сказал мне, что он приходил за советом. И это был день Bona Dea, я знаю точно!

— Дорогая моя, ты ошибаешься! — в ужасе запротестовал Цицерон. — Провинции еще не были распределены, их распределили только через три месяца!

— Чушь, Цицерон! Ты, как и я, очень хорошо знаешь, что жребии подтасовывают. Клодий знал, куда он поедет. Это все та шлюха, Клодия, да? Из-за нее ты не хочешь давать показания!

— Я не хочу давать показания, потому что интуиция подсказывает мне: будить этого спящего зверя я не должен, Теренция. Клодий и так меня не любит — с тех пор, как тринадцать лет назад я помог защитить Фабию! Уже в то время он мне не нравился. А теперь я нахожу его отвратительным. Но он достиг того возраста, когда может войти в Сенат. Он — патриций Клавдий. Его старший брат Аппий — мой большой друг и друг Нигидия Фигула. Amicitia должна быть сохранена.

— У тебя роман с его сестрой Клодией, поэтому ты и отказываешься выполнить свой долг, — сказала Теренция, упрямая, как осел.

— У меня нет романа с Клодией! Она связалась с этим поэтом, Катуллом.

— Женщины не похожи на мужчин, — заявила Теренция со своей ужасной логикой. — У них в колчане не так много стрел. Им остается лишь лежать на спине и принимать на себя весь арсенал.

Цицерон сдался и дал показания, тем самым лишив Клодия алиби. И хотя деньги Фульвии купили присяжных (поэтому его оправдали со счетом тридцать один к тридцати пяти), Клодий ничего Цицерону не забыл и не простил. К тому же когда сразу после этого Клодий занял место в Сенате, он попытался поиздеваться над Цицероном, но Цицерон так ответил ему, что себя покрыл неувядаемой славой, а Клодия сделал посмешищем. Еще один повод для злобы, которую затаил Клодий.

Еще в начале этого года плебейский трибун, пиценец Гай Геренний — значит ли это, что он действовал по указке Помпея? — начал предпринимать шаги, чтобы изменить статус Клодия с патриция на плебея, приняв специальный акт на Плебейском собрании. Муж Клодии, Метелл Целер, смотрел на это как на развлечение, ничего не предпринимая. Теперь голос Клодия слышали везде. Клодий говорил, что, как только Целер откроет палатку для регистрации кандидатов в плебейские трибуны, он подаст заявку. И как только он, Клодий, вступит в должность, он обвинит Цицерона в казни римских граждан без суда.

Цицерон пришел в ужас и не стыдился признаться в этом Аттику, которого умолял употребить все свое влияние на Клодию, чтобы та отговорила младшего брата от его затеи. Аттик отказался, сказав просто, что Публий Клодий становится неуправляем, когда намечает себе очередную жертву для мести. Сейчас его жертвой был Цицерон.

Несмотря на все это, Клодий и Цицерон постоянно сталкивались друг с другом. Если кандидату в консулы не разрешали устраивать гладиаторские игры от своего имени и за свой счет, то ничто не могло остановить другого человека дать грандиозное представление на Форуме в честь папы или дедушки кандидата.

При условии, если папа и дедушка кандидата одновременно с тем являлись предками или родственниками устроителя игр. Поэтому не кто иной, как Метелл Целер, старший консул, устроил гладиаторские игры в честь общего их с Бибулом предка.

Клодий и Цицерон оба сопровождали Лукцея, когда тот ходил по Нижнему Форуму, усиленно собирая голоса. Они буквально столкнулись в толпе, окружившей Цезаря, который тоже собирал голоса неподалеку. И поскольку они вынуждены были вести себя вежливо по отношению друг к другу, то даже вступили в разговор.

— Я слышал, ты устроил гладиаторские игры после возвращения из Сицилии, — обратился Клодий к Цицерону. На его довольно симпатичном лице появилась широкая улыбка. — Это так, Марк Туллий?

— Да, это так, — тоже улыбнувшись, ответил Цицерон.

— А ты обеспечил сидячими местами твоих сицилийских клиентов?

— Э-э… нет, — ответил Цицерон, покраснев. Как объяснить, что это были очень скромные игры и сидячих мест не хватило?

— А я рассажу всех моих сицилийских клиентов. Плохо только то, что мой зять Целер не хочет помочь.

— Тогда почему не обратиться к твоей сестре Клодии? В ее распоряжении должно быть много мест. Она жена консула.

— Клодия? — в бешенстве крикнул ее брат так громко, что привлек внимание стоявших поблизости, которые уже не слушали, как эти два заклятых врага любезничают друг с другом. — Клодия? Она не отдаст мне ни дюйма!

Цицерон хихикнул.

— А почему она должна отдавать тебе этот один дюйм, когда, я слышал, ты регулярно отдаешь ей шесть твоих дюймов?

А-а, на этот он хватил через край! Ну почему его язык такой предатель? Весь Нижний Форум вдруг огласился хохотом. Смеялся и Цезарь. Клодий стоял как каменный, а Цицерон, став жертвой собственного остроумия, был в такой панике, что едва не обделался.

— Ты заплатишь мне за это! — прошептал Клодий.

Стараясь сохранить достоинство, он отошел, взяв под руку взбешенную Фульвию. На ее лицо стоило посмотреть.

— Да! — пронзительно выкрикнула она. — Ты заплатишь за это, Цицерон! Когда-нибудь я сделаю из твоего языка погремушку!

Невыносимое унижение для Клодия. Он понял, что июнь — неудачный для него месяц. Когда его шурин Целер открыл палатку для регистрации кандидатов в плебейские трибуны и Клодий хотел зарегистрировать свою кандидатуру, Целер отказал ему:

— Ты — патриций, Публий Клодий.

— Я не патриций! — возразил Клодий, сжав кулаки. — Гай Геренний провел специальное постановление в Плебейском собрании, лишившее меня статуса патриция.

— Гай Геренний не заметил бы закона, даже если бы споткнулся о него, — холодно сказал Целер. — Как плебеи могут лишить тебя патрицианского статуса? Плебеи не могут решать ничего относительно патрициата. А теперь уходи, Клодий, ты зря отнимаешь у меня время. Если ты хочешь быть плебеем, сделай это как полагается. Пусть тебя усыновит плебей.

И Клодий ушел, разъяренный. О-о! Список его врагов растет! Теперь и Целер занял в нем достойное место.

Но мщение может подождать. Сначала Клодий должен найти плебея, который захочет усыновить его, если это — единственный путь к мщению.

Для начала Клодий попросил Марка Антония быть его отцом, но Антоний расхохотался.

— Я и за миллион не согласился бы сделать такое, Клодий. Особенно теперь, когда я женат на Фадии и у ее папы скоро появится внук!

Курион посчитал себя оскорбленным.

— Какая чушь, Клодий! Если ты воображаешь, будто я стану называть тебя сыном, то ты сошел с ума! Я буду выглядеть большим глупцом, чем стараюсь выставить Цезаря.

— А почему ты стараешься выставить Цезаря глупцом? — с любопытством спросил Клодий. — «Клуб Клодия» будет единогласно поддерживать Цезаря.

— Просто мне скучно, — грубо ответил Курион, — и я хочу увидеть, как он выйдет из себя. Говорят, это страшно.

Децим Брут тоже отказал Клодию.

— Моя мать убьет меня, если не убьет отец, — сказал он. — Извини, Клодий.

Даже Попликола, и тот уклонился.

— Ты будешь называть меня «папа»? Нет, Клодий, нет!

Именно поэтому Клодий предпочел заплатить Гереннию некоторую сумму из денег Фульвии, чтобы он добыл то постановление. Ему не нравилось быть усыновленным. Это выглядело слишком нелепо.

Но Фульвия загорелась новой идеей.

— Перестань обращаться за помощью к людям твоего круга, — посоветовала она. — У людей на Форуме долгая память, и они знают это. Они не сделают ничего, чтобы потом над ними могли посмеяться. Лучше найди дурака.

А таких было великое множество! Клодий стал думать и вдруг увидел идеальное лицо, проплывшее перед его мысленным взором. Публий Фонтей! Умирает от желания попасть в «Клуб Клодия», но его туда не пускают. Богатый — да. Заслуживает — нет. Девятнадцать лет. Без pater familias, который может помешать ему. Умен, как полено.

— Ах, Публий Клодий, какая честь! — чуть не захлебнулся от восторга Фонтей. — Да, конечно, пожалуйста!

— Разумеется, ты понимаешь, что я не могу признать тебя своим pater familias, а значит, как только усыновление произойдет, ты должен будешь отпустить меня. Твоя власть надо мной кончится. Видишь ли, для меня очень важно сохранить свое собственное имя.

— Конечно, конечно! Я сделаю все, что ты хочешь!

И Клодий пошел к Цезарю, великому понтифику.

— Я нашел плебея, который хочет усыновить меня, — с ходу объявил Клодий, — поэтому мне нужно разрешение жрецов и авгуров, чтобы они приняли lex curiata. Ты можешь обеспечить мне это разрешение?

Красивое лицо Цезаря сохранило выражение легкого удивления, пронзительный взгляд голубых глаз с темным ободком не выказывал ни сомнения, ни неодобрения. Губы не скривились в усмешке. Но несколько секунд Цезарь молчал. Наконец он сказал:

— Да, Публий Клодий, я могу получить для тебя разрешение, но, боюсь, мы не успеем к этим выборам.

Клодий побелел.

— Почему? Это же так просто!

— А ты забыл, что твой шурин Целер — авгур? Он ведь отказался зарегистрировать твою кандидатуру на должность плебейского трибуна.

— О-о…

— Не отчаивайся, все будет хорошо. Тебе только надо подождать, когда Целер уедет в свою провинцию.

— Но я хотел быть плебейским трибуном в этом году!

— Я ценю твое желание. Но это невозможно. — Цезарь помолчал и тихо добавил: — Нужна взятка, Клодий.

— Какая? — осторожно спросил он.

— Убеди молодого Куриона перестать болтать чепуху обо мне.

Клодий тут же протянул руку.

— Сделано! — заверил он.

— Отлично!

— Ты уверен, что тебе больше ничего не нужно, Цезарь?

— Только твоя благодарность, Клодий. Я думаю, ты будешь очень хорошим плебейским трибуном, потому что ты — не такой вертопрах, чтобы не знать силу закона.

И Цезарь отвернулся, улыбаясь. Естественно, Фульвия ждала недалеко.

— Ничего нельзя сделать, пока Целер не уедет в провинцию, — сообщил ей Клодий.

Она обняла его за талию и страстно поцеловала, шокируя свидетелей их встречи.

— Он прав, — согласилась она. — Мне нравится Цезарь, Публий Клодий! Он напоминает мне дикого зверя, притворяющегося ручным. Какой бы демагог из него получился!

Клодий почувствовал приступ ревности.

— Забудь Цезаря, женщина! — рявкнул он. — Помни, ты — моя жена! Я — единственный, кто будет великим демагогом!

В календы квинтилия, за девять дней до курульных выборов, Метелл Целер созвал Сенат обсудить распределение консульских провинций.

— Марк Кальпурний Бибул хочет сделать заявление, — сообщил он переполненной Палате. — Я предоставляю ему слово.

В окружении «хороших людей» Бибул поднялся, стараясь выглядеть настолько величественным и аристократичным, насколько ему позволял маленький рост.

— Благодарю, старший консул. Мои уважаемые коллеги сенаторы, я хочу рассказать вам историю про моего хорошего друга всадника Публия Сервилия, который происходит не из патрицианской ветви этой знатной семьи, но имеет общих предков с Публием Сервилием Ватией Исаврийским. Сейчас у Публия Сервилия имущественный ценз в четыреста тысяч сестерциев, но его доход целиком зависит от небольшого виноградника в Фалернской области. Виноградник, почтенные отцы, так славится качеством вина, что Публий Сервилий уже в течение нескольких лет запасает это вино, чтобы потом продавать по баснословной цене по всему миру. Говорят, что и царь Тигран, и царь Митридат покупали это вино, а парфянский царь Фраат покупает до сих пор. Вероятно, царь Тигран тоже. Тем более что Гней Помпей, ошибочно называющий себя «Великим», самовольно простил этому царю его правонарушения — от имени Рима! — и даже позволил ему сохранить основную долю дохода.

Бибул помолчал, окинул всех взглядом. Сенаторы сидели тихо, на задних скамьях никто даже не дремал. Катул был прав: рассказывай им историю, и они не уснут, а будут слушать, как дети слушают нянину сказку. Цезарь сидел, как всегда, прямо, с выражением нарочитого интереса на лице — трюк, который удавался ему лучше всех. Кто его видел, понимал, что на самом деле ему очень скучно, но он слишком хорошо воспитан, чтобы показать это.

— Очень хорошо, у нас есть Публий Сервилий, уважаемый всадник, который владеет небольшим, но весьма ценным виноградником. Вчера он был всадником с имущественным цензом в четыреста тысяч сестерциев. Сегодня он — бедный человек. Но как это возможно? Как может человек так внезапно потерять доход? Неужто у Публия Сервилия были долги? Нет, конечно. Он умер? Нет, конечно. Была война в Кампании, о которой нам никто не сказал? Нет, конечно. Тогда пожар? Нет, конечно. Восстали рабы? Нет, конечно. Может быть, небрежный винодел? Нет, конечно.

Теперь слушатели были у него в руках. Все, кроме Цезаря. Бибул поднялся на цыпочки и заговорил громче:

— Я могу сказать вам, каким образом мой друг Публий Сервилий потерял свой единственный источник дохода, мои коллеги-сенаторы! Ответ заключается в том, что огромные стада домашнего скота были пригнаны из Лукании в… как же называется это мерзкое место на Адриатическом побережье в конце Фламиниевой дороги? Лицен? Фицен? Пиц… Пиц… Сейчас, сейчас вспомню… Пицен! Да, это Пицен! Скот пригнали из огромных поместий Гнея Помпея, ошибочно называемого Магном, унаследованных от Луцилиев, в еще более крупные поместья, которые он получил от своего отца, Мясника. Теперь от скота нет никакой пользы, если не заниматься вооружением или не шить обувь и ведра для книг, чтобы на что-то жить. Но ведь никто не ест коров! Никто не пьет их молоко, не делает из него сыра! Хотя дикари на севере Галлии и Германии производят из молока что-то вроде масла, которое они щедро накладывают на черствый черный хлеб и которым смазывают скрипучие оси своих повозок. Что ж, у них нет ничего лучше, ведь они обитают в землях слишком холодных и суровых для наших замечательных олив. А мы, на нашем теплом и плодородном полуострове, выращиваем и оливы, и виноград — два лучших дара, которые людям дали боги. Так почему кому-то надо держать в Италии скот, не говоря уже о том, чтобы гнать его за сотни миль с одного пастбища на другое? Кому это необходимо? Только тому, кто занимается вооружением или шьет обувь! Как вы думаете, кем является Гней Помпей, ошибочно называемый Магном? Он занимается вооружением или шьет обувь? А может быть, он изготавливает сапоги для солдат, то есть и то и другое сразу?

«Как интересно, — подумал Цезарь, сохраняя на лице обычное выражение нарочитого интереса. — Он говорит для меня или для Магна? Или одним ударом убивает сразу двух зайцев? Каким несчастным выглядит Великий Человек! Если бы он мог сделать это незаметно, он прямо сейчас встал бы и вышел. Почему-то сегодняшнее выступление не похоже на обычные высказывания Бибула. Интересно, кто сейчас пишет для него речи?»

— Огромное стадо под присмотром нескольких шалопаев-пастухов — если их можно назвать «пастухами» — случайно забрело в Кампанию. Как все вы знаете, почтенные отцы, каждый municipium в Италии имеет свои специальные маршруты. Существуют особо оговоренные дороги для передвижения стада с одного места на другое. Даже в лесах есть тропы, помеченные для скота. Они имеются в дубовых лесах для свиней, которые зимой ищут желуди. Для овец, которые со сменой сезонов спускаются с высокогорных пастбищ в низины. И для поставки животных на самые крупные рынки в Италии, в загоны долины Каменария за Сервиевой стеной. Эти маршруты проходят по общественной земле, и скот, который перегоняется по ней, не может заходить на частные владения, вытаптывать траву, посевы или… виноградники.

Пауза была очень длинная.

— К сожалению, — продолжил Бибул, печально вздохнув, — шалопаи-пастухи не знали расположения дорог — хотя, добавлю, они всегда довольно широкие! И скот нашел сочный виноград, ощипал и вытоптал его. Да, дорогие мои друзья, этот подлый и бесполезный скот, принадлежавший Гнею Помпею, ошибочно называемому Магном, вторгся на драгоценные виноградники, принадлежавшие Публию Сервилию. Все, что не было съедено коровами, втоптано в землю! И если вы не знаете привычек скота, сообщу еще вот что: их слюна убивает листву, а если растения молодые, то до двух лет там больше не будет расти ничего. Но виноградник Публия Сервилия очень, очень стар, поэтому он погиб безвозвратно. И мой друг всадник Публий Сервилий теперь разорен. Мне даже до слез жаль парфянского царя Фраата, который никогда больше не выпьет этого превосходного вина.

«О, Бибул, неужели ты метишь туда, о чем я думаю?» — молча вопрошал Цезарь, оставаясь невозмутимым.

— Конечно, Публий Сервилий пожаловался управляющим Гнея Помпея, ошибочно называемого Магном, — продолжил Бибул, всхлипнув, — но ему сказали, что нет никакой возможности компенсировать потерю лучшего в мире виноградника. Потому что маршрут, по которому перегоняли скот, так давно не проверяли, что все путевые отметки исчезли! Пастухи не ошиблись, они просто не знали, где должны быть эти путевые отметки! «Конечно, не на винограднике!» — слышу я ваш голос, почтенные отцы. Да, это так. Но как можно доказать это в суде или перед трибуналом городского претора? Знает ли кто-нибудь в любом municipium, где показаны на картах маршруты и тропы для перегона скота? Тридцать лет назад Рим поглотил весь Италийский полуостров, предоставив всем его жителям полное гражданство. Так должен ли Рим исполнить свой долг и отметить пути для перегона скота с одного конца Италии в другой? Я думаю, Рим должен это сделать!

Катон подался вперед, словно охотничья собака, рвущаяся с поводка. Гай Пизон молча смеялся, Агенобарб рычал, — boni явно готовились одержать победу.

— Старший консул, члены этой Палаты, я — мирный человек, который добросовестно выполнял свой воинский долг. У меня нет желания в мое лучшее время уезжать в провинцию и воевать там с несчастными варварами ради того, чтобы в моих собственных сундуках накопилось денег больше, чем в сундуках казны. Но я — патриот. Если Сенат и народ Рима скажут, что после окончания срока моего консульства я должен ехать в провинцию — а я буду консулом! — тогда я подчинюсь. Но пусть моя работа будет по-настоящему полезной! Пусть это будет спокойная, ничем не примечательная работа! Пусть мое губернаторство запомнится не только количеством платформ на триумфальном параде, но и отчаянно необходимой, хорошо выполненной работой! Я прошу эту Палату обязать консулов следующего года: пусть они в процессе выполнения своих проконсульских обязанностей обозначат маршруты и дороги для перегона скота по всей Италии. Я не могу восстановить погибший виноградник Публия Сервилия. Я не надеюсь, что он успокоится. Но если я смогу убедить вас всех, что обязанности проконсула могут включать в себя не только войны за рубежом, тогда я хотя бы отчасти смогу компенсировать урон моему другу всаднику Публию Сервилию.

Бибул остановился. Но не сел, явно думая, что бы еще добавить к сказанному.

— Я никогда ни о чем не просил Сенат за время моего пребывания в этом органе. Исполните же мою просьбу, и я больше никогда ни о чем вас не попрошу. Слово Кальпурния Бибула.

Аплодисменты были бурные. Цезарь тоже аплодировал, но отнюдь не предложению Бибула. Проделано — великолепно! Намного эффективнее, чем заранее отказываться от провинции. Добровольно принять скучное, неблагодарное задание и повернуть так, что любой возражающий будет выглядеть пристыженным!..

Помпей продолжал сидеть с несчастным видом. Многие смотрели на него и удивлялись: почему такой богатый и влиятельный человек мог поступить так ужасно с бедным Публием Сервилием, всадником? Бибулу ответил Луций Лукцей. Он громко протестовал против столь странного задания, скорее подходящего для профессиональных землемеров, заключивших контракт с государством через цензоров. Другие тоже выступали, но все хвалили предложение Бибула.

— Гай Юлий Цезарь, ты — фаворит на этих выборах, — ласково обратился к нему Целер. — Ты что-нибудь добавишь, прежде чем я объявлю голосование?

— Ничего, Квинт Цецилий, — ответил, улыбаясь, Цезарь.

Паруса boni вдруг обвисли. Но предложение поручить контроль за пастбищами и маршрутами перегона скота консулам следующего года было принято единогласно. Даже Цезарь голосовал за это, явно согласный с предложением. Но что он задумал? Почему он не выступил?

— Магн, не сиди как в воду опущенный, — обратился Цезарь к Помпею, который задержался в Палате после того, как все ушли.

— Никто никогда не говорил мне об этом Публии Сервилии! — воскликнул тот. — Подожди, я доберусь до своих управляющих!

— Магн, Магн, не будь смешным! Нет никакого Публия Сервилия! Бибул выдумал его!

Помпей застыл, глаза его стали круглыми.

— Выдумал? — взвизгнул он. — Теперь все ясно! Я убью эту cunnus!

— Ничего подобного ты не сделаешь, — возразил Цезарь. — Пойдем ко мне домой, выпьем вина, намного лучшего, чем когда-либо делал Публий Сервилий. Напомни мне послать образец парфянскому царю Фраату. Я думаю, ему понравится мое вино. Так легче делать деньги, чем управлять римскими провинциями… Или наблюдать за маршрутом миграции скота.

Настроение Помпея поднялось. Он засмеялся, шлепнул Цезаря по руке, и они пошли.

— Пора поговорить, — сказал Цезарь, разливая напитки.

— Признаюсь, я все думал: когда же мы поговорим?

— Общественный дом — великолепная резиденция, Магн, но у него есть недостатки. Все видят, кто входит, кто выходит. То же самое и в твоем доме. Ты такой знаменитый, что вокруг твоего дома всегда рыскают любопытные и шпионы. — Цезарь хитро улыбнулся. — Ты так знаменит, что, когда я на днях встречался с Марком Крассом, я заметил на рынке прилавки, сплошь уставленные твоими бюстами. Правда, небольшими. Ты имеешь приличный гонорар? Эти миниатюрные Помпеи шли нарасхват. Продавцы едва успевали их выставлять.

— Действительно? — спросил Помпей, глаза его загорелись. — Ну и ну! Надо посмотреть. Надо же! Мои маленькие бюсты?

— Твои маленькие бюсты.

— И кто их покупал?

— Большей частью молоденькие девушки, — серьезно ответил Цезарь. — Ну, находились покупатели и постарше, обоих полов. Но в основном это были девушки.

— Зачем им такой старик, как я?

— Магн, ты — герой. Одно упоминание твоего имени заставляет женские сердца биться сильнее. Хотя, — добавил Цезарь с усмешкой, — это не великие произведения искусства. Кто-то сделал шаблон и лепит гипсовых Помпеев быстрее, чем сука рожает щенят. У него есть команда художников, которые наносят краску на твою кожу, малюют ярко-желтым твои волосы, обозначают два больших голубых глаза — на самом деле не очень похоже на тебя.

Стоит отдать Помпею должное, он и над собой умел посмеяться, если понимал, что шутят без злобы. Он откинулся на спинку кресла и хохотал до слез, потому что знал — сейчас он может позволить это себе. Цезарь говорил правду. Его бюсты были нарасхват. Он — герой, и половина подростков-девушек Рима влюблены в него.

— Видишь, что ты теряешь, не посещая Марка Красса?

Это отрезвило Помпея. Он выпрямился, стал серьезным.

— Я не выношу этого человека!

— А кто говорит, что вы должны нравиться друг другу?

— А кто говорит, что я должен объединиться с ним?

— Я говорю это, Магн.

— А-а! — Помпей поставил красивый бокал, в который Цезарь налил ему вина. Их взгляды встретились. — А мы не может сделать это вдвоем?

— Возможно, но не вероятно. Этот город, страна, место, идея — назови, как хочешь, — словом, Рим терпит крах, потому что им управляет тимократия, направленная на подавление целей и амбиций любого человека, который хочет быть выше остальных. В некотором смысле это поразительно, но в других отношениях — фатально. Для выдающихся людей должны найтись некие возможности делать то, что они умеют лучше всего. Должны быть особые возможности и для многих других — менее одаренных, но имеющих предложить нечто из области общественной жизни. Посредственности не умеют управлять, вот в чем проблема. Если бы они умели управлять, они увидели бы, что вкладывать всю свою силу в ту нелепую политику, которую проводят сегодня Целер и Бибул, бесполезно. И вот, Магн, перед тобой — я, очень одаренный и способный человек, лишенный шанса возвеличить Рим. И я должен бродить по полуострову и следить за тем, как люди помечают маршруты, согласно которым стадо может на законном основании на одном конце есть, а на другом срать. Но почему я должен превращаться в младшего чиновника и выполнять работу — пусть очень нужную! — которую в состоянии более эффективно делать совсем другие? Как сказал Лукцей, пусть этим занимаются люди, заключившие контракт через цензора. Я, Магн, как и ты, мечтаю о более важных вещах, и я знаю, что способен осуществить мои мечты.

— Ревность. Зависть.

— Ты так думаешь? Может быть, в какой-то степени. Но это намного сложнее, чем просто ревность. Людям не нравится, когда их изгоняют из класса. А наши противники — это люди, чье происхождение и статус обеспечивают им иммунитет. Что такое Бибул и Катон? Один — аристократ, которого Фортуна сделала слишком маленьким во всех отношениях, а другой — закоснелый, невыносимый лицемер. Он обвиняет людей во взятках на выборах, но одобряет взяточничество, когда это в его интересах. Агенобарб — дикий кабан, а Гай Пизон коррумпирован до мозга костей. Целер намного более одаренный человек, но тоже из этой шайки — он скорее будет пытаться раздавить тебя, чем забудет о личных разногласиях и вспомнит о Риме.

— Ты хочешь сказать, что они и правда не понимают своей несостоятельности? Что они действительно считают себя такими же способными, как мы с тобой? Не могут же они быть до такой степени тщеславными!

— А почему бы и нет? Магн, человек имеет лишь один инструмент, с помощью которого определяется интеллект, — его собственный ум. Поэтому он мерит каждого по величайшему интеллекту, который ему известен, — по своему собственному. Когда ты избавляешь Наше море от пиратов за одно короткое лето, ты доказываешь ему, что такое возможно. Следовательно, он тоже мог бы это сделать. Но ты не позволил ему. Ты лишил его этой возможности. Ты заставил его стоять в стороне и наблюдать, как это делаешь ты. Тот факт, что все эти годы он только и делал, что молол языком, не принимается во внимание. Ты показал ему, что совершить подобное — реально. Если он признает, что он не смог бы сделать так, как сделал ты, — тогда ему придется признать свою никудышность. А такого о себе он никогда не скажет. Это не тщеславие. Это врожденная слепота в соединении с трусостью, в чем он не смеет признаться. Я назвал бы его местью богов людям, которые на самом деле выше его.

Помпею стало не по себе. Хотя он способен был воспринимать абстрактные понятия, но находил подобное теоретизирование занятием бесполезным.

— Все это хорошо, Цезарь, но рассуждения никуда нас не приведут. Почему мы должны привлечь Красса?

Логичный и практичный вопрос. Жаль только, что, задавая его, Помпей отвергал предложение того, что могло привести к глубокой и прочной дружбе. Рассуждая так, Цезарь протягивал ему руку, один исключительный человек — другому исключительному человеку. Жаль, что Помпей был исключительным человеком, но иного качества. Его таланты и интересы заключались в другом. И внезапный порыв Цезаря угас.

— Мы должны привлечь Красса, потому что ни у тебя, ни у меня нет такого влияния среди восемнадцати центурий, — терпеливо объяснил Цезарь. — К тому же мы не знаем и одной тысячной доли того количества менее влиятельных всадников, которых знает Красc. Да, оба мы знакомы со всадниками, старшими и младшими, можешь не напоминать мне об этом. Но мы не принадлежим к лиге Красса! Он — сила, с которой необходимо считаться, Магн. Знаю, ты, вероятно, намного богаче его, но ты не делал деньги так, как он их делает по сей день. Он — настоящий коммерсант и ничего не может с этим поделать. Все в Риме чем-нибудь да обязаны Крассу. Вот почему он нам нужен! В глубине души все римляне — предприниматели. Если бы это было не так, то почему же Рим поднялся до таких высот и господствует над миром?

— Благодаря солдатам и военачальникам Рима, — мгновенно ответил Помпей.

— Да, и это тоже. Именно к этой сфере мы с тобой и принадлежим. Однако война — временное обстоятельство. Войны могут быть более бессмысленными и более дорогостоящими для страны, чем любое количество неудачных деловых предприятий. Подумай, насколько богаче был бы сегодня Рим, если бы за последние тридцать лет ему не пришлось пережить несколько гражданских войн. Понадобилось твое завоевание Востока, чтобы вернуть Риму устойчивое финансовое положение. Но это уже позади. Отныне надо заниматься денежными делами. Твой вклад в благополучие Рима сделан. В то время как вклад Красса только начинается. Вот откуда исходит его сила. То, что завоевывает оружие, сохраняет коммерция. Ты завоевываешь империи, чтобы Красc их сохранил и романизировал.

— Хорошо, ты убедил меня, — согласился Помпей, берясь за бокал. — Мы объединяемся, образуем триумвират. Чего именно мы этим добьемся?

— Втроем мы сможем победить boni, потому что это даст нам голоса, чтобы проводить законы в комициях. Одобрения Сената мы не получим, поскольку в нем господствуют ультраконсерваторы. Комиции — это инструмент для внесения изменений. Ты должен понять, что boni стали умнее с тех пор, как Габиний и Манилий узаконили твои специальные назначения, Магн. Посмотри на Манилия. Он никогда не вернется домой. Он является напоминанием для будущих плебейских трибунов. Вот что может случиться, когда плебейский трибун не подчиняется «хорошим людям»! Целер сломил Луция Флавия, поэтому твой законопроект о земле не прошел. И не из-за голосования — до этого даже не дошло. Закон не был принят, потому что Целер сломил тебя и Флавия. Ты попытался добиться всего старым способом. Но в наши дни boni нельзя обмануть. Отныне, Магн, грубая сила всемогуща. Трое нас будет лучше нас двоих просто потому, что трое сильнее двоих. Мы можем помогать друг другу, если объединимся. Если я стану старшим консулом, Республика получит самого сильного законодателя, какого она только знала. Не надо недооценивать консульскую власть только потому, что консулы обычно не издают законов. Я намерен быть консулом-законодателем. И у меня есть очень хороший кандидат на должность плебейского трибуна — Публий Ватиний.

Глядя на Помпея, Цезарь замолчал, чтобы оценить эффект последнего аргумента. Да, Помпей думал. Он не дурак, несмотря на его желание, чтобы все его любили.

— Подумай, как давно ты и Красc враждуете между собой — и все бесполезно. Удалось ли Крассу после почти года попыток внести поправки в контракты для сбора налогов в Азии? Нет. Спустя полтора года ратифицировали твои поселения на Востоке? Получили землю твои ветераны? Нет. Каждый из вас пытался со всеми присущими вам силой и влиянием сдвинуть с места эту гору — boni, и каждый из вас потерпел неудачу. А вместе вы могли бы победить. Объединившись, Помпей Магн, Марк Красc и Гай Цезарь могут поколебать весь мир.

— Я признаю, что ты прав, — угрюмо согласился Помпей. — Меня всегда поражает, как четко ты все видишь. Даже в те дни, когда я думал, что Филипп сможет получить для меня то, что я хочу. А он не смог. Ты — смог. Ты политик? Математик? Или волшебник?

— Мое лучшее качество — здравый смысл, — засмеялся Цезарь.

— Тогда мы идем к Крассу.

— Нет, к Крассу пойду я, — тихо сказал Цезарь. — После взбучки, которую мы оба сегодня получили в Палате, никому не покажется удивительным, что в этот момент мы топим наше горе в вине вместе. О нас пока не думают как о союзниках. Поэтому будем поддерживать это мнение. Марк Красc и я — друзья уже много лет, поэтому логично, что я с ним в союзе. И boni не будут ужасно обеспокоены этим. Только если нас будет трое, мы сможем победить. Отныне до конца этого года твое участие в нашем триумвирате — мне нравится это слово! — секрет, известный только нам троим. Пусть boni воображают, будто они победили.

— Надеюсь, я смогу сдерживаться, когда все время буду находиться с Крассом, — вздохнул Помпей.

— Но тебе не обязательно вообще быть с Крассом, Магн! В этом и прелесть триумвирата, что между вами буду находиться я. Я — звено, которое не позволит вам видеть друг друга слишком часто. Вы не коллеги по консульству, вы — частные лица, каждый сам по себе.

— Хорошо, мы знаем, чего я хочу. Мы знаем, чего хочет Красc. Но что тебе нужно от этого триумвирата, Цезарь?

— Я хочу Италийскую Галлию и Иллирию.

— Афраний знает, что его срок продлили.

— Он не будет продлен, Магн. Это надо понять.

— Он — мой клиент.

— На вторых ролях у Целера.

Помпей нахмурился.

— Италийскую Галлию и Иллирию на один год?

— О нет. На пять лет.

Живые голубые глаза вдруг стали смотреть куда-то в сторону. Гревшийся на солнышке лев почувствовал, что солнце зашло за облако.

— Чего ты хочешь?

— Стать главнокомандующим, Магн. А ты не хочешь, чтобы я им стал?

Помпей мгновенно вспомнил все, что он знал о Цезаре: какая-то история о победе в сражении у Траллов много лет назад… Гражданский венец за храбрость… Хорошее, но мирное квесторство… Блестящая кампания в северо-западной Иберии, только что закончившаяся… Но ничего из ряда вон выходящего. Куда он метит? В бассейн Данубия, наверное. Дакия? Мёзия? Земли роксоланов? Да, это была бы крупная кампания. Но не такая, как завоевание Востока. Гней Помпей Магн сражался с грозными царями, а не с дикарями в воинственной раскраске и татуировке. Гней Помпей Магн с двадцати двух лет стоял во главе армий. Где же крылась опасность? Нет, не могло быть никакой опасности.

Шерсть льва улеглась. Помпей широко улыбнулся.

— Нет, Цезарь, я совсем не против. Я желаю тебе удачи.

Гай Юлий Цезарь прошел на Лакомый рынок мимо прилавков, уставленных грубыми бюстами Помпея Великого, и поднялся на пятый этаж по узкой лестнице, чтобы встретиться с Марком Крассом, которого в тот день не было в Сенате. Красc вообще редко посещал Сенат. Его гордость была уязвлена, его дилемма не была разрешена. О финансовом крушении не было и речи, но он, со всем своим влиянием, оказался неспособен добиться даже пустяка. Его положение ярчайшей и величайшей звезды на деловом небосклоне Рима находилось в опасности, его репутация жестоко пострадала. Каждый день влиятельные всадники приходили к нему и спрашивали, почему ему не удалось добиться внесения изменений в контракты по сбору налогов. И каждый день он вынужден был объяснять, что небольшая группа управляет Сенатом Рима, как волом с кольцом в носу. О боги, это же он — вол с кольцом в носу! Его dignitas превращается в ничто. Многие всадники теперь подозревают, что он что-то задумал, что он намеренно затягивает пересмотр этих несчастных контрактов. Да еще волосы у него выпадают, как шерсть у кота весной!

— Не подходи ко мне! — прорычал он Цезарю.

— Это почему же? — усмехнулся Цезарь, усаживаясь на угол рабочего стола Красса.

— У меня чесотка.

— У тебя депрессия. Выше нос, у меня хорошие новости.

— Здесь слишком много народа, но я чересчур устал, чтобы куда-то уходить.

Красc открыл рот и рявкнул на присутствующих в комнате:

— Домой! Все! Идите, идите! Я даже не вычту из вашего жалованья! Так что идите, идите!

Они с удовольствием удалились. Красc настаивал, чтобы люди работали все светлое время суток, а летом день удлинялся. Конечно, на каждый восьмой день приходился выходной, случались также Сатурналии, Компиталии и игры, но эти дни не оплачивались. Ты не работаешь — Красc тебе не платит.

— Ты и я организуем партнерство, — объявил Цезарь.

— Это не поможет, — покачал головой Красc.

— Поможет, если нас будет трое.

Широкие плечи напряглись, но лицо оставалось невозмутимым.

— Только не с Магном.

— Да, с Магном.

— Нет. И кончим на этом разговор.

— Тогда скажи прощай многолетней работе, Марк. Если мы не объединимся с Помпеем Магном, твоя репутация как патрона первого класса будет подорвана окончательно.

— Чушь! Когда ты станешь консулом, ты добьешься снижения стоимости контрактов.

— Сегодня, друг мой, я получил свою провинцию. Бибул и я должны будем отмечать маршруты для перегона скота по Италии.

Красc разинул рот:

— Это хуже, чем вообще не получить провинции! Это же насмешка! Юлия — да и Кальпурния, кстати! — заставляют выполнять работу младших чиновников?

— Я заметил, ты назвал имя Кальпурния. Значит, ты думаешь, что и Бибул тоже это получит. Ну да, он даже согласился унизить свое dignitas, только чтобы сорвать мои планы. Это была его идея, Марк. И не говорит ли это тебе о том, насколько серьезна ситуация? Boni готовы лечь под нож, если рядом с ними лягу и я. Не говоря уже о тебе и о Магне. Мы выше, мы выделяемся, как маки на поле. Возвращаются времена Тарквиния Гордого.

— Тогда ты прав. Мы заключим союз с Магном.

Оказалось так просто! Не надо вдаваться в философию, когда имеешь дело с Крассом. Просто сунь ему факты под нос, и он все поймет. Ему даже понравился будущий триумвират, когда он понял, что так как он и Помпей в настоящее время не являются магистратами, то ему не придется появляться на публике рука об руку с человеком, которого он ненавидел в Риме больше всех. С Цезарем в роли посредника приличия будут соблюдены, и тройное партнерство сработает.

— Пожалуй, я начну собирать голоса для Лукцея, — сказал Красc, когда Цезарь слез с его стола.

— Не трать много, Марк. Эта лошадь не поскачет галопом. Магн два месяца, не жалея денег, подкупал выборщиков, но после Афрания никто и не посмотрел на его людей. Магн — не политик. Он никогда не сделает нужного движения в нужный момент. Лабиен должен был находиться там, куда он поставил Флавия, а Лукцей должен был стать его первой попыткой обеспечить себе ручного консула. — Цезарь весело похлопал Красса по голой макушке и пошел к выходу. — Консулами будем я и Бибул, вот увидишь.

Предсказание подтвердили центурии за пять дней до июньских ид. Цезарь стал старшим консулом — буквально все центурии проголосовали за него. Бибулу пришлось ждать результатов, поскольку разрыв между остальными кандидатами был минимальный. Преторы разочаровали триумвиров, хотя после суда над Гаем Рабирием можно было не сомневаться в том, что племянник Сатурнина получит поддержку. И не кто иной, как Квинт Фуфий Кален, пытался прощупать почву, поскольку долги уже начали сильно обременять его. С новой коллегией плебейских трибунов возникли проблемы, потому что Метелл Сципион решил баллотироваться тоже. Это дало boni не менее четырех верных союзников — Метелла Сципиона, Квинта Анхария, Гнея Домиция Кальвина и Гая Фанния. Но на стороне триумвиров были Публий Ватиний и Гай Альфий Флав. Двух хороших, сильных плебейских трибунов будет достаточно.

И наступило длительное, томительное ожидание Нового года. Раздражало то, что Помпей вынужден был вести себя тихо, а Катон и Бибул расхаживали повсюду, говоря всем, кто готов был их слушать, что Цезарю ничего не удастся. Об их оппозиции уже знали все классы граждан, хотя немногие ниже первого класса понимали, что именно происходит. Просто где-то вдали гремит политический гром, вот и все.

На вид невозмутимый, Цезарь посещал все собрания Сената как будущий старший консул, но свое мнение высказывал крайне редко. Почти все время он посвятил работе над новым законопроектом о земле для ветеранов Помпея. В ноябре он уже не видел причины, почему надо продолжать скрывать их союз. Пусть все узнают, кем являются он и Помпей. Пора слегка надавить. Поэтому в декабре он послал Бальба к Цицерону с целью заручиться его поддержкой при принятии закона о земле. Цицерон, осведомленный о происходящем, лучше всех разнесет новость всем и вся.

Дядя Мамерк умер — личное горе у Цезаря и освободившееся место в коллегии понтификов.

— Это может быть в какой-то степени полезно для нас, — сказал Цезарь Крассу после похорон. — Я слышал, Лентул Спинтер очень хочет сделаться понтификом.

— И может им стать, если будет хорошим мальчиком?

— Именно. Он обладает влиянием, рано или поздно будет консулом, а в Ближней Испании нет губернатора. Я слышал, что он очень страдает оттого, что не получил провинции после преторства. Мы могли бы помочь ему получить Ближнюю Испанию в первый день нового года. Особенно если к тому времени он уже будет понтификом.

— Как ты это сделаешь, Цезарь? У многих очень хорошие шансы занять это место.

— Жребии подтасуем, конечно. Удивляюсь, что ты спрашиваешь. Вот здесь и пригодится наш триумвират. Корнелия, Фабия, Велина, Клустумина, Терецина — пять триб, которые уже не покинут наши ряды. Конечно, Спинтеру придется подождать, пока пройдет закон о земле, а потом он сможет поехать в свою провинцию. Но не думаю, что он будет возражать. Бедняга все еще на вторых ролях, и boni с презрением фыркают, потому что не думают о будущем. Не стоит относиться с презрением к людям, которые могут тебе пригодиться. Но они пренебрегают Спинтером. Тем большие они дураки.

— Вчера я видел Целера на Форуме, — сказал довольный Красc. — На мой взгляд, он выглядит очень больным. Цезарь засмеялся:

— Это не физическая болезнь, Марк. Его маленькая крепость Нола, его неприступная красотка жена распахнула все свои ворота для Катулла, поэта из Вероны. Кстати, Катулл, кажется, заигрывает с boni. Я уверен, что это он придумал для Бибула историю о виноградниках Публия Сервилия. В этом есть смысл, поскольку Бибул словно прикипел к городским булыжникам. Он не покидает Рима. А чтобы знать про скот и виноградники, надо жить на селе.

— Значит, Клодия наконец-то влюбилась.

— Достаточно серьезно, если Целер забеспокоился.

— Ему лучше отозвать Помптина и поехать в свою провинцию пораньше. Для военного человека Помптин не оправдал надежд в Дальней Галлии.

— К сожалению, Целер любит свою жену, Марк, поэтому он вообще не хочет ехать в провинцию.

— Они стоят друг друга, — вынес приговор Красc.

* * *

Цезарь попросил Помпея быть его авгуром во время ночного бдения, которое произошло на auguraculum на Капитолии перед первым днем нового года. Может, кто-то и нашел это обстоятельство странным, но вслух никто не проронил ни слова.

С середины ночи до того момента, как первые лучи солнца окрасили восточный край неба, Цезарь и Помпей в тогах с ало-пурпурными полосами стояли спина к спине, глядя в небо. Цезарю повезло: новый год наступил на четыре месяца раньше своего сезона, а это значило, что еще можно было рассмотреть, как падают звезды, рассыпая искры по черному небосводу. Много было знаков и добрых предзнаменований, включая вспышку молнии в облаке в левой половине неба. Бибулу со своим авгуром тоже полагалось присутствовать, но даже в этом Бибул постарался продемонстрировать, что не намерен сотрудничать с Цезарем. Вместо этого он прочитал знаки в своем доме — такое вполне возможно, но все же необычно.

После обряда старший консул и его друг отправились домой, чтобы переодеться в дневную одежду. К наряду Помпея прилагались триумфальные регалии, поскольку теперь ему разрешалось носить их на всех праздничных мероприятиях, а не только на играх. У Цезаря — новая белоснежная toga praetexta, с пурпурной каймой. Пурпур не тирский, а самый обычный — так повелось еще на заре Республики, когда Юлии были такими же выдающимися гражданами, как и ныне, спустя пятьсот лет. У Помпея — золотое сенаторское кольцо, у Цезаря — кольцо железное, как и у Юлиев в те давние времена. На голове — венок из дубовых листьев, под тогой — туника великого понтифика в ало-пурпурную полоску.

Мало удовольствия было Цезарю идти по Капитолийской улице рядом с Бибулом, который не переставая бубнил, что у Цезаря ничего не получится, что он, Бибул, готов умереть, лишь бы увидеть, как консульство Цезаря окажется бездеятельным и ничем особым не запомнится. Неприятно было сидеть в курульном кресле рядом с Бибулом, пока толпа сенаторов и всадников, семья и друзья приветствовали и славили новых консулов. К счастью, безупречно белый жертвенный вол Цезаря оказался покорным и жертвоприношение прошло гладко, а вот вол Бибула упал неудачно, он пытался встать на ноги и забрызгал кровью тогу младшего консула. Плохой знак.

После этого Цезарь как старший консул созвал Сенат в храме Юпитера Наилучшего Величайшего. Там он наметил дату проведения feriae Latinae, а потом бросал жребии, чтобы решить, кому из преторов какая провинция достанется. Неудивительно, что Лентул Спинтер получил Ближнюю Испанию.

— Предстоит еще несколько изменений, — сказал старший консул своим обычным низким голосом, так как в святилище, где лицом к востоку стояла статуя Юпитера Наилучшего Величайшего, была хорошая акустика. — В этом году я возвращаю обычай, существовавший в ранний период Республики: в те месяцы, когда фасции будут не у меня, я прикажу ликторам следовать за мной, а не идти впереди.

Послышался шепот одобрения, превратившийся в громкий протест, когда Бибул огрызнулся:

— Делай что хочешь, Цезарь, мне все равно! Только не жди, что я соглашусь!

— А я и не жду твоего согласия, Марк Кальпурний! — засмеялся Цезарь, назвав его по имени и таким способом особо подчеркнув невоспитанность Бибула, который обратился к нему по прозвищу.

— Что-нибудь еще? — осведомился Бибул. Как же в тот миг он ненавидел свой рост!

— Непосредственно к тебе это не имеет отношения, Марк Кальпурний. Я очень давно пребываю в этой Палате. В том числе будучи на службе у Юпитера Наилучшего Величайшего, в чьем доме собралась Палата в данный момент. Как flamen Dialis я вошел в эту Палату в возрасте шестнадцати лет, потом, после двухлетнего перерыва, возвратился в нее, потому что завоевал гражданский венок. Помнишь те месяцы у Митилен, Марк Кальпурний? Ты тоже был там, хотя гражданского венка не удостоился. Теперь, в сорок два года, я — старший консул. В итоге более двадцати трех лет я вхожу в Сенат.

Цезарь оживился. Тон его стал деловым.

— На протяжении этих двадцати трех лет, почтенные отцы, я видел много перемен к лучшему в процедуре заседаний Сената, особенно теперь, когда мы стали фиксировать нашу работу письменно. Не все из нас пользуются этими документами. Но я, конечно, обращаюсь к ним, как и другие серьезные политики. Однако эти заметки исчезают в архивах. Мне также известны случаи, когда записи мало соответствовали тому, что в действительности говорилось на заседании.

Он замолчал, окинул взглядом ряды сенаторов. Никто не позаботился внести в храм деревянные скамьи, поскольку в первый день нового года собрания всегда были короткими, выступал только старший консул.

— Теперь — о народе. Большинство наших собраний проходят при открытых дверях, что дает возможность небольшой группе интересующихся лиц слушать, о чем мы говорим. Результат известен. Тот, кому слышно лучше, передает другим, кто слышать не мог. И подобно тому, как распространяется рябь по пруду на Форуме, затихая к краям, так пропадает и точность переданного. Это не нравится ни народу, ни нам. Я прошу вас внести два изменения в ход работы наших заседаний. Первая касается заседаний, проходящих как при открытых, так и при закрытых дверях. Писари переписывают свои заметки набело, оба консула и все преторы, присутствовавшие на данном заседании, разумеется, проверяют записанное и удостоверяют документ своей печатью. Другая поправка касается только тех заседаний, которые проводятся при открытых дверях. Записи будут вывешиваться на Форуме, в специальных местах для информации, защищенных от непогоды. Мои доводы основаны на заботе обо всех нас, независимо от того, по какую сторону политического или фракционного забора мы стоим. Это в равной степени необходимо как для Марка Кальпурния, так и для Гая Юлия. Это необходимо как для Марка Порция, так и для Гнея Помпея.

— Фактически, — заметил Метелл Целер, — это очень хорошая идея, старший консул. Сомневаюсь, что вообще буду поддерживать твои законы, но это я поддерживаю. И советую Палате одобрить предложение старшего консула.

В результате все присутствующие, кроме Бибула и Катона, встали справа от Цезаря, когда началось голосование. Мелочь — да, но это был первый шаг, и он удался.

— Пир тоже прошел превосходно, — сказал Цезарь своей матери в конце этого очень длинного дня.

Естественно, Аврелию распирала гордость за своего сына. Стоило прожить все эти годы ради такого! И вот он — в сорок один год и семь месяцев — старший консул Сената и народа Римской Республики! Долг он выплатил, когда вернулся домой из Дальней Испании с долей трофеев, позволившей уладить дела с кредиторами. Это избавило его от угрозы краха. Бальб, славный маленький человечек, ходил из одной конторы в другую с ведрами бумаг и расплачивался с кредиторами Цезаря. Как необычно! Аврелии и в голову не приходило, что Цезарю не придется выплачивать до последнего сестерция сложный процент, накопившийся за все эти годы, но Бальб отлично умел проворачивать дела. Из испанских трофеев не осталось ничего, что можно было бы отложить на будущие траты, но, во всяком случае, долгов у Цезаря больше не оставалось. И еще имелись приличный доход от государства и замечательный дом.

Аврелия редко думала о своем муже, уже двадцать пять лет как умершем. Претор, так и не ставший консулом. Этот пост в его поколении достался старшему брату из другой ветви семьи. Кто мог знать, чем завершится обыкновенное завязывание тесьмы на сандалии?

Оставался в памяти страшный удар, который она ощутила, когда посланец прямо на пороге сунул ей в руки ужасную маленькую урну — прах ее мужа. А она даже не знала, что он уже мертв. Но вероятно, если бы старший Цезарь был жив, он стал бы для Цезаря большой помехой. Аврелия всегда знала, что ее сын ни в чем не походит на отца. «Гай Юлий, мой любимый муж, сегодня наш сын стал старшим консулом! Он прославит род Юлиев Цезарей так, как не удавалось ни одному Юлию Цезарю…»

А Сулла? Что подумал бы Сулла? Еще один мужчина в ее жизни, хотя они так и не переступили черту, ограничившись единственным поцелуем над чашей с виноградом.

«Как мне было жаль его, бедного, страдающего! Я скучаю по ним обоим. И все же хорошая у меня получилась жизнь. Две дочери удачно вышли замуж, появились внуки, и этот… это божество, мой сын.

Как он одинок! Когда-то я надеялась, что Гай Матий, живший в другой квартире на первом этаже моей инсулы, будет ему другом и наперсником. Но Цезарь ушел вперед — слишком быстро и слишком далеко. Неужели так всегда и будет? Неужели нет никого, к кому он сможет обратиться как к равному? Я молюсь, чтобы однажды он обрел настоящего друга. Увы, не в жене. Мы, женщины, не обладаем ни широтой кругозора, ни опытом общественной жизни, которые ему необходимы в настоящем друге.

Но то пятно на нем, связанное с царем Никомедом, означает, что Цезарь никогда не решится на близкие отношения с мужчиной. Он слишком хорошо знает, что начнут говорить люди. За все эти годы не было ни одного слуха о какой-нибудь порочащей его гомосексуальной связи — разве это не служит доказательством? Но на Форуме всегда найдутся подобные Бибулу. И еще — Сулла. Это — предупреждение. Цезарь не может повторить судьбу Суллы!

Я поняла наконец, что он никогда не женится на Сервилии. Что он вообще никогда больше не женится. Сервилия, конечно, страдает, но у нее есть Брут, на котором она и отыгрывается. Бедняга Брут! Хоть бы Юлия его любила! Но она его совсем не любит. Как может существовать такой брак, без любви?..»

Последняя мысль резко поставила на место костяшку счетов, которые всегда быстро щелкали у нее в голове.

Но вслух Аврелия только и спросила:

— Бибул был на пиршестве?

— О да. И Катон, и Гай Пизон, и прочие boni. Храм Юпитера Наилучшего Величайшего — огромное помещение, поэтому они расположились на ложах как можно дальше от меня. Близкий друг Катона Марк Фавоний, наконец-то ставший квестором, был центром их группы. — Цезарь хмыкнул. — Цицерон сообщил мне, что Фавония на Форуме называют «обезьяной Катона». Восхитительный двойной каламбур. Он подражает Катону во всем, в чем только можно. Он даже не носит тунику под тогой! Но вдобавок он еще и тупица. А ходит действительно, как обезьяна, вразвалку. Мило, да?

— И правда остроумно. Это придумал Цицерон?

— Думаю, он. Но сегодня он вел себя очень сдержанно. Вероятно, из-за того, что Помпей заставил его поклясться, что он будет вежлив со мной, а Цицерон не хочет осложнений после осуждения Рабирия.

— Ты как будто чем-то огорчен, — с иронией заметила мать.

— Я бы хотел, чтобы Цицерон был на моей стороне, но почему-то этого не происходит, мама. И я готовлюсь.

— К чему?

— К тому дню, когда он решит присоединиться к boni.

— Неужели он зайдет так далеко? Помпею Магну это не понравится.

— Сомневаюсь, что он когда-либо станет преданным членом компании boni. Им не нравится его самомнение. Впрочем, как и мое. Но ты ведь знаешь Цицерона. Он — настоящий кузнечик с болтливым и своевольным языком, если, конечно, может существовать такое животное. Он постоянно попадает в неприятности из-за своего языка. Возьми хотя бы Публия Клодия и его «шесть дюймов». Ужасно смешно! Разумеется, всем, кроме Публия и Фульвии.

— И как ты будешь относиться к Цицерону, если он станет твоим противником?

— Ну, я еще не говорил этого Публию Клодию… Но я заручился разрешением коллегии жрецов сделать Клодия плебеем.

— И Целер не возражал? Ведь прежде он отказал Клодию в регистрации, когда тот пытался баллотироваться на должность плебейского трибуна.

— Правильно. Целер — отличный юрист. Что касается статуса Клодия, ему все равно. Почему это должно беспокоить Целера? Единственная цель Клодия в данный момент — Цицерон, который не имеет авторитета ни у Целера, ни среди коллегий жрецов. Ничего страшного, если патриций хочет стать плебеем. А плебейскому трибунату нравятся люди с задатками демагога, вроде Клодия.

— Почему же ты не сказал Клодию, что получил разрешение?

— Я не уверен, что вообще скажу ему об этом. Он слишком непостоянный. Но если мне понадобится иметь дело с Цицероном, я спущу с поводка Публия Клодия. — Цезарь зевнул, потянулся. — Как я устал! Юлия дома?

— Нет. Она на вечеринке с девочками в доме Сервилии. Я разрешила ей остаться там на ночь. Девочки в этом возрасте могут целыми днями болтать и хихикать.

— В ноны ей исполнится семнадцать. Как летит время, мама! Уже десять лет, как умерла ее мать.

— Но она не забыта, — хрипло произнесла Аврелия.

— Да, не забыта.

Они замолчали. Сердца их наполнились теплом и покоем. «Теперь, когда Аврелию не беспокоят финансовые проблемы, с ней приятно поговорить», — подумал ее сын.

Вдруг она кашлянула и посмотрела на него со странным блеском в глазах.

— Цезарь, на днях мне пришлось зайти в комнату Юлии — посмотреть ее одежду. На семнадцатилетие принято дарить одежду. Ты можешь преподнести ей драгоценности — советую серьги и ожерелье из золота, без камней. А я подарю ей платье. Я знаю, что она должна сама ткать и шить, в ее возрасте я это делала. Но к сожалению, она любит книги и предпочитает чтение шитью. Я уже давно оставила ее в покое. Не стоит тратить энергию напрасно. У нее получалось очень плохо.

— Мама, к чему ты клонишь? Мне все равно, чем занимается Юлия, лишь бы это не роняло достоинство рода Юлиев.

В ответ Аврелия встала.

— Жди здесь, — приказала она и вышла из кабинета Цезаря.

Он слышал, как мать поднялась по лестнице на верхний этаж. Потом — тишина. Затем звук ее шагов, спускающихся по лестнице. Наконец Аврелия вошла, держа руки за спиной. Цезарь попытался смутить ее пристальным взглядом, но безуспешно. Аврелия быстро поставила что-то на стол.

Пораженный, Цезарь уставился на маленький бюст Помпея. Этот бюст был значительно лучшего качества, чем те, что он видел на рынке, но все же — ширпотреб, выполненный в гипсе, отлитый по шаблону. Правда, сходство было точнее, и краска положена не так грубо.

— Я нашла это среди ее детской одежды в сундуке. Юлия думала, наверное, что туда никто не заглянет. Признаюсь, я никогда бы сама не сделала этого, если бы мне в голову не пришла мысль о том, что в Субуре полно маленьких девочек, которым пригодились бы старые вещи Юлии. Мы никогда ее не баловали. Она надевала то, что у нее было, в то время как другие девочки, например, Юния, каждый день наряжались во что-то новое. Но тем не менее мы никогда не допускали, чтобы наша девочка выглядела убого. Во всяком случае, я подумала, что освобожу сундук и отправлю Кардиксу в Субуру с этими детскими платьями. Но, обнаружив вот это, я не стала ничего вынимать.

— Сколько денег она получает, мама? — спросил Цезарь, взяв бюст Помпея и оглядывая его со всех сторон. В уголках его губ мелькнула улыбка. Он подумал обо всех тех молоденьких девочках, которые толпились возле прилавков, вздыхая и воркуя над прекрасным Помпеем Великим.

— Очень мало. Так мы с ней договорились, когда она стала достаточно взрослой, чтобы иметь в кошельке немного денег.

— Как ты думаешь, сколько это могло стоить?

— Как минимум, сто сестерциев, — ответила Аврелия.

— Да, почти так оно и есть, — согласился ее сын. — Значит, она копила деньги, чтобы приобрести это.

— Конечно.

— И какой вывод ты делаешь? — поинтересовался отец Юлии.

Аврелия ответила:

— Что она увлеклась Помпеем, как и многие девочки ее круга. Представляю себе: сейчас целая дюжина девочек, включая Юлию, собралась вокруг такого же бюста и вздыхает над ним, пока Сервилия пытается заснуть, а Брут корпит над очередным конспектом.

— Ты всегда была такой благоразумной, мама! Так откуда же это поразительное знание человеческих слабостей?

— Если я всегда была чересчур благоразумной, чтобы делать глупости, Цезарь, это вовсе не означает, что я не способна видеть глупость в других, — строго ответствовала Аврелия.

— А зачем ты мне это показала?

— Ну, — проговорила Аврелия, снова усаживаясь в кресло, — должна признать, что Юлия в общем и целом неглупа. В конце концов, я ее бабушка! Когда я нашла это, — она указала на бюстик Помпея, — я подумала о Юлии не так, как раньше. Мы забываем, что дети вырастают, Цезарь, и это факт. Через год Юлии исполнится восемнадцать, и она выйдет замуж за Брута. Но чем старше она становится и чем ближе день свадьбы, тем больше у меня дурных предчувствий.

— Почему?

— Она не любит его.

— Любовь не входит в этот контракт, мама, — тихо сказал Цезарь.

— Знаю. Я не сентиментальна вообще и в данный момент — в частности. Ты знаешь свою дочь очень поверхностно, но ты в этом не виноват. Ты видишь ее достаточно часто, но с тобой она ведет себя не так, как со мной. Юлия обожает тебя, это действительно так. Если бы ты попросил ее вонзить кинжал себе в грудь, она бы так, наверное, и поступила.

Цезарь смутился.

— Мама, что ты говоришь?

— Я говорю серьезно. Если ты попросишь ее покончить с собой, она посчитает, что так необходимо для твоего будущего благополучия. Она — Ифигения в Авлиде. Если ее смерть заставит ветер наполнить паруса твоей жизни, она умрет, не задумываясь над тем, что теряет при этом сама. И точно так же, — неторопливо сказала Аврелия, — она относится к браку с Брутом, я убеждена в этом. Юлия выйдет за него, чтобы ты остался доволен, и будет идеальной женой лет пятьдесят, если Брут проживет так долго. Но с Брутом она никогда не узнает счастья.

— Я бы этого не вынес! — воскликнул Цезарь, ставя бюст на стол.

— Я и не думала, что ты смог бы вынести такое.

— Но Юлия ни слова мне не сказала.

— И не скажет. Брут — глава сказочно богатой, старинной семьи. Выйдя за него замуж, твоя дочь приведет эту семью в твой лагерь, и она хорошо это знает.

— Утром я с ней поговорю, — решительно произнес Цезарь.

— Нет, Цезарь, не делай этого. Юлия подумает, что ты заметил ее нежелание запланированного тобой брака, и начнет разубеждать тебя.

— Но как же мне поступить?

На лице Аврелии появилось хитрое выражение. Она улыбнулась.

— На твоем месте, сын мой, я бы пригласила на маленький семейный ужин бедного одинокого Помпея Магна.

У Цезаря отвалилась челюсть. Улыбаясь все шире и шире, он в изумлении смотрел на мать, как в детстве. В конце концов веселье взяло верх, и Цезарь захохотал.

— Мама, мама, — проговорил он, когда смог вымолвить хоть слово, — что бы я без тебя делал? Юлия и Магн? Ты думаешь, такое возможно? Я мучился, пытаясь найти способ, как бы привязать его к себе, но брак? Вот что никогда не приходило мне в голову! Ты права, мы не замечаем, что дети вырастают. Мне показалось, что я это увидел, когда вернулся домой. Но Брут находился подле Юлии — вот я и подумал, что между ними все хорошо.

— Все получится, если это будет брак по любви, и никак иначе, — сказала Аврелия. — Поэтому не торопись. Ни взглядом, ни словом не выдай им, чего ждут от их встречи.

— Конечно, конечно. Когда ты предлагаешь их свести?

— Когда решится вопрос с законом о земле, каким бы ни оказался результат. И не дави на Магна даже после их встречи.

— Она красива, она молода, она — Юлия. Магн будет просить ее руки, как только закончится ужин!

Но Аврелия покачала головой:

— Магн вообще не попросит ее руки.

— Но почему?

— Однажды Сулла мне сказал, что Помпей всегда будет бояться посвататься к принцессе. А Юлия, сын мой, — это принцесса. У нее самое высокое происхождение в Риме. В глазах Помпея даже иностранная царица будет ниже ее. Так что он не решится заговорить о браке, потому что слишком боится получить отказ. Сулла сказал — Помпей скорее останется холостяком, чем рискнет своим dignitas. Он будет ждать, пока отец какой-нибудь принцессы не предложит ему свою дочь. Поэтому попросить об этом браке должен именно ты, Цезарь. Сначала пусть Магн нагуляет аппетит. Он знает, что наша девочка помолвлена с Брутом. Посмотрим, что произойдет, когда они встретятся, но не надо, чтобы они встретились немедленно.

Аврелия поднялась, взяла со стола бюст Помпея.

— Я положу это обратно.

— Нет, лучше поставь на полку рядом с ее кроватью и сделай то, что хотела сделать: раздай ее детские вещи, — сказал Цезарь, откинувшись на спинку кресла и удовлетворенно закрыв глаза.

— Юлия почувствует себя униженной тем, что я открыла ее тайну.

— Нет, если ты побранишь ее за то, что она приняла подарок от Юнии, у которой слишком много денег. Так она сможет, не теряя гордости, продолжать смотреть на Помпея влюбленными глазами.

— Иди спать, — сказала сыну Аврелия с порога.

— Сейчас пойду. И благодаря тебе я буду спать крепче матроса, убаюканного сиреной.

— Слишком сильное сравнение.

Второго января Цезарь представил Палате для рассмотрения свой законопроект о земле. Палата содрогнулась при виде тридцати больших ведер для книг, расставленных у ног старшего консула. Длина первоначального варианта законопроекта теперь казалась ничтожной. Новый lex Iulia agraria содержал более ста глав.

Поскольку в курии Гостилия акустика была не очень хорошей, старший консул говорил громко. Он представил Сенату Рима удивительно краткий, но всеобъемлющий анализ этого огромного документа, носящего его имя. Да, у законопроекта было только одно имя. Очень жаль, но Бибул отказался от сотрудничества. Иначе закон можно было бы назвать lex Iulia Calpurnia agraria.

— Мои писари приготовили триста экземпляров. Время не позволило сделать больше. На двух сенаторов будет приходиться одна копия, и еще пятьдесят предназначено для народа. Я поставлю палатку возле базилики Эмилия с секретарем и помощником, чтобы члены Плебейского собрания, которые захотят познакомиться с законопроектом или высказать свое мнение, могли это сделать. К каждому экземпляру приложено краткое изложение со ссылками на соответствующие пункты или главы документа, если кто-нибудь из читателей заинтересуется одним положением больше, чем другим.

— Ты, наверное, шутишь! — фыркнул Бибул. — Никто и половины не прочтет!

— Я искренне надеюсь, что его прочитают все, — возразил Цезарь, вскинув брови. — Мне нужна критика, мне необходимы полезные предложения, я хочу знать, что в этом законопроекте неправильно. — Голос Цезаря посуровел. — Краткость — основа ума, но если краткость закона требует разъяснений, это означает, что закон плох. Все возникающие вопросы требуется проанализировать, исследовать, объяснить. Выдерживающее критику законотворчество — это длительный процесс. Почтенные отцы, я собираюсь предложить вам несколько коротких законопроектов. Но каждый мой законопроект я буду составлять сам, по схеме, которая предусматривает все возможные вопросы, возникающие в связи с ними.

Старший консул замолчал, ожидая реакции, но все молчали.

— Италия — это Рим, учтите. Общественные земли крупных и мелких городов, а также областей с самоуправлением принадлежат Риму. Благодаря войнам и миграциям по всему полуострову существует много округов, которые плохо используются и мало населены, как и любая часть современной Греции. В то же самое время Рим страдает от перенаселения. Благотворительное распределение зерна стало бременем, слишком тяжелым для казны. Говоря так, я отнюдь не критикую закон Марка Порция Катона. По моему мнению, это была отличная мера. Без нее мы столкнулись бы с бунтами и всеобщими волнениями. Но остается факт: вместо финансирования постоянно возрастающей доли раздаваемого зерна мы должны расселить Рим, предложив беднякам что-то другое, кроме армии. У нас еще остается около пятидесяти тысяч солдат-ветеранов, странствующих по всей стране, по ее селам и городам, без необходимых средств. Они не смогут осесть где-либо, когда этого потребует возраст, чтобы стать мирными, полезными гражданами, способными обзаводиться законным потомством. А ведь именно они в будущем должны обеспечить Рим солдатами. Они должны стать главами достойных семей, а не плодить безотцовщину, цепляющуюся за юбки нищих женщин. Если наши завоевания больше ничему нас и не научили, то, во всяком случае, они показали нам, что именно римляне сражаются лучше всех, что именно римляне добывают победы своим военачальникам, что именно римляне в состоянии выдерживать осады, которые длятся лет по десять. И только римляне после поражения способны собраться и сражаться вновь. Я предлагаю закон, согласно которому будет распределен каждый югер общественной земли, кроме двухсот квадратных миль в Кампании и пятидесяти квадратных миль возле Капуи, нашего главного тренировочного полигона для легионов. Закон включает общественные земли, прилегающие к таким местам, как Волатерры и Арреций. Когда я отправлюсь отмечать маршруты для перегона скота, я хочу знать, что они пролегают в основном по общественным землям, оставшимся на полуострове, за исключением Кампании. Но почему же я исключаю земли Кампании? Просто потому, что они арендуются очень давно и арендаторам придется без них трудно. Конечно, прежде всего имеется в виду пострадавший всадник Публий Сервилий, который, я надеюсь, к этому времени восстановит свой виноградник и унавозит его так щедро, как только смогут выдержать эти нежные растения.

Даже это высказывание не спровоцировало замечаний! Поскольку курульное кресло Бибула стояло чуть позади кресла Цезаря, он не мог видеть его лица. Но ему было интересно, почему Бибул молчит. И Катон молчал. Кстати, он опять явился без туники под тогой. Катон перестал носить тунику с тех пор, как его «обезьяна» Фавоний стал вхож в Сенат. Как городской квестор, Фавоний имел право посещать все заседания Сената.

— Я подсчитал, что свободные общественные земли обеспечат участками в десять югеров тридцать тысяч граждан, имеющих право голоса. При этом учитывается, что мы не будем отнимать общественную землю у тех, кто занимает ее согласно прежнему lex agraria. Остается найти достаточно земли, в данный момент находящейся в частном владении, еще для пятидесяти тысяч человек. Я рассчитываю посадить на землю пятьдесят тысяч солдат-ветеранов и тридцать тысяч человек городской бедноты Рима. Если в самом Риме не будет множества болтающихся по улицам солдат и тридцати тысяч городских бедняков, если все эти люди поселятся на плодородных участках в сельской местности, то казне придется тратить в год на семьсот двадцать талантов меньше. Добавьте еще двадцать тысяч с лишним ветеранов, которых мы расселим! Это будет значительным облегчением того бремени, которое закон Марка Порция Катона накладывает на общественные фонды. Но даже принимая во внимание покупку такого большого количества земли, находящейся в частном владении, казна может выделить необходимые финансы. И это произойдет благодаря значительно возросшим доходам от восточных провинций, даже если контракты по сбору налогов от восточных провинций будут снижены, скажем, на треть. Я не ожидаю тех двадцати тысяч талантов, которые Гней Помпей Магн добавил казне. Я не могу рассчитывать на эти деньги из-за Квинта Метелла Непота, ликвидировавшего пошлины и тарифы. Щедрый жест, лишивший Рим дохода, в котором он очень нуждался.

Была ли реакция? Нет, ее опять не было. Непот все еще управлял Дальней Испанией, но его брат Целер сидел среди консуляров. Время самому управлять своей провинцией, Дальней Галлией.

— Когда вы ознакомитесь с моим lex agraria, вы увидите, что он не преувеличивает наши реальные возможности. Никакого давления на сегодняшних землевладельцев, чтобы они продали свои участки государству. Закон не предусматривает и снижения цены на землю. Государство будет покупать ее по цене, определенной нашими уважаемыми цензорами Гаем Скрибонием Курионом и Гаем Кассием Лонгином. Существующие документы на землю считаются законными и оспариваться в суде не будут. Другими словами, если человек передвинул пограничные камни и никто не оспорил его действия, то площадь покупаемой земли будет определяться по состоянию на день продажи. Ни один получатель земли не сможет продать ее или съехать с нее в течение двадцати лет. И наконец, почтенные отцы, закон предлагает приобретать и распределять землю под наблюдением комиссии из двадцати старших всадников и сенаторов. Если Палата предоставит мне consultum, который я представлю народу, тогда она получит привилегию выбрать двадцать всадников и сенаторов для формирования комиссии. Если я не получу consultum, тогда эта привилегия переходит к народу. Будет также задействован комитет из пяти консуляров, наблюдающих за работой членов комиссии. Лично я ни в чем не буду принимать участия. Ни в комиссии, ни в комитете. Не должно возникнуть и тени подозрения в том, что Гай Юлий Цезарь стремится обогатиться или стать патроном тех, кого переселяют согласно lex Iulia agraria.

Цезарь вздохнул, улыбнулся, поднял руки.

— На сегодня достаточно, уважаемые члены Палаты. Я даю вам двенадцать дней на чтение законопроекта и подготовку к дебатам. Это значит, следующее заседание по обсуждению lex Iulia agraria состоится за шестнадцать дней до февральских календ. Но через пять дней Палата соберется снова. Это будет за семь дней до январских ид. — Он озорно улыбнулся. — Поскольку я не хочу слишком обременять вас, то приказал отнести двести пятьдесят экземпляров закона в дома двухсот пятидесяти самых пожилых членов этого органа. Пожалуйста, не забудьте о молодых сенаторах! Те из вас, кто читает быстро, после прочтения передайте ваш экземпляр молодым коллегам. Впрочем, я могу посоветовать младшим членам Сената попросить у старших разрешения ознакомиться с проектом совместно.

После этого Цезарь распустил собрание и ушел вместе с Крассом. Проходя мимо Помпея, Цезарь с серьезным видом поприветствовал Великого Человека кивком головы — не более.

У Катона нашлось что сказать, когда он вместе с Бибулом выходил из курии.

— Я прочту каждую строчку этих бесчисленных свитков! Я буду искать, за что зацепиться. Советую тебе сделать то же самое, Бибул, даже если ты ненавидишь читать законы. Нам всем необходимо прочитать.

— Он не оставил нам простора для критики своего проекта, если он на самом деле таков, как сказал Цезарь. Подвохов не найдется.

— Хочешь сказать, что ты — за этот закон? — рявкнул Катон.

— Конечно нет! — огрызнулся Бибул. — Я хочу сказать, что, если мы заблокируем его, это будет выглядеть скорее злобной выходкой, чем конструктивной критикой.

Катон был озадачен.

— А тебе не все равно?

— На самом деле все равно, но я надеялся на переработанную версию Сульпиция или Рулла — что-нибудь, к чему мы могли бы прицепиться. Нет смысла казаться народу более одиозными, чем это необходимо.

— Он слишком хорош для нас, — уныло протянул Метелл Сципион.

— Нет! — завопил Бибул. — Он не победит! Он не победит! Он не победит!

Через пять дней на заседании Сената обсуждали азиатских публиканов. На сей раз не было ведер — только один свиток, который Цезарь держал в руке.

— Данный вопрос мы не можем решить вот уже год, а в это время сборщики налогов, поступая безрассудно, систематически губят правление Рима в четырех восточных провинциях — Азии, Киликии, Сирии и Вифинии-Понте, — жестко начал Цезарь. — Суммы, которые цензоры назначили от имени казны, собрать невозможно. Каждый день, пока продолжается это позорное положение дел, наших друзей и союзников в восточных провинциях безжалостно обирают. И каждый день наши союзники в восточных провинциях проклинают Рим. Губернаторы этих провинций только тем и занимаются, что успокаивают сердитые делегации местных жителей и посылают ликторов и войска, чтобы те помогали сборщикам налогов выжимать деньги. Мы должны покончить с нашими потерями, почтенные отцы. Вот так, просто. У меня здесь законопроект, который я хочу представить в Трибутное собрание. Я намерен просить его снизить доходы от налогов с восточных провинций на одну треть. Дайте мне consultum. Две трети от чего-то намного больше, чем три трети от ничего.

Разумеется, Цезарь не получил consultum. Катон отговорил собрание, пустившись в рассуждения относительно философии Зенона и о том, как римское общество переделало ее в угоду себе.

На следующее утро вскоре после рассвета Цезарь созвал Трибутное собрание, наполнил его всадниками — сторонниками Красса и поставил вопрос на голосование.

— Если семнадцати месяцев предварительных обсуждений этого вопроса оказалось недостаточно, — заявил Цезарь, — то и семнадцати лет будет мало! Сегодня мы голосуем! А это значит, что документ для публиканов о снижении налогов должен быть готов не позднее чем через семнадцать дней!

Одного взгляда на лица заполнивших колодец комиций было достаточно, чтобы «хорошие люди» поняли: продолжать упорствовать в оппозиции опасно и бесполезно. Катон было заговорил, но его зашикали, а когда Бибул попытался что-то сказать, взметнулись кулаки. Такого быстрого голосования Рим еще не помнил. И доходы казны от восточных провинций оказались урезаны на одну треть. Толпа всадников приветствовала Цезаря и Марка Красса до хрипоты.

— Какое облегчение! — воскликнул сияющий Красc.

— Хотелось бы мне, чтобы все было так просто, — сказал Цезарь, вздохнув. — Если бы я смог так же быстро решить вопрос с lex agraria, все было бы кончено прежде, чем «хорошие» сумели организоваться. Твой закон — единственный, для которого мне не нужен был consultum. Глупые boni не поняли, что я все равно добьюсь своего!

— Одно меня смущает, Цезарь.

— Что именно?

— Плебейские трибуны уже месяц как вступили в должность, но ты обходишься без Ватиния. Публикуешь свои собственные законы. Я знаю Ватиния и уверен — он хороший клиент, но с тебя спросит за каждую услугу.

— С нас спросит, Марк, — спокойно поправил Цезарь.

— Весь Форум смущен. За целый месяц плебейские трибуны не опубликовали ни одного закона. Все спокойно, никакой суеты.

— У меня достаточно работы для Ватиния и Альфия. Но пока еще рано. Я — юрист, Марк, и эта работа мне нравится. Консулы-законодатели — редкое явление. Почему я должен уступать всю славу Цицерону? Нет, я подожду, когда у меня начнутся настоящие трудности с lex agraria. Вот тогда я спущу с поводка Ватиния и Альфия. Просто чтобы запутать всех.

— Я действительно должен прочитать все эти документы? — спросил Красc.

— Было бы неплохо, потому что у тебя могут возникнуть несколько блестящих идей. Конечно, с твоей точки зрения, там все правильно.

— Ты меня не обманешь, Гай. В мире нет способа расселить восемьдесят тысяч людей, выделив десять югеров каждому, не используя при этом земли Кампании и Капуи.

— Я и не думал, что обману тебя. Но пока я не хочу снимать покрывало с клетки этого зверя.

— Тогда я рад, что перестал заниматься фермерством.

— А почему?

— Слишком хлопотно, и прибыли мало. Все эти югеры с овцами, пастухами, постоянные споры с работниками — эти люди такие бездельники, Гай! Посмотри на Аттика. Насколько уж я ненавижу этого человека, но не могу не признать: он достаточно умен, чтобы использовать под пастбища полмиллиона югеров земли в Италии. Люди вроде него любят говорить, что у них полмиллиона югеров под пастбищами, и это действительно почти так. Лукулл — отличный пример. Больше денег, чем ума. Или вкуса, хотя с этим он бы не согласился. Ни я, ни всадники не будут против твоего законопроекта. Использование общественной земли под пастбища с разрешения государства — развлечение для сенаторов, но не дело для всадников. Такой род занятий может дать сенатору ценз в один миллион сестерциев. Но что такое миллион сестерциев, Цезарь? Каких-то сорок талантов! Я могу выдавить такую сумму за один день из… — Тут он усмехнулся и пожал плечами: — Лучше не говорить. Ты можешь донести цензорам.

Цезарь подхватил складки тоги и побежал через Нижний Форум в направлении к Велабру.

— Гай Курион! Гай Кассий! Идите к палатке цензоров! Я хочу кое-что сообщить вам!

К большому удивлению нескольких сотен всадников и завсегдатаев Форума, Красc собрал свою тогу в складки и погнался за Цезарем с криком:

— Не надо! Не надо!

Цезарь остановился, подождал Красса, и они оба расхохотались. Потом направились в Общественный дом. Как необычно! Два самых знаменитых человека в Риме бегают по городу. О, неужели луна даже не шелохнулась?

Весь январь не ослабевал поединок между Цезарем и boni из-за закона о земле. На каждом заседании, когда начиналось обсуждение, Катон устраивал обструкцию. Желая узнать, действует ли еще прежняя тактика, Цезарь наконец приказал своим ликторам вывести Катона и поместить в Лаутумию. Boni сопровождали его, аплодируя. Катон шагал с высоко поднятой головой и с видом мученика на лошадином лице… Нет, это не сработает. Цезарь отозвал ликторов. Катон возвратился на свое место, и обструкция продолжалась.

Оставалось обратиться к народу без этого неуловимого сенаторского декрета. Теперь Цезарю предстояло организовать предварительное обсуждение в течение февраля, когда фасции будут у Бибула и он сможет легально возражать консулу без фасций. Когда же состоится голосование? В феврале или в марте? Никто не знал.

— Если ты так возражаешь против закона, Марк Бибул, — крикнул Цезарь на первом contio в Трибутном собрании, — тогда скажи мне почему! Недостаточно просто стоять здесь и кричать, что ты против. Нужно объяснить этому законному собранию народа, против чего именно ты протестуешь! Я предлагаю шанс людям, у которых нет никакого шанса! Они получат землю, не доводя государство до банкротства, не обманывая, не принуждая к разорению старых землевладельцев! Но ты только твердишь: «Я против, я против, я против!» Скажи нам, почему?

— Я против, потому что это твой закон, Цезарь! Только поэтому! Все, что ты делаешь, — проклято, все твое — нечестиво, от демонов преисподней!

— Ты говоришь загадками, Марк Бибул! Будь точнее, отбрось эмоции. Скажи нам, почему ты отвергаешь столь необходимый закон! Пожалуйста, растолкуй: в чем заключается твоя критика?

— У меня нет критических замечаний, но все равно я против!

На Форуме присутствовали несколько тысяч, но воцарилась почти полная тишина. В толпе мелькали новые лица. Там были не только всадники и молодые люди из «Клуба Клодия» или завсегдатаи Форума. Помпей привел в Рим своих ветеранов, готовых как к голосованию, так и к драке — никто не знал, чем именно все закончится. Это были специально отобранные люди, по равному числу от тридцати одной сельской трибы, и поэтому очень ценные для голосования. Но и в драке они весьма пригодятся.

Цезарь повернулся к Бибулу и простер к нему руки, взывая:

— Марк Бибул, почему ты отвергаешь очень хороший и очень нужный закон? Неужели ты не найдешь в себе сил помочь народу, вместо того чтобы мешать ему? Неужели, глядя на эти лица, ты не видишь, что народ не отвергнет моего законопроекта? Этот закон нужен всему Риму! А ты собираешься наказать Рим только потому, что тебе не нравлюсь я? Ты караешь весь Рим из-за одного-единственного человека по имени Гай Юлий Цезарь? Разве это достойно консула? Разве это достойно Кальпурния Бибула?

— Да, это достойно Кальпурния Бибула! — выкрикнул с ростры младший консул. — Я — авгур, я вижу отродье преисподней, когда смотрю на него! Ты — злой демон, и все, что ты делаешь, — демонское! Ничего хорошего нельзя ждать от любого твоего закона! По этой причине я объявляю, что каждый комициальный день до конца этого года будет выходным, и ни одного собрания народа или плебса не произойдет!

Он приподнялся на цыпочки, вытянув вдоль тела руки, сжатые в кулаки. Массивные складки тоги, которые он держал на согнутой левой руке, стали распускаться.

— Я делаю это, так как знаю, что прав, прибегая к религиозному запрету! Ибо говорю тебе сейчас, Гай Юлий Цезарь: мне безразлично, что каждая душа во всей Италии, пребывающая во мраке невежества, хочет этого закона! Пока я консул, они его не получат!

Ненависть была настолько ощутимой, что присутствующие — из тех, кто не принадлежал к политической партии того или другого консула, — вздрогнули и украдкой просунули большой палец руки между средним и безымянным, а указательный и мизинец вытянули, как два рога, — знак, ограждающий от демонского глаза.

— Тритесь об него, как собаки! — кричал Бибул толпе. — Целуйте его, предлагайте ему себя! Если уж вы так хотите этого закона, тогда давайте, приступайте! Но пока я консул, вы никогда не получите его! Никогда, никогда, никогда!

Что тут началось! Шиканье, насмешки, крики, проклятия, свист. И это было так громогласно и ужасно, что Бибул собрал тогу на левую руку, повернулся и сошел с ростры. Но ушел он не очень далеко — только чтобы быть в безопасности. Он и его ликторы встали на ступени курии Гостилия и стали слушать.

И как по волшебству, ругань превратилась в приветственные крики, которые были слышны даже на Овощном рынке. Это Цезарь вывел на передний край ростры Помпея.

Великий Человек был в гневе. Гнев помог ему подобрать нужные слова и дал силу произнести их. То, что он сказал, не понравилось ни Бибулу, ни Катону, стоявшему рядом с ним.

— Гней Помпей Магн, окажешь ли ты мне поддержку против оппонентов этого закона? — громко крикнул Цезарь.

— Пусть только кто-нибудь посмеет обнажить меч против твоего закона, Гай Юлий Цезарь, и я подставлю свой щит! — так же громко ответил Помпей.

Затем на ростре появился Красc.

— Я, Марк Лициний Красc, заявляю, что это лучший закон из всех, что когда-либо принимался Римом! — гаркнул он. — Тем из вас, кто беспокоится о своей собственности, даю слово: ни один человек не лишится этой собственности! Напротив, все заинтересованные лица могут ожидать прибыли!

Потрясенный Катон повернулся к Бибулу.

— О боги, Марк Бибул, ты видишь то же, что вижу и я? — еле выговорил он.

— Эта тройка — вместе!

— Закон о земле — это вообще не Цезарь! Это Помпей! Мы не на того нападали!

— Нет, Катон, ты неправ. Цезарь — олицетворение ада. Но я вижу то же, что видишь и ты. Помпей — главный инициатор. Конечно, он! Что получит Цезарь, кроме денег? Он работает на Помпея. Все это время он работал на Помпея. И Красc тоже в этом участвует. Тройка негодяев во главе с Помпеем. Именно его ветераны выиграют от Цезарева закона о земле, мы ведь это знали заранее. Но Цезарь пустил нам пыль в глаза, приплел сюда городских бедняков — о, тени Гракхов и Сульпиция!

Аплодисменты гремели оглушительно. Бибул с Катоном сошли с лестницы курии Гостилия и направились в сторону Аргилета.

— Немного изменим нашу тактику, Катон, — сказал Бибул, когда они отошли довольно далеко от вопящей толпы и могли слышать друг друга. — Отныне наша цель — Помпей.

— Его легче сломать, чем Цезаря, — проговорил Катон сквозь зубы.

— Любого сломать легче, чем Цезаря. Но не волнуйся, Катон. Уничтожив Помпея, мы разорвем эту коалицию. Как только Цезарь окажется один, мы и его достанем.

— Это был умный трюк — объявить все комициальные дни feriae до конца года, Марк Бибул.

— Я заимствовал его у Суллы. Но на этом я не остановлюсь. Я пойду дальше Суллы, уверяю тебя. Если я не смогу помешать им издавать законы, то объявлю их действия незаконными, — отозвался Бибул.

— Я начинаю думать, что Бибул немного не в себе, — сказал Цезарь Сервилии вечером того дня. — Этот внезапный бред об аде и демонах преисподней просто внушает ужас, волосы встают дыбом. Ненависть — это одно, но тут примешивается что-то еще. В этом нет здравого смысла, нет логики. — Светлые глаза Цезаря словно полиняли, теперь они стали похожи на глаза Суллы. — Народ это тоже почувствовал, и ему не понравилось увиденное. Политическое поношение — это одно, Сервилия, с этим можно как-то справляться. Но сегодняшнее поведение Бибула открыло, что наша с ним распря находится на такой плоскости, где человеческими отношениями и не пахнет. Словно мы — две силы. Я — абсолютное зло, он — абсолютное добро. Почему именно так получилось — для меня загадка. Полное отсутствие здравого смысла почему-то должно казаться стороннему наблюдателю демонстрацией добра. Люди считают, что именно зло нуждается в логике. Так, совершенно не понимая, что он делает, Бибул поставил меня в невыгодное положение. Фанатик представляет силы добра, а думающий человек при сравнении с ним выглядит злом. Все это слишком абсурдно, правда?

— Нет, — сказала Сервилия.

Она стояла над ним, распростертым на кровати. Ее руки сильно и ритмично массировали его спину.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, Цезарь. Эмоция очень сильна без всякой логики. Словно она существует отдельно от своего носителя. Бибул не склонится, даже будучи в замешательстве, в невыгодном положении, даже будучи унижен и вынужден склониться. Он не мог объяснить, почему он выступает против твоего закона. И все же он упорно продолжал быть против, с таким рвением, с такой силой! Я думаю, тебя ждут неприятности похуже.

— Ну спасибо, — проговорил Цезарь, повернув голову и глядя на нее с улыбкой.

— Я не смогу тебя утешить, говоря правду.

Сервилия присела на край кровати. Он подвинулся, освободив ей место возле себя. Затем она произнесла:

— Цезарь, я понимаю, что этот закон о земле должен частично удовлетворить нашего дорогого Помпея — даже слепой это видит. Но сегодня, когда вы трое стояли рядом, это выглядело как нечто большее, чем бескорыстная попытка решить одну из самых настоятельных проблем Рима — что делать с демобилизованными ветеранами!

Цезарь поднял голову.

— Ты была там?

— Была. У меня есть очень милое тайное местечко между курией Гостилия и Порциевой базиликой, так что я соревнуюсь с Фульвией.

— Ну и что, по-твоему, происходило? Я имею в виду, между нами троими.

— Вероятно, когда ты вывел Помпея, это показалось лишь тонким политическим ходом. Но появление Красса заставило меня насторожиться. Я вспомнила те времена, когда они с Помпеем были консулами. Однако сегодня между ними находился ты. Они стояли спокойно, не глядели друг на друга со злобой. Вы трое казались похожими на трехглавую гору. Очень выразительно! Толпа быстро забыла Бибула, и это хорошо. Признаюсь, мне было интересно. Цезарь, неужели ты заключил союз с Помпеем Магном?

— Конечно нет, — твердо отверг он. — У меня союз с Крассом и с несколькими банкирами. Но Магн не дурак, даже ты это признаешь. Я ему нужен, чтобы получить землю для ветеранов и ратифицировать его восточные соглашения. С другой стороны, моя главная задача — разобраться в финансовой неразберихе, которую внесли его завоевания на Востоке. Во многих отношениях Магн скорее затруднил положение Рима, чем помог ему. Все очень много тратят и дают слишком много уступок выборщикам. Моя политика на этот год, Сервилия, — выселить из Рима как можно больше бедных, чтобы уменьшить количество зерна, выдаваемого в благотворительных целях. Это облегчит положение казны и позволит выйти из тупика, в который мы зашли с контрактами по сбору налогов. Обе проблемы чисто фискальные, уверяю тебя. Я намерен идти дальше, чем Сулла. Я не позволю губернаторам ворочать провинциями, как своей собственностью. Все это сделает меня героем в глазах всадников.

Она немного успокоилась. В его словах был смысл. Но, возвращаясь домой, Сервилия все-таки чувствовала какое-то беспокойство. Цезарь хитрый. И безжалостный. Если это в интересах политики, он может и солгать ей. Вероятно, он — самый умный человек за всю историю Рима. Сервилия наблюдала за ним в те несколько месяцев, когда Цезарь работал над своим lex agraria, и не могла поверить, что он способен так ясно воспринимать вещи. На верхнем этаже Общественного дома Цезарь поместил сто писарей и заставил их делать копии всего, что он диктовал им — без единой запинки. Закон весом в один талант. Заранее подготовленный, убедительный.

Да, Сервилия любила его. Даже ужасное оскорбление — когда он отверг ее — не оттолкнуло Сервилию. Могло ли что-либо отвратить ее от этого человека? Ей было необходимо считать своего любовника умнее, одареннее, способнее всех в Риме. Если она будет так думать, это успокоит ее гордость. Она, Сервилия, — и чтобы приползла обратно к человеку, который не был лучшим во всем Риме? Невозможно. Нет, человек из рода Цезарей не свяжется с выскочкой Помпеем из Пицена! Особенно если дочь Цезаря помолвлена с сыном человека, которого Помпей убил. Брут ждал ее.

Сервилия была не в настроении разговаривать с сыном. Раньше она могла просто приказать ему уйти. Но в эти дни она проявляла к нему большее терпение. Не потому, что Цезарь сказал ей, будто она слишком строга с сыном, а потому, что отказ Цезаря жениться на ней изменил ситуацию. Впервые ее разум (зло?) не смог справиться с ее эмоциями (добро?). Возвратившись домой после того ужасного разговора, Сервилия дала волю своему горю, гневу, боли. Домашние были потрясены, слуги разбежались. Брут закрылся у себя в комнатах. Он слушал. Потом Сервилия ворвалась в его кабинет и рассказала ему, что она думает о Гае Юлии Цезаре, который не желает жениться на ней, потому что она была неверной женой.

— «Неверной»! — визжала она и рвала на себе волосы. Лицо и грудь над вырезом платья Сервилия расцарапала до крови своими ужасными ногтями. — Неверная! С ним, только с ним! Но я недостаточно хороша для человека из рода Юлиев Цезарей, чья жена должна быть вне любых подозрений! Ты этому веришь? Я — недостаточно хороша!

Это было ее ошибкой. И вскоре Сервилия поняла это. Во-первых, отказ Цезаря еще больше укрепил помолвку Брута с Юлией. Отступила опасность, что общество плохо воспримет союз родителей жениха и невесты — формальный инцест, даже если и отсутствует кровная связь. Законы Рима относительно степени единокровности, допускаемой при заключении брака, были достаточно неопределенны, скорее — и чаще всего — это был вопрос mos maiorum, чем специального закона, записанного на таблицах. Естественно, сестра не должна была выходить замуж за брата. Но когда вопрос стоял о браке племянника или племянницы с тетей или, соответственно, дядей, только обычай и традиция, а также общественное неодобрение могли помешать этому. Браки между двоюродными братьями и сестрами вообще были частым явлением. Таким образом, никто не мог, ни по закону, ни по религиозным соображениям, предать проклятию двойной брак Цезаря с Сервилией и Брута с Юлией. Но, без сомнения, такое никому не понравится!

А Брут был сыном своей матери. Он любил, чтобы общество одобряло все, что он делает. Неофициальный союз его матери с отцом Юлии был все-таки меньшим позором: римляне прагматичны в подобных вещах, потому что подобные вещи случаются, как на них ни смотри.

Вторая ошибка Сервилии заключалась в том, что вспышка ее гнева заставила Брута взглянуть на свою мать как на обычную женщину, а не как на олицетворение власти. Истерика Сервилии посеяла в нем маленькое зернышко презрения к ней. Он не избавился от страха, но теперь мог справиться с этим страхом, не теряя самообладания.

Сейчас Сервилия улыбнулась, села и приготовилась поболтать с ним. О, хоть бы его кожа стала почище! Шрамы под этой неопрятной щетиной, наверное, очень страшны. Они никогда не исчезнут.

— В чем дело, Брут? — мило спросила она.

— Ты не против, если я спрошу у Цезаря, можем ли мы с Юлией пожениться уже в следующем месяце?

Сервилия удивилась:

— А почему это пришло тебе в голову?

— Да так. Просто мы с ней помолвлены уже столько лет… Юлии уже семнадцать. Очень многие девушки выходят замуж в этом возрасте.

— Это правда. Цицерон позволил Туллии выйти замуж в шестнадцать, но он — не такой уж важный пример. Однако семнадцать лет — вполне приемлемо для представителей настоящей аристократии. Если никто из вас не передумал. — Сервилия улыбнулась, послала сыну воздушный поцелуй. — Почему бы и нет?

Прежняя власть ее над сыном была восстановлена.

— Ты предпочитаешь спросить Цезаря сама, мама, или это должен сделать я?

— Конечно, ты, — ответила Сервилия. — Это замечательно! Свадьба через месяц! Кто знает? Мы с Цезарем скоро можем стать дедушкой и бабушкой.

И Брут отправился к своей Юлии.

— Я спросил свою мать, не будет ли она против, если мы поженимся в следующем месяце, — сказал он, нежно поцеловав Юлию и подводя ее к ложу, где они могли сесть рядом. — Она считает, что это просто замечательно. Поэтому я собираюсь просить об этом твоего отца, как только его увижу.

Юлия молчала. О, как она надеялась, что у нее будет еще один год свободы! Но нет, этого не случится. И если подумать, не лучше ли сделать так, как предлагает Брут? Чем больше времени пройдет до свадьбы, тем ненавистнее ей будет сама мысль об этом браке. Надо решаться! Поэтому она тихо проговорила:

— Это замечательно, Брут.

— Ты думаешь, твой отец примет нас сейчас? — тут же спросил он.

— Уже темно, но он так рано не ложится. Он закончил работать над законом о земле, а теперь трудится над чем-то еще. Сто писарей еще у нас. Интересно, что сказала бы Помпея, если бы узнала, что ее прежние комнаты превращены в конторы?

— Твой отец не собирается больше жениться?

— Кажется, нет. Не думаю, что он хотел жениться и на Помпее. Он любил мою маму.

Смуглый лоб Брута покрылся складками.

— Любовь — это замечательно, хотя я рад, что он не женился на моей матери. Твоя мать была такой красивой?

— Я помню ее, но смутно. Она не была яркой красавицей, а папа очень подолгу бывал в отъезде. Впрочем, вряд ли папа относился к ней так, как многие мужчины относятся к своим женам. Вероятно, он никогда не будет ценить свою жену просто потому, что она — его законная супруга. Моя мама была ему, скорее, сестрой. Они выросли вместе, и это укрепило их союз.

Юлия поднялась.

— Пойдем поищем бабушку. Я всегда сначала посылаю к папе ее. Она не боится входить к нему.

— А ты боишься?

— О, он не бывает груб со мной или даже резок. Но он всегда очень занят, а я так его люблю, Брут! Мне всегда кажется, что мои маленькие проблемы только отвлекают его и мешают ему работать.

Ее бережное, мудрое отношение к чувствам других было одной из причин страстной любви Брута к Юлии. Он уже начал ладить с матерью, а после женитьбы на Юлии общаться с нею ему будет все легче и легче.

Но Аврелия была простужена и рано легла спать. Юлия сама постучала в дверь кабинета отца.

— Папа, ты можешь принять нас? — спросила она, не открывая двери.

Цезарь сам, улыбаясь, открыл дверь, поцеловал дочь в щеку, пожал Бруту руку. Они вошли в комнату, освещаемую мигающим светом ламп. Цезарь использовал лучшее масло и фитили из чистого льна, а это означало отсутствие дыма и сильного запаха горящей пакли.

— Вот неожиданность, — сказал он. — Хотите вина?

Брут покачал головой. Юлия засмеялась.

— Папа, я знаю, как ты занят, поэтому мы не займем много времени. Мы хотим пожениться в следующем месяце.

Как ему удалось сдержаться? На лице не дрогнул ни один мускул. Взгляд, устремленный на молодых людей, оставался прежним. Но что-то изменилось.

— Почему так поспешно? — спросил он Брута.

Брут ответил, заикаясь:

— Видишь ли, Цезарь, мы помолвлены уже почти девять лет, и Юлии исполнилось семнадцать. Мы не передумали и очень любим друг друга. Многие девушки выходят замуж в семнадцать лет. Мама говорит, что Юния выйдет замуж в семнадцать. И Юнилла — тоже. Как и Юлия, они помолвлены с мужчинами, а не с мальчиками.

— Вы были… неблагоразумны? — спокойно спросил Цезарь.

Даже в красноватом свете лампы видно было, как покраснела Юлия.

— О, папа, конечно нет! — воскликнула она.

— Значит, вы хотите сказать, что если не женитесь, то можете поддаться искушению? — продолжал допытываться юрист.

— Нет, папа, нет! — В глазах Юлии появились слезы, она сжала руки. — Это совсем не так!

— Нет, не в этом дело, — начиная сердиться, заговорил Брут. — Я пришел, будучи честным перед тобой, Цезарь. Почему ты приписываешь мне бесчестие?

— Ты неправ, — спокойно возразил Цезарь. — Отец должен спрашивать о таких вещах, Брут. Я уже достаточно давно взрослый человек. Большинство отцов охраняют своих дочерей. Прости, если я рассердил тебя. Я ни в коем случае не хотел тебя оскорбить. Но глуп будет тот отец, который не поинтересуется о таких вещах.

— Да, я понимаю, — пробормотал Брут.

— Тогда мы можем пожениться? — настаивала Юлия, желая, чтобы судьба ее была решена поскорее.

— Нет, — ответил Цезарь.

Наступило молчание. Юлия почувствовала себя так, словно с ее плеч сняли огромный груз. Цезарь не смотрел на Брута. Он пристально глядел на свою дочь.

— Почему нет? — спросил Брут.

— Речь шла о восемнадцати годах. Значит, надо ждать еще год. Мою бедную первую маленькую жену выдали замуж в семь лет. Не имеет значения, что мы с ней были счастливы, когда стали мужем и женой. Я поклялся, что, если у меня будет дочь, она проживет свое детство как ребенок. Восемнадцать, Брут. Не раньше.

— Мы попытались, — сказала жениху Юлия, когда они вышли из кабинета Цезаря и закрыли за собой дверь. — Не переживай так, Брут, дорогой.

— Но я переживаю! — крикнул он, не выдержал и заплакал.

И, отпустив разочарованного Брута горевать весь обратный путь домой, Юлия вернулась в свои комнаты. Она пошла в свою просторную спальню, взяла с полки бюст Помпея. Приложила его щеку к своей, протанцевала с ним в гостиную. Юлия была невероятно счастлива. Она оставалась с ним. Она по-прежнему принадлежала ему!

Добравшись до дома Децима Силана, Брут уже успокоился.

— Если подумать, то и я считаю, что свадьбу лучше сыграть в нынешнем году, а не в следующем, — объявила Сервилия из своей гостиной, когда он на цыпочках крался к себе, стараясь пройти мимо нее незаметно.

Брут заглянул в гостиную.

— Почему? — осведомился он.

— Потому что через год ваша свадьба отчасти лишит блеска свадьбу Юнии и Ватии Исаврийского, — объяснила Сервилия.

— Тогда приготовься к разочарованию, мама. Цезарь сказал «нет». Юлия выйдет замуж только в восемнадцать лет.

Сервилия невероятно удивилась.

— Что?

— Цезарь сказал «нет».

Она нахмурилась, сжала губы.

— Как странно! Но почему?

— Это каким-то образом связано с его первой женой. Он сказал, что ей было всего семь. Поэтому Юлии должно исполниться полных восемнадцать.

— Какая ерунда!

— Он — pater familias Юлии, мама, он решает.

— Ах да, но этот pater familias ничего не делает из пустого каприза. Что у него на уме на самом деле?

— Я поверил тому, что он сказал, мама. Хотя сначала он был неприветлив. Хотел знать, были ли мы с Юлией…

— Он спросил об этом? — Черные глаза Сервилии сверкнули. — А ты?..

— Нет!

— «Да» выбило бы меня из кресла, уверяю тебя. Ты не находчив, Брут. Тебе надо было сказать «да». Тогда у него не было бы выбора. Он был бы вынужден разрешить вам пожениться сейчас.

— Брак из-за бесчестия — ниже нас! — резко произнес Брут.

Сервилия отвернулась.

— Иногда, сын мой, ты напоминаешь мне Катона. Уйди!

В одном отношении объявление Бибулом праздничными (скорее, выходными, то есть без запрещения торговать на рынке или заседать в суде) всех комициальных дней до конца года оказалось полезным. Два года назад тогдашний консул Пупий Пизон Фругий провел закон lex Pupia, запрещающий Сенату собираться в комициальный день. Закон имел целью уменьшить власть старшего консула, усиленную законом Авла Габиния, отменявшим обычные сенаторские дела в феврале, месяце младшего консула. Большая часть января состояла из комициальных дней. Это означало, что из-за закона Пизона Фругия Сенат не мог устраивать заседаний в эти дни.

Цезарю нужны были собрания в комициях. Ни он, ни Ватиний не имели права проводить законы через Сенат, который только рекомендовал законопроекты, но не мог принимать их. Тогда как обойти эдикт Бибула, срывающий все планы?

Цезарь созвал коллегию понтификов и дал указание жрецам, ведавшим Сивиллиными книгами, просмотреть священные свитки предсказаний и найти, где именно сказано, что в нынешнем году комициальные дни должны быть объявлены праздниками. Одновременно с тем главный авгур Мессала Руф созвал коллегию авгуров. Результатом всего этого стал вердикт: Бибул превысил свои авгурские полномочия. Комициальные дни нельзя отменять по религиозным мотивам из-за желания только одного человека.

Пока продолжались предварительные слушания закона о земле, Цезарь решил вынести на обсуждение новый вопрос — о ратификации Помпеевых соглашений на Востоке. Умело маневрируя, Цезарь созвал Сенат в комициальный день в конце января на совершенно законных основаниях, поскольку в тот день не созывалось собрание. Когда четыре плебейских трибуна, принадлежавших «хорошим людям», спешно бросились созывать Плебейское собрание, чтобы сорвать планы Цезаря, их задержали члены «Клуба Клодия». Клодий был счастлив оказать услугу человеку, которому удалось перевести его в плебеи.

— Совершенно необходимо ратифицировать соглашения и договоры, заключенные Гнем Помпеем Магном на Востоке, — сказал Цезарь. — Если мы будем получать с них дань, то это должно быть санкционировано Сенатом Рима или одним из его комиций. Иностранные дела никогда не касались комиций, которые не понимают ни самих этих дел, ни того, как следует их вести. Двухгодичной бездеятельностью Сената казне был причинен огромный ущерб, и я намерен положить этому конец. Публиканами были определены очень высокие налоги с восточных провинций, и в результате они ничего не смогли получить. Теперь с этим покончено. Но речь идет не только об этих доходах. Существуют цари и могущественные города, расположенные на новых территориях Рима, а также государства-клиенты, согласные платить Риму большие суммы в обмен на их защиту. Возьмите тетрарха Деиотара из Галатии, который заключил договор с Гнеем Помпеем! Договор о том, что после ратификации он будет вносить в казну пятьсот талантов в год. Другими словами, не ратифицируя этот договор, Рим уже потерял тысячу талантов только от одной Галатии! А еще есть Сампсикерам, Абгар, Гиркан, Фарнак, Тигран, Ариобарзан Филопатор и несколько мелких князьков по всему Евфрату. Все они согласны платить высокую дань, но она до сих пор не собрана, потому что договоры, заключенные с ними, не ратифицированы. Рим богат, однако он должен стать богаче! Чтобы усмирить одну только Италию и навести в ней порядок, Риму нужно больше, чем он имеет. Я собрал вас, чтобы попросить не откладывать эту проблему, а рассмотреть все заключенные Помпеем договоры и ликвидировать разногласия.

Старший консул перевел дух и в упор посмотрел на Катона.

— Одно предупреждение. Если Палата откажется ратифицировать все, что касается Востока, я постараюсь, чтобы это немедленно сделал плебс. Я, патриций, не буду предлагать плебсу какую-либо помощь. Это ваш единственный шанс, почтенные отцы. Или вы выполните требуемое сейчас, или плебс устроит вам бойню. Мне все равно, каким способом решится эта проблема, но так или иначе она будет решена!

— Нет! — крикнул Лукулл, сидящий среди консуляров. — Нет, нет, нет! А как же мои соглашения на Востоке? Помпей ничего не завоевывал! Завоевывал я! Все, что делал Помпей, — это приобретал славу, которая по праву должна была принадлежать мне! Это я покорил Восток. У меня были свои соглашения, которые надо было осуществлять! Прямо скажу тебе, Гай Цезарь, что не позволю Палате ратифицировать любой договор, заключенный от имени Рима безродным мужланом! Задирает нос перед нами, точно царь! Вышагивает по Риму разряженный! Нет, нет, нет!

Цезарь не выдержал.

— Луций Лициний Лукулл, выйди сюда! — во весь голос заорал Цезарь. — Встань перед возвышением!

Они никогда не нравились друг другу, хотя, по идее, напротив, должны были бы испытывать взаимную симпатию: оба знатные аристократы, оба преданы Сулле. И может быть, в этом крылась причина их разногласий — в ревности Лукулла к более молодому человеку, племяннику Суллы по браку. Именно Лукулл пустил некогда сплетню о том, что Цезарь был мальчиком-любовником у старого царя Никомеда. А Бибул подхватил эту сплетню и разнес дальше.

В те дни Лукулл был худощав, элегантен и являлся в высшей степени способным губернатором и полководцем. Но время и страсть к наркотическим веществам, не говоря уже о вине и экзотической пище, отомстили ему. Они разрушили его организм: тело обвисло, выросло брюхо, лицо оплыло, серые глаза почти ослепли. Прежний Лукулл никогда бы не подчинился гневному окрику. Но Лукулл нынешний неверной походкой пересек мозаичный пол и встал перед Цезарем. Подняв голову, он глядел на него с открытым ртом.

— Луций Лициний Лукулл, — уже тише, но все еще строго проговорил Цезарь, — предупреждаю тебя: возьми свои слова обратно, или я прикажу плебсу сделать с тобой то, что он сделал с Сервилием Цепионом! Тебя привлекут к суду за то, что ты не справился с поручением Сената и народа Рима покорить Восток и покончить там с двумя царями. Я привлеку тебя к суду и прослежу, чтобы тебя отправили в вечную ссылку на самый дрянной и самый отдаленный остров в Нашем море! И там у тебя не хватит денег даже на новую тунику! Ясно тебе? Ты понял? Не раздражай меня, потому что я говорю серьезно!

В Палате стояла мертвая тишина. Ни Бибул, ни Катон не шелохнулись. Когда Цезарь был таким, все считали, что не стоит рисковать. Такой Цезарь ясно демонстрировал, каким он может стать, если его вовремя не остановить! Больше, чем автократом. Царем. Но царю необходима армия. Поэтому Цезарю нельзя позволить иметь армию. При Сулле ни Бибул, ни Катон не были еще в том возрасте, чтобы участвовать в политической жизни Рима, хотя Бибул его помнил. Сейчас в Цезаре легко угадывался Сулла. Или то, кем они считали Суллу. Помпей — ничто, у него нет достойного происхождения. О боги, но у Цезаря оно есть!

Лукулл встал на колени и заплакал, пуская слюни. Он умолял о прощении так, как покоренный князек мог бы умолять царя Митридата или царя Тиграна, а Сенат в ужасе смотрел на эту драму. Это было неприлично и унижало всех присутствующих в курии сенаторов.

— Ликторы, уведите его домой, — приказал Цезарь.

Все продолжали молчать. Два ликтора из числа принадлежавших старшему консулу осторожно взяли Лукулла под руки, подняли и вывели его, плачущего и стонущего, из помещения.

— Очень хорошо, — проговорил Цезарь. — Так как же мы поступим? Согласна ли Палата ратифицировать восточные соглашения или я представлю их плебсу как lex Vatiniae?

— Тащи свой хлам плебсу! — крикнул Бибул.

— Тащи плебсу! — повторил Катон.

Когда Цезарь объявил голосование, почти никто не встал справа от него. Сенат решил, что любая альтернатива предпочтительнее. Нельзя разрешить Цезарю поступать по-своему. Пусть Цезарь несет этот законопроект плебсу. Там все увидят, что это — свидетельство высокомерия Помпея и самоуверенности Цезаря. Никому не нравится, когда им управляют, а сегодня поведение Цезаря отчаянно смахивало на самоуправство. Лучше уж умереть, чем жить еще при одном диктаторе.

— Им это не понравилось, и Помпей очень расстроен, — сказал Красc после этого очень короткого собрания.

— Какой выбор они мне оставили, Марк? Что я должен делать? Ничего? — раздраженно спросил Цезарь.

— Фактически ничего, — ответил хороший друг, отлично зная, что на его слова не обратят внимания. — Они знают, что ты любишь работать, они знают, что ты любишь доводить дело до конца. Твой консульский год сведется к поединку. Вы с Бибулом так и будете разбираться, чья сила воли сильнее. Им очень не нравится, когда их принуждают к чему-либо. Им очень не нравится, когда им говорят, что они — сборище боязливых старух. Они ненавидят любое проявление силы. Ты не виноват. Ты — прирожденный автократ, Гай. И постепенно проявляется твоя неслыханная мощь, похожая на два боевых тарана, ударяющих синхронно. Boni — твои естественные враги. Но ты превращаешь во врага весь Сенат. Я смотрел на их лица, пока Лукулл пресмыкался у твоих ног. Он не собирался подавать пример. Он слишком стар, чтобы быть таким хитрым, но тем не менее он послужил примером. Каждый из них увидел в нем себя — стоящего на коленях и умоляющего о прощении, пока ты высишься над ними, как монарх.

— Это же абсолютная чушь!

— Для тебя — да. Для них — нет. Если ты хочешь моего совета, Цезарь, тогда до конца года ничего не делай. Оставь ратификацию Востока, оставь законопроект о земле. Сиди и улыбайся, соглашайся с ними, лижи им задницы. Тогда, может быть, они простят тебя.

— Я скорее присоединюсь к Лукуллу на том островке в Нашем море, чем буду лизать им задницы! — сквозь зубы пробормотал Цезарь.

Красc вздохнул.

— Я так и думал, что ты это скажешь. В таком случае, Цезарь, решай сам.

— Ты хочешь меня покинуть?

— Нет. Для этого я слишком деловой человек. Ты добиваешься доходов для делового мира, поэтому комиций дадут тебе все, чего ты захочешь. Но лучше приглядывай за Помпеем. Он более ненадежен, чем я. Он просто спит и видит себя среди нас.

Итак, Публий Ватиний вынес на Плебейское собрание вопрос о ратификации восточных соглашений в серии законов, исходящих из начального общего закона относительно действий Помпея. Но проблема заключалась в том, что после начальной эйфории плебсу надоело это бесконечное законотворчество, и он призвал Ватиния поскорее кончать с тягомотиной. Без указаний Цезаря (который был верен своему слову не руководить Ватинием) сын нового римского гражданина из Альбы Фуценции ничего не понимал ни в назначении дани, ни в определении границ царств. Поэтому плебс допускал грубые ошибки от акта к акту, постоянно занижая дань и слишком туманно определяя границы. Boni, со своей стороны, допустили все это, поскольку в течение всего месяца им не удалось наложить вето ни на один аспект деятельности Ватиния. Они решили жаловаться — громко и долго — после того, как все это закончится, и использовать происходящее как пример того, что происходит, когда прерогативы Сената узурпируются законодательными органами. Но Цезарь их предупредил:

— Не приходите ко мне плакаться! У вас был шанс, но вы отказались им воспользоваться. Жалуйтесь теперь плебсу. Или, что еще лучше, коль скоро вы отказались выполнять свои обязанности, научите плебс, как составлять договоры и определять дань. Кажется, теперь именно плебсу и предстоит это делать. Прецедент уже есть.

Но все это бледнело перед перспективой голосования в Трибутном собрании по вопросу о земле. Прошло достаточно времени и предварительных обсуждений. На восемнадцатый день февраля Цезарь созвал для голосования Трибутное собрание — несмотря на то, что в этом месяце фасции были у Бибула.

К этому времени ветераны, которых отобрал Помпей, прибыли голосовать. При их поддержке закон lex Iulia agraria должен пройти. Настолько огромной была собравшаяся толпа, что Цезарь решил не проводить голосования в колодце комиций. Он поднялся на платформу у храма Кастора и Поллукса и не стал тратить время на предисловия. Помпей выступал как авгур, а великий понтифик сам совершил молитвы и объявил жеребьевку, чтобы определить порядок, согласно которому трибы будут голосовать вскоре после того, как солнце взойдет над Эсквилином.

Первыми были вызваны голосовать граждане трибы Корнелия. И тут boni нанесли удар. Вслед за ликторами, несущими его фасции, Бибул продрался сквозь толпу, окружившую платформу, в сопровождении Катона, Агенобарба, Гая Пизона, Фавония и четверых плебейских трибунов во главе с Метеллом Сципионом. У подножия лестницы, со стороны храма Поллукса, ликторы остановились. Бибул быстро прошел мимо них и ступил на нижнюю ступеньку.

— Гай Юлий Цезарь, у тебя нет фасций! — крикнул он. — Это собрание неправомочно, потому что я, действующий консул на этот месяц, не давал согласия на его проведение! Распусти собрание, или я обвиню тебя!

Едва он произнес последнее слово, как толпа взревела и бросилась вперед. Это произошло так быстро, что ни один из четырех плебейских трибунов не успел наложить вето. Впрочем, стало так шумно, что никто бы этого вето не услышал. Бибула забросали грязью, а когда ликторы попытались защитить младшего консула, их схватили и избили до синяков. Сотни рук разломали на куски их фасции. Те же руки схватили Бибула, осыпая его пощечинами, но не пуская в ход кулаки. Затем они принялись за Катона. Остальные отступили. Кто-то опрокинул на голову Бибула огромную корзину с навозом, оставив немного и для Катона. Под хохот толпы Бибул, Катон и ликторы удалились.

Lex Iulia agraria был принят с огромным перевесом голосов. Первые восемнадцать триб проголосовали «за». Затем собрание перешло к голосованию по кандидатам, которые должны войти в состав комиссии и в комитет. Помпей предложил безупречный состав. В комиссию вошли Варрон, зять Цезаря Марк Атий Бальб и большой специалист по разведению свиней Гней Тремеллий Скрофа. В комитете были пять консуляров — Помпей, Красc, Мессала Нигер, Луций Цезарь и Гай Косконий (впрочем, Косконий не был консуляром, но его следовало поблагодарить за оказанные им услуги).

Убежденные в том, что после этой шокирующей демонстрации общественного негодования во время незаконно созванного собрания они все-таки смогут победить, boni попытались сломить Цезаря на следующий день. Бибул созвал Сенат на закрытое заседание и продемонстрировал Палате свои телесные повреждения — вкупе с синяками и повязками, которые показали его ликторы и Катон, прохаживающиеся взад-вперед, дабы все могли увидеть, как с ними обошлись.

— Я не собираюсь обвинять Гая Юлия Цезаря в суде по делам о насилии за то, что он провел незаконное заседание! — кричал Бибул многочисленному собранию. — Делать это было бы бесполезно! Никто его не осудит. То, что я прошу, лучше и сильнее! Я хочу введения senatus consultum ultimum! Но не в старой форме, изобретенной для Гая Гракха! Я хочу, чтобы немедленно было объявлено чрезвычайное положение! Меня надо назначить диктатором. И я не сложу с себя диктаторских полномочий, пока с нашего любимого Римского Форума не исчезнет общественное насилие, а этого бешеного пса Цезаря не изгонят из Италии навсегда! И это должны быть не полумеры вроде тех, с которыми мы мирились, когда Катилина захватил Этрурию! Я хочу, чтобы все было сделано в соответствии с буквой закона! Я как законно избранный диктатор, а Марк Порций Катон будет у меня командующим кавалерией! Дальнейшие шаги буду предпринимать я. Никто в этой Палате не может быть обвинен в измене. Невозможно заставить диктатора отвечать за то, что он делает или что сочтет необходимым сделать его командующий кавалерией. Я объявляю голосование!

— Разумеется, ты объявляешь голосование, Марк Бибул, — подал голос Цезарь, — хотя лучше бы ты не делал этого. Зачем лишний раз ставить себя в смешное положение? Палата не даст тебе этого мандата, если ты не сумеешь подрасти хотя бы на несколько сантиметров. Ведь ты ничего не сможешь разглядеть через головы твоего военного эскорта… Впрочем, ты мог бы нанять карликов. Насилие, которое возникло, вызвал ты. Волнение не перешло в бунт. Как только народ наглядно продемонстрировал тебе, что он думает о твоей попытке разогнать законно созванное собрание, он успокоился, и голосование было проведено. Тебя избили, но не покалечили. Главным оскорблением оказалась корзина с навозом, но уж это-то ты заслужил! Сенат не суверен, Марк Бибул. А вот народ — суверен. Ты попытался нарушить его суверенность от имени пятисот человек, большинство из которых сейчас сидит здесь. И большинство из них, надеюсь, обладает достаточным здравым смыслом, чтобы отказать тебе в твоей просьбе. Потому что это неразумная и безосновательная просьба. Риму отнюдь не угрожает гражданское волнение. Революцию нельзя рассмотреть даже с вершины Капитолия. Ты — испорченный, мстительный, маленький человечек, который желает делать все по-своему и не терпит возражений. Что касается Марка Катона, то он больше дурак, чем формалист. Я заметил, что твои сторонники не подсказали тебе вчера более серьезной причины, чем этот ничтожный повод, на основании которого ты требуешь, чтобы тебя назначили диктатором. Диктатор Бибул! О боги, что за шутка! Я слишком хорошо помню тебя в Митиленах, чтобы бледнеть от страха перед диктатором Бибулом. Ты не смог бы организовать даже оргию в храме Венеры Эруцины или затеять хорошую ссору в таверне. Ты — некомпетентная, тщеславная маленькая личинка! Давай, валяй, объявляй голосование! Да я сам готов объявить его за тебя!

Взгляд Цезаря переходил с лица на лицо и остановился на Цицероне — с оттенком угрозы, которую почувствовал не только Цицерон. Какая же сила у этого человека! Она ощутимо исходила от него, и едва ли кто-нибудь из присутствующих сенаторов не понял вдруг: то, что может остановить кого-либо, даже Помпея, никогда не остановит Цезаря. Они могут назвать это блефом с его стороны. Но они слишком хорошо знали, что это — не блеф. Цезарь был не просто опасен. Он был катастрофой.

При голосовании только Катон встал справа от Бибула. Метелл Сципион и другие уступили нажиму Цезаря.

После этого Цезарь вернулся к народу и потребовал внести еще один пункт в свой закон о земле: чтобы каждый сенатор давал клятву соблюдать этот закон, как только его ратифицируют через положенные семнадцать дней. Существовали прецеденты отказа от такой клятвы, включая знаменитый отказ Метелла Нумидийского, в результате чего последовала ссылка на несколько лет.

Но времена изменились. Народ сердился. Сенат стал намеренно обструкционистским, а ветеранам Помпея была очень нужна земля. Поначалу несколько сенаторов действительно отказались приносить клятву, но Цезарь настаивал, и один за другим они поклялись. Сдались все, кроме Метелла Целера, Катона и Бибула. После того как Бибул тоже сломался, Целер и Катон в один голос заявили, что не будут, не будут, не будут клясться.

— Я предлагаю тебе, — ласково улыбнулся Цезарь Цицерону, — убедить эту парочку все же дать клятву. У меня есть разрешение жрецов и авгуров провести lex curiata, который позволит Публию Клодию быть усыновленным плебеем. До сих пор я держу это в секрете. Надеюсь, мне не понадобится опубликовывать его. Но в конце концов, Цицерон, мое решение зависит от тебя.

Цицерон пришел в ужас и кинулся выполнять поручение.

— Я виделся с Великим Человеком, — сообщил он Целеру и Катону, сам не понимая, что применил это ироническое прозвище не к Помпею, а к кому-то другому, — и он готов содрать с вас шкуру, если вы не дадите клятву соблюдать его закон.

— А я неплохо выглядел бы на Форуме освежеванным, — заметил Целер.

— Целер, он отберет у тебя все! Я говорю серьезно! Если ты не поклянешься, это будет означать твое политическое крушение. По закону не существует наказания за отказ дать клятву, и Цезарь не так глуп. Никто не может сказать, что ты совершил нечто особенное, отказавшись. Это не будет означать штраф или ссылку. Просто на Форуме будет вызвана такая ненависть к тебе, что ты больше никогда не сможешь появиться там. Если ты не поддашься Цезарю, народ проклянет тебя как обструкциониста, который действует просто ради самой обструкции. Они воспримут это на свой счет. Для них твой отказ не будет означать оскорбление, нанесенное конкретно Цезарю. Бибулу не следовало кричать всему собранию народа, что они никогда не получат этого закона, как бы они ни нуждались в нем. Они поняли это как злобную угрозу. Это выставило boni в крайне невыгодном свете. Разве ты не понимаешь, что не только солдаты Магна, но и всадники тоже хотят этого закона?

Целер колебался.

— Я не понимаю, почему этот закон нужен всадникам, — угрюмо сказал он.

— Потому что они ездят по всей Италии, скупая землю, а потом выгодно продают ее членам комиссии! — резко ответил Цицерон.

— Они отвратительны! — крикнул Катон, впервые подав голос. — Я — правнук Катона Цензора, я не склонюсь перед этим высокорожденным аристократом! Даже если на его стороне всадники! Будь прокляты эти всадники!

Зная, что его мечта о согласии между сословиями уже в прошлом, Цицерон вздохнул и умоляюще протянул руки.

— Катон, дорогой, поклянись! Я понимаю, что ты чувствуешь по отношению к всадникам! Ты прав! Они хотят все делать по-своему. Они оказывают на нас мощное давление. Но что мы можем сделать? Мы вынуждены ладить с ними, потому что не в состоянии обойтись без них. Сколько человек в Сенате? Определенно недостаточно, чтобы показать всадникам палец. Отказываясь дать клятву, ты делаешь оскорбительный жест сословию всадников, которое слишком сильно, чтобы простить тебе такую выходку.

— Я скорее перенесу шторм, — сказал Целер.

— Я тоже, — сказал Катон.

— Да будьте же вы разумными людьми! — не выдержал Цицерон. — «Перенесу шторм»! Да вы сразу пойдете ко дну, вы оба! Решите же, наконец! Дать клятву и выжить или отказаться и потерпеть политический крах.

Цицерон видел, что никто из них не собирается сдаваться. Поэтому он решился и продолжил:

— Целер, Катон, поклянитесь, умоляю вас! В конце концов, если посмотреть на это здраво, чем вы рискуете? Что важнее: уступить Великому Человеку на этот раз в чем-то, что не касается вас лично, или уйти в политическое небытие? Если вы убьете себя политически, вы уже не сможете продолжать борьбу, ведь так? Неужели вы не понимаете, что важнее остаться на арене, чем быть вынесенным на щите, даже если лежа на щите вы и будете выглядеть потрясающе?

И так далее, и так далее… Даже после того как сдался Целер, Цицерону понадобилось еще часа два, чтобы убедить Катона. Но все-таки сдался и он. Целер и Катон поклялись. И они не нарушили клятвы. В свое время Цезарь узнал от Цинны секретик — как сделать клятву недействительной — и позаботился о том, чтобы ни у того, ни у другого не оказалось камня в кулаке.

— Какой ужасный год! — с болью пожаловался Цицерон Теренции. — Мне кажется, что я смотрю на гигантов, разбивающих молотами толстую стену! Не хотел бы я видеть все это! Она похлопала его по руке.

— Муж, ты выглядишь совсем измученным. Почему ты остаешься здесь? Если ты не уедешь, ты заболеешь. Почему бы тебе не прокатиться со мной в Анций или Формии? Мы замечательно отдохнем, а в мае или июне вернемся. Вспомни о ранних розах! Я знаю, ты любишь бывать в Кампании в начале весны. Можем заехать в Арпин — посмотрим, как обстоят дела с сыром и шерстью.

Цицерон представил себе все это, и увиденное ему понравилось. Но он покачал головой:

— Теренция, я все отдал бы, чтобы поехать! Но это невозможно. Гибрид возвращается из Македонии, а половина Македонии уже прибыла в Рим, чтобы обвинить его в вымогательстве. Бедняга был хорошим коллегой, когда мы были с ним консулами, что бы они ни утверждали на его счет. Никогда он не доставлял мне неприятностей. Поэтому я буду защищать его. Это самое малое, что я смогу сделать для него.

— Тогда обещай мне, что уедешь, как только приговор будет вынесен, — сказала она. — Я отправляюсь с Туллией и Пизоном Фругием. Туллия очень хочет посмотреть игры в Анции. Кроме того, маленькому Марку нездоровится — он жалуется на боли. Я очень боюсь, что он унаследовал от меня ревматизм. Нам всем нужен отдых. Пожалуйста!

Теренция — и просит? Это было так необычно, что Цицерон согласился. Как только суд над Гибридом закончится, он присоединится к своей семье в Анции.

Проблема заключалась в том, что настоятельное требование Цезаря убедить Целера и Катона не выходило у Цицерона из головы, когда он принялся за защиту Гая Антония Гибрида. Было оскорбительно действовать в качестве Цезарева прислужника. Особенно — для человека, чья храбрость и решительность спасли страну.

Поэтому понятно, что, когда наступил момент выступать с финальной речью — перед тем, как жюри оправдает или осудит его коллегу Гибрида, — Цицерону было очень трудно сосредоточиться на теме выступления. Свою привычную работу он выполнил хорошо: превознес Гибрида до небес, дал понять жюри, что этот яркий представитель римской знати никогда не отрывал даже крылышек у мухи, будучи ребенком, не говоря уж о том, чтобы калечить греческих граждан, будучи молодым человеком, и не говоря уже о каком-нибудь преступлении, о котором толкует половина провинции Македония.

— Ах, — вздохнул Цицерон в конце разглагольствований, — как я скучаю по тем дням, когда Гай Гибрид и я были вместе консулами! Каким порядочным и благородным был тогда Рим! Да, у нас тогда был Катилина, готовый уничтожить наш славный город, но я и Гибрид — мы вместе справились с этим, мы спасли отечество! Но для чего, уважаемые присяжные? Для чего? Если бы я знал! Если бы я мог сказать вам, почему Гай Гибрид и я не оставили наших постов и вынесли те ужасные события! И все оказалось напрасно, если посмотреть на Рим сегодня! Сегодня, когда консулом является человек, недостойный носить toga praetexta! Нет, я не имею в виду знатного и порядочного Марка Бибула! Я имею в виду этого жадного волка — Гая Цезаря! Он нарушил согласие между сословиями, он посмеялся над Сенатом, он опоганил консульство! Он ткнул нас носом в грязь из Большой Клоаки. Он вымазал нас с ног до головы, он вылил говно на наши головы! Как только этот суд закончится, я покину Рим! Я намерен долго не возвращаться, потому что не могу видеть, как Цезарь гадит на Рим! Я поеду к побережью, а после пересяду на корабль, чтобы посмотреть такие места, как Александрия, истинную гавань умного и доброго правления…

Речь была закончена, жюри проголосовало. CONDEMNO. Гай Антоний Гибрид должен отправиться в ссылку на остров Кефаллению, место, хорошо ему известное. Его там тоже хорошо знали. Что касается Цицерона, он собрал вещи и удрал из Рима в тот же день. Теренция отбыла еще раньше.

Суд закончился утром. Цезарь присутствовал незаметно, в задних рядах толпы, чтобы послушать Цицерона. Прежде чем жюри объявило свой вердикт, он ушел, разослав в разных направлениях своих посыльных.

Этот суд представлял для Цезаря интерес во многих отношениях, начиная с того, что он сам когда-то пытался обвинить Гибрида в убийствах и увечьях, нанесенных греческим гражданам в те времена, когда тот был командиром эскадрона в кавалерии Суллы у озера Орхомен. Цезарю очень понравился молодой человек, который выступил обвинителем Гибрида. Будучи протеже Цицерона, он теперь сражался в суде против своего покровителя — защитника. Марк Целий Руф, очень симпатичный, хорошо сложенный человек, блестяще построил обвинение и задвинул Цицерона в тень.

Как только Цицерон произнес первые слова своей речи в защиту Гибрида, Цезарь понял, что с Гибридом покончено. Репутация Гибрида слишком хорошо известна, поэтому никто не поверил, что, будучи мальчиком, он не отрывал крылышек у мух.

А затем последовало лирическое отступление Цицерона о славных днях их былого совместного консульства.

Терпение Цезаря кончилось. Он сидел в своем кабинете в Общественном доме, кусая губы, в ожидании тех, кого он вызвал к себе.

«Стало быть, Цицерон считает себя неуязвимым, да? Значит, Цицерон воображает, будто может говорить все, что захочет, не боясь наказания? Хорошо, Марк Туллий Цицерон, скоро ты запоешь по-другому! Я сделаю твою жизнь невыносимой. Ты заслуживаешь этого. Ты продолжаешь нападать на меня — даже теперь, когда твой любимый Помпей дал тебе понять, что он хотел бы, чтобы ты поддержал меня. Весь Рим знает, почему ты любишь Помпея: он спас тебя от необходимости взять в руки меч во время Италийской войны. Помпей защитил тебя от своего отца, когда вы оба были кадетами на службе у Мясника. Но даже ради Помпея ты не хочешь довериться мне. Поэтому я сделаю так, чтобы Помпей помог мне подчинить тебя. Я оконфузил тебя с Рабирием. Более того, подвергнув суду Рабирия, я показал тебе, что твоя собственная шкура ничем не защищена. Теперь ты узнаешь, что такое угроза ссылки. Почему они считают, что могут безнаказанно оскорблять меня? Может быть, то, что я собираюсь сделать с Цицероном, покажет им, что они не смеют этого делать. У меня хватит решимости отомстить. До сих пор я молчал по одной-единственной причине: я боялся, что не смогу остановиться».

Публий Клодий прибыл первым, сгорая от любопытства. Он схватил предложенный Цезарем бокал вина и плюхнулся в кресло. Вскочил, снова сел, заерзал.

— Ты можешь сидеть спокойно? — спросил Цезарь.

— Ненавижу.

— Попробуй.

Чувствуя, что его ждут хорошие новости, Клодий попробовал. Конечности кое-как подчинились, но козлиная бородка продолжала дрожать, а подбородок ходил ходуном, когда Клодий втягивал и вытягивал нижнюю губу. Цезарю показалось это довольно забавным, он не выдержал и рассмеялся. Странно, что смех Цезаря не раздражал Клодия так, как, например, злил его смех Цицерона.

— Почему ты носишь этот смешной пучок на подбородке? — спросил Цезарь, успокоившись.

— Мы все его носим, — ответил Клодий, словно это все объясняло.

— Я заметил. Все, кроме моего кузена Антония.

Клодий захихикал:

— Он не идет бедняге Антонию. Подействовал на него жутко угнетающе. Вместо того чтобы свисать вниз, бородка торчала вверх и щекотала ему кончик носа.

— Позволь угадать, почему вы отрастили бороды.

— Думаю, ты знаешь, Цезарь.

— Чтобы дразнить boni.

— И всех других, кто по глупости реагирует на это.

— Настоятельно советую тебе сбрить ее, Клодий. Немедленно.

— Объясни хотя бы, почему! — агрессивно потребовал Клодий.

— Патриций может позволить себе быть эксцентричным, но плебеи — недостаточно древнее сословие. Плебеи должны соблюдать mos maiorum.

Широкая улыбка озарила лицо Клодия.

— Ты хочешь сказать, что я получил согласие жрецов и авгуров?

— Да. Подписано, запечатано и доставлено.

— Даже с присутствующим Целером?

— Целер вел себя как ягненок.

Залпом проглотив вино, Клодий вскочил.

— Пойду разыщу Публия Фонтея — моего приемного отца.

— Сядь, Клодий! За твоим новым отцом уже послали.

— О, я могу стать плебейским трибуном! Величайшим в истории Рима, Цезарь!

В этот момент прибыл придурковатый Публий Фонтей и глупо заулыбался, когда ему сказали, что он, в возрасте двадцати лет, станет отцом тридцатидвухлетнего человека.

— Ты согласен не распространять на Клодия свою отцовскую власть? А ты, Клодий, сбреешь бороду? — спросил их Цезарь.

— Все, что хочешь, Цезарь, все, что хочешь!

— Отлично! — порадовался Цезарь и вышел из-за стола, чтобы приветствовать пришедшего Помпея.

— Что случилось? — спросил, немного волнуясь, Помпей. Затем он удивленно воззрился на присутствующую пару. — Что случилось?!

— Ничего, Магн, уверяю тебя, — успокоил его Цезарь, снова усаживаясь за стол. — Мне нужна услуга авгура, вот и все. И я подумал, что ты мог бы оказать мне эту услугу.

— В любое время, Цезарь. Но в чем дело?

— Как ты знаешь, Публий Клодий желает на некоторое время отказаться от статуса патриция. Перед тобой — его приемный отец, Публий Фонтей. Я бы хотел покончить с этим делом сегодня.

Нет, Помпей — не дурак. Цезарь молчал о своей затее, пока не понял, что настало время. Помпей тоже находился на Форуме и слушал Цицерона. И ему было больнее, чем Цезарю, ибо все оскорбления, сыпавшиеся на голову Цезаря, отражались на нем. Многие годы Помпей терпел непостоянство Цицерона. Ему также не нравилось, что Цицерон всякий раз отказывался помочь ему, когда после возвращения с Востока он просил о содействии. Вот уж действительно «спаситель отечества»! Так пусть ради разнообразия тщеславный тюфяк немного пострадает! Ох, как он будет подлизываться, когда узнает, что Клодий висит у него на хвосте!

— Счастлив буду помочь, — проговорил Помпей.

— Тогда давайте все встретимся в колодце комиций через час, — сказал Цезарь. — Я возьму с собой тридцать куриатных ликторов, и мы уладим это дело. Сбрить бороду!

Клодий замешкался у двери.

— Цезарь, это случится немедленно или придется ждать семнадцать дней?

— Если выборов трибунов не предвидится еще несколько месяцев, Клодий, то какое это имеет значение? — смеясь, ответил Цезарь. — Но чтобы быть абсолютно уверенными в полной законности нашей затеи, через три недели состоится еще одна небольшая церемония. — Он помолчал. — Полагаю, ты уже не под властью Аппия Клавдия?

— Нет, он перестал быть моим pater familias, когда я женился.

— Тогда — никаких препятствий.

Препятствий действительно не было. Трое влиятельных лиц Рима стали свидетелями процедуры adrogatio, с молитвами, гимнами, жертвоприношением и древними ритуалами. Публий Клодий, прежний член патрицианского рода Клавдиев, на несколько минут сделался членом рода Фонтеев, прежде чем снова принять свое собственное имя и продолжить быть членом рода Клавдиев — но на этот раз новой, плебейской ветви, отличной от Клавдиев Марцеллов. Фактически он основал новую славную семью. Не имея права войти в религиозный круг, Фульвия наблюдала за супругом с места, расположенного как можно ближе к происходящему, а потом присоединилась к Клодию. Радостные, они появились на Нижнем Форуме, где всем и каждому сообщили, что на следующий год Клодий собирается быть плебейским трибуном и что дни Цицерона как римского гражданина сочтены.

Цицерон узнал об этом в небольшом селении, в Трех Харчевнях, на перекрестке по пути в Анций. Там он встретился с Курионом-младшим.

— Дорогой мой, — тепло сказал Цицерон, ведя Куриона в свою гостиную в лучшей из трех гостиниц, — единственное, что огорчает меня при встрече с тобой, так это то, что ты еще не возобновил свои блестящие атаки на Цезаря. Что случилось? В прошлом году ты был так говорлив, а в этом году молчишь.

— А мне надоело, — коротко пояснил Курион.

Одним из наказаний за флирт с «хорошими» было то, что приходилось терпеть таких людей, как Цицерон, который тоже заигрывал с boni. Конечно, Курион не собирался рассказывать Цицерону, что перестал нападать на Цезаря потому, что Клодий помог ему выйти из финансового затруднения, а взамен потребовал прекратить атаки на Цезаря. Поэтому, имея немного своего собственного яда, он согласился составить Цицерону компанию и некоторое время поддерживать разговор на любую тему, какую тот пожелает. Затем гость осведомился:

— Что ты думаешь о новом статусе плебея Клодия?

Эффект оказался точно таким, на какой Курион и рассчитывал. Цицерон побелел и ухватился за край стола, испугавшись за свою драгоценную жизнь.

— Что ты сказал? — прошептал «спаситель отечества».

— Клодий теперь плебей.

— Когда это случилось?

— Всего несколько дней назад. Ты путешествуешь в паланкине, Цицерон. Ты передвигаешься со скоростью змеи. Сам я этого не видел, но слышал обо всем от Клодия. Он очень доволен. Выдвинул свою кандидатуру на должность плебейского трибуна, как он мне сказал, хотя я не вполне понимаю зачем. Разве что поквитаться с тобой. То он хвалит Цезаря, как бога, потому что Цезарь обеспечил ему lex curiata, то говорит, что, как только он вступит в должность, сразу объявит все законы Цезаря недействительными. В этом — весь Клодий!

Теперь Цицерон побагровел. Курион даже решил было, что сейчас его хватит удар.

— И Цезарь сделал его плебеем?

— В тот самый день, когда ты распустил язык на суде Гибрида. В полдень все было тихо и спокойно. А через три часа Клодий уже вопил о своем новом статусе плебея. И о том, что он намерен обвинять тебя.

— Бесконтрольная речь смертельна! — простонал Цицерон.

— И ты понял это только сейчас? — усмехнулся Курион.

— Но если Цезарь сделал его плебеем, почему Клодий грозится объявить недействительными все законы Цезаря?

— Вовсе не потому, что он сердит на Цезаря, — объяснил Курион. — Это из-за Помпея, которого он действительно ненавидит. Законы Цезаря приняты ради Помпея, это ясно. Клодий считает Магна злокачественной опухолью в животе Рима.

— Иногда я согласен с ним, — пробормотал Цицерон.

Что не помешало ему по приезде в Анций радостно приветствовать Великого Человека, который остановился там, возвращаясь в Рим после кратковременного пребывания в Кампании — в качестве члена комитета, согласно закону о земле.

— Ты слышал, что Клодий теперь плебей? — спросил Цицерон, как только решил, что правила хорошего тона позволяют покончить с любезностями.

— Я не только слышал об этом, Цицерон, я даже участвовал в этом, — ответил Помпей. Ярко-синие глаза его блеснули. — Я прочел знаки, и они были очень благоприятными. Чистейшая печень! Классическая!

— Что теперь будет со мной? — простонал Цицерон, ломая руки.

— Ничего, Цицерон, ничего! — утешал его Помпей. — Клодий только болтает, поверь мне. Ни Цезарь, ни я не позволим и волосинки упасть с твоей почтенной головы.

— «Почтенной»? — взвизгнул Цицерон. — Мы с тобой, Помпей, одного возраста!

— А кто говорит, что я тоже не почтенный?

— Ох, я обречен!

— Чушь! — возразил Помпей, похлопав Цицерона по спине. — Даю слово, он тебя не тронет!

Обещание, которому Цицерон очень хотел бы верить. Но кто может остановить Клодия, если тот поставит перед собой цель?

— А откуда ты знаешь, что он не тронет меня? — спросил несчастный «спаситель отечества».

— Потому что на церемонии усыновления я сказал Клодию, чтобы он не трогал тебя. Пора кому-нибудь осадить его! Он напоминает мне самоуверенного и нахального младшего военного трибуна, который принимает за большой стратегический талант свои скромные командирские способности. Я привык иметь дело с такими людьми! Он нуждается в том, чтобы им руководил человек с настоящим талантом — истинный полководец.

Вот оно. Ответ на загадку Куриона. Неужели Помпей не понимает? Селянин, хотя бы и уважаемого происхождения, не должен учить римского патриция, как себя вести. Если даже Клодий еще не решил для себя, что он ненавидит Помпея, то одного только сравнения с младшим военным трибуном ему хватит, чтобы по-настоящему обозлиться на Великого Человека из Пицена.

В марте Рим гудел. Отчасти — из-за политики, отчасти — из-за внезапной смерти Метелла Целера. Оставив свою провинцию, Дальнюю Галлию, под присмотром легата Гая Помптина, и торча в Риме, Целер, казалось, не знал, что предпринять. Достаточно плохо было уже то, что Клодия оставила яркий след на общественном небосклоне Рима своим бурным романом с поэтом Катуллом. Но теперь с этим было покончено. Поэт из Вероны ужасно горевал. Его воющие рыдания разносились от Карин до Палатина, и его замечательные поэмы звучали от Карин до Палатина. Эротичные, страстные, сердечные, яркие… Если бы Катулл нарочно искал подходящий объект для большой любви, то не смог бы найти никого лучше, чем его обожаемая «Лесбия» — Клодия. Ее предательство, ее коварство, бессердечие и ненасытность заставляли его употреблять слова, о существовании которых многие даже не подозревали.

Ненасытная и бессердечная Клодия-Лесбия бросила Катулла, когда встретила Целия, готовившегося начать обвинение Гая Антония Гибрида. То, что ее привлекало в Катулле, в некоторой степени присутствовало и в Целии — но в более римской форме. Поэт был слишком впечатлительным, настроение его постоянно менялось, часто и резко, он был слишком подвержен приступам мрачной депрессии. А Целий — другой: утонченный, остроумный, от природы веселый. И родом из хорошей семьи, у него был богатый отец, который очень хотел, чтобы его блестящий сын прославил фамилию Целиев, став консулом. Конечно, Целий был «новым человеком». Да, но — привлекательным «новым человеком». Поразительная красота Катулла восхищала Клодию, однако мощные мускулы и приятное лицо Целия нравились Клодии больше. Быть любовницей поэта могло стать для нее настоящим испытанием.

Короче говоря, Катулл приелся Клодии. Как только она узрела Целия, старый роман кончился и начался новый. И как же вписывался в эту бурную жизнедеятельность муж бессердечной и пылкой Лесбии? Ответ: очень плохо. Страсть Клодии к Целеру длилась, пока ей не стукнуло тридцать, а потом сразу наступил конец. Время и возросшая уверенность в себе отдалили ее от кузена и товарища по детским играм, заставили искать что-то новое, и она обретала это в запретной любви с Катуллом, получившей вызывающе публичную огласку. Скандал по поводу инцеста, который спровоцировали Клодия, Клодий и Клодилла, возбудил у нее аппетит. Клодия обнаружила, что ей нравится, когда ее презирают люди, которых презирала она сама. Бедный Целер довольствовался ролью беспомощного зрителя.

Клодия была на двенадцать лет старше двадцатитрехлетнего Марка Целия Руфа. Он прибыл в Рим не в первый раз. Целий приезжал и уезжал — с тех самых пор, как оказался в Вечном городе, чтобы учиться у Цицерона. Это случилось за три года до Цицеронова консульства. Целий заигрывал с Катилиной, был с позором изгнан из Рима, чтобы помогать губернатору провинции Африка, и оставался там, пока шум не утих. Целий-старший, к счастью, имел многочисленные угодья пшеницы, расположенные по реке Баграда в той же самой провинции Африка. Недавно Целий вернулся в Рим, чтобы серьезно взяться за свою карьеру на Форуме. По возможности он собирался войти в политику с большим шумом. Поэтому Целий решил обвинить человека, которого не удалось осудить даже Цезарю, — Гая Антония Гибрида.

Несчастья Целера продолжали расти с той же скоростью, с какой угасал интерес Клодии к нему. Он был вынужден принести клятву в поддержку закона Цезаря о земле. У него не было выбора. И, как будто ненавистной клятвы оказалось мало, в дополнение к этому позору он узнал, что у Клодии новый любовник — Марк Целий Руф. Обитатели соседних домов в любое время дня и ночи слышали ужасные скандалы в перистиле Целера. Муж и жена угрожали убить друг друга, доносились удары, грохот падающей мебели, звон разбитого стекла или глиняной посуды, голоса испуганных слуг, крики, леденящие кровь. Это не могло продолжаться долго, и все соседи гадали, каким же будет конец.

Но кто мог предсказать именно такую развязку? Слуги вытаскивали из ванны голого Целера. Он был без сознания, из глубокой колотой раны на голове вытекали кровь и мозг. Клодия стояла рядом и громко кричала. Платье ее намокло, потому что она тоже залезла в ванну, пытаясь сама выволочь мужа. Держа его голову над водой, она вся перемазалась кровью. Когда прибежали Метелл Непот, Аппий Клавдий и Публий Клодий, она едва смогла рассказать им, что случилось. Целер был очень пьян, объясняла она, но после того, как его вырвало, упрямо настаивал на ванне. Как можно что-то доказать пьяному? Как убедить его не делать того, что ему взбрело на ум? Клодия не переставала уверять мужа, что он слишком пьян, чтобы принимать ванну. И все же она проводила его в ванную. Она постоянно отговаривала его, пока он раздевался. Затем, остановившись на верхней ступени и готовый опуститься в чуть теплую воду, ее муж упал и ударился головой о противоположный край ванны — острый, выступающий, смертельный!

Когда все трое мужчин прошли в ванную комнату, чтобы осмотреть сцену трагедии, на противоположном крае ванны они увидели кровь, кости, мозг. Врачи осторожно уложили на кровать впавшего в кому Метелла Целера, а плачущая Клодия наотрез отказалась уйти.

Через два дня он умер, не приходя в сознание. Клодия стала вдовой, а Рим погрузился в траур по Квинту Цецилию Метеллу Целеру. Его брат, Непот, стал его главным наследником, но и Клодии досталось достаточно. И ни один родственник Целера по мужской линии не собирался апеллировать к lex Voconia.

Готовя речь в защиту Гибрида, Цицерон слушал, как Публий Нигидий Фигул пересказывает ему и Аттику, приехавшему в Рим на зиму, подробности, которые по секрету поведал ему Аппий Клавдий.

Выслушав рассказ, Цицерон вдруг о чем-то подумал и хмыкнул.

— Клитемнестра! — воскликнул он.

Его собеседники не проронили ни слова, хотя им явно стало не по себе. Ничего нельзя доказать. У несчастного случая с Целером не было никаких свидетелей, кроме Клодии. Но определенно Метелл Целер скончался от такой же раны, что и царь Агамемнон, убитый своей женой, царицей Клитемнестрой. Та зарубила мужа топором, когда царь находился в ванне. Клитемнестре хотелось продолжить свою связь с Эгистом.

Так кто распространил новое прозвище — «Клитемнестра»? Этого никто не узнал. Но с того времени Клодию стали звать Клитемнестрой, и многие втайне считали, что это она убила своего мужа в ванне.

Напряжение не ослабевало и после похорон Целера, ибо он освободил место в коллегии авгуров и каждый жаждущий этого места человек в Риме намеревался выиграть выборы. Прежде, когда в жреческие коллегии зачисляли, а не избирали, новым авгуром стал бы Метелл Непот, брат умершего. Сейчас — кто знал? У boni были очень говорливые сторонники, но они находились в меньшинстве. Зная об этом, Непот, по слухам, утверждал, что он не собирается выставлять свою кандидатуру. Потрясенный смертью своего брата, он хотел уехать на несколько лет за границу.

Перебранки по поводу авгурства, возможно, и не достигли масштаба тех ужасных ссор, что доносились из дома Целера перед его смертью, но они тоже весьма оживили обстановку на Форуме. Когда плебейский трибун Публий Ватиний объявил, что намерен баллотироваться, Бибул и главный авгур Мессала Руф легко заблокировали его кандидатуру: у Ватиния на лбу некрасивая шишка-жировик, Ватиний не идеален.

— По крайней мере, — громко говорил Ватиний, казалось, с большим юмором, — моя шишка там, где ее могут увидеть все желающие! А шишка Бибула — на его заднице. Мессале Руфу еще лучше — у него две шишки! И как раз там, где у нормальных мужчин должны быть яйца. Я собираюсь предложить в Плебейском собрании новый законопроект. Пусть все будущие кандидаты в авгуры обязательно раздеваются и голыми ходят по Форуму. Народ должен знать, где у них шишки!

В апреле младший консул Бибул впервые в полной мере смог насладиться владением фасциями, поскольку в феврале он занимался иностранными делами. Бибул начал месяц, сознавая, что не все хорошо с осуществлением lex Iulia agraria: члены комиссии проявляли необычное усердие, а пятеро членов комитета оказывали огромную помощь, но каждое поселение в Италии, имеющее общественные земли, не хотело их отдавать. Продажа частных земель шла медленно, потому что даже приобретение всадниками земли для продажи государству требовало времени. А как хорошо все задумывалось! И надеялись, что все разрешится само собой. Проблема заключалась в том, что Помпею требовалось за один раз расселить больше своих ветеранов, чем это было возможно.

— Они должны видеть, что что-то делается, — сказал Бибул Катону, Гаю Пизону, Агенобарбу и Метеллу Сципиону, — но пока не делается еще ничего. Им нужно очень много общественной земли, уже разделенной на участки по десять югеров каким-нибудь предыдущим законодателем, который при жизни не успел осуществить свой закон на деле.

Катон сморщил свой огромный нос, глаза его блеснули.

— Они не посмеют! — воскликнул он.

— Что не посмеют? — спросил Метелл Сципион.

— Они посмеют! — настаивал Бибул.

— Что посмеют?!

— Внести второй законопроект о земле, чтобы использовать общественные земли Кампании и Капуи. Двести пятьдесят квадратных миль земли, поделенные на участки со времен Тиберия Гракха и готовые для захвата и расселения.

— Закон пройдет, — сказал Гай Пизон, оскалив зубы.

— Я согласен, он пройдет, — сказал Бибул.

— Но мы должны это остановить, — сказал Агенобарб.

— Да, мы должны это остановить.

— Как? — спросил Метелл Сципион.

— Я надеялся, — проговорил младший консул, — что мой план сделать все комициальные дни feriae сработает, хотя должен был знать, что Цезарь использует власть великого понтифика. Однако остался один религиозный ход, которому не могут противостоять ни коллегии, ни он. Я, может быть, и превысил свою авгурскую власть относительно feriae, но я останусь в рамках своих полномочий и как авгур и как консул, если подойду к этой проблеме с двух сторон.

Они все слушали с интересом. Вероятно, Катон был из них самым известным среди римской публики, но несомненно героизм Бибула, решившего предложить Цезарю унизительное проконсульство, дал ему преимущество над Катоном на всех частных собраниях лидеров boni. Катон проявлял к этому полное равнодушие. Он не рвался к лидерству.

— Я намерен удалиться в свой дом. Буду наблюдать небо до конца моего консульства.

Все молчали.

— Вы слышали меня? — улыбаясь, спросил Бибул.

— Мы слышали, Марк Бибул, — ответил Катон, — но поможет ли это? И как это может помочь?

— Такое делалось и раньше, и это считается частью mos maiorum. Кроме того, я тайно организовал поиски в Сивиллиных книгах и нашел пророчество, которое можно легко интерпретировать таким образом, что в этот год небеса дадут знак чрезвычайной важности. Какой это будет знак, пророчество не сообщает, и это делает возможным осуществить весь план. Теперь, когда консул удаляется в свой дом наблюдать небеса, все общественные дела должны быть приостановлены, пока он не появится, чтобы снова взять фасции. Чего я не собираюсь делать!

— Это будет непопулярно, — забеспокоился Гай Пизон.

— Сначала, может быть, и непопулярно. Но мы должны очень постараться, чтобы это выглядело как можно популярнее. Я намерен использовать Катулла — он так хорошо пишет памфлеты! Теперь, когда Клодия порвала с ним, он изо всех сил старается сделать так, чтобы она или ее младший брат были несчастны. Я очень хочу снова привлечь Куриона, но он отказывается. Однако не будем сосредоточиваться на Цезаре, он невосприимчив к нашим уколам. Мы сделаем главной мишенью Помпея Магна. До конца года мы должны быть абсолютно уверены, что каждый день на Форуме будет как можно больше наших сторонников. На самом деле количество не играет большой роли. Шум на Форуме — вот что имеет значение. Основная масса городских и сельских жителей хотят законов Цезаря, но они почти никогда не бывают на Форуме, за исключением голосования или тех случаев, когда предстоит обсудить важный вопрос.

Бибул перевел взгляд на Катона.

— Тебя ждет специальное задание, Катон. Я хочу, чтобы ты при каждом возможном случае был таким несносным, чтобы Цезарь вышел из себя и приказал отвести тебя в Лаутумию. Почему-то он быстрее выходит из себя, если выступаешь ты или Цицерон. Наверное, вы оба обладаете способностью забраться под его седло, как репей. Всякий раз, по возможности, мы предварительно будем организовывать все так, чтобы присутствующие на Форуме были готовы поддержать тебя и осудить оппозицию. Помпей — слабое звено. Что бы мы ни делали, это должно заставить его чувствовать себя уязвимым.

— Когда ты намерен удалиться в свой дом? — спросил Агенобарб.

— За два дня до ид, в единственный день между праздниками — Мегалезиями и праздником в честь Цереры, когда в Риме будет полно народу, а на Форуме полно зевак. Не имеет смысла что-либо предпринимать без большой аудитории.

— И ты думаешь, что вся деловая жизнь замрет, когда ты удалишься в свой дом? — спросил Метелл Сципион.

Бибул удивленно поднял брови.

— Надеюсь, что не замрет! Цель моего плана — заставить Цезаря и Ватиния издавать законы вопреки знамениям. Это значит, что, как только закончится их срок, мы сможем объявить эти законы недействительными. Не говоря уже о том, что мы сможем обвинить их в maiestas. По-моему, обвинение в измене звучит замечательно!

— А что, если Клодий станет плебейским трибуном?

— Не вижу, как это может что-либо изменить. Клодий ненавидит Помпея Магна, хотя не понимаю почему. В следующем году Клодий будет нашим союзником, а не врагом. Если его изберут.

— Он и против Цицерона имеет зуб.

— Как это может касаться нас? Цицерон — не boni, он — язва. О боги, я проголосовал бы за любой закон, который в состоянии заткнуть его, когда он начинает нести чепуху о том, как он спас свое отечество! Можно подумать, что Катилина был хуже Ганнибала и Митридата, вместе взятых.

— Но если у Клодия зуб на Цицерона, он будет и против тебя, Катон, — сказал Гай Пизон.

— Каким образом? — удивился Катон. — Я просто высказал свое мнение в Палате. Я не был старшим консулом, я даже не стал плебейским трибуном. Свободная речь становится все более опасной, но нет такого закона на таблицах, который запрещал бы человеку высказывать свое мнение во время заседания Сената.

О главной трудности подумал Агенобарб.

— Я понимаю, как мы можем объявить недействительным любой закон, который Цезарь или Ватиний проведут до конца года, — сказал он, — но сначала нам нужно обеспечить большинство в Палате. Это значит, что в будущем году в курульных креслах должны сидеть наши люди. Но кого нам удастся выбрать консулами? Не говоря уже о городском преторе? Метелл Непот намерен покинуть Рим и залечивать свое горе на чужбине, так что он — не в счет. Я буду претором. Претором будет Гай Меммий, который страшно ненавидит дядю Помпея Магна. Но кто сделается консулом? Филипп — комнатная собачонка Цезаря. Таков же и Гай Октавий, женатый на племяннице Цезаря. Лентул Нигер не выиграет выборы, равно как и младший брат Цицерона, Квинт. Любой, кто был претором до них, тоже потерпит поражение.

— Ты прав, Луций. Нам необходимы наши собственные консулы, — хмуро признал Бибул. — Авл Габиний выдвинет свою кандидатуру. Луций Пизон. Оба — в лагере популистов, и оба имеют шанс быть избранными. Нам надо убедить Непота не покидать Рим и баллотироваться в авгуры, а затем — и в консулы. Другим нашим кандидатом пусть будет Мессала Руф. Если в следующем году у нас не окажется своих курульных магистратов, мы не сможем объявить законы Цезаря недействительными.

— А как насчет Аппия, которому, я слышал, очень надоел Цезарь, потому что Цезарь не поддержал его кандидатуру на консула? — спросил Катон.

— Слишком стар и недостаточно влиятелен, — презрительно ответили ему.

— Я слышал еще кое-что, — добавил недовольный Агенобарб: никто не назвал его имени в связи с освободившимся местом авгура.

— Что? — спросил Гай Пизон.

— Что Цезарь и Магн думают просить Цицерона занять место Коскония в Комитете пятерых. Его внезапная смерть так кстати! Цицерон будет для них удобнее.

— Цицерон слишком большой дурак, чтобы согласиться, — фыркнул Бибул.

— Даже если его попросит об этом его дорогой Помпей?

— На данный момент, я слышал, Помпей уже не «его дорогой», — засмеялся Гай Пизон. — Помпей был авгуром на церемонии усыновления Публия Клодия!

— Можно подумать, это что-то говорит о значении Цицерона в жизни государства! — фыркнул Агенобарб.

— Аттик пустил слух, что Рим сыт Цицероном по горло!

— А он прав, — театрально вздохнув, подтвердил Бибул.

Собрание закончилось очень весело. Boni были счастливы.

Марк Кальпурний Бибул с ростры объявил большой толпе, собравшейся в Риме для весенних Игр, что он удаляется в свой дом, дабы наблюдать знамения небес. Цезарь решил не реагировать на сию новость публично. Он созвал Сенат и провел заседание при закрытых дверях.

— Марк Бибул очень правильно сделал, что отослал свои фасции в храм Венеры Либитины, где они останутся до майских календ, когда они по праву перейдут ко мне. Однако нельзя останавливать все общественные дела. Мой долг перед избирателями Рима — руководить правительством. Именно для этого они вручили консульские полномочия — как мне, так и Марку Бибулу. Поэтому я намерен руководить. Мне известно предсказание, которое Марк Бибул процитировал с ростры. У меня имеются два аргумента против трактовки этого предсказания, данного Марком Бибулом. Первое возражение — год не указан; второе — его можно трактовать минимум четырьмя различными способами. Так что пока пятнадцать жрецов коллегии, ведающей Сивиллиными книгами, уточняют ситуацию и проводят необходимые исследования, я вынужден считать действия Марка Бибула необоснованными. Опять он превысил свои полномочия и самолично интерпретировал религиозный mos maiorum в своих политических интересах. Как и евреи, мы считаем нашу религию частью нашего государственного строя. Государство не может процветать, если религиозные законы и обычаи профанируются. Однако мы уникальны в том, что у нас заключены законные контракты с нашими богами. В этих договорах мы не претендуем на власть богов и не вымаливаем у них уступок. Важно то, что мы правильно направляем божественные силы, и лучший способ делать это — соблюдать контракт со своей стороны. Необходимо делать все, что только в наших силах, чтобы поддерживать процветание Рима и благосостояние народа. Действия Марка Бибула направлены на достижение прямо противоположных целей, и боги не поблагодарят его за это. Он умрет вдали от Рима, покинутый всеми.

О, если бы только Помпей держался спокойнее! Столько лет такой славной карьеры! Пора бы ему уже знать, что в жизни все проходит не так гладко! И все же в Помпее еще много осталось от испорченного, капризного ребенка. Он хочет, чтобы все получалось идеально. Он надеется загрести все, что душенька пожелает, да чтобы при этом его еще и похвалили.

— Палата должна решить, как мне действовать дальше, — продолжал старший консул. — Будем голосовать. Кто считает, что отныне вся деловая жизнь должна остановиться, потому что младший консул удалился в свой дом наблюдать небеса, — пожалуйста, встаньте слева от меня. Кто считает, что, по крайней мере, до вердикта пятнадцати членов коллегии, исследующих Сивиллины книги, жизнь должна продолжаться, как обычно, — пожалуйста, встаньте справа от меня. Я не буду больше взывать к здравому смыслу и любви к Риму. Почтенные отцы, прошу вас, голосуйте.

Это был рассчитанный ход. Интуиция подсказала Цезарю, что откладывать нельзя. Чем дольше сенаторские овцы будут обдумывать поступок Бибула, тем вероятнее будет разрастаться в них страх. Надо ударить сейчас, пока есть шанс.

Результат удивил всех. Почти весь Сенат встал справа от Цезаря, как яркое свидетельство того, что людям совсем не понравился каприз Бибула. Что за блажь — сломить Цезаря любыми средствами, даже ценой крушения Рима! Слева от старшего консула стояли лишь несколько boni, откровенно шокированные таким результатом.

— Я выражаю протест, Гай Цезарь! — крикнул Катон, когда сенаторы возвратились на свои места.

Помпей — на седьмом небе от столь внушительной победы здравого смысла и любви к Риму — выпустив когти, повернулся к Катону.

— Сядь и заткнись, ты, ничтожный ханжа! — взревел он. — Кем ты себя возомнил? Ты думаешь, что ты и судья, и присяжные в одном лице? Ты — никто, ты только бывший плебейский трибун, который никогда не станет даже претором!

— Ох! Ох! Ох! — выкрикнул Катон, шатаясь, как плохой актер, проткнутый бумажным кинжалом. — Послушайте великого Помпея, который стал консулом, не достигнув еще достаточной квалификации, чтобы претендовать на должность плебейского трибуна! А ты кем себя мнишь? Что, ты даже не знаешь? Тогда позволь мне сказать тебе! Неконституционный, беспринципный, не-римский кусок чванства, вот что ты такое! Ты — галл, который думает, как галл. Ты — мясник, сын мясника. Ты угодливо подлизываешься к патрициям, чтобы они позволили тебе жениться на патрицианке, которая будет намного выше тебя по происхождению! Ярко разодетый щеголь — что угодно, лишь бы слышать, как толпа восхищается им. Восточный владыка, который любит жить во дворцах. Дурак, возомнивший себя царем. Оратор, который может усыпить даже спаривающегося барана. Политик, который вынужден нанимать себе в помощь компетентных консультантов. Радикал хуже братьев Гракхов. Полководец, который за двадцать лет ни разу не вступал в сражение, не имея под рукой войска, хотя бы в два раза превосходящего силы противника. Военачальник, который появляется на возделанной ниве и стрижет там все лавры, после того как другие, лучшие люди совершили там всю настоящую работу. Консул, который вынужден заглядывать в учебное пособие, чтобы уточнить, как себя вести. И — человек, который казнил римских граждан без суда! Свидетель — Марк Юний Брут!!!

Палата больше не могла молчать. Она взорвалась аплодисментами, криками, свистом, радостными возгласами. Топот ног был такой, что балки пошатнулись. Только Цезарь знал, как тяжело сидеть спокойно. О, какая славная диатриба! И как мастерски сказана! Стоило жить, чтобы услышать такое!

Но когда он посмотрел на Помпея, сердце у него упало. О боги, этот глупец принял истеричную овацию на свой счет! Неужели он так ничего и не понял? Всем было наплевать, кто являлся мишенью столь блестящей речи. Слушателям безразлично, что конкретно заложено в этой тираде. Просто они услышали лучший за последние годы образец импровизированной брани. Сенат Рима аплодировал бы обезьяне, критикующей осла, если бы она сделала это хотя бы наполовину так же хорошо! Но Помпей сидел подавленный, и настроение у него, наверное, было хуже, чем в те дни, когда Квинт Серторий кругами ходил вокруг него в Испании. Побежден! Сражен бранью! Только в этот момент Цезарь понял степень незащищенности и жажды одобрения в Помпее Великом.

Время вмешаться. Старший консул распустил собрание, но остался стоять на курульном возвышении, глядя, как возбужденные сенаторы быстро покидают помещение. Большинство окружили Катона, хлопали его по спине, нахваливали. Хуже всего было то, что Помпей продолжал сидеть на своем стуле с опущенной головой. Поэтому Цезарь не мог сделать того, что, как он знал, надо было сделать, — то есть сердечно поздравить Катона, словно тот являлся его политическим союзником. Вместо этого Цезарю приходилось сохранять безразличный вид — на случай, если Помпей вдруг посмотрит на него.

— Ты видел Красса? — сурово спросил Помпей, когда они остались одни. — Ты видел его? — Голос его поднялся до визга. — Превозносит Катона до небес! На чьей он стороне?

— На нашей стороне, Помпей. У тебя, мой друг, слишком тонкая кожа, если ты воспринимаешь реакцию Палаты на Катона как критику в твой адрес. Аплодисменты в ответ на необычную, краткую, энергичную речь, ничего больше. Катон уже всем надоел, вечно в оппозиции. Но в своем роде он произнес сегодня хорошую речь.

— Она была нацелена на меня! Меня!

— Я был бы не против, если бы она была сказана в мой адрес, — отозвался Цезарь, стараясь сдерживаться. — Твоя ошибка в том, что ты не присоединился к общему восторгу. Тогда ты мог бы выйти из этого положения, сохранив лицо. Никогда не показывай слабости в политике, Магн, что бы ты ни чувствовал. Он ударил тебя под доспехи, и ты позволил всем увидеть это.

— Ты тоже в их команде!

— Нет, Магн, я не в их команде. Не больше, чем Красc. Скажем так, пока ты одерживал победы для Рима, Красc и я были учениками на политической арене. — Он наклонился, взял Помпея под локоть и поднял его на ноги, демонстрируя при этом силу, какой Помпей не ожидал от столь худощавого человека. — Пойдем, они уже ушли.

— Я больше не смогу показаться в Палате!

— Ерунда. Ты появишься в Палате на следующем же заседании, и вид у тебя будет, как всегда, сияющий. И ты подойдешь к Катону, пожмешь ему руку и поздравишь его. Как сделаю это я.

— Нет, нет, я не смогу этого сделать!

— Я не буду созывать Сенат несколько дней. За это время ты придешь в себя. А теперь пойдем ко мне, разделишь со мной обед. Иначе тебе придется возвращаться в твой огромный пустой дом на Каринах, в компанию трех-четырех философов. Тебе надо снова жениться, Магн.

— Я не прочь, но не вижу никого, кто бы мне понравился. Для человека, имеющего сыновей и дочь, это уже не так необходимо. Кроме того, кто бы говорил! В Общественном доме тоже нет жены. У тебя даже нет сына!

— Хорошо иметь сына, но не обязательно. Я счастлив быть отцом одного цыпленка. Я не поменял бы мою Юлию на Минерву и Венеру в одном лице, и я не кощунствую.

— Она ведь помолвлена с молодым Цепионом Брутом.

— Да.

Когда они вошли в Общественный дом, хозяин усадил Помпея в лучшее кресло в кабинете, угостил его вином и извинился, сказав, что ему необходимо найти мать.

— У нас гость к обеду, — сообщил Цезарь, просунув голову в дверь кабинета Аврелии. — Помпей. Вы с Юлией сможете присоединиться к нам в столовой?

Лицо Аврелии осталось абсолютно спокойным. Она кивнула и встала из-за стола.

— Конечно, Цезарь.

— Ты дашь нам знать, когда будет готов обед?

— Конечно, — повторила она и быстро прошла к лестнице.

Юлия читала и не слышала, как вошла ее бабушка. Аврелия принципиально никогда не стучала, поскольку она принадлежала к тому типу родителей, которые считали, что молодые люди не должны заниматься ничем предосудительным, даже когда остаются одни. Их надо приучать к самодисциплине и осторожности.

Мир может быть жестоким, и лучше, если ребенок окажется подготовлен.

— Брута сегодня не будет? — осведомилась бабушка.

Юлия подняла голову, улыбнулась, вздохнула.

— Нет, бабушка, сегодня не будет. У него какая-то встреча с управляющими, а потом, я думаю, они будут обедать у Сервилии. Она любит быть в курсе дела, даже теперь, когда она позволила Бруту самому вести свои дела.

— Ну что ж, это на руку твоему отцу.

— Почему? Я думала, что ему нравится Брут.

— Да, Брут ему нравится, но сегодня у него свой гость к обеду. И они могут захотеть побеседовать лично. Нам следует уйти, как только уберут со стола, но ведь с Брутом они поступить так не смогут, не правда ли?

— А кто папин гость? — спросила Юлия без всякого интереса.

— Не знаю. Он не сказал.

«Хм! Как трудно! — подумала Аврелия. — Как я смогу надеть на нее самое красивое платье, не выдав нашего плана?» Она прокашлялась.

— Юлия, папа видел тебя в твоем новом платье, которое я подарила тебе на день рождения?

— Не думаю, чтобы видел.

— Тогда почему бы не надеть его сейчас? И те серебряные украшения, которые он тебе подарил? Он очень умно поступил, что купил тебе не золото, а серебро! Я не имею понятия, кого он привел, но это кто-то важный, поэтому ему понравится, если мы будем очень хорошо выглядеть.

Очевидно, все это было высказано без всякого нажима. Юлия просто улыбнулась, кивнула.

— Сколько осталось до обеда?

— Полчаса.

— Цезарь, что именно означает для нас тот факт, что Бибул удалится в свой дом и будет наблюдать за небом? — спросил Помпей. — Например, можно ли будет в следующем году объявить наши законы недействительными?

— Только не те, что были приняты до сегодняшнего дня, Магн. Так что ты и Красc в безопасности. Больше всего пострадает моя провинция, поскольку мне понадобятся Ватиний и плебс — хотя плебс с точки зрения религии не ограничен в своих действиях. Поэтому я очень сомневаюсь, что наблюдение Бибулом небес в состоянии превратить в святотатство плебисциты и деятельность плебейских трибунов. Однако нам придется отстаивать это в суде. И зависеть мы будем от городского претора.

Вино, лучшее (и крепчайшее) из запасов Цезаря, начало восстанавливать равновесие Помпея, но его душевное состояние продолжало оставаться подавленным. По его мнению, Общественный дом весьма подходил Цезарю. Весь в насыщенных темных тонах и великолепной позолоте. Мы, светлые люди, считал он, лучше всего выглядим именно на таком фоне.

— Ты знаешь, конечно, что нам нужно провести еще один законопроект о земле, — резко проговорил Помпей. — Я постоянно в разъездах, так что я и сам испытал, что такое — быть членом комиссии. Нам нужна земля Кампании.

— И общественные земли Капуи. Да, знаю.

— А Бибул сделает этот закон недействительным.

— Может быть, и нет, Магн, — спокойно возразил Цезарь. — Если я издам этот закон в качестве дополнения к первоначальному акту, он будет менее уязвим. Члены комиссии и комитета останутся теми же, но это не проблема. И тогда двадцать тысяч твоих ветеранов можно будет за год расселить там да еще вдобавок обеспечить пять тысяч римских неимущих. Мы должны будем так же быстро расселить еще двадцать тысяч ветеранов на других землях. И у нас еще останется достаточно времени, чтобы оценить такие места, как Арреций, у которых нет своих земель. При покупке частной земли на казну будет меньше давления. Это — наш аргумент в пользу изъятия общественных земель Кампании: неоспорим тот факт, что они уже принадлежат государству.

— Но ренты больше не будет, — заметил Помпей.

— Правильно. Хотя мы с тобой оба знаем, что ренты не так прибыльны, как должны быть. Сенаторы не хотят платить больше.

— Жены сенаторов, у которых есть собственное состояние, тоже этого не желают, — усмехнулся Помпей.

— О-о?

— Теренция. Не платит за ренту ни сестерция, хотя сама сдает целые дубовые рощи для свиней. Очень выгодно. Эта женщина тверда, как мрамор! О боги, мне жаль Цицерона!

— Как ей удается не платить?

— Считает, что там где-то есть священная роща.

— Умная курица! — засмеялся Цезарь.

— Именно. Казна не очень благосклонна к брату Квинту сейчас, когда он возвращается из провинции Азия.

— Почему?

— Он настаивает на том, чтобы ему заплатили его последнюю стипендию не в азиатских монетах.

— А чем они плохи? Это хорошее серебро, и каждая монета стоит четыре денария.

— При условии, если ты сможешь найти менялу, который примет их, — хихикнул Помпей. — Я привез целые мешки таких монет, но никогда не думал расплачиваться ими с людьми. Ты знаешь, как подозрительно относятся люди к иностранным монетам! Я предложил казне расплавить их и превратить в слитки.

— Это значит, что казне не нравится Квинт Цицерон.

— Интересно почему.

В этот момент Евтих постучал в дверь, чтобы объявить, что обед подан. Собеседники прошли в столовую. Когда гостей было мало, лишние ложа отодвигались в сторону. Оставшееся ложе с двумя стульями, поставленными вдоль длинного и узкого стола высотой до колен, было установлено в самой красивой части комнаты с видом на колоннаду и главный перистиль.

Когда Цезарь и Помпей вошли, двое слуг помогли им снять тоги. Эта одежда была такой громоздкой, что возлежать в ней на ложе было совершенно невозможно. Тоги тщательно сложили и отложили в сторону. Мужчины прошли к спинке ложа, сели на нее, сняли свои сенаторские сандалии с консульскими серповидными пряжками, позволили тем же слугам омыть их ноги. Помпей, конечно, занял на ложе locus consularis — почетное место. По обычаю, они устроились так, чтобы касаться ложа левым боком, подложив под локоть круглый валик. Лица пирующих удобно поднимались над столом, и им легко было дотягиваться до всех блюд, расставленных там. Принесли чаши для омовения рук и полотенца.

Помпей почувствовал себя немного лучше. Он с удовольствием рассматривал перистиль с замечательными фресками, изображавшими весталок, великолепный мраморный бассейн и фонтаны. Жаль, что туда поступает так мало солнца. Затем он стал разглядывать фрески, украшавшие стены столовой. Роспись изображала битву у озера Регилл, когда Кастор и Поллукс спасли Рим.

И когда его блуждающий взгляд остановился на двери, в комнату вошла богиня Диана. Несомненно, то была Диана! Богиня лунной ночи, совершенно нереальная, она двигалась с такой грацией и так красиво, что ее шагов не было слышно. Юное божество, неизвестное людям, которые смотрели на нее, пораженные, Такая она была целомудренная и ко всему безразличная… Но вот Диана, уже на полпути к столу, увидела его, во все глаза глядящего на нее, и чуть задержалась, распахнув голубые очи.

— Магн, это моя дочь Юлия. — Цезарь указал на стул напротив того места на ложе, где располагался Помпей. — Садись здесь, Юлия, и составь компанию нашему гостю. А вот и моя матушка!

Аврелия устроилась напротив Цезаря. Несколько слуг начали приносить еду, расставлять бокалы, наливать вино и воду. Женщины, как заметил Помпей, пили только воду.

Какая она красивая! Какая очаровательная, какая восхитительная! И после небольшой заминки она держалась совершенно спокойно, указывая ему на блюда, которые повара в доме Цезаря готовили лучше всех, предлагая попробовать то одно, то другое. И все это — с улыбкой, в которой не было и намека на застенчивость. Однако не мелькало в ней и чувственного приглашения. Помпей осмелился спросить ее, как она проводит дни. (Кому интересны были ее дни? Кого волновало, что она делает со своими ночами, когда луна высоко поднимается в небе и ее колесница несет ее к звездам?) Юлия ответила что читает книги или гуляет, посещает весталок или своих подруг. Спокойный ответ, данный низким, мягким голосом. Когда Юлия наклонилась вперед, Помпей увидел, насколько нежна и изящна была ее грудная клетка, хотя и не увидел ее груди. Руки — хрупкие, но округлые, с небольшой ямочкой на локте, кожа вокруг глаз чуть фиолетового оттенка, на каждом веке блеск лунного серебра. Такие длинные, прозрачные ресницы! И брови такие светлые, что едва различимы. Она не красилась, а ее бледно-розовый рот сводил с ума от желания поцеловать. Губы — полные, красивой формы, со складочками в уголках, говорящими о смешливости.

Цезарь и Аврелия уже не существовали для Юлии и Помпея. Они говорили о Гомере и Гесиоде, Ксенофонте и Пиндаре, о путешествиях по Востоку. Она с жадностью внимала речам Помпея, словно Великий Человек был не менее одаренным оратором, нежели Цицерон. Она задавала ему разные вопросы обо всем, от албанцев до пресмыкающихся, населяющих окрестности Каспийского моря. Видел ли он Арарат? Как выглядит еврейский храм? Действительно ли люди ходят по водам Асфальтового моря? Видел ли он когда-нибудь черного человека? Каков из себя царь Тигран? Правда ли, что амазонки когда-то обитали в Понте, в устье реки Термодонт? Видел ли он когда-нибудь амазонку? Говорят, что Александр Великий встречал их царицу где-то на берегах реки Яксарт. О, какие замечательные имена у их рек — Окс, Аракс, Яксарт… И как только человеческий язык мог изобрести такие странные звуки?

А немногословный, прагматичный Помпей, со своим лаконичным стилем и слабым образованием, был очень рад, что жизнь на Востоке и Феофан приучили его к чтению. Он произносил слова, сам не сознавая, как они удержались у него в голове. И мысли у него появились такие, о возможности существования которых он даже не подозревал. Помпей и не думал, что умеет так оригинально мыслить! Он скорее умер бы, чем разочаровал это изысканное молодое создание, не отрывающее взгляда от его лица, словно он являл собою фонтан всех знаний и представлял своей персоной самое прекрасное из всего, что ей когда-либо приходилось видеть.

Еда простояла на столе значительно дольше, чем обычно мог вытерпеть вечно занятый Цезарь. Но когда день уже начал незаметно переходить в вечер и в перистиле стало темнеть, хозяин дома незаметно кивнул Евтиху — и появились слуги. Аврелия поднялась из-за стола.

— Юлия, нам пора уходить, — сказала она.

Поглощенная разговором об Эсхиле, Юлия вскочила и с трудом вернулась в реальность.

— О, бабушка, уже пора? — воскликнула она. — Я и не заметила, как прошло время.

Ни словом, ни взглядом не дала она понять, что ей не хочется уходить или что ей не понравилось, что бабушка положила конец особому удовольствию — да, да, именно так Юлия назвала свою беседу с Помпеем. Когда у ее отца бывали гости, обычно ей не разрешали находиться в столовой, поскольку ей не исполнилось еще восемнадцати лет.

Она поднялась, протянула руку Помпею как другу, ожидая, что он пожмет ее. И хотя обычно Помпей этого не делал, он взял ее руку — осторожно, словно она могла сломаться, — поднес к губам и чуть коснулся ее губами.

— Благодарю тебя за компанию, Юлия, — проговорил он, с улыбкой глядя ей в глаза. — Бруту очень повезло.

И — Цезарю, после того как женщины ушли:

— Бруту действительно очень повезло.

— Я тоже так думаю, — ответил Цезарь, улыбаясь своим мыслям.

— Я никогда не встречал девушки, подобной Юлии!

— Юлия — бесценная жемчужина.

После этого уже все слова были излишними. Помпей стал прощаться.

— Приходи, Магн, — пригласил его Цезарь, стоя у порога.

— Завтра, если не возражаешь! Послезавтра мне предстоит ехать в Кампанию, и меня не будет в Риме неделю. Ты прав. Так жить нельзя. Три-четыре философа для компании. Как ты думаешь, зачем мы вообще селим их у себя?

— Для умных бесед в мужской компании. И выбираем из всех философов только таких, каких женщины дома не захотят иметь своими любовниками. А еще они нужны нам для чистоты нашего греческого, хотя, я слышал, Лукулл обязательно вставляет несколько грамматических ошибок в греческий вариант своих мемуаров. Нарочно — чтобы удовлетворить греческих грамотеев, которые все равно не поверят, что римлянин может говорить и писать на чистейшем эллинском. Что касается меня, у меня нет привычки селить у себя философов. Они такие паразиты.

— Ерунда! Просто ты — лесной кот. Ты предпочитаешь жить и охотиться в одиночку.

— О нет, — тихо возразил Цезарь. — Я живу не один. Я самый счастливый человек в Риме, ведь я живу с Юлией.

С Юлией… которая поднялась в свои комнаты, возбужденная и ослабевшая. Рука ее еще чувствовала его поцелуй. Там, на полке, стоял бюст Помпея. Она подошла к нему, сняла с полки и бросила в корзину для мусора, стоявшую в углу. Статуя — это ничто. Теперь, когда она видела его, разговаривала с живым человеком, бюстик уже не нужен. Правда, Помпей не такой высокий, как папа, но и не маленький. Широкоплечий, мускулистый. Когда он лежал на ложе, живот его оставался упругим, а не расплывался, как обычно бывает у мужчин среднего возраста. Замечательное лицо с самыми голубыми глазами, какие ей когда-либо приходилось видеть. А эти волосы! Чистое золото — и так их много! Они обрамляли его лоб. И какой красивый! Не такой, как папа, который был классическим римлянином, но интереснее — ведь красота его необычна. Поскольку Юлии нравились маленькие носы, она и здесь не нашла повода для критики. И ноги у него хорошей формы!

Девушка подошла к зеркалу, подарку отца, который бабушка не одобрила, потому что оно было закреплено на вертушке, а идеально отполированная серебряная поверхность отражала человека с головы до ног. Юлия сняла всю одежду и стала рассматривать себя. Слишком худая! И грудей почти нет! Нет ямочек! Она разрыдалась, бросилась на кровать и плакала, плакала, пока не уснула, подложив под щеку руку, которую он поцеловал.

— Она выбросила бюст Помпея, — сообщила Аврелия Цезарю на следующее утро.

— Edepol! Я-то думал, что он нравится ей.

— Ерунда, Цезарь, это отличный знак. Она уже не довольствуется его копией, она хочет реального человека.

— Ты меня успокоила. — Цезарь взял бокал с горячей водой и соком лимона и стал медленно пить, постепенно приходя в хорошее настроение. — Сегодня он опять придет обедать. В качестве извинения за столь быстрый повторный визит он объяснил, что завтра уезжает в Кампанию.

— Сегодня он будет окончательно завоеван, — уверила Аврелия.

Цезарь усмехнулся.

— Я думаю, он был завоеван в тот самый миг, как только она вошла в столовую. Я знаю Помпея уже много лет. Он проглотил крючок так глубоко, что даже не почувствовал наживки. Ты помнишь день, когда он явился к тете Юлии просить руки Муции?

— Да, помню. Очень хорошо помню. От него несло розовым маслом, он был глуп, как жеребенок на поле сражения. Но вчера он был совсем другой.

— Он немного повзрослел. Муция была старше его. Чувства совсем другие. Юлии семнадцать лет, а ему уже сорок шесть. — Цезарь вздрогнул. — Мама, ведь это почти тридцать лет разницы! Неужели я такой хладнокровный? Я не хочу, чтобы моя дочь была несчастной.

— Она и не будет несчастной. Помпей умеет ублажать своих жен — пока он их любит. Юлию он не разлюбит никогда, она — его исчезнувшая юность. — Аврелия прокашлялась, чуть покраснела. — Я уверена, ты превосходный любовник, Цезарь, но жить с женщиной, не принадлежавшей к твоей семье, тебе скучно. Помпею нравится семейная жизнь — при условии, что женщина отвечает его амбициям. А выше Юлии по происхождению он не найдет.

Кажется, у Помпея и не было желания искать кого-то выше Юлии. Если что-то и спасло репутацию Помпея после атаки Катона, когда он бродил по Форуму в то утро, совершенно забыв о своем решении больше никогда не показываться на публике, так это изумление, в которое его повергла Юлия. Сейчас он свободно гулял, заговаривал со всеми, кто попадался на его пути. Совершенно было ясно, что ему наплевать на критику Катона. И многие решили, что его вчерашняя реакция — это просто шок. Сегодня в Помпее уже не заметно никакого смущения или негодования.

Юлия стояла у него перед глазами. Ее образ он различал в каждом встречном лице. Ребенок и женщина — все в одной. И богиня. Такая женственная, с такими красивыми манерами, такая невозмутимая! Понравился ли он ей? Кажется, понравился, но ничто в ее поведении нельзя принять за сигнал, свидетельствующий о желании соблазнить. Но ведь она помолвлена. С Брутом. Не только неопытным, но и безобразным. Как может столь чистое и неиспорченное создание выносить все эти отвратительные прыщи? Конечно, брачный контракт подписан уже много лет назад, так что Брут со всеми его прыщами не был ее добровольным выбором. С точки зрения общества и политики это был отличный союз. Да еще золото Толозы оказало свое влияние.

В тот же день после обеда в Общественном доме Помпей уже готов был просить руки Юлии, несмотря на Брута. Что удержало его? Только старый страх унизиться в глазах такого знатного патриция, как Гай Юлий Цезарь. Человека, который мог отдать свою дочь любому в Риме. И который отдал ее аристократу, богатому, влиятельному, древнего рода. Такие люди, как Цезарь, не задумываются над тем, что может чувствовать девушка. Они не остановятся, чтобы спросить ее, чего она хочет сама. Впрочем, и сам Помпей был таким же. Свою собственную дочь он обещал Фавсту Сулле по одной-единственной причине: Фавст Сулла был продуктом союза патриция Корнелия Суллы — величайшего из своего рода — и внучки Метелла Кальва Лысого, дочери Метеллы Далматики, которая прежде была женой Скавра, принцепса Сената.

Нет, Цезарь не пожелает разорвать контракт с Юнием Брутом, принятым в семью Сервилиев Цепионов. Для чего Цезарю идти на такие жертвы? Чтобы отдать своего единственного ребенка какому-то Помпею из Пицена? Умирая от желания попросить руки Юлии, Помпей никогда не решится на этот шаг. Итак, по уши влюбленный, не в состоянии отделаться от мыслей о юной Диане, Помпей отправился в Кампанию в качестве члена комитета по земле, так ничего и не предприняв. Он сгорал от любви к Юлии, он хотел ее так, как никогда в своей жизни не желал ни одной женщины. На следующий же день после возвращения в Рим он опять отправился на обед в Общественный дом.

Да, Юлия была рада видеть его! К этой, третьей, встрече они достигли той стадии знакомства, на которой она уже протянула ему руку в ожидании поцелуя и сразу же начала разговор, в котором не было места ни Цезарю, ни его матери. А те, заговорщики, боялись встретиться глазами, чтобы не рассмеяться.

Обед заканчивался.

— Когда ты выходишь замуж за Брута? — тихо спросил ее Помпей.

— В январе или феврале следующего года. Брут хотел жениться на мне уже в этом году, но папа сказал «нет». Мне должно исполниться восемнадцать лет.

— И когда тебе исполнится восемнадцать?

— В январские ноны.

— Сейчас начало мая. Значит, через восемь месяцев.

Выражение ее лица изменилось. В глазах промелькнуло страдание. Но она ответила абсолютно спокойно:

— Очень скоро.

— Ты любишь Брута?

Этот вопрос вызвал легкую панику, которая отразилась в ее взгляде, но Юлия не отвела взгляда. Кто знает, вдруг она просто не может оторвать от него взор?

— Мы стали друзьями, когда я была совсем маленькой. Я научусь любить его.

— А что, если ты влюбишься в кого-то другого?

Она моргнула, стараясь избавиться от набегающих слез.

— Я не могу позволить такому случиться, Гней Помпей.

— Но ведь такое может произойти вопреки всем благим решениям. Ты согласна?

— Да, думаю, может, — серьезно ответила она.

— И что ты тогда сделаешь?

— Постараюсь забыть.

Он улыбнулся.

— Это нехорошо.

— Это будет нечестно, Гней Помпей, поэтому я должна буду забыть. Если любовь может расти, она может и умирать.

Он погрустнел.

— Я в жизни видел много смертей, Юлия. На полях сражений. Я был свидетелем того, как умирали моя мать, мой отец, моя первая жена. Но всякий раз это происходит впервые, и я не могу отнестись к этому равнодушно. По крайней мере, — честно добавил он, — сейчас. Мне ненавистно видеть, как что-то, что растет в тебе, должно умереть.

Слезы подступили слишком близко, ей надо было уйти.

— Позволь мне удалиться, папа, — попросила она отца.

— Ты хорошо себя чувствуешь, Юлия? — забеспокоился Цезарь.

— Немного болит голова, вот и все.

— Думаю, ты должен и меня извинить, Цезарь, — заговорила Аврелия, поднимаясь. — Если у нее болит голова, ей надо дать маковый сироп.

Цезарь и Помпей остались наедине. Наклон головы — и Евтих позвал слуг, чтобы убрали со стола. Цезарь налил Помпею неразбавленного вина.

— Вы с Юлией подружились, — заметил он.

— Только дурак не подружится с ней, — угрюмо ответил Помпей. — Она необыкновенная.

— Мне она тоже нравится, — улыбнулся Цезарь. — За всю свою маленькую жизнь она никому не причинила беспокойства, ни разу не поспорила со мной, ни разу не совершила ни малейшего греха.

— Она не любит этого ужасного, неуклюжего Брута.

— Знаю, — спокойно сказал Цезарь.

— Тогда как ты можешь позволить, чтобы он женился на ней? — гневно спросил Помпей.

— А как ты можешь позволить, чтобы Помпея вышла замуж за Фавста Суллу?

— Это — совсем другое.

— Как это?

— Помпея и Фавст Сулла любят друг друга.

— А если бы не любили, ты разорвал бы помолвку?

— Конечно нет!

— Вот так-то.

Цезарь снова наполнил бокал.

— И все же, — произнес Помпей после паузы, глядя на дно бокала через розовое вино, — особенно нехорошо так поступать с Юлией. Моя Помпея — сильная, рослая девушка, всегда шумная, буйная. Она сможет постоять за себя. А Юлия — такая хрупкая…

— Это иллюзия, — возразил Цезарь. — В действительности Юлия очень сильная.

— О да, она сильная. Но каждый синяк на ее прозрачной коже будет заметен.

Пораженный, Цезарь повернулся и посмотрел на Помпея в упор.

— Очень проницательное замечание, Магн. Это на тебя не похоже.

— Может быть, ее я вижу лучше, чем других людей.

— Почему?

— Не знаю…

— Ты влюбился в нее, Магн?

Помпей отвел глаза.

— А какой мужчина не влюбился бы? — пробормотал он.

— Хотел бы ты жениться на ней?

Ножка бокала из чистого серебра треснула. Вино разлилось по столу, стекло на пол, но Помпей даже не заметил случившегося. Он задрожал, бросил чашу.

— Я отдал бы себя и все, что имею, за право жениться на ней!

— Ну что ж, — спокойно сказал Цезарь, — тогда мне надо кое-что предпринять.

Два огромных глаза впились в лицо Цезаря. Помпей глубоко вдохнул.

— Ты хочешь сказать, что отдашь ее мне?

— Почту за честь.

— О-ох! — охнул Помпей, откинулся на ложе и чуть не свалился с него. — О, Цезарь! Все, что ты хочешь, когда хочешь! Я буду заботиться о ней, ты не пожалеешь, к ней будут относиться лучше, чем к царице египетской!

— Искренне надеюсь на это! — смеясь, ответил Цезарь. — Говорят, царицу Египта вытеснила сводная сестра ее мужа, прижитая старым царем от идумейской наложницы.

Но Помпей ничего не слышал. Он продолжал лежать, с восторгом уставившись в потолок. Затем он повернулся к собеседнику.

— Можно мне увидеть ее? — спросил он.

— Думаю, что нет, Магн. Будь умницей, ступай домой и предоставь мне распутать все, что сплелось сегодня. В доме Сервилия Цепиона и Юния Силана поднимется суматоха.

— Я выплачу Бруту ее приданое, — тут же предложил Помпей.

— Ничего ты не будешь платить, — отозвался Цезарь, протягивая руку. — Вставай, вставай! — Он ухмыльнулся. — Признаюсь, никогда не думал, что мой зять будет на шесть лет старше меня!

— Я слишком стар для нее? Я имею в виду, что лет через десять…

— Женщины, — сказал Цезарь, провожая Помпея к двери, — очень странные создания, Магн. Я часто замечал, что они не ищут приключений на стороне, если счастливы дома.

— Ты намекаешь на Муцию.

— Ты слишком надолго оставлял ее в одиночестве, вот в чем дело. Не поступай так с моей дочерью. Юлия не предаст тебя, даже если ты уедешь хоть на двадцать лет, но определенно цвести она не будет.

— Моя военная карьера закончена, — объявил Помпей. Он остановился, нервно облизал губы. — Когда мы можем пожениться? Она сказала, что ты не разрешишь ей выйти замуж за Брута, пока ей не исполнится восемнадцать.

— То, что подходит для Брута, и то, что подходит для Помпея Магна, — две совершенно разные вещи. Май — несчастливый месяц для свадеб, но если это произойдет в предстоящие три дня, то знаки окажутся не слишком плохими. Итак, через два дня.

— Я приду завтра.

— Ты больше не придешь сюда до самого дня свадьбы! И не болтай об этом никому, даже твоим философам, — предупредил Цезарь, закрывая дверь перед самым носом счастливого Помпея.

— Мама! Мама! — крикнул будущий тесть, стоя у лестницы, ведущей наверх.

Его мать спустилась вниз со скоростью, неприличной для уважаемой римской матроны ее возраста.

— Ну как? — спросила она, схватив его за руку. Глаза ее сияли.

— Все в порядке. Мы сделали это, мама, мы сделали это! Он ускакал домой, словно школьник, на седьмом небе от восторга.

— О Цезарь! Теперь он твой, что бы ни случилось!

— И это не преувеличение. А что Юлия?

— Она взлетит на луну, когда узнает. Я была наверху, терпеливо слушая ее извинения вперемежку со слезами. Она просила прощения за то, что влюбилась в Помпея Магна и отказывается выходить замуж за ужасного надоеду Брута. И все это потому, что Помпей был настойчив за обедом. — Аврелия вздохнула, широко улыбнулась. — Как замечательно, сын мой! Нам удалось добиться своего и при этом осчастливить двух человек. Хорошая работа!

— Что-то будет завтра!

Аврелия сникла.

— Сервилия…

— Я бы сказал — Брут.

— О да, бедный юноша! Но не Брут вонзит кинжал. Я бы последила за Сервилией.

Евтих деликатно кашлянул, стараясь скрыть свое удовольствие. Доверяй старшим слугам дома, если хочешь знать, откуда ветер дует!

— В чем дело? — осведомился Цезарь.

— Гней Помпей Магн — за дверью, Цезарь, но отказывается войти. Он говорит, что хочет тебе что-то сказать.

— У меня блестящая идея! — воскликнул Помпей, судорожно хватая Цезаря за руку.

— Никаких визитов сегодня, Магн, пожалуйста! Какая идея?

— Передай Бруту, что я с удовольствием отдам за него Помпею вместо Юлии. Я дам ей приданое, какое он потребует, — пятьсот, тысячу — мне все равно. Мне ведь важнее, чтобы был счастлив Брут? Это ведь важнее, чем делать одолжение Фавсту Сулле, а?

Цезарю потребовалось геркулесово усилие, чтобы остаться серьезным.

— Благодарю тебя, Магн. Я передам твое предложение Бруту, но не делай ничего, не подумав. Брут может некоторое время вообще не желать жениться — ни на ком, даже на Помпее.

И довольный Помпей неверной походкой ушел во второй раз.

— Что там такое? — спросила Аврелия.

— Он хочет отдать Бруту свою собственную дочь в обмен на Юлию. Фавст Сулла не в состоянии соревноваться с золотом Толозы. Все же приятно видеть прежнего Магна. Я уж стал дивиться его внезапной чувствительности и тонкому пониманию человеческой натуры.

— Ты, конечно, не скажешь Бруту и Сервилии о его предложении?

— Придется. Но по крайней мере, у меня есть время составить тактичный ответ для моего будущего зятя. Очень хорошо, что он живет на Каринах. Окажись он ближе к Палатину, он услышал бы мнение Сервилии без купюр и смягчающих выражений.

— Когда свадьба? Май и июнь — несчастливые месяцы.

— Через два дня. Соверши жертвоприношения, мама. Я тоже это сделаю. Я хочу, чтобы все было готово к тому времени, когда новость узнает весь Рим. — Он наклонился, поцеловал мать в щеку. — А теперь извини меня. Я должен повидать Марка Красса.

Поскольку Аврелия очень хорошо знала, зачем ему нужен Марк Красc, не было необходимости задавать лишние вопросы. Мать Цезаря ушла, — чтобы заставить Евтиха поклясться, что он будет хранить молчание. А также составить меню свадебного угощения. Как жаль, что секретность требовала отсутствия гостей. Кардикса и Бургунд послужат свидетелями бракосочетания, а весталки помогут великому понтифику провести обряд.

— Как всегда, жжешь до полуночи масло? — спросил Цезарь.

Красc подпрыгнул, расплескав чернила по аккуратным рядам цифр и букв.

— Пожалуйста, перестань открывать отмычкой замок моей двери!

— У меня нет альтернативы, хотя, если хочешь, я прибью тебе колокольчик и шнур. Я очень хорошо умею делать такие вещи, — сказал Цезарь, входя в комнату.

— Не возражаю. Чинить замки очень дорого.

— Считай, что уже сделано. Завтра я приду с молотком, колокольчиком, шнуром и крючками. Ты сможешь хвастаться, что ты — единственный в Риме, кому великий понтифик привесил колокольчик.

Цезарь повернул кресло и сел с удовлетворенным вздохом.

— У тебя вид кота, который поймал перепела на обед, Гай.

— О, я поймал больше чем перепела, я ухватил целого павлина.

— Я весь любопытство.

— Ты одолжишь мне двести талантов? Верну, как только приведу в порядок мою провинцию.

— Вот теперь ты рассуждаешь разумно. Да, конечно.

— И ты не хочешь знать зачем?

— Я же сказал, что я весь любопытство.

Вдруг Цезарь нахмурился.

— Может быть, ты и не одобришь.

— Если я не одобрю, то скажу. Но я ничего не могу сказать, пока не узнаю.

— Мне нужно сто талантов, чтобы заплатить Бруту отступного за разрыв его помолвки с Юлией. А другая сотня — дать Магну как приданое Юлии.

Красc медленно, осторожно положил перо. На его лице не отразилось ничего. Проницательные серые глаза смотрели вбок, на пламя лампы, потом они шевельнулись и остановились на лице Цезаря.

— Я всегда считал, — проговорил плутократ, — что дети — это вложение, которое полностью окупается только в том случае, если они могут принести своему отцу то, чего он не может получить другим способом. Мне жаль, Гай, потому что я знаю: ты предпочел бы, чтобы Юлия вышла замуж за кого-нибудь, чья кровь получше. Но я аплодирую твоей смелости и твоей предусмотрительности. Хотя мне и не нравится этот человек, Помпей нужен нам обоим. Если бы у меня была дочь, может быть, я сделал бы то же самое. Брут слишком молод, чтобы помогать тебе в достижении твоих целей. Да и его мать не позволит ему полностью реализовать его потенциал. Если Помпей женится на твоей Юлии, мы сможем в нем не сомневаться, как бы boni ни трепали ему нервы. — Красc хрюкнул. — Кроме того, Юлия — сокровище. Она сделает Великого Человека очень счастливым. Будь я моложе, я позавидовал бы ему.

— Тертулла тебя убила бы, — хмыкнул Цезарь и испытующе посмотрел на Красса. — А как твои сыновья? Ты уже решил, кому они достанутся?

— Публий — дочери Метелла Сципиона, Корнелии Метелле. Он должен будет подождать еще несколько лет. Неплохая малышка, если учесть глупость ее папы. Мать Сципиона была старшей дочерью Красса Оратора. Что касается Марка, я думаю о дочери Метелла Кретика.

— Утвердиться в лагере boni — это хорошо, — назидательно сказал Цезарь.

— Я тоже так считаю. Я становлюсь слишком старым для всей этой борьбы.

— Не говори никому о свадьбе, Марк, — попросил Цезарь, поднимаясь.

— При одном условии.

— Каком?

— Я хочу находиться рядом с Катоном в тот момент, когда он узнает.

— Жаль, что мы не увидим лица Бибула.

— Нет, но мы всегда можем послать ему бутылку болиголова. Ему захочется покончить с собой.

Предварительно известив о своем приходе, чтобы быть уверенным, что его ждут, Цезарь на следующее утро явился на Палатин, в дом покойного Децима Юния Силана.

— Неожиданное удовольствие, Цезарь, — промурлыкала Сервилия, подставляя щеку для поцелуя.

Наблюдая это, Брут ничего не сказал, даже не улыбнулся. С того дня, как Бибул удалился в свой дом наблюдать небо, Брут чувствовал, что что-то пошло не так. Во-первых, за все это время ему лишь два раза удалось увидеть Юлию. И каждый раз возникало такое ощущение, что она отсутствует. Во-вторых, раньше он обедал в Общественном доме регулярно, несколько раз в неделю, но последние дни, когда он изъявлял желание остаться на обед, ему отказывали под тем предлогом, что обед предстоит конфиденциальный, ожидаются какие-то важные гости. А Юлия вся сияла, такая красивая и такая чужая. Не то чтобы безразличная… Но такое чувство, словно ее интерес сосредоточился в другом месте, где-то внутри, там, куда она его никогда не пускала. О, она делала вид, что слушает его! Но не слышала ни единого слова, просто смотрела в пространство с нежной и таинственной полуулыбкой. Она не разрешала себя поцеловать. В первый визит у нее болела голова. Во второй раз она просто не хотела поцелуя. Внимательная и извиняющаяся, но без поцелуя. Если бы Брут не знал Юлию, он подумал бы, что ее целовал кто-то другой.

А теперь вот пришел ее отец с официальным визитом, с предварительным оповещением, облаченный в регалии великого понтифика. Неужели Брут все испортил, попросив разрешения жениться на Юлии на год раньше, чем условлено? О, почему он почувствовал, что этот визит имеет отношение к Юлии? И почему он, Брут, не такой, как Цезарь? Ни одного изъяна на лице, ни одного изъяна на теле. Если бы что-то имелось, мама уже давно потеряла бы интерес к Цезарю.

Великий понтифик не нервничал, он не сел, не стал ходить по комнате.

— Брут, — заговорил он, — я не знаю, как сообщать плохую весть, чтобы смягчить удар, поэтому скажу прямо. Я разрываю вашу с Юлией помолвку. — Небольшой свиток лег на стол. — Это чек для моих банкиров на сумму в сто талантов, в соответствии с соглашением. Мне очень жаль.

Брут мешком рухнул в кресло, где остался сидеть с открытым ртом, молча, без слова протеста. Его большие глаза, в которых застыла мука, остановились на Цезаре с тем выражением, какое появляется у старой собаки, когда она понимает, что любимый хозяин собирается убить ее, потому что от нее больше нет никакой пользы. Брут закрыл рот. Хотел что-то сказать, но не смог вымолвить ни слова. И вдруг свет в его глазах померк так быстро, словно задули свечу.

— Мне очень жаль, — повторил Цезарь, тронутый увиденным.

Шок заставил Сервилию вскочить. Она, как и Брут, не могла найти слов. Она увидела, как свет померк в глазах Брута, но не имела понятия, что на самом деле случилось с ее сыном, ибо по темпераменту она была так же далека от Брута, как Антиохия от Олисиппо.

Боль Брута всем сердцем ощутил Цезарь, а не Сервилия. Ни разу не завоеванный женщиной так, как Брут был завоеван Юлией, Цезарь все же мог понять, какое значение имела для Брута его дочь. Цезарь вдруг подумал: «Если бы я знал эту боль, нашел бы я в себе смелость убить человека — вот так, одним словом? Но — да, Цезарь, ты нашел бы в себе силы. Ты убивал и раньше, ты убил бы снова. Однако очень редко это происходило вот так, глаза в глаза. Вот так, как сейчас. Бедный, бедный юноша! Но он оправится от удара. Он впервые захотел мою дочь, когда ему было четырнадцать лет, и с тех пор ни разу не поколебался, не изменил своих намерений. А я убил его — или, по крайней мере, убил то, что его мать еще оставила в нем живого. Как ужасно оказаться тряпичной куклой, разрываемой двумя жестокими людьми, такими, как Сервилия и я. Силан тоже был тряпкой, но не в такой степени, как Брут. Да, мы убили его. Отныне он — всего лишь призрак мертвеца».

— Почему? — резко спросила Сервилия, чувствуя, что ей не хватает воздуха.

— Боюсь, Юлия мне нужна для заключения другого союза.

— Лучшего союза, чем с Цепионом Брутом? Не существует лучшего!

— Ты права: Брут — тактичный, честный, цельный. Уже много лет для нас было привилегией считать твоего сына членом нашей семьи. Но факт остается фактом: Юлия мне нужна для создания другого союза.

— Ты хочешь сказать, что готов пожертвовать моим сыном, чтобы украсить твое новое политическое гнездо, Цезарь? — спросила Сервилия, оскалив зубы.

— Да. Точно так же, как ты пожертвовала бы моей дочерью, чтобы добиться своей цели, Сервилия. Мы рожаем детей, чтобы они могли наследовать славу и благосостояние семьи. Славу, которую мы добываем для них. Благосостояние, о котором мы заботимся — для них. И цена, которую платят за это наши дети, заключается в том, чтобы служить — нам и нашей семье, если потребуется. Они никогда не знают нужды. Им не знакомы трудности. Они грамотны, умеют читать, писать, считать. Но глуп тот родитель, который не воспитывает ребенка так, чтобы он понял цену высокого происхождения, свободы, богатства и образования. Простые люди могут свободно любить и баловать своих детей. Но наши дети — это слуги семьи. Впоследствии, в свою очередь, они будут ожидать от своих детей того, чего мы ожидаем от них. Семья вечна. Мы и наши дети — лишь небольшая часть ее. Римляне создают своих собственных богов, Сервилия, и все настоящие римские боги — это боги семьи. Очаг, шкаф с масками предков, хозяйство, предки, родители и дети. Моя дочь понимает свою роль члена рода Юлиев. Так же, как понимал ее я.

— Я отказываюсь верить в то, что кто-то в Риме может предложить тебе в политике больше, чем Брут!

— Это может оказаться правдой лет через десять. Через двадцать лет — определенно. Но мне необходимо дополнительное политическое влияние именно сейчас. Если бы отец Брута был жив, все обернулось бы по-другому. Но главе твоей семьи всего двадцать четыре года, и это относится как к Сервилию Цепиону, так и к Юнию Бруту. А мне нужна помощь человека моего возраста.

Брут не двигался, он не закрыл глаз, не плакал. Он даже слышал весь разговор Цезаря с матерью, но не ощущал их присутствия. Они находились где-то рядом, и он понимал, что они говорили. Он запомнит эти слова. Только почему его мать не рассердилась еще больше?

На самом деле Сервилия была в ярости. Просто она знала из долгого опыта, что Цезарь при каждой стычке одерживал верх, если она выступала против него. В конце концов, что бы он ни сказал, гнев ее уже не может стать сильнее. «Контролируй себя, будь готова найти щель в его доспехе, будь готова проникнуть в нее и нанести удар».

— Кто этот человек? — спросила Сервилия, вздернув подбородок и устремив на любовника пронизывающий взгляд.

«Цезарь, что-то с тобой не так. Ты на самом деле радуешься этому! Или, во всяком случае, радовался бы, если бы не этот бедный, разбитый молодой человек. Когда ты назовешь имя, ты увидишь картину лучше, чем в тот день, когда ты объявил, что не женишься на ней. Отвергнутая любовь не может убить Сервилию. Но оскорбление, которое я сейчас нанесу ей, — оно вполне могло бы…»

— Гней Помпей Магн, — произнес Цезарь.

— Кто?!

— Ты слышала меня.

— Ты не можешь! — отчаянно затрясла она головой. — Ты не можешь! — Она выпучила глаза. — Ты не можешь! — У нее подкосились ноги, шатаясь, она добрела до кресла, которое стояло дальше всех от Брута. — Ты не можешь!..

— Почему нет? — холодно спросил он. — Назови мне лучшего политического союзника, чем Магн, и я разорву его помолвку с Юлией так же легко, как разорвал эту.

— Но он — выскочка! Никто! Невежда!

— Что касается первого — согласен. А насчет второго и третьего — не могу согласиться. Он вовсе не никто. Он — Первый Человек в Риме. И отнюдь не невежда. Нравится нам это или нет, Сервилия, Крошка Мясничок из Пицена прорубил более широкую просеку через римский лес, чем это удалось Сулле. Его богатство — астрономическое, а его мощь — еще больше. Нам просто повезло, что он никогда не зайдет дальше Суллы. Потому что не посмеет. Все, что ему на самом деле нужно, — быть принятым в наш круг.

— Он никогда не будет одним из нас! — крикнула Сервилия, сжав кулаки.

— Женитьба на Юлии — шаг в правильном направлении.

— Тебя следовало бы выпороть, Цезарь! Тридцать лет разницы между ними! Он — старик, а она даже еще не женщина!

— О, заткнись! — устало проговорил Цезарь. — Я могу вынести тебя, госпожа, во многих твоих настроениях, но только не в праведном гневе. Вот.

Он бросил ей на колени небольшой предмет, потом подошел к Бруту.

— Мне действительно очень жаль, парень, — сказал Цезарь, чуть коснувшись поникшего плеча Брута.

Брут не отбросил руки, только поднял потухший взгляд.

Сказать ли Бруту все? Открыть ли ему, что Юлия влюблена в Помпея? Нет. Это было бы слишком жестоко. В молодом Бруте почти ничего нет от Сервилии. Ничего, что помогло бы ему справиться с такой болью. Цезарь еще собирался сказать, что Брут найдет себе другую девушку. Но — нет.

Цезарь круто повернулся — и дверь за великим понтификом закрылась.

На коленях Сервилии лежала большая галька клубнично-розового цвета. Она уже хотела выбросить ее в открытое окно, в сад, но предмет вдруг интересно блеснул, и она остановилась. Нет, это не галька. Плоская, по форме похожая на сердечко, а по цвету — на клубнику. Но она светилась, сверкала, блеск ее был нежен, как у жемчужины. Жемчужина? Да, жемчужина! Вещь, которую Цезарь бросил ей на колени, была жемчужиной размером с самую крупную клубнику на поляне в Кампании, истинное чудо света.

Сервилия очень любила драгоценности, но больше всего — океанский жемчуг. Гнев ее испарился, словно богатая красно-розовая жемчужина вобрала его в себя, чтобы насытиться. Какая она замечательная на ощупь! Гладкая, холодная, чувственная.

Послышался какой-то звук. Сервилия подняла голову: Брут упал на пол, потеряв сознание.

После того как бредившего Брута уложили в постель и напоили снотворным травяным отваром, Сервилия надела плащ и поспешила к Фабрицию, торговцу жемчугом в портике Маргарита. Он очень хорошо помнил этот жемчуг, точно знал, откуда он, и втайне подивился мужчине, который мог отдать такую красоту женщине, не блещущей ни красотой, ни молодостью. Он оценил жемчужину в шесть миллионов сестерциев, согласился оправить ее в сетку из тончайших золотых нитей и прикрепить к массивной золотой цепи. Ни Фабриций, ни Сервилия не хотели сверлить в ней дырку. Чудо света не должно быть испорчено.

От портика Маргарита до Общественного дома было два шага. Сервилия спросила Аврелию.

— Конечно, ты на его стороне! — агрессивно упрекнула она мать Цезаря.

Красивые крылатые черные брови Аврелии взметнулись вверх, и сразу в глаза бросилось ее сходство с сыном.

— Естественно, — спокойно ответила она.

— Но Помпей Магн? Цезарь предал свой класс!

— Успокойся, Сервилия, ты ведь знаешь Цезаря. Он сокращает потери, а не отрезает себе нос, чтобы досадить лицу. Он делает то, что хочет и что должен. Если при этом пострадают обычай и традиция, это, конечно, плохо. Но Цезарю нужен Помпей. Политически ты достаточно проницательна, чтобы сообразить это. И достаточно умна, чтобы понять, как рискованно было бы зависеть от Помпея, не привязав его к себе так крепко, чтобы никакой шторм не сорвал его с якоря. — Аврелия поморщилась. — Из того, что он сказал, возвратившись домой после встречи с Брутом, я поняла, что Цезарю очень дорого стоило разорвать помолвку. Его глубоко тронуло горе Брута.

Сервилии и в голову не пришла мысль о горе Брута, потому что она считала сына своей собственностью. Собственностью, которой сегодня нанесли смертельное оскорбление. Она не думала о нем как о человеке. Она любила Брута так же сильно, как Цезаря. Но при этом Сервилия считала, что Брут — лишь часть ее, одно целое с ней, как в месяцы беременности. Поэтому он должен чувствовать так, как чувствует его мать. Сервилия никогда не могла понять, почему уже много лет Брут ведет себя не так, как она считает нужным. Это же надо — упасть в обморок!

— Бедная Юлия! — произнесла Сервилия, думая о жемчужине.

Бабушка Юлии засмеялась.

— Ничего подобного! Юлия вовсе не бедная! Она абсолютно счастлива!

Кровь отхлынула от лица Сервилии, жемчужина вылетела из ее головы.

— Не хочешь ли ты сказать?.. — прошептала она.

— А что, Цезарь не передал тебе? Наверное, ему жаль Брута! Это будет брак по страстной любви, Сервилия.

— Не может быть!

— Уверяю тебя, это правда. Юлия и Помпей влюблены друг в друга.

— Но ведь Юлия любит Брута!

— Нет, она никогда не любила Брута. Вот в чем истинная трагедия для него. Она должна была выйти за него замуж, потому что так приказал ее отец. Таков ее долг. Мы все хотели этого, а она — послушный ребенок.

— Она хочет мужчину, похожего на отца, — решительно сказала Сервилия.

— Может быть, и так.

— Но Помпей ни в чем не похож на Цезаря. Она раскается.

— Я верю, что она будет очень счастлива. Юлия понимает, что Помпей очень отличается от Цезаря, но есть между ними и общее. Они оба — солдаты, оба храбрые, оба герои. Юлия никогда не была особенно чувствительна к своему статусу. Она не преклоняется перед патрициатом. То, что для тебя в Помпее отвратительно, для Юлии не имеет значения. Думаю, она немного облагородит его, но он ее удовлетворяет таким, каков есть.

— Я в ней разочаровалась, — пробормотала Сервилия.

— Тогда радуйся за Брута, что он свободен.

Аврелия поднялась. Евтих, не дожидаясь приказания, принес сладкое вино и маленькие пирожные.

— Жидкость всегда сама определяет свой уровень, ты согласна? — спросила мать Цезаря, наливая вино и воду в драгоценные сосуды. — Если Помпей нравится Юлии — а он ей нравится! — в таком случае Брут никогда не понравился бы ей. И это — вовсе не пятно на твоем сыне. Посмотри на это положительно, Сервилия, и убеди Брута сделать то же самое. Он еще найдет кого-нибудь.

Свадьба Помпея Великого и дочери Цезаря состоялась на следующий день в храмовом атрии Общественного дома. Поскольку это был несчастливый месяц для свадеб, Цезарь принес жертву за свою дочь везде, где, как он считал, это может ей помочь, а его мать обошла все женские божества, также принося жертвы. Хотя нерасторжимый патрицианский брак confarreatio уже давно вышел из моды даже среди патрициев, но, когда Цезарь предложил Помпею заключить такой брак, Помпей сразу же согласился.

— Я не настаиваю, Магн, но мне бы этого хотелось.

— Согласен! Цезарь, для меня это последний брак.

— Надеюсь. Развод при confarreatio невозможен.

— Не будет никакого развода, — уверенно сказал Помпей.

Юлия была в свадебном наряде, который Аврелия соткала для себя сама сорок шесть лет назад. Она считала, что он тоньше и мягче любого платья, купленного на улице Ткачей. Волосы невесты, густые, прямые и такие длинные, что она могла сесть на них, были разделены на шесть локонов и подняты вверх, под тиару, идентичную той, что носили весталки, из семи свернутых шерстяных жгутов. Платье было шафранового цвета, туфли и тонкая вуаль — цвета яркого пламени.

И невеста, и жених должны были выставить по десять свидетелей — трудная задача, когда церемония предполагалась тайной. Помпей решил эту проблему, позвав десять клиентов из Пицена, которые находились в городе, а Цезарь пригласил Кардиксу, Бургунда, Евтиха (все — уже много лет граждане Рима) и шесть весталок. Поскольку свадебный ритуал проводился по церемонии confarreatio, для него сделали специальное сиденье, соединив два стула и покрыв их овечьей шкурой. Должны были присутствовать flamen Dialis и великий понтифик. И это условие также не составило проблемы, поскольку Цезарь являлся великим понтификом и раньше был flamen Dialis (до самой его смерти другого не изберут). Аврелия, десятая свидетельница Цезаря, выступала как pronuba, почетная матрона.

Когда прибыл Помпей, одетый в пурпурную триумфальную тогу, расшитую золотом, а под ней в триумфальную тунику, расшитую пальметтами, маленькая группа собравшихся так и ахнула от восторга. Жениха сопроводили к сиденью, накрытому овечьей шкурой, где уже ждала Юлия с вуалью на лице. Устроившихся рядком Помпея и Юлию Цезарь и Аврелия накрыли огромной вуалью цвета пламени. Аврелия взяла их правые руки и связала вместе кожаной полоской, что являлось символом их союза. С этого момента они считались мужем и женой. Затем разломили пополам священный полбенный пирожок, и каждую половинку съели жених и невеста, а свидетели торжественно удостоверили, что все сделано как положено и теперь они муж и жена.

После этого Цезарь принес в жертву свинью и посвятил ее сочные части Юпитеру Полбенному — тому аспекту Юпитера, который отвечал за обильный рост самой древней в мире пшеницы, двузернянки. Поскольку брачный пирожок был именно из такой пшеницы, этот Юпитер также отвечал и за плодовитые браки. Пожертвование целого животного понравится богу и отведет неудачу от брака, заключенного в мае. Никогда ни один жрец или отец не трудились так, как Цезарь, чтобы рассеять плохие предзнаменования майского брака.

Угощение прошло весело, гости были счастливы, а молодые — вне себя от восторга. Помпей просто сиял, не отпускал руки Юлии. Затем они вышли из Общественного дома и направились к большому, великолепному дому Помпея на Каринах. Помпей поспешил вперед, чтобы все подготовить, а три маленьких мальчика сопровождали Юлию и гостей. Помпей уже ждал на пороге, чтобы перенести через него свою жену. Внутри стояли чаши с огнем и водой, к которым он подвел молодую жену. Помпей влюбленно смотрел, как сначала Юлия провела над огнем правой рукой, а потом опустила ее в воду, чтобы оградиться от злых духов. Теперь она стала хозяйкой дома, повелевала его огнем и водой. Аврелия и Кардикса, каждая побывавшая замужем по одному разу, поведи ее в спальню, раздели и уложили на кровать.

После того как две пожилые женщины ушли, в комнате стало очень тихо. Юлия села в кровати, обняла колени, волосы рассыпались, почти закрыв ее лицо. Комната была не похожа на ее маленькую спаленку. Она была больше столовой в Общественном доме. И такая шикарная! Везде позолота, убранство выдержано в черно-красных тонах, рисунки на стенах — серия панелей, изображающих различных богов и героев в сексуальных позах: Геркулес (который должен был быть очень сильным, чтобы выдержать вес гигантского пениса) с царицей Омфалой, Тезей с царицей амазонок Ипполитой (невзирая на обычаи амазонок, у нее сохранились обе груди), Пелей с морской богиней Фетидой (он занимался с ней любовью, хотя сверху она была каракатицей и только снизу — женщиной). Зевс атаковал печальную телицу (Ио, дочь аргосского царя, возлюбленную Юпитера, превращенную ревнивой Юноной в корову). Венера и Марс сталкивались, как два военных корабля. Аполлон нацеливался войти в дерево с наростом, напоминающим женские гениталии (возможно, это нимфа Дафна?)

Аврелия была чересчур строга, чтобы разрешить подобное живописное убранство в своем доме, но Юлия, молодая римлянка, была знакома с эротическим художеством и ничего не имела против. В некоторых домах, которые она посещала, эротика не ограничивалась спальней. Когда она была еще ребенком, то хихикала, увидев фривольные сценки. Позднее пыталась представить нечто похожее между собой и Брутом — и это казалось ей невозможным. Девственницу интриговало эротическое искусство, но она не воспринимала его как реальность.

Помпей вошел в комнату босиком, одетый в тунику, расшитую пальметтами.

— Как ты себя чувствуешь? — с волнением спросил он, подходя к кровати осторожно, как собака к кошке.

— Очень хорошо, — серьезно ответила она.

— И… все в порядке?

— О да. Я любовалась картинами.

Он покраснел, взмахнул руками.

— У меня не было времени что-то сделать с ними. Извини, — пробормотал он.

— Если честно, я не возражаю.

— Муции они нравились.

Помпей сел на край кровати.

— Тебе приходится переделывать свою спальню всякий раз, когда ты меняешь жен? — спросила Юлия, улыбаясь.

Это, казалось, ободрило его, он тоже улыбнулся.

— Это разумно. Женщинам нравится украшать дом по-своему.

— Я тоже так поступлю. — Она протянула руку. — Не нервничай, Гней. Можно мне называть тебя Гней?

Он сжал ее руку.

— Мне больше нравится Магн.

Она пошевелила пальцами в его руке.

— Мне тоже это нравится. — Она слегка повернулась к нему. — Почему ты нервничаешь?

— Потому что все другие были просто женщинами, — сказал он, проведя рукой по своим волосам. — А ты богиня.

На это Юлия ничего не ответила. Она впервые осознала свою власть. Она вышла замуж за великого и знаменитого римлянина, а он боялся ее. Это придало ей силы. И было приятно. Предчувствие было восхитительно. Юлия легла на подушки и больше ничего не делала, только смотрела на него.

Это значило, что Помпей должен что-то сделать. О, это так важно! Дочь Цезаря прямо спустилась к нему с Венеры. Как поступил царь Анхиз, когда сама Любовь явилась к нему и потребовала, чтобы он удовлетворил ее? Дрожал ли он, как лист на ветру? Сомневался ли он в том, что справится? Но потом Помпей вспомнил, как Диана вошла в столовую, и забыл про Венеру. Все еще дрожа, он наклонился над нею, осторожно снял с нее гобеленовое покрывало. Теперь Юлия была покрыта лишь тонкой простыней. Он смотрел на нее, белую, как мрамор, с чуть заметными голубыми прожилками. Стройные ноги, бедра, тонкая талия. Как она красива!

— Я люблю тебя, Магн, — проговорила Юлия хриплым голосом, который он нашел очень соблазнительным, — но я очень худая! Я разочарую тебя.

— Разочаруешь? — удивился Помпей, глядя ей в лицо.

Его собственный страх разочаровать ее куда-то сразу исчез. Такая уязвимая. Такая юная! Хорошо, она увидит, как он разочарован. Он коснулся губами внешней стороны ее бедра, почувствовал, как дрогнула ее кожа. Юлия дотронулась до его волос. С закрытыми глазами он приложил щеку к ее боку и во весь рост растянулся на кровати. Богиня, богиня… Помпей будет целовать ее всю — с благоговением, почти с невыносимым наслаждением, этот чистый цветок, эту идеальную драгоценность. Серебряные локоны были везде, скрывая ее груди. Осторожно, локон за локоном, Помпей отвел их в стороны, расположив вокруг нее, и восхищенно созерцал гладкие маленькие соски, такие бледно-розовые, что почти сливались с кожей.

— О Юлия, Юлия, я люблю тебя! — воскликнул он. — Моя богиня, Диана луны, Диана ночи!

У него еще будет время для того, чтобы покончить с ее девственностью. Сегодня она не должна узнать ничего, кроме удовольствия. Да, сначала удовольствие, все виды удовольствия, какие он мог дать ей: губами, языком, руками и своей собственной кожей. Пусть она знает, что брак с Помпеем Великим будет всегда приносить ей удовольствие, удовольствие и удовольствие.

— Мы минули важную веху, — сказал Катон Бибулу в ту ночь, в саду перистиля в доме Бибула, где младший консул сидел, глядя в небо. — Они не только разделили Кампанию и Италию, как восточные монархи, теперь они скрепляют свои безбожные союзы с помощью дочерей-девственниц.

— Падающая звезда в левом нижнем квадранте! — рявкнул Бибул писарю, который сидел неподалеку, терпеливо ожидая, когда можно будет записать звездные явления, которые видит его хозяин. Свет его маленькой лампы освещал восковую табличку.

Бибул поднялся, прочел молитвы и впустил Катона в дом. На этом сеанс наблюдения за небом заканчивался.

— Почему ты удивляешься тому, что Цезарь продал свою дочь? — осведомился он, не утруждая себя вопросом, хочет ли один из самых горьких пьяниц Рима разбавить вино водой. — Я вообще удивился, как ему удалось захомутать Помпея. Я знал, что каким-то образом он это сделает. Но это — лучший и умнейший способ. Говорят, она превосходна.

— Ты тоже ее не видел?

— Никто не видел, хотя, без сомнения, это изменится. Помпей будет демонстрировать свою жену всем, как призовую овцу. Интересно, какая эта Юлия в шестнадцать лет?

— Семнадцать.

— Сервилии это не понравится.

— О, с ней он тоже поступил очень умно, — сказал Катон, вставая, чтобы вновь наполнить свой бокал. — Он подарил ей жемчужину ценой в шесть миллионов сестерциев и заплатил Бруту приданое Юлии в сто талантов.

— Откуда ты все это знаешь?

— От Брута. Он приходил ко мне сегодня. По крайней мере, Цезарь оказал boni хорошую услугу. Отныне мы получили Брута в наш лагерь. Он даже объявил, что в будущем он намерен называться не Цепионом Брутом, а только Брутом.

— Брут не будет нам так полезен, как будет полезен Цезарю этот брачный союз, — мрачно заметил Бибул.

— На данный момент — нет. Но я надеюсь на Брута теперь, когда он сам управляет своим имуществом, без матери. Жаль только, что он не хочет слышать ни слова о другой девушке. Я предложил ему мою Порцию, когда она достигнет брачного возраста, но он отказался. Говорит, что никогда не женится. — Катон допил вино, резко повернулся, крепко держа в руке бокал. — Марк, меня чуть не вырвало! Это самый хладнокровный, самый отвратительный политический маневр, о каком я когда-либо слышал! С тех пор как Брут пришел ко мне, я пытаюсь сохранять ясный ум. Я даже пытаюсь говорить что-то рациональное, но больше не могу! Ничто из того, что мы делали прежде, не может сравниться с этим! И это — хорошо для Цезаря, вот что хуже всего!

— Сядь, Катон, пожалуйста! Я уже говорил, что это выгодно Цезарю. Успокойся! Мы не побьем его громкими словами или демонстрацией нашего отвращения к этому браку. Продолжай, как начал, рационально.

Катон сел, но предварительно еще налил себе вина. Почему Катон так много пьет? Казалось, это совсем не вредило ему. Может быть, таков его способ поддерживать в себе силы.

— Помнишь Луция Веттия? — спросил Бибул.

— Это всадник, которого Цезарь приказал высечь прутьями, а потом раздал его мебель подонкам?

— Он самый. Он вчера приходил ко мне.

— И?..

— Он ненавидит Цезаря, — задумчиво сказал Бибул.

— Я не удивляюсь. Этот инцидент сделал его посмешищем.

— Он предложил мне свои услуги.

— И это меня не удивляет. Но как ты можешь его использовать?

— Вбить клин между Цезарем и его новоиспеченным зятем.

Катон уставился на Бибула.

— Невозможно!

— Согласен, брак затрудняет дело, но такое возможно. Помпей ко всем относится подозрительно, включая и Цезаря, — сказал Бибул. — В конце концов, Юлия слишком молода, чтобы представлять опасность сама по себе. Но она обессилит Великого Человека своими физическими требованиями и вспышками дурного настроения, которые не устают демонстрировать незрелые женщины. Особенно если мы сможем внушить Помпею недоверие к тестю.

— Единственный способ добиться этого, — сказал Катон, снова наполняя свой бокал, — заставить Помпея воображать, будто Цезарь хочет его убить.

Теперь Бибул уставился на Катона.

— Этого мы никогда не сделаем! Я имел в виду исключительно политическое соперничество.

— Ты ведь знаешь, что мы могли бы это сделать, — кивнул Катон. — Сыновья Помпея недостаточно еще взрослые, чтобы наследовать его положение, но Цезарь — Цезарь может наследовать все. Ведь дочь Цезаря замужем за Помпеем… Очень много клиентов Помпея и его сторонников потянутся именно к Цезарю, если Помпей умрет.

— Вероятно, ты прав. Но как ты предлагаешь вложить эту мысль в голову Помпея?

— Через Веттия, — ответил Катон, отпивая вино теперь уже маленькими глотками. Вино начало действовать, он думал все яснее. — И тебя.

— Не понимаю, куда ты клонишь, — сказал младший консул.

— Прежде чем Помпей и его молодая жена покинут город, я предлагаю тебе послать за ним и предупредить, что в Риме существует заговор с целью убить его.

— Да, это я могу сделать. Но зачем? Чтобы напугать его?

— Нет, чтобы отвести подозрение от тебя, когда заговор выплывет наружу, — свирепо рявкнул Катон. — Предупреждение не испугает Помпея, но оно заставит его верить в существование заговора.

— Просвети меня подробнее, Катон. Мне это начинает нравиться, — сказал Бибул.

Идиллически счастливый Помпей предложил взять Юлию в Анций до конца мая и на часть июня.

— Как раз сейчас она занята с декораторами, — сообщил он Цезарю, весь глупо сияя. — Пока нас не будет, они преобразят мой дом на Каринах. — Он шумно вздохнул. — Какой у нее вкус, Цезарь! Она говорит, что везде должно быть светло и просторно! Никакого тирского пурпура и намного меньше позолоты. Птицы, цветы и бабочки. Не могу понять, почему я сам до этого не додумался? Но я настаиваю, чтобы наша спальня имела вид залитого лунным светом леса.

Как не рассмеяться? Цезарю это удалось не без труда.

— Когда ты уезжаешь? — спросил он.

— Завтра.

— Тогда сегодня нам нужно устроить военный совет.

— Для этого я и пришел.

— С Марком Крассом.

Помпей скис.

— Он обязательно нам нужен?

— Обязательно. Приходи еще после обеда.

К этому времени Цезарю удалось убедить Красса перепоручить несколько важных встреч своим помощникам.

Они сидели в главном перистиле. День был теплым, и здесь никто не мог их подслушать.

— Второй законопроект о земле пройдет, несмотря на тактику Катона и ночные бдения Бибула, — объявил Цезарь.

— И ты будешь патроном Капуи, — добавил Помпей. Блаженное настроение новобрачного испарилось, как только заговорили о серьезных вещах.

— Только в том смысле, что закон называется «законом Юлия» и я как его автор даю Капуе гражданский статус. Однако, Магн, именно ты будешь раздавать там участки своим ветеранам. Ты будешь разъезжать по городу. Капуя будет входить в твою клиентуру, а не в мою.

— А я беру на себя восточные части Кампании, которые будут считать меня своим патроном, — согласился Красc.

— Сегодня мы должны обсудить не второй законопроект о земле, — сказал Цезарь. — Надо поговорить о моей провинции на следующий год, поскольку я не собираюсь быть проконсулом-наблюдателем. К тому же на следующий год нам необходимы свои старшие магистраты. Если у нас их не будет, большая часть из того, что мне удалось провести законом в нынешнем году, в следующем будет объявлена недействительной.

— Авл Габиний, — тут же предложил Помпей.

— Согласен. Выборщикам он нравится, потому что его плебейский трибунат оказался очень полезным, не говоря уж о том, что он позволил тебе очистить Наше море. Если мы трое постараемся, попробуем сделать его старшим консулом. Но кто станет младшим?

— А если твой кузен, Цезарь? Луций Пизон, — подсказал Красc.

— Нам придется покупать его, — сказал Помпей. — Он — деловой человек.

— В таком случае для них обоих найдутся хорошие провинции — Сирия и Македония, — сказал Цезарь.

— Но на больший срок, чем год, — посоветовал Помпей. — Габиний будет счастлив, я знаю.

— Я не уверен насчет Луция Пизона, — нахмурился Красc.

— Почему эпикурейцы так дорого обходятся? — удивился Помпей.

— Потому что они едят на золоте и благодаря золоту, — объяснил Красc.

Цезарь усмехнулся.

— А как насчет свадьбы? Дочери кузена Луция почти восемнадцать, но она не имеет спроса. Нет приданого.

— Я ее помню. Интересная девушка, — сказал Помпей. — Брови и зубы не такие, как у Пизона. Но я не понимаю, почему у нее нет приданого.

— В данный момент Пизон в нужде, — пояснил Красc. — Нет приличных войн, а все его деньги завязаны на вооружение. Он вынужден был использовать приданое Кальпурнии, чтобы остаться на плаву. Однако, Цезарь, я не отдам за нее ни одного сына.

— А если Брута придется женить на моей дочери, то я не смогу отдать моих сыновей, — сердито крикнул Помпей.

Цезарь затаил дыхание. Он почти задохнулся. О боги, он был так огорчен, что забыл даже упомянуть об этом союзе Бруту!

— А разве Брут должен жениться на твоей дочери? — скептически заметил Красc.

— Наверное, нет, — спокойно отозвался Цезарь. — Брут сейчас не в состоянии ни спрашивать, ни предлагать, так что не рассчитывай на это, Магн.

— Хорошо. Не буду. Но кто может жениться на Кальпурнии?

— А почему не я? — спросил Цезарь, вскинув брови.

Оба собеседника уставились на него в недоумении. Довольные улыбки забрезжили на их лицах.

— Это было бы идеально, — сказал Красc.

— Очень хорошо. Тогда Луций Пизон будет нашим другим консулом. — Цезарь вздохнул. — Увы, с преторами нам так не повезет.

— У нас будут оба консула, так что преторы нам и не нужны, — сказал Помпей. — Самое лучшее в Луции Пизоне и в Габинии то, что они очень сильные люди. Boni не запугают их и не обманут.

— Остается одна проблема, — задумчиво промолвил Цезарь. — Получить ту провинцию, какую я хочу. Италийскую Галлию и Иллирию.

— У тебя есть Ватиний, чтобы провести это через Плебейское собрание, — сказал Помпей. — Boni и не думали, что им придется противостоять нам троим, когда они поручали тебе отмечать маршруты перегона скота по всей Италии, ведь так? — Он усмехнулся. — Ты прав, Цезарь. Когда нас трое, мы сможем получить от комиций все, что нам нужно!

— Не забывай, что Бибул следит за небом, — прорычал Красc. — Какие бы акты ты ни проводил, они будут оспариваться, даже если пройдут годы. Кроме того, Магн, срок твоего человека, Афрания, в Италийской Галлии был продлен. Твоим клиентам не понравится, если ты отнимешь ее у него и передашь Цезарю.

Покраснев, Помпей сердито посмотрел на Красса.

— Очень красиво сказано, Красc! — резко сказал он. — Афраний сделает то, что ему скажут. Он добровольно отойдет в сторону ради Цезаря. Мне стоило миллионы купить ему младшего консула, и он знает, что еще не отработал этих денег! Не беспокойся об Афрании, не то схватишь удар!

— А ты этого и хочешь, — сказал Красc, широко улыбаясь.

— Я собираюсь просить у тебя еще кое-что, Магн, — вмешался Цезарь, прерывая их диалог. — Я хочу получить Италийскую Галлию сразу, как только закон Ватиния будет утвержден, а не со следующего года. Я намерен там кое-что сделать, и чем скорее, тем лучше.

Шкура льва не почувствовала холода, слишком согретая знаками внимания дочери Цезаря. Помпей просто кивнул и улыбнулся. Ему даже в голову не пришло спросить, что именно хочет Цезарь сделать в этой провинции.

— Не терпится начать, да? Не вижу препятствий, Цезарь. — Он нетерпеливо заерзал. — Это все? Я должен идти домой, к Юлии. Не хочу, чтобы она подумала, будто у меня есть подружка!

И он ушел, хихикая над своей шуткой.

— Нет хуже дурака, чем старый дурак, — заметил Красc.

— Будь снисходителен, Марк! Он же влюблен.

— В себя. — Мысли Красса перешли от Помпея к Цезарю. — Что ты задумал, Гай? Почему тебе нужна Галлия сразу?

— Помимо всего прочего — набрать побольше легионов.

— Приходит ли Магну мысль, что ты намерен превзойти его как величайшего завоевателя в Риме?

— Нет, пока мне удавалось это скрывать.

— Ну, признаю, удача определенно тебя не покидает. Дочь другого человека выглядела бы как Теренция, но твоя — замечательна как внутри, так и снаружи. Многие годы она будет держать его в рабстве. И однажды он проснется и узнает, что ты затмил его.

— Непременно, — уверенно сказал Цезарь.

— И тогда, невзирая на Юлию, он превратится в твоего врага.

— Я подумаю об этом, когда это произойдет, Марк.

Красc фыркнул.

— Ты так говоришь! Но я знаю тебя, Гай. Правда, ты не пытаешься перепрыгнуть препятствие, пока оно не появилось. Однако нет таких непредвиденных обстоятельств, о которых ты не думал за годы до того, как они случались. Ты хитрый, ловкий, творческий и смелый.

— Очень хорошо сказано! — сказал Цезарь с блеском в глазах.

— Я понимаю, что именно ты планируешь, когда будешь проконсулом, — продолжал Красc. — Ты завоюешь все земли и племена к северу и востоку от Италии, пройдя маршем вниз по Данубию к Эвксинскому морю. Однако Сенат контролирует общественный кошелек! Ватиний может сделать так, что Плебейское собрание даст тебе Италийскую Галлию вместе с Иллирией, но за фондами ты все равно должен будешь обратиться к Сенату. Сенат не захочет дать тебе денег, Цезарь. Даже если boni не начнут визжать от ярости, Сенат традиционно откажется оплачивать агрессивные войны. Вот где Магн был вне конкуренции. Все его войны велись против официальных врагов Рима — Карбона, Брута, Сертория, пиратов, двух восточных царей. А ты предлагаешь ударить первым, выступить завоевателем. Сенат этого не одобрит. Многие из твоих сторонников тоже будут против. Войны стоят денег. У Сената есть деньги. Но ты их не получишь.

— Ты не говоришь мне ничего такого, чего я уже не знаю, Марк. Я не собираюсь обращаться в Сенат за помощью. Я сам найду средства.

— Из своих кампаний? Очень рискованно!

Ответ Цезаря прозвучал странно.

— Ты все еще намерен аннексировать Египет? — спросил он. — Мне интересно знать.

Красc очень удивился перемене темы разговора.

— Я бы очень этого хотел, но не могу. Boni умрут, но не разрешат.

— Хорошо! Тогда у меня будут деньги, — сказал Цезарь, улыбаясь.

— Я заинтригован.

— Все станет ясно в свое время.

Когда на следующее утро Цезарь пришел в дом Силана, чтобы увидеться с Брутом, он застал там только Сервилию. Он сразу заметил, что она смотрит на него сердито лишь потому, что этого требует ситуация, а не потому, что ее чувства ранены. На ее шее висела массивная золотая цепь, на которой покачивалась золотая сетка с огромной жемчужиной цвета розовой клубники. Платье ее было чуть бледнее, но такого же оттенка.

— Где Брут? — спросил Цезарь, поцеловав ее.

— Недалеко, у своего дяди Катона, — ответила Сервилия. — Ну и услугу ты мне оказал, Цезарь!

— Юлия уже давно чувствовала к нему симпатию, — сказал Цезарь, усаживаясь. — Твоя жемчужина выглядит великолепно.

— Мне завидуют все женщины Рима. А как Юлия? — ласково спросила она.

— Я не видел ее, но, если судить по Помпею, она очень довольна. Считай, тебе и Бруту повезло, что помолвка была разорвана, Сервилия. Моя дочь нашла свою любовь, а это значит, что ее брак с Брутом долго бы не продлился.

— Так сказала и Аврелия. О, я бы убила тебя, Цезарь, но Юлия всегда была его идеей, не моей. После того как мы с тобой стали любовниками, я считала их помолвку средством удержать тебя. Но это было очень неудобно, раз все узнали о нас. И инцест — это не для меня. — Сервилия скорчила гримасу. — Инцест принижает.

— Что ни делается, все к лучшему.

— Банальности тебе не идут, Цезарь.

— Они никому не идут.

— Что заставило тебя прийти к нам так скоро? Благоразумный человек держался бы некоторое время в стороне.

— Я забыл передать послание от Помпея, — ответил Цезарь, и глаза его озорно блеснули.

— Какое послание?

— Если Брут захочет, Помпей будет счастлив отдать за него свою дочь взамен моей. Он говорил это совершенно искренне.

Сервилия вскинулась, как египетская гадюка.

— «Искренне»! — прошипела она. — «Искренне»? Можешь сказать ему, что Брут скорее вскроет себе вены! Мой сын женится на дочери человека, который казнил его отца?

— Я передам ему твой ответ, но немного тактичнее, поскольку он — мой зять.

Цезарь протянул к ней руку. По выражению его глаз Сервилия поняла, что он не прочь развлечься. Она поднялась.

— Большая влажность для этого времени года, — сказала она.

— Ты права. Надо меньше надевать на себя. Это поможет.

— По крайней мере, Брута сейчас нет и весь дом в нашем распоряжении, — сообщила Сервилия, ложась с ним в постель, которую не делила с Силаном.

— Твой цветок самый восхитительный, — лениво заметил Цезарь.

— Да? Я не замечала. Кроме того, нужен эталон для сравнения. Хотя я польщена. В свое время ты достаточно нанюхался в спальнях Рима.

— Да, я собрал много букетов, — серьезно ответил он, работая пальцами. — Но твой — лучший, не говоря уже о том, что он самый ароматный. Такой темный, почти тирского пурпура, с такой же способностью меняться с изменением освещения. А твой черный мех… такой мягкий. По-человечески ты мне не нравишься, но я обожаю твой запах.

Сервилия шире раздвинула ноги и наклонила к себе голову любовника.

— Тогда наслаждайся им, Цезарь, наслаждайся им! — крикнула она. — Ecastor! Ты замечательный!

* * *

Птолемей XI Теос Филопатор Филадельф по прозвищу Авлет (Флейтист) взошел на престол Египта в пору диктаторства Суллы, вскоре после того как разгневанные граждане Александрии разорвали на куски предыдущего царя, пробывшего на троне всего девятнадцать дней. Так они отомстили ему за то, что он убил их любимую царицу, свою жену.

Со смертью этого царя, Птолемея Александра II оборвалась законная линия Птолемеев, осложненная одним обстоятельством: несколько лет Сулла держал Птолемея Александра II в Риме заложником, принудив того в своем завещании оставить Египет Риму в том случае, если он умрет, не оставив наследников. Это завещание выглядело чистейшей насмешкой, поскольку Сулла очень хорошо знал, что Птолемей Александр II гомосексуалист и у него никогда не будет детей. И следовательно, после его смерти Рим наследует Египет, богатейшую страну в мире.

Но тирания Суллы не действовала на больших расстояниях. Когда Птолемея Александра II казнили на агоре в Александрии, египетская дворцовая клика очень хорошо знала: много воды утечет, прежде чем весть о его смерти дойдет до Рима и Суллы. Дворцовая клика также знала о двух возможных наследниках трона, живших к Александрии намного ближе, чем к Риму. Это были два незаконных сына старого царя, Птолемея Латира. Сначала они воспитывались в Сирии, а потом их послали на остров Кос, где они попали в руки понтийского царя Митридата. Тот тайком перевез их в Понт и со временем женил на двух из своих многочисленных дочерей: Авлета — на Клеопатре Трифене, а младшего Птолемея — на Митридатиде Ниссе. В свое время Птолемей Александр II убежал от Митридата к Сулле, но двое незаконных Птолемеев предпочли Понт Риму и остались при дворе Митридата. Когда царь Тигран завоевал Сирию, Митридат отправил обоих молодых людей вместе с женами на юг, в Сирию, к дяде Тиграну. Он также известил дворцовую клику в Александрии о том, где находятся последние Птолемеи.

Сразу же после смерти Птолемея Александра II о случившемся сообщили царю Тиграну в Антиохию, который с удовольствием привез в Александрию обоих Птолемеев. Там старший, Авлет, сделался царем Египта, а младший (с этого времени известный как Птолемей Кипрский) отбыл регентом на остров Кипр — владение Египта. Поскольку обе царицы, и египетская и кипрская, были собственными дочерьми Митридата, стареющий царь Понта мог поздравить себя, что в конце концов Египтом будут править его потомки.

Прозвище «Авлет» означает «флейтист» или «дудочник», однако Птолемей Авлет получил это прозвище вовсе не благодаря своей исключительной музыкальности. У него был очень высокий голос, звучавший пронзительно и тонко, как флейта. Но к счастью, Авлет не был так женоподобен, как его младший брат, бездетный Птолемей Кипрский. Авлет и Клеопатра Трифена надеялись дать Египту наследников. Но не-египетское, нерелигиозное воспитание сделало свое плачевное дело: Авлет не обладал подлинным уважением к египетскому жречеству, которое управляло религией этого странного государства — полоски не более двух-трех миль шириной, протянувшейся вдоль реки Нил, от Дельты до Первых порогов и далее, до границы с Нубией. Недостаточно просто быть царем Египта; правитель Египта должен являться также фараоном, живым божеством, что невозможно без согласия египетских жрецов. Не понимая этого, Авлет не делал никаких попыток снискать их доверие. Если они играют в жизни Египта столь важную роль, то почему живут не в столице, не в Александрии, а в Мемфисе? Авлет никогда не мог понять, что для коренных египтян основанная эллинами Александрия была чуждым городом, никак не связанным с их страной, которую они называли «Кеми», — ни кровным родством, ни общей историей.

Чрезвычайно раздражал тот факт, что все богатство фараона находилось в Мемфисе, в руках жрецов! Да, будучи царем Египта, Авлет — теоретически — владел огромным общественным фондом. Но запустить пальцы в огромные лари с драгоценностями, возводить пилоны из золотых кирпичей, кататься с настоящих серебряных гор — словом, наслаждаться гигантскими богатствами Египта царь мог только в ипостаси фараона, живого божества.

Царица Клеопатра Трифена, дочь Митридата, была намного умнее своего мужа. Многочисленные внутриродственные браки в семье Птолемеев — сестры с братом, дяди с племянницей — ослабили интеллектуальные способности Авлета. Зная, что они не могут себе позволить иметь детей, пока Авлета не сделают царем Египта, Клеопатра Трифена стала обхаживать жрецов. В результате через четыре года после того, как они прибыли в Александрию, Птолемей Авлет был официально коронован. К сожалению, только как царь, но не как фараон. Поэтому церемонии были совершены в Александрии, а не в Мемфисе. За этим последовало рождение первого ребенка, дочери по имени Береника.

Затем — в том же году, когда умерла старая царица евреев Александра, — родилась еще одна дочь. Назвали ее Клеопатрой. Год ее рождения был зловещим, ибо это было начало конца Митридата и Тиграна, обессиленных после кампаний Лукулла. Рим снова зажегся желанием сделать Египет провинцией своей разросшейся империи. Экс-консул Марк Красc подкрадывался к Египту. Когда маленькой Клеопатре исполнилось четыре года, а Красc стал цензором, он пытался обеспечить в Сенате аннексию Египта. Птолемей Авлет трясся от страха и платил огромные суммы римским сенаторам, чтобы быть уверенным, что предложение не пройдет. Взятки принесли успех. Угроза Рима ослабла.

Но с прибытием на Восток Помпея Великого, который явился, чтобы покончить с Митридатом и Тиграном, Авлет увидел, как исчезают его северные союзники. Египет оказался не просто в изоляции. Каждый его сосед теперь был Римом, и только Римом. Рим управлял и Киренаикой, и Сирией. Но это изменение в балансе сил не решило для Авлета ни одной проблемы. Некоторое время он хотел развестись с Клеопатрой Трифеной, поскольку его собственная сводная сестра от старого царя Птолемея Латира теперь достигла брачного возраста. Смерть царя Митридата давала ему возможность сделать это. Не то чтобы в Клеопатре Трифене отсутствовала кровь Птолемеев. Она имела некоторое ее количество от своего отца и от матери. Но — недостаточно. Когда пришло время для Изиды родить ему сыновей, Авлет знал, что и египтяне, и александрийцы скорее одобрят этих сыновей, если они будут почти чистой птолемеевской крови. И он сможет наконец сделаться фараоном и загрести столько сокровищ, сколько ему понадобится, чтобы постоянно откупаться от Рима.

Итак, в конце концов Авлет развелся с Клеопатрой Трифеной и женился на своей сводной сестре. Их сын, который со временем будет править как Птолемей XII, родился в год консульства Метелла Целера и Луция Афрания. Его сводной сестре Беренике было тогда пятнадцать лет, а другой его сводной сестре Клеопатре — восемь. Клеопатру Трифену не убили и даже не выслали. Она осталась в александрийском дворце со своими двумя дочерьми и даже ухитрилась наладить хорошие отношения с новой царицей Египта. Понадобилось бы нечто большее, чем просто развод, чтобы сломить дитя Митридата. Вдобавок Клеопатра Трифена плела сети, чтобы обеспечить брак между младенцем, наследником трона, и ее младшей дочерью, Клеопатрой. Таким образом, линия царя Митридата в Египте не вымрет.

К сожалению, и после рождения сына Авлет не добился успеха на переговорах с египетскими жрецами. Через двадцать лет после прибытия в Александрию он оказался так же далек от звания фараона, как и в первые дни. Авлет строил храмы вдоль всего Нила, он приносил жертвы всем божествам, от Изиды до Гора и Сераписа. Он делал все, что только мог придумать, кроме того, что надо было сделать.

Наконец пришло время начать торговаться с Римом.

И вот в год консульства Цезаря, в начале февраля, делегация из сотни александрийцев приехала в Рим — просить Сенат подтвердить право царя Египта на трон.

Петиция была представлена в феврале, но ответа не последовало. Делегаты имели приказ Авлета сделать все, что необходимо, и оставаться в Риме столько, сколько потребуется. Поэтому они принялись беседовать с десятками сенаторов, пытаясь убедить их помочь. Естественно, единственное, в чем были заинтересованы сенаторы, — это деньги. Чем больше людей получат деньги, тем больше будет нужных голосов.

Возглавлял египетскую делегацию некий Аристарх — царский канцлер и лидер существующей дворцовой клики. Египет был насквозь пронизан бюрократией, которая высасывала его соки уже на протяжении двух тысяч лет. Первый Птолемей не смог справиться с египетскими бюрократами, и новая македонская аристократия вполне усвоила их замашки. При этом бюрократия сильно расслоилась: македоняне — наверху, плоды смешанных египетско-эллинских браков — в середине и в самом низу — коренные египтяне. Естественно, жрецы занимали исключительное положение. Все осложнялось еще тем, что египетская армия состояла из евреев. Коварный и хитрый, Аристарх был прямым потомком одного из знаменитых библиотекарей в Александрийском музее. Он пробыл старшим государственным чиновником достаточно долго, чтобы понять порядок дел в Египте. Поскольку в планы египетских жрецов отнюдь не входило сделать страну собственностью Рима, Аристарху удалось убедить жрецов увеличить долю Авлета, остававшуюся от расходов на управление Египтом, поэтому к рукам Аристарха прилипали большие суммы — куда больше, чем было известно Авлету.

Пробыв в Риме уже месяц, Аристарх понял, что поиск голосов среди заднескамеечников и сенаторов, которые никогда не поднимутся выше преторов, — это не способ добиться успеха. От заднескамеечников нужного декрета александрийцам не видать. Нет, Аристарху нужны были несколько консуляров — но только не boni. Ему требовались Марк Красc, Помпей Великий и Гай Цезарь. Но когда Аристарх принял такое решение — а это случилось до того, как стало известно об образовании триумвирата, — он не знал, к кому именно из этих троих обратиться. Аристарх выбрал Помпея, который был так богат, что ему не нужны были несколько тысяч талантов египетского золота. Поэтому Помпей просто выслушал безучастно и закончил беседу слабым обещанием, что подумает об этом.

От Красса тоже нечего было ожидать, даже если страсть Красса к золоту была общеизвестна. Красc просто хотел аннексировать Египет. Оставался Гай Цезарь, к которому александриец решил пойти как раз в те дни, когда в Риме поднялся шум по поводу второго аграрного закона — и перед тем, как Юлия вышла замуж за Помпея.

Цезарь хорошо знал, что закон Ватиния, принятый плебсом, обеспечит ему провинцию, но не даст необходимых денег на расходы. Сенат выделит стипендию, уменьшенную до минимума — в ответ на то, что Цезарь пошел к плебсу. Да еще и позаботится о том, чтобы казна как можно дольше потянула с деньгами. Цезарь этого совсем не хотел. В Италийской Галлии находилось всего два легиона, а двух легионов было недостаточно, чтобы воплотить замысел Цезаря. Ему требовались как минимум четыре полностью вооруженных легиона. Но это стоило денег, которых Цезарь никогда не получил бы от Сената. Особенно потому, что он не мог сослаться на оборонительные цели своей войны. Нет, Цезарь хотел стать агрессором, а это не было политикой Рима и сенаторов. Разумеется, замечательно иметь в составе империи новые провинции. Но такое могло случиться только в результате оборонительной войны, вроде той, которую Помпей вел на Востоке против двух царей.

И Цезарь понял, откуда появятся деньги на вооружение его легионов. Он понял это, как только в Рим прибыла александрийская делегация. Но Цезарь выжидал. И составлял планы, в которые входил гадитанский банкир Бальб. Цезарь полностью доверял ему.

Когда Аристарх явился к Цезарю в начале мая, тот принял его в Общественном доме очень учтиво и провел прямо в свой кабинет. Конечно, Аристарх восхищался увиденным, но было нетрудно заметить, что дом великого понтифика не произвел на александрийского канцлера глубокого впечатления: маленький, темный, мирской. Реакция Аристарха была написана на его лице, несмотря на излучаемое им обаяние. Цезарю стало интересно.

— Может быть, я не все могу понять в этих окольных путях, — сказал он Аристарху, — но я считаю, что, пробыв в Риме три месяца и ничего не добившись, ты мог бы прибегнуть к прямому контакту.

— Конечно, я хотел бы как можно скорее вернуться в Александрию, Гай Цезарь, — проговорил Аристарх, чистокровный македонянин, светловолосый, голубоглазый, — но я не могу уехать из Рима без положительных новостей для моего царя.

— Ты можешь получить их, если согласишься на мои условия, — решительно произнес Цезарь. — Будет ли для тебя достаточно сенаторского подтверждения права царя на трон? И в дополнение — декрет, делающий его другом и союзником римского народа?

— Я надеялся только на первое, — ответил ободренный Аристарх. — Царь Птолемей Филопатор Филадельф станет другом и союзником! Это превосходит мои самые смелые ожидания.

— Тогда раздвинь немного горизонты твоих мечтаний, Аристарх! Все реально.

— За определенную цену?

— Конечно.

— Какова твоя цена, Гай Цезарь?

— За первый декрет, подтверждающий право Филадельфа на трон, — шесть тысяч талантов золотом, две трети которых должны быть уплачены до прохождения декрета и последняя треть — через год. За декрет друга и союзника — еще две тысячи талантов золотом. Их надо заплатить целиком заранее, — сказал Цезарь, сверкнув глазами. — Это не обсуждается. Согласен — или не согласен.

— Ты хочешь стать самым богатым человеком в Риме, — сказал Аристарх, почему-то разочарованный. Он не считал Цезаря вымогателем.

— С шестью тысячами талантов? — засмеялся Цезарь. — Поверь мне, канцлер, они не сделают меня самым богатым человеком в Риме! Нет, часть этих денег пойдет моим друзьям и союзникам, Марку Крассу и Гнею Помпею Магну. Я могу получить декреты, но не без их поддержки. Нельзя ожидать, что римляне сделают одолжение иностранцам без значительного вознаграждения. Как я поступлю с моей долей, это мое дело, но скажу тебе, что у меня нет желания осесть в Риме и жить так, как живет Лукулл.

— Декреты выдержат критику?

— О да. Я сам их сформулирую.

— Тогда вся цена — восемь тысяч талантов золотом. Шесть тысяч — аванс и две тысячи через год, — сказал Аристарх, пожав плечами. — Хорошо, Гай Цезарь, пусть будет так. Я согласен на твою цену.

— Все деньги должны быть переведены непосредственно в банк Луция Корнелия Бальба в Гадесе, на его имя, — сказал Цезарь, многозначительно вскинув бровь. — Он распределит их так, как я ему скажу. Я должен защитить себя, ты же понимаешь. Поэтому никаких сумм не поступит на мое имя или на имя моих коллег.

— Понимаю.

— Очень хорошо, Аристарх. Когда Бальб сообщит мне, что деньги получены, тебе вручат твои декреты и царь Птолемей сможет наконец забыть о том, что предыдущий царь Египта некогда завещал Египет Риму.

— О боги! — воскликнул Красc, когда несколько дней спустя Цезарь рассказал ему об этой беседе. — Сколько я получу?

— Тысячу талантов.

— Серебром или золотом?

— Золотом.

— А Магн?

— Столько же.

— Тебе — четыре и еще две через год.

Цезарь, закинув голову, захохотал.

— Забудь о двух тысячах через год, Марк! Как только Аристарх вернется в Александрию, — конец этому! Как мы можем собрать деньги, не пойдя на них войной? Нет, я подумал, что шесть тысяч — хорошая цена для Авлета за безопасность, и Аристарх знает это.

— На четыре тысячи талантов золотом можно вооружить четыре легиона.

— Особенно если вооружать их будет Бальб. Я намерен снова сделать его префектом по материально-техническому обеспечению моей армии. Как только из Гадеса придет сообщение, что египетские таланты получены, он выедет в Италийскую Галлию. И Луций Пизон, и Марк Красc — не говоря уже о бедном Бруте — вдруг заработают на вооружении целую кучу денег.

— А десять легионов, Гай?

— Нет-нет, для начала только два к имеющимся двум. Основную часть средств я инвестирую. Это мероприятие с начала до конца будет поставлено на самофинансирование, Марк. Это вынужденная мера. Кто контролирует шнурок от кошелька, тот контролирует все предприятие. Мое время пришло, и ты еще думаешь, что кто-то, кроме меня, может контролировать завязки кошелька? Уж не Сенат ли?

Цезарь встал и вскинул руки к потолку, сжав кулаки. Красc вдруг увидел, какие мощные мускулы таились в этих обманчиво тонких руках, и почувствовал, как у него на затылке зашевелились волосы. Какая сила заключена в этом человеке!

— Сенат — ничто! Boni — ничто! Помпей Магн — ничто! Я собираюсь зайти так далеко, как потребуется, чтобы меня назвали величайшим римлянином, когда-либо жившим на земле! Ничто и никто не остановит меня! Клянусь в этом моими предками — всеми, вплоть до богини Венеры!

Руки опущены, огонь погас, сила замерла. Цезарь сел в кресло и печально посмотрел на своего старого друга.

— О, Марк, только бы мне пережить этот год!

Во рту у Красса пересохло. Он сглотнул.

— Переживешь, — сказал он.

Публий Ватиний собрал Плебейское собрание и объявил плебсу, что собирается издать закон о снятии с Гая Юлия Цезаря позорного назначения наблюдателем за маршрутами для скота.

— Почему мы тратим способности такого человека, как Гай Цезарь, на работу, которая соответствует уровню нашего звездочета Бибула? Понятно, что Бибул — в качестве полководца или губернатора — несравненно ниже, чем Юлий Цезарь! В Испании Цезарь показал нам, на что он способен. Но это — лишь малая толика. Я хочу увидеть, как ему дадут шанс вонзить зубы в дело, достойное его мощи! В обязанности губернатора входит не только ведение войн, а в обязанности полководца — не только сидение в командирской палатке. Более десяти лет в Италийской Галлии не было приличного губернатора. В результате далматы, либурны, япиги и прочие племена Иллирии превратили восточную Италийскую Галлию в очень опасное место для римлян. Не говоря уже о том, что администрация Италийской Галлии — это позор. Выездные сессии суда не проводятся вовремя, если они вообще когда-либо проводятся, а колонии с латинскими правами по ту сторону Пада гибнут. Я прошу вас дать Гаю Цезарю провинцию Италийская Галлия вместе с Иллирией и подтвердить это законом! — крикнул Ватиний. Его дряблые ноги были скрыты тогой, а лицо так покраснело, что шишка на лбу стала незаметной. — Еще я прошу утвердить Гая Цезаря проконсулом в Италийской Галлии и Иллирии на пять лет, до марта месяца! И прошу лишить Сенат всяких полномочий изменять распоряжения этого собрания! Сенат потерял свое право раздавать проконсульские провинции, не найдя для такого человека, как Гай Цезарь, лучшей работы, нежели наблюдать за маршрутами перегона скота по Италии! Пусть звездочет регистрирует кучи навоза, если ему охота. Но Гай Цезарь заслуживает лучшей перспективы.

Плебс принялся обсуждать законопроект Ватиния, contio за contio. Помпей говорил в пользу, Красc говорил в пользу, Луций Котта говорил в пользу. Луций Пизон тоже высказывался за законопроект.

— Мне не удается убедить ни одного из наших трусливых трибунов наложить вето, — сказал Катон Бибулу, трясясь от гнева. — Поверишь ли, даже Метелл Сципион отказался! Они все отвечают, что им нравится жить! «Нравится жить»! О, если бы я все еще был плебейским трибуном! Я бы им показал!

— И был бы мертв, Марк. Не знаю почему, но народ хочет этого. Наверное, они поставили на него по-крупному. Помпей уже показал всем и каждому, кем является. Цезарь — это риск, «темная лошадка». Всадники считают, что он удачлив. Суеверная толпа!

— Самое худшее — то, что ты настаиваешь на необходимости упорядочить эти маршруты перегона скота. Ватиний не забыл обратить внимание на то, что кто-то из вас двоих должен выполнить эту столь необходимую работу.

— И я выполню ее! — надменно воскликнул Бибул.

— Мы как-то должны его остановить! У Веттия есть какие-нибудь успехи?

Бибул вздохнул.

— Не такие большие, как я надеялся. Если бы ты получше соображал, Катон! Но ты — плохой интриган. Идея была хороша, однако Веттий — не самый лучший исполнитель задуманного.

— Завтра я поговорю с ним.

— Нет, не надо! — забеспокоился Бибул. — Оставь его мне!

— Помпей намерен говорить в Палате. Будет ратовать за то, чтобы Палата дала Цезарю все, чего тот хочет. Тьфу!

— Он не получит ни одного лишнего легиона, это уж точно.

— Но почему мне кажется, что он их получит?

Бибул кисло улыбнулся.

— Цезарю сопутствует удача? — спросил он.

— Да. И мне это не нравится. Словно сами боги благословили его.

И Помпей говорил в пользу законопроект Ватиния дать Цезарю проконсульскую власть, сделав упор на увеличение числа провинций.

— Я обратил внимание, — сказал Великий Человек сенаторам, — что из-за смерти нашего уважаемого консуляра Квинта Метелла Целера провинция Заальпийская Галлия не была отдана новому губернатору. Гай Помптиний продолжает управлять ею от имени Сената, без одобрения Гая Цезаря, или моего, или любого другого способного военачальника. Несмотря на наши протесты, вам захотелось наградить Помптиния таким образом. Но теперь я вам скажу, что Помптиний не в состоянии управлять Заальпийской Галлией в силу своей некомпетентности. Гай Цезарь — человек огромной энергии и эффективности, что вполне доказало его губернаторство в Дальней Испании. То, что для большинства было бы чрезмерным заданием, для него оказалось недостаточным. Впрочем, как и для меня. Я предлагаю Сенату назначить Гая Цезаря губернатором обеих Галлий вместе с их легионами. В этом есть много преимуществ. Один губернатор для этих двух провинций сможет расставить войска вдоль их границ, и ему не надо будет делить силы на две провинции. В течение трех лет Заальпийская Галлия была неспокойна. Один легион для контроля над мятежными племенами — это смешно. Объединив обе провинции под властью одного губернатора, Рим будет избавлен от затрат на другие легионы.

Катон поднял руку, желая что-то сказать. Цезарь, сидя в кресле, широко улыбнулся ему.

— Марк Порций Катон, тебе слово.

— Ты так уверен в себе, Цезарь? — громко крикнул Катон. — Ты думаешь, что безнаказанно можешь приглашать меня высказаться? Может быть, и так. Но по крайней мере, протест против такого разделения империи сохранится в наших протоколах! Как преданно и замечательно новый зять говорит в пользу своего нового тестя! Неужели Рим дошел до того, чтобы покупать и продавать дочерей? Значит, так мы должны объединяться политически — покупая и продавая дочь? Тесть в этом позорном союзе уже использовал своего прихвостня с шишкой на лбу, чтобы обеспечить себе проконсульство, в котором я и остальные истинные патриоты Рима изо всех сил старались ему отказать! Теперь зять намерен обеспечить папе еще одну провинцию! «Один человек — одна провинция» — вот что гласит mos maiorum! Почтенные отцы, разве вы не видите опасности? Неужели вы не понимаете, что, если вы удовлетворите просьбу Помпея, вы своими руками посадите в крепость тирана? Не делайте этого! Не делайте этого!

Помпей слушал со скучающим видом, на лице Цезаря было раздражающее выражение, словно все происходящее его развлекает.

— Мне все равно, — сказал Помпей. — Я внес предложение из наилучших побуждений. Если Сенат Рима должен сохранить свое традиционное право распределять провинции губернаторам, тогда ему лучше сделать это. Вы можете игнорировать меня, почтенные отцы. Как вам угодно! Но если вы это сделаете, Публий Ватиний решит проблему на Плебейском собрании и плебс отдаст Галлию Гаю Цезарю. Я лишь утверждаю, что лучше сделать это вам, чем предоставить решение плебсу. Если вы назначите Гая Цезаря в Галлию, тогда контроль за ситуацией останется за вами. Вы можете возобновлять его назначение в первый день каждого нового года — или нет, как захотите. Но если вопрос о назначении Цезаря решится плебсом, Гай Цезарь будет управлять Дальней Галлией пять лет. Вы этого хотите? Каждый раз, когда плебс проводит закон в той сфере, которая раньше была прерогативой Сената, — всякий раз он чуть-чуть откусывает от власти Сената. Мне-то все равно! Вам решать!

Это была лучшая речь Помпея, простая, нелакированная, что послужило только на пользу. Палата подумала над тем, что он сказал, оценила правоту его слов и проголосовала за то, чтобы дать старшему консулу провинцию Галлия на один год, считая с первого дня следующего года. Возможность продления срока будет решать Сенат.

— Вы глупцы! — визжал Катон после голосования. — Полные глупцы! Несколько мгновений назад у него было три легиона, а теперь вы вручили ему четыре! Четыре легиона, три из которых — ветераны! И что этот негодяй Цезарь будет делать с ними? Использует их, чтобы успокоить свои провинции? Нет! Он двинется с ними на Италию, на Рим, чтобы сделаться царем Рима!

Речь его не была неожиданной. Для Катона она была даже не особенно язвительной. Никто из присутствующих, даже среди «хороших людей», не поверил ему.

Но Цезарь не стерпел. Огромное напряжение, в котором он жил в течение последних месяцев, отпустило его, потому что теперь он получил то, что хотел.

Цезарь поднялся — лицо суровое, ноздри раздулись, глаза сверкают.

— Можешь вопить, сколько угодно, Катон! — прогремел он. — Можешь вопить, пока небеса не упадут и Рим не исчезнет под водами! Да, все вы можете визжать, блеять, орать, скулить, рычать, критиковать, придираться, жаловаться! Но мне все равно! Я получил, что хотел! Я вырвал это у вас! А теперь сидите и молчите, все вы, жалкие людишки! И если вы вынудите меня, я использую то, что получил, и разобью вам башки!

Они сели и заткнулись, еле сдерживаясь.

То ли протест Цезаря против того, что он считал несправедливым, послужил тому причиной, то ли очень уж много накопилось оскорблений, включая брак дочери Цезаря, но с того самого дня популярность старшего консула и его союзников стала убывать. Общественное мнение насчет Бибула, смотрящего в небеса, оставалось достаточно негативным и дало Цезарю возможность получить две Галлии. Но после выходки Цезаря оно переменилось, и римское общество начало лебезить перед Катоном и Бибулом. Те быстро воспользовались преимуществом.

Им удалось купить молодого Куриона, которого освободили от обещания, данного Клодию. Он жаждал сделать жизнь Цезаря невыносимой. При каждой возможности он появлялся на ростре или на платформе у храма Кастора, немилосердно высмеивая Цезаря и его подозрительное прошлое, причем самым потешным образом. Бибул тоже присоединился к драке, вывешивая анекдоты, эпиграммы, заметки и указы на доску объявлений Цезаря на Нижнем Форуме.

Тем не менее законы прошли: второй акт о земле, различные акты, которые вместе составили leges Vatinae, дающие Цезарю его провинции, и еще многие другие незаметные, но полезные меры, которые Цезарь пытался осуществить уже несколько лет. Царь Птолемей XI, прозванный Авлетом, был утвержден царем Египта и стал другом и союзником римского народа. Четыре тысячи талантов остались в банке Бальба в Гадесе, Помпей и Красc получили каждый по тысяче, и Бальб вместе с Титом Лабиеном поспешил на север, в Италийскую Галлию, чтобы начать работу. Бальб будет поставлять вооружение и обмундирование (где возможно, от лица Луция Пизона и Марка Красса), а Лабиен начал набирать третий легион для Италийской Галлии.

Настроившись на войну на северо-востоке и в бассейне Данубия, Цезарь относился к Заальпийской Галлии как к помехе. Он не стал отзывать Помптиния, хотя презирал этого человека, предпочитающего разбираться с волнениями по реке Родан с помощью дипломатии. Вождь Ариовист из племени германских свевов был новой силой в Дальней Галлии. Теперь он контролировал все пространство между Леманским (Женевским) озером и берегом реки Рейн, которая отделяла Дальнюю Галлию от Германии. Сначала секваны пригласили Ариовиста на свою территорию с обещанием, что он получит одну треть их земли. Но свевы переходили реку такими массами, что Ариовист вскоре потребовал две трети земли секванов. Беспорядки распространились на племя эдуев, которые уже много лет имели статус друга и союзника римского народа. Затем гельветы, ветвь большого племени тигуринов, стали покидать свои горные цитадели в поисках более легких условий жизни в плодородных равнинах Галлии.

Угроза войны заставила Помптиния организовать более-менее постоянный лагерь недалеко от Леманского озера, где он стал со своим легионом в ожидании событий.

Проницательный Цезарь определил, что Ариовист — ключ к ситуации, поэтому от имени Сената он начал переговоры с представителями германского вождя с целью заключить договор, по которому то, что принадлежало Риму, так за Римом и останется. Ему требовалось сдерживать Ариовиста и успокаивать огромные галльские племена, которых провоцировало вторжение германцев. Делая это, он нарушал договоры, которые Рим уже имел с эдуями. Однако это его ничуть не беспокоило. Важнее было установить статус кво, предоставляющий по возможности наименьшую опасность для Рима.

Результатом явился сенаторский декрет, называющий Ариовиста другом и союзником римского народа. Все это сопровождалось богатыми дарами лично от Цезаря вождю свевов, что также возымело желаемый эффект. Получив подтверждение своего настоящего положения, Ариовист мог вздохнуть с облегчением. Его галльская сторожевая застава — факт, признанный Сенатом Рима.

Провести декрет друга и союзника для египетского царя и германского вождя оказалось для Цезаря нетрудным. Исконно консервативный, всегда настроенный против огромных затрат на войну, Сенат сразу увидел, что подтверждение права Птолемея Авлета на трон означало, что такие люди, как Красc, не смогут прибрать Египет к рукам, а привилегии Ариовиста отменяли угрозу войны в Галлии. Не возникло даже необходимости в речах Помпея.

Среди всей этой убывающей популярности Цезарь приобрел свою третью жену, Кальпурнию, дочь Луция Кальпурния Пизона. Восемнадцатилетняя девушка оказалась именно такой женой, какая требовалась Цезарю в этот период его карьеры. Как и ее отец, она была высокой, смуглой, очень привлекательной — спокойной, с глубоким чувством собственного достоинства, что очень напоминало Цезарю его мать, которая была двоюродной сестрой бабушки Кальпурнии, Рутилии. Умная и начитанная, всегда веселая, нетребовательная, она вошла в жизнь Общественного дома так легко, словно всегда там находилась. Почти ровесница Юлии, Кальпурния стала своего рода компенсацией потери дочери Цезаря. Особенно для самого Цезаря.

Конечно, он обращался с женой очень умно. Один из больших недостатков рассудочно организованных браков, особенно скороспелых, — это реакция мужа на новую жену. Она являлась для супруга совершенной незнакомкой. В тех случаях, когда такая жена была самодостаточным человеком, как Кальпурния, застенчивость и неловкость строили стену между супругами. Понимая ситуацию, Цезарь постепенно разрушал эту стену. Он относился к Кальпурнии так, как относился к Юлии, с той лишь разницей, что Кальпурния была женой, а не дочерью. Он занимался с ней любовью ласково, весело, тактично.

Когда Кальпурния узнала от своего довольного отца, что должна выйти замуж за старшего консула и великого понтифика, она испугалась. Сможет ли она справиться? Но Цезарь был такой внимательный, такой заботливый! Каждый день он дарил ей маленькие подарки, браслет или шарф, пару сережек, какие-нибудь красивые сандалии, которые, как он заметил, блеснули на прилавке на рыночной площади. А однажды, проходя мимо, он бросил что-то ей на колени (ей не следовало знать, что он проделывал такое с женщинами не раз и не два). Это «что-то» зашевелилось и тоненько мяукнуло — о, он преподнес ей котенка! Как он узнал, что она обожает кошек? Как он узнал, что ее мать ненавидит их и не разрешает держать в доме?

Черные глаза Кальпурнии заблестели, она взяла в руки комочек рыжего меха, подняла к лицу и, радостная, взглянула на мужа.

— Он еще очень маленький, но в Новый год ты мне его дашь, и я его кастрирую, — сказал Цезарь и понял, что ему нравится видеть радость на ее хорошеньком личике.

— Я назову его Феликсом, — сказала она, улыбаясь.

Муж засмеялся.

— «Приносящий счастье»? С Нового года это не будет соответствовать истине, Кальпурния. Если его не кастрировать, он начнет убегать из дома. Он не будет больше составлять тебе компанию, и мне придется принести еще одного кота, в которого я смогу среди ночи бросать ботинок. Назови его Спадо — кастрат. Это подойдет лучше.

Продолжая держать котенка, она встала, одной рукой обняла Цезаря за шею, хотела поцеловать его в щеку, но Цезарь повернул голову, и поцелуй пришелся в губы.

— Нет, он — Феликс.

— Я — счастливый человек, — сказал Цезарь.

— Откуда он? — спросила Кальпурния, целуя белый веерок морщин в уголках его глаз. Сама того не зная, она повторяла любимую дочернюю ласку Юлии.

Сморгнув слезу, Цезарь обнял ее.

— Я хочу заняться с тобой любовью, жена, так что положи Феликса и пойдем. С тобой мне становится легче.

Позднее он повторил своей матери последнюю фразу:

— Кальпурния облегчает мне жизнь без Юлии.

— Да, это так. В доме обязательно должен быть кто-то молодой, по крайней мере для меня. Я рада, что и тебе хорошо.

— Они с Юлией непохожи.

— Очень непохожи. Но это и хорошо.

— Она обрадовалась котенку больше, чем жемчугу.

— Отличный знак. — Аврелия нахмурилась. — Ей будет трудно, Цезарь. Через шесть месяцев ты уедешь, и она не увидит тебя несколько лет.

— Жена Цезаря? — спросил он.

— Если котенок понравился ей больше, чем жемчуг, я сомневаюсь, что ее верность поколеблется. Лучше всего, если ты сделаешь ее беременной до своего отъезда. Ребенок ее займет. Однако такие вещи непредсказуемы, и я не заметила, чтобы твоя преданность Сервилии уменьшилась. Никакого мужчины не хватит на всех, даже тебя, Цезарь. Почаще спи с Кальпурнией и пореже с Сервилией. Кажется, ты умеешь делать только девочек, так что на внука я уж и не надеюсь.

— Мама, ты безжалостная женщина! Ты дала мне разумный совет, которому я не последую.

Она сменила тему.

— Я слышала, что Помпей пошел к Марку Цицерону и просил его убедить молодого Куриона прекратить свои атаки на Форуме.

— Глупо! — воскликнул Цезарь, хмурясь. — Я говорил ему, что это только даст Цицерону неправильное представление о своей собственной важности. «Хорошие люди» держат сейчас «спасителя отечества» в крепкой узде, и ему доставляет исключительное удовольствие отклонять любое наше предложение. Он не будет участвовать в комитете, он не будет легатом в Галлии на будущий год, он даже не примет моего предложения послать его в путешествие за государственный счет… И что же делает Магн? Предлагает ему деньги!

— Конечно, он отказался, — сказала Аврелия.

— Несмотря на свои растущие долги. Я никогда не видел человека, так помешанного на приобретении вилл.

— Значит ли это, что в следующем году ты спустишь Клодия с поводка?

Взгляд, который Цезарь бросил на мать, был очень холодным.

— Я обязательно спущу Клодия с поводка.

— Что же такого Цицерон сказал Помпею, что ты так рассердился?

— То же самое, что он говорил на суде, когда судили Гибрида. Но к сожалению, Магн продемонстрировал возникшее у него сомнение во мне, и Цицерон подумал, что у него появился шанс отнять у меня Магна.

— В этом я сомневаюсь, Цезарь. Это нелогично. Ведь сейчас царствует Юлия.

— Да, думаю, ты права. Магн действует с двух концов против середины. Он не захочет, чтобы Цицерон узнал все его мысли.

— На твоем месте меня больше беспокоил бы Катон. Из этой пары Бибул более организованный, но у Катона больше влияния, — сказала Аврелия. — Жаль, что Клодий не мог избавиться от Катона так, как от Цицерона.

— Это защитило бы мою спину в мое отсутствие, мама! К сожалению, я не знаю, как это сделать.

— Подумай. Если бы ты мог избавиться от Катона, ты был бы неуязвим. Он — источник всего.

Курульные выборы проводились в квинтилии, чуть позднее, чем обычно. Кандидатами-фаворитами определенно являлись Авл Габиний и Луций Кальпурний Пизон. Они энергично собирали голоса, но действовали очень осторожно, чтобы не дать возможности Катону завопить о взятках. Капризное общественное мнение снова отшатнулось от boni. Для триумвиров результаты выборов обещали быть хорошими.

В этот момент, всего за несколько дней до курульных выборов, Луций Веттий выполз из-под камня. Он пришел к молодому Куриону, чьи речи на Форуме в эти дни были направлены большей частью против Помпея, и сообщил ему, что знает о плане убить Помпея. Затем он спросил Куриона, хочет ли тот присоединиться к заговору. Курион внимательно выслушал и сделал вид, что заинтересовался. Потом рассказал об этом своему отцу, потому что у него не хватало смелости стать конспиратором или убийцей. Старший Курион и его сын всегда ссорились, но их разногласия касались лишь вина, сексуальных развлечений и долгов. Когда им угрожала настоящая опасность, Стрибонии Курионы сплачивали ряды.

Старший Курион немедленно известил Помпея, а Помпей созвал Сенат. Вызвали Веттия, чтобы тот дал показания. Сначала опозоренный всадник все отрицал, затем признался и стал называть имена: сын кандидата в консулы Лентула Спинтера, Луций Эмилий Павел и Марк Юний Брут, теперь известный как Цепион Брут. Эти имена были настолько необычны, что никто не мог поверить. Младший Спинтер не состоял членом «Клуба Клодия» и не славился неблагоразумными поступками; сын Лепида когда-то бунтовал, но не сделал ничего плохого с тех самых пор, как возвратился из ссылки. Представить себе Брута в роли убийцы было более чем нелепо. На эти возражения Веттий объявил, что писарь Бибула принес ему кинжал, посланный младшим консулом, вынужденным оставаться в стенах дома. После этого слышали, как Цицерон говорил: мол, стыдно, что Веттий нигде больше не мог найти кинжал. Но в Палате все поняли важность этого жеста: присылая кинжал, Бибул дал понять, что поддерживает планируемое преступление.

— Чушь! — крикнул Помпей. — Марк Бибул сам предупреждал меня еще в мае, что существует заговор с целью убить меня. Бибул не может принимать в этом участия.

Вызвали младшего Куриона. Он напомнил всем о том, что Павел находится в Македонии, и назвал этот донос чистой ложью. Сенат был склонен согласиться, однако Веттия задержали для повторного допроса. Слишком свеж был еще в памяти Катилина. Никто не хотел позорной, без суда, казни римлянина, даже такого, как Веттий. Так что этот заговор не должен был выскользнуть из-под контроля Сената. Послушный желаниям Сената, Цезарь как старший консул приказал своим ликторам взять Луция Веттия в Лаутумию и приковать его к стене камеры, поскольку это был единственный способ воспрепятствовать побегу из столь непрочной тюрьмы.

Хотя на поверхности дело выглядело совершенно нелепым, Цезарь чувствовал беспокойство. Чувство самосохранения подсказывало ему: вот случай, когда нужно сделать все возможное, чтобы дать народу самому оценивать ход событий. Это дело не должно ограничиваться стенами Сената. Поэтому, распустив Сенат, старший консул созвал народ и сообщил ему, что случилось. И на следующий день Цезарь распорядился привести Веттия на ростру для публичного допроса.

На этот раз список конспираторов оказался совсем другим. Нет, Брут не принимает участия в заговоре. Да, Веттий забыл, что Павел находится в Македонии. Может быть, он вообще неправ в отношении сына Спинтера. Это мог быть сын Марцелла — в конце концов, и Спинтер, и Марцелл из рода Корнелиев Лентулов и оба являлись кандидатами в консулы. И Веттий принялся называть другие имена: Лукулл, Гай Фанний, Луций Агенобарб и Цицерон. Все — boni или те политики, которые заигрывали с «хорошими». Ощущая мучительное отвращение к доносчику, Цезарь приказал отвести Веттия обратно в Лаутумию.

Однако Ватиний догадывался, что Веттий нуждался в более жестком обращении. Поэтому он вернул Веттия на ростру и подверг его совершенно беспощадному допросу. На этот раз Веттий настаивал, что назвал имена правильно, хотя и добавил еще два: не кто иной, как сей респектабельный столп общества, зять Цицерона Пизон Фругий, и сенатор Ювентий, известный своей тупостью. Собрание закончилось после того, как Ватиний предложил вынести законопроект на Плебейское собрание, чтобы провести официальное расследование возникшей проблемы, которую быстро окрестили «делом Веттия».

Все выглядело бессмысленно. Единственный вывод, который напрашивался из всего этого, — что boni сыты Помпеем по горло и поэтому задумали убить его. Однако даже самый проницательный аналитик не мог распутать клубок, который запутал Веттий. Запутал? Нет, связал узлами.

Сам Помпей теперь верил, что заговор существует, но не мог взять в ум, что зачинщиками заговора были именно boni. Разве Бибул не предупреждал его? Но если это не boni, тогда кто? И он решил, как и Цицерон: коль скоро Ватиний взялся за расследование дела Веттия, истина неизбежно выплывет.

Что-то еще терзало Цезаря. Большой палец на левой руке покалывало. Наверняка он знал только одно: Веттий ненавидит его, Цезаря. Так куда же заведет дело Веттия? Было ли это каким-то коварным образом нацелено на него? Или на то, чтобы вбить клин между ним и Помпеем? Поэтому Цезарь решил не ждать месяца, когда начнется официальное расследование. Он снова приведет Веттия на ростру, чтобы еще раз допросить публично. Интуиция подсказывала ему, что жизненно важно сделать это быстро. Может быть, тогда имя Гая Юлия Цезаря не появится в протоколах.

Но так не получилось. Когда ликторы Цезаря вернулись из Лаутумии, они пришли одни, у всех были бледные лица. Луций Веттий по-прежнему был прикован к стене своей камеры. Но он был мертв. На шее — следы крупных, сильных рук, на ногах — следы отчаянной борьбы за жизнь. Поскольку узник был прикован, никто не подумал поставить возле него охрану. Кто бы ни приходил ночью, чтобы заставить Веттия замолчать, он появился и исчез незаметно.

Стоявший поблизости в настроении приятного ожидания, Катон почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Он был очень рад, что внимание толпы, кипевшей вокруг ростры, переключилось на разгневанного Цезаря. Старший консул приказывал своим ликторам расспросить людей, находившихся поблизости от тюрьмы. К тому времени как кто-либо мог обратиться к Катону с вопросом о том, что он думает о случившемся, признанного оратора и оппозиционера уже не было возле ростры. Он бежал так быстро, что Фавоний не поспевал за ним.

Катон ворвался в дом Бибула. Тот сидел в перистиле — один глаз устремлен на небо, другой косит на посетителей, Метелла Сципиона, Луция Агенобарба и Гая Пизона.

— Как ты посмел, Бибул?! — рявкнул Катон.

Все четверо, как один, повернулись к вошедшему, разинув рты.

— Что я «посмел»? — удивленно спросил Бибул.

— Убить Веттия!

— Что?!

— Цезарь послал в Лаутумию, чтобы привести Веттия на ростру, а тот уже мертвый. Задушен, Бибул! Зачем? Зачем ты это сделал? Я никогда не согласился бы на убийство, и ты знал, что я никогда не согласился бы на такое! Политическая интрига — это одно, особенно когда она нацелена на такую собаку, как Цезарь! Но убийство беззащитного — это достойно презрения!

Бибул слушал с таким видом, словно вот-вот лишится сознания. Когда Катон замолчал, он, шатаясь, поднялся на ноги, протянув вперед руки.

— Катон, Катон! Неужели ты так плохо меня знаешь? Для чего мне убивать беднягу Веттия? Если я не убил Цезаря, зачем мне вообще убивать кого-либо?

Гнев в серых глазах погас. Катон засомневался в своих подозрениях и протянул Бибулу руку.

— Так это не ты?

— Конечно, не я. Я согласен с тобой. Всегда был и всегда буду. Убийство — это омерзительно.

Остальные трое постепенно отходили от шока. Метелл Сципион и Агенобарб собрались вокруг Катона и Бибула, а Гай Пизон откинулся в своем кресле и закрыл глаза.

— А Веттий действительно мертв? — спросил Метелл Сципион.

— Так сказали ликторы Цезаря. Я поверил им.

— Кто? — спросил Агенобарб. — Зачем?

Катон направился к столу, где стояли вино и несколько кубков, и налил себе.

— А я ведь и правда думал, что это ты, Марк Кальпурний, — сказал он и поднес кубок ко рту. — Извини. Я должен был знать, что это не ты.

— Мы знаем, что это не мы, — сказал Агенобарб. — Тогда кто?

— Наверняка Цезарь, — процедил Бибул.

— Для чего ему это? — спросил хмурый Метелл Сципион.

— Даже я не могу тебе этого сказать, Сципион, — ответил Бибул.

В этот момент его взгляд упал на Гая Пизона, единственного, кто продолжал сидеть. Ужас охватил его. Он шумно перевел дух.

— Пизон! — вдруг вскрикнул он. — Пизон, не может быть, чтобы это сделал ты!

Налитые кровью, глубоко сидящие глаза Гая Пизона презрительно блеснули.

— Бибул, не будь ребенком, — устало проговорил он. — Как вы могли надеяться, что сработает такая чудовищная глупость? Неужели вы с Катоном действительно воображали, что у Веттия хватит мужества и ума осуществить ваш замысел? Да, он ненавидел Цезаря, но он до ужаса его боялся. Вы — непрофессионалы! Полные благородства и высоких идей, плетете заговоры, осуществить которые у вас нет ни таланта, ни хитрости. Иногда меня тошнит от вас обоих!

— Нас от тебя тоже! — заревел Катон, сжав кулаки.

Бибул схватил Катона за руку.

— Не усугубляй положения, Катон, — сказал он. Кожа на его лице посерела. — Наша честь умерла вместе с Веттием, и все из-за этого неблагодарного. — Он выпрямился. — Уходи из моего дома, Пизон, и никогда не появляйся здесь.

Кресло опрокинулось. Гай Пизон переводил взгляд с одного лица на другое, затем нарочно плюнул на булыжники возле ног Катона.

— Веттий был моим клиентом, — сказал он, — и я очень хорошо натаскал его для порученной ему роли! Но не дал ему совета. Отныне сражайтесь без меня. И не пытайтесь обвинить меня, слышите? Услышу хоть одно слово — и дам показания против вас всех!

Катон без сил опустился на камень фонтанного ограждения. Бьющая вверх струя воды играла брызгами на солнце. Капли отражали мириады радуг. Он закрыл лицо руками и, рыдая, стал раскачиваться взад-вперед.

— Следующий раз, когда я увижу Пизона, я раздавлю его! — рассвирепел Агенобарб. — Ничтожество!

— Следующий раз, когда ты увидишь Пизона, ты будешь с ним очень вежлив, — сказал Бибул, вытирая слезы. — О боги, наша честь умерла! Мы даже не можем заставить Пизона заплатить за это. Если мы это сделаем, нам грозит ссылка!

Сенсация, вызванная смертью Луция Веттия, усугублялась ее таинственностью. Грубое убийство придало ореол истины тому, что в любом другом случае могло быть истолковано как фабрикация. Кто-то сговорился убить Помпея Великого. Луций Веттий знал, кем был этот кто-то, и теперь Луций Веттий замолчал навеки. Придя в полный ужас оттого, что Веттий назвал его имя (а также имя его лояльного и любимого зятя), Цицерон во всем обвинил Цезаря. Многие из мелких boni последовали его примеру. Бибул и Катон не стали комментировать происходящего, а Помпей вообще не знал, что и думать. Логика говорила, очень громко и ясно, что «дело Веттия» не имело под собой никакого основания. Но те, кто был назван, не желали мыслить логически.

Общественное мнение опять отвернулось от триумвиров. Слухи о Цезаре усилились. Его претора Фуфия Калена освистали в театре во время Аполлоновых игр. Ходили сплетни, что Цезарь через Фуфия Калена намеревался ликвидировать право всадников восемнадцати центурий резервировать для себя места в театре сразу позади сенаторов. Гладиаторские игры, финансируемые Авлом Габинием, вызвали еще больше споров.

Убежденный теперь в том, что его религиозная тактика была наилучшим способом, Бибул снова нанес удар. Он отложил куриатные и центуриатные выборы до восемнадцатого октября. Указ огласили с ростры, с платформы у храма Кастора и вывесили на доске объявлений. Бибул объявил, что Нижний Форум распространяет запах смерти от трупа Луция Веттия. Он также видел на небе огромную падающую звезду в неправильном месте.

Помпей запаниковал. Он попросил своего ручного плебейского трибуна созвать Плебейское собрание. Там Великий Человек заговорил наконец о безответственности, которую Бибул продемонстрировал более ярко, чем любая падающая звезда на ночном небе. Он сказал подавленной толпе, что как авгур клянется: в знамениях не было ничего ужасного. Просто Бибул делает все, чтобы навредить Риму. Затем Великий Человек уговорил Цезаря созвать народ и выступить против Бибула, но Цезарь не смог вложить в свою речь должный энтузиазм и не овладел толпой. Его обращение к народу отправиться с ним вместе к дому Бибула и там просить, чтобы Бибул положил конец всей этой чепухе, прозвучало до того пассивно, что народ предпочел разбрестись по домам.

— Это просто говорит о том, что у них есть здравый смысл, — сказал Цезарь Помпею за обедом в Общественном доме. — Мы неправильно подошли к этому, Магн.

Совершенно подавленный, Помпей возлежал на ложе, опираясь подбородком на левую руку. Он пожал плечами.

— Неправильно? — мрачно спросил он. — Нет правильного способа, есть проблема.

— Правильный способ есть.

Помпей скептически взглянул на своего тестя.

— Назови мне этот правильный способ, Цезарь.

— Сейчас квинтилий, время выборов, так? Проводятся игры, и половина Италии здесь, празднует и радуется. Едва ли сейчас на Форуме толпятся завсегдатаи. Как они узнают о том, что происходит? Они слышат о знаках. Младший консул смотрит на небо. Людей убивают в тюрьме. И еще идет эта ужасная борьба между фракциями за должности римских магистратов. Они смотрят на тебя, на меня и видят лишь одну сторону. Затем они смотрят на Катона, слушают Бибула — и видят другую сторону. Для них все это еще более непонятно, чем писидийские ритуалы.

— Ха! — высказался Помпей, снова подперев подбородок рукой. — Габиний и Луций Пизон проиграют. Это все, что я знаю.

— Ты безусловно прав, но только если выборы пройдут сейчас, — сказал Цезарь, снова быстрый и энергичный. — Бибул сделал ошибку, Магн. Он должен был не трогать выборы и позволить им состояться сейчас. Если бы они проходили сейчас, оба консула обязательно были бы из boni. Отложив выборы, Бибул дал нам шанс и время исправить наше положение.

— Мы не сможем исправить наше положение.

— Если будем выступать против этого последнего эдикта — согласен. Но мы перестанем возражать. Мы примем перенос сроков выборов как законную меру, так, словно мы всем сердцем принимаем эдикт Бибула. Затем займемся восстановлением нашего влияния на электорат. К октябрю мы снова будем в фаворе, Магн, подожди и увидишь. И в октябре мы получим консулов из нашей фракции. Габиния и Луция Пизона.

— Ты действительно так думаешь?

— Абсолютно уверен. Возвращайся на свою альбанскую виллу к Юлии, Магн, пожалуйста! Не беспокойся о политике в Риме. Я буду таиться, пока не внесу в Палату законопроект, чтобы остановить губернаторов провинций, которые обирают местных жителей. А до этого еще два месяца. Мы ничего не будем предпринимать и замолчим. Это не даст Бибулу и Катону повода разевать пасть. Это также заставит замолчать и молодого Куриона. Интерес исчезает, когда ничего не случается.

Помпей хихикнул.

— Я слышал, что на днях молодой Курион действительно всадил кулак в твою задницу.

— Разглагольствуя о событиях, имевших место во время консульства «Юлия и Цезаря», а не «Цезаря и Бибула»? — уточнил, усмехнувшись, Цезарь.

— А это и правда очень хорошо сказано: «в консульство Юлия и Цезаря».

— Очень остроумно! Я тоже смеялся, когда услышал. Но даже это может сослужить нам службу, Магн. Подобные шутки о чем-то да говорят. И молодому Куриону следовало хорошенько подумать, прежде чем брякнуть такое: что Бибул — не консул, что я вынужден быть обоими консулами. К октябрю выборщики это сразу увидят.

— Ты очень ободрил меня, Цезарь, — сказал Помпей, вздохнув. — Кстати, у Катона, кажется, серьезная размолвка с Гаем Пизоном. Метелл Сципион и Луций Агенобарб на стороне Катона. Это Цицерон мне сказал.

— Это должно было случиться, — серьезно сказал Цезарь, — как только Катон обнаружил, что Гай Пизон приказал убить Веттия. Бибул и Катон — дураки, но когда дело касается убийства, они — благородные дураки.

Помпей разинул рот.

— Это сделал Гай Пизон?

— Конечно. И был прав. Веттий живой для нас неопасен. Веттия мертвого можно положить у моего порога. Разве Цицерон не пытался убедить тебя в этом, Магн?

— Ну… — покраснев, протянул Помпей.

— Вот именно! «Дело Веттия» возникло только для того, чтобы ты засомневался во мне. Затем, когда я стал публично допрашивать Веттия, Гай Пизон понял, что заговору грозит крах. Следовательно, смерть Веттия помешала сделать другие выводы, кроме тех, которые основаны на чистой спекуляции.

— А я засомневался в тебе, — угрюмо признался Помпей.

— Вполне естественно. Однако, Магн, помни, что ты намного полезнее для меня живой, чем мертвый! Это правда, что, если бы ты умер, я бы наследовал очень многих из твоих людей. Но если ты будешь жить, твои люди вынуждены будут поддерживать меня, все до последнего. Я не выступаю за смерть.

Поскольку при плохих предзнаменованиях плебейские магистраты не прекращали выполнять свои обязанности, эдикт Бибула не мог помешать выборам плебейских эдилов и плебейских трибунов. Те пошли голосовать в конце квинтилия, как и полагалось, и Публий Клодий стал председателем новой коллегии плебейских трибунов. Неудивительно, что плебс восхищался патрицием, который так заботился о плебейском трибунате, что согласился лишиться статуса патриция, лишь бы поддержать плебс. Кроме того, Клодий имел массу клиентов и сторонников благодаря своему благородству, а женитьба на внучке Гая Гракха принесла ему еще несколько тысяч голосов. В нем плебс видел человека, который будет поддерживать народ против Сената. Если бы Клодий был на стороне Сената, он никогда не отказался бы от своего статуса патриция.

Конечно, boni удалось заполучить в новой коллегии троих плебейских трибунов, а Цицерон так боялся, что Клодий добьется успеха в попытке осудить его за убийство римлян без суда, что потратил много денег, чтобы обеспечить выборы своего преданного почитателя Квинта Теренция Куллеона.

— Меня не беспокоит никто из них, — сказал Цезарю возбужденный Клодий. — Я сброшу их в Тибр!

— Уверен, что сбросишь, Клодий.

Темные и чуть безумные глаза блеснули.

— Ты думаешь, что я принадлежу тебе, Цезарь? — вдруг спросил Клодий.

Цезарь засмеялся.

— Нет, Публий Клодий, нет! Даже мечтая о таком, я ни за что не нанес бы тебе подобного оскорбления. Клавдий — даже плебей! — не принадлежит никому, только себе!

— На Форуме говорят, что я — твоя собственность.

— А ты обращаешь внимание на то, что говорят на Форуме?

— Нет, если это не наносит ущерба мне. — Клодий вдруг вскочил. — Я только хотел удостовериться в том, что ты не считаешь меня своей собственностью. А теперь я пойду.

— О, не лишай меня своей компании так быстро, — мягко сказал Цезарь. — Пожалуйста, сядь.

— Зачем?

— По двум причинам. Первая — я хотел бы знать, что ты планируешь на этот год. Вторая — я хотел бы предложить тебе любую помощь, какая тебе понадобится.

— Это хитрость?

— Нет, просто искренний интерес. Я также надеюсь, Клодий, что у тебя хватит здравого смысла понять, что помощь от меня придаст больший вес твоим законам.

Клодий подумал и кивнул.

— Понимаю. Есть только одно, в чем ты можешь мне помочь.

— Назови.

— Мне нужно установить более тесный контакт с настоящими римлянами. Я имею в виду маленьких людей, толпу. Как мы, патриции, можем знать, что им нужно, если мы никого из них не знаем? Именно этим ты очень отличаешься от других, Цезарь. Ты знаешь всех, от самого высокого до самого низкого. Как ты это делаешь? Научи меня.

— Я знаю всех, потому что родился и вырос в Субуре. Каждый день я вращался среди «маленьких людей», как ты их называешь. По крайней мере, в тебе я не замечаю и тени желания покровительствовать, быть патроном. Но почему ты хочешь узнать маленьких людей? Они для тебя бесполезны. Их голоса для тебя ничего не значат.

— Их много, — ответил Клодий.

Что он задумал? Цезарь пристально посмотрел на Публия Клодия. Сатурнин? Нет, не тот тип. Затеял какую-то пакость? Определенно. Что он может сделать? Вопрос, на который, признался себе Цезарь, он не мог найти ответа. Клодий был новатор, совершенно неортодоксальный человек, который, вероятно, пойдет туда, где никто раньше не был. И все же, что он может? Мечтает привести на Форум тысячи маленьких людей, чтобы запугать Сенат и первый класс и заставить их сделать то, что хотят маленькие люди? Но это случится только в том случае, если животы бедноты будут пусты. Сейчас цены на зерно держались высоко. Закон Катона мешал снижению цен настолько, чтобы зерно было доступно маленьким людям. Сатурнин собрал толпу гигантских размеров и решил использовать ее в своих целях — чтобы ему править Римом. Но когда он в качестве своего орудия призвал народную массу, люди не пришли. И Сатурнин умер. Если бы Клодий попытался подражать Сатурнину, его постигла бы та же участь. Давнее знакомство с маленькими людьми — какой необычный способ описывать граждан низших классов! — дало Цезарю проницательность, на которую люди его круга не могли даже надеяться. Включая Публия Клодия, рожденного и воспитанного на Палатине. Ну что ж, вероятно, Клодий хочет быть Сатурнином. Отлично. Он обнаружит только одно: маленьких людей нельзя собрать вместе с целью разрушить что-либо. Они просто не интересуются политикой.

— На днях я встретил на Форуме человека, тебе известного, — помолчав, заметил Клодий. — Когда ты пытался убедить толпу последовать за тобой к дому Бибула.

Цезарь поморщился.

— Глупость с моей стороны.

— То же самое сказал и Луций Декумий.

Равнодушное лицо Цезаря засветилось.

— Луций Декумий? Вот воистину замечательный маленький человек! Если ты хочешь узнать что-то о маленьких людях, Клодий, ступай к нему.

— А чем он занимается?

— Он — смотритель братства перекрестка, которое находилось в доме моей матери еще до моего рождения. Сейчас он в подавленном настроении, потому что он и его таверна не имеют больше официального статуса религиозного братства.

— В доме твоей матери? — удивленно переспросил Клодий.

— В ее инсуле. На углу улицы Патрициев и Малой Субуры. Сейчас братство — это просто таверна, но члены религиозной общины продолжают собираться там.

— Я разыщу Луция Декумия, — решил довольный Клодий.

— Я бы хотел, чтобы ты рассказал мне, что именно ты планируешь делать в качестве плебейского трибуна, — остановил его Цезарь.

— Я начну с того, что внесу изменения в lex Aelia и lex Fufia. Это определенно. Разрешать таким консулам, как Бибул, использовать религиозные законы в политических целях — это бред. Когда я покончу с этими законами, ни один из них не будет привлекать таких типов, как Бибул.

— Я аплодирую! Но сперва приди ко мне с проектом, я помогу тебе составить черновик.

Клодий зло усмехнулся:

— Хочешь с моей помощью внести закон обратного действия, да? Незаконное наблюдение за небом раньше и впредь?

— Чтобы укрепить мой собственный закон? — высокомерно спросил Цезарь. — Я справлюсь, Клодий, и без закона обратного действия. Что еще?

— Осужу Цицерона за казнь римских граждан без суда и отправлю его в вечную ссылку.

— Отлично.

— Я также планирую восстановить религиозные общины перекрестков и другие организации, объявленные вне закона твоим кузеном Луцием Цезарем.

— Поэтому ты и хочешь увидеться с Луцием Декумием. Что еще?

— Заставлю цензоров подчиняться правилам.

— Интересно.

— Запрещу клеркам казначейства заниматься частной коммерцией.

— Давно пора.

— И дам народу зерно бесплатно.

Цезарь со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы.

— Ого! Восхитительно, Клодий, но boni никогда не разрешат тебе сделать это.

— У boni не будет выбора, — решительно объявил Клодий.

— И как же ты заплатишь за это бесплатное пособие? Цена зерна будет непомерно высока.

— Внеся закон об аннексии острова Кипр. Не забывай, что Египет и все его владения, в основном Кипр, были оставлены Риму по завещанию царя Птолемея Александра. Ты возвратил Египет египтянам, позволив Сенату наградить Птолемея Авлета правом на египетский трон, но твой декрет не касается его брата на Кипре. Это значит, что Кипр все еще принадлежит Риму — согласно тому старому завещанию. Мы никогда этим не пользовались, но я намерен это сделать. В конце концов, в Сирии больше нет царей, а Египет не может воевать один. Тысячи и тысячи талантов лежат во дворце в Пафосе и ожидают, чтобы Рим взял их.

Это прозвучало довольно мило, чем Клодий был очень доволен. Цезарь — проницательный, он сразу почувствует неискренность. Но Цезарь не знал о том, что Клодий давно имел зуб на Птолемея Кипрского. Когда пираты захватили Клодия, он высокомерно сказал им, чтобы они попросили у Птолемея Кипрского десять талантов для его выкупа, попытавшись посоревноваться с Цезарем. Птолемей Кипрский просто рассмеялся и отказался дать больше двух талантов за шкуру флотоводца Публия Клодия, присовокупив, что два таланта — красная ему цена. Смертельное оскорбление. Ну что ж, чтобы удовлетворить жажду мести Клодия, Птолемей Кипрский заплатит намного больше двух талантов. Ценой станет все, что он имеет, от регентства до последнего золотого гвоздя в двери.

Если бы Цезарь знал историю с выкупом и двумя талантами, он бы заинтересовался побудительными мотивами Клодия. Но сейчас он думал совсем о другой мести.

— Какая замечательная идея! — вежливо похвалил Цезарь. — У меня как раз есть сенатор, которому можно доверить такую деликатную миссию, как аннексия Кипра. Туда нельзя посылать человека с липкими пальцами, иначе Риму достанется меньше половины кипрского имущества и цена благотворительного зерна сильно пострадает. И сам ты не можешь поехать. Ты должен будешь узаконить специальное назначение, чтобы аннексировать Кипр, а у меня имеется подходящий кандидат для такой работы.

— У тебя уже есть нужный человек? — спросил ошеломленный Клодий, заметив, с какой злостью произнес это Цезарь.

— Поручи это дело Катону.

— Катону?

— Именно. Это должен быть Катон! Он разыщет каждую драхму в самом темном углу, у него будут самые безупречные отчеты, он пронумерует каждую драгоценность, каждую золотую чашу, статую и картину. Казна получит огромную сумму, — сказал Цезарь, улыбаясь, как кот, готовый сломать шею мышке. — Сделай так, Клодий! Для этой работы Риму нужен именно такой человек, как Катон! И тебе нужен именно такой человек! Направь Катона, и у тебя появятся деньги, чтобы заплатить за бесплатное благотворительное зерно!

Клодий ушел воодушевленный, оставив Цезаря размышлять о том, что ему сейчас удалось провернуть то, о чем он мечтал уже несколько лет. Противник всех специальных назначений, Катон окажется загнанным в угол, когда Клодий направит на него копья со всех сторон. В этом была красота Красавца, как Цицерон называл Клодия, сочинив каламбур из его прозвища. Да, Клодий очень умен. Он сразу разглядел все нюансы назначения Катона. Другой человек мог предложить Катону лазейку, но Клодий не предложит. У Катона не будет выбора, кроме как подчиниться плебсу, и в результате этого горлопана не будет в Риме два-три года. А Катон очень не хотел покидать Рим именно сейчас, боясь, что враги воспользуются его отсутствием. Только боги знают, какой хаос затевает Клодий на следующий год, но даже если он больше ничего не сделает, чтобы угодить Цезарю, только удалит Цицерона и Катона, — то и тогда Цезарь не будет выражать недовольства.

— Я собираюсь заставить Катона аннексировать Кипр! — сообщил Клодий Фульвии, когда пришел домой.

Вдруг он нахмурился.

— Я должен был сам додуматься, но это идея Цезаря.

К этому времени Фульвия уже точно знала, как справляться с быстрыми переменами настроения своего мужа.

— О, Клодий, какой же ты умный! — ворковала она, глядя на него с обожанием. — Цезарь привык использовать других людей, а теперь ты использовал его! Думаю, тебе надо продолжать использовать Цезаря.

Такое объяснение очень понравилось Клодию, который весь просиял, поздравляя себя с такими выдающимися способностями.

— Я намерен использовать его, Фульвия. Он будет составлять для меня законы.

— Религиозные — это уж точно.

— Ты думаешь, я должен оказать ему пару услуг?

— Нет, — холодно ответила Фульвия. — Цезарь не такой дурак, чтобы ожидать от патриция услуг, а по рождению ты — патриций. Это у тебя в крови.

Она встала немного неуклюже, чтобы выпрямить ноги. Ее новая беременность начинала причинять ей неудобства, и ей это не нравилось. Когда Клодий взойдет на пик своего трибуната, она будет ходить, переваливаясь. Конечно, ребенок не помешает ей посещать Форум. На самом деле мысль о новом скандале, когда она появится публично на последнем месяце беременности, была ей приятна. И рождение ребенка не удержит Фульвию дома больше одного-двух дней. Фульвия была из тех счастливиц, которые легко носят и рожают детей. Выпрямив затекшие ноги, она снова легла рядом с Клодием на ложе. Как раз вовремя, чтобы улыбнуться Дециму Бруту, когда тот вошел — радостный оттого, что Клодий победил на выборах.

— Я нашел человека — Луций Декумий, — сообщил Клодий.

— Ты хочешь получить у него информацию о маленьких людях? — спросил Децим Брут, устраиваясь на ложе напротив.

— Да.

— Кто он? — спросил Децим Брут, беря еду с блюда.

— Смотритель религиозного братства перекрестка в Субуре. И большой друг Цезаря. Луций Декумий клянется, что менял пеленки Цезарю и проказничал с ним вместе, когда тот был маленьким.

— Ну и что? — скептически спросил Децим Брут.

— Я встретился с Луцием Декумием. Он мне понравился. И я ему понравился, — сказал Клодий и заговорил шепотом, как заговорщик: — Я нашел способ войти в ряды низших классов. Или, по крайней мере, в тот сектор низших, который может быть нам полезен.

Оба собеседника наклонились к нему, забыв о трапезе.

— Если Бибул в этом году ничего больше и не продемонстрировал, — продолжил Клодий, — то он показал, какой насмешкой может оказаться конституционность. Во имя закона он объявил вне закона триумвиров. Весь Рим знает, что в действительности он использовал религиозный трюк. Но трюк сработал. Законы Цезаря в опасности. И скоро я сделаю такие трюки незаконными! И тогда не останется никаких препятствий, мешающих нам провести на законном основании мои законы.

— Первым делом надо убедить плебс, — усмехнулся Децим Брут. — Я могу назвать тебе дюжину плебейских трибунов, которым это не удалось. Не говоря уже о праве вето. По крайней мере, в твоей коллегии есть четыре человека, которые с удовольствием наложат вето!

— Здесь-то и пригодится Луций Декумий! — крикнул возбужденный Клодий. — Мы наберем сторонников среди низших, которые до того запугают Форум и оппонентов-сенаторов, что никто не осмелится наложить вето! Каждый законопроект, который я внесу, будет утвержден!

— Сатурнин пытался сделать то же самое и потерпел поражение, — заметил Децим Брут.

— Сатурнин считал низшие классы толпой, он не знал ни одного имени, он не выпивал с ними, — терпеливо объяснял Клодий. — Он не сумел сделать то, что должен делать настоящий демагог, — быть избирательным. Я не хочу, да мне и не нужны огромные толпы низших. Все, что я хочу, — это несколько групп настоящих мошенников. Я только посмотрел на Луция Декумия и сразу понял — я нашел настоящего мошенника. Мы пошли в таверну на Новой улице и поговорили. Главным образом о его недовольстве законом, который дисквалифицировал его религиозную общину. Он говорит, что в юности был убийцей, и я поверил ему. Вскользь он заметил, что его таверна и несколько других братств перекрестков с незапамятных времен занимаются так называемой «защитой».

— «Защитой»? — переспросила Фульвия, не поняв смысла последнего слова.

— Они берут деньги с владельцев магазинов и производителей за защиту от грабежа и насилия.

— Защиту от кого?

— От себя, конечно! — засмеялся Клодий. — Не заплатил — и тебя побили. Не заплатил — и твой товар украден. Не заплатил — и твои станки разбиты. Великолепно.

— Я поражен, — медленно произнес Децим Брут.

— Это так просто, Децим. Мы используем братство перекрестка как наше войско. Нет необходимости наполнять Форум толпами. Достаточно проделать такое лишь один раз. Максимум две-три сотни, я думаю. Вот почему нам нужно узнать, как их собирают, где они собираются, когда они собираются. Потом организуем их как маленькую армию: список нарядов и так далее.

— И как мы будем им платить? — спросил Децим Брут.

Он был умный и чрезвычайно способный молодой человек, хотя по виду этого не скажешь. Мысль о деятельности, которая осложнит жизнь boni и других надоевших консерваторов, он нашел очень привлекательной.

— Мы будем платить им. Покупать им выпивку. Одно я узнал точно: необразованные люди сделают для тебя все, если ты платишь за их вино.

— Недостаточно, — сказал Децим Брут.

— Знаю, — сказал Клодий. — Я также заплачу им двумя законами. Один — снова легализую все религиозные братства Рима, все общины, клубы. Второй — введу раздачу бесплатного зерна.

Он поцеловал Фульвию и встал.

— Теперь мы рискнем отправиться в Субуру, Децим, где увидим старого Луция Декумия и начнем строить наши планы на тот период, когда я вступлю в должность.

Выждав, чтобы страсти вокруг событий прошлого месяца улеглись и все успокоились, Цезарь провел свой закон, запрещающий губернаторам заниматься вымогательством в своих провинциях.

— Я не альтруист, — обратился он к полузаполненной Палате, — и не против того, чтобы способный губернатор обогащался приемлемым образом. Этот lex Iulia направлен на то, чтобы помешать губернатору обманывать казну и защитить жителей провинции от его жадности. Уже сотни лет римское правление в провинциях является позором Рима. Гражданство продается. Освобождения от налогов, десятин и даней продаются. Губернатор берет с собой полтысячи паразитов, выкачивая ресурсы провинции еще больше. Войны ведутся по одной причине — обеспечить себе триумф по возвращении в Рим. Если житель провинции отказывается отдать дочь или поле под посевами, то он подвергается порке прутьями с колючками, а иногда его обезглавливают — если он не гражданин Рима. За военные поставки и оборудование не платят. Цены устанавливаются с выгодой для губернатора, для его банкиров или его прихлебал. Практика ростовщичества поощряется. Нужно ли мне продолжать?

Цезарь пожал плечами.

— Марк Катон говорит, что мои законы нелегальны, поскольку мой коллега младший консул упорно наблюдает небеса. Я никогда не допускал, чтобы Марк Бибул стоял на моем пути. И не допущу, чтобы он встал на пути моего закона. Однако если Палата откажется одобрить его, я не понесу его в Трибутное собрание. Как вы видите по количеству ведер со свитками, выставленных вокруг меня, это довольно объемный закон. Только Сенат обладает достаточной силой духа, чтобы просмотреть его. Только Сенат в состоянии оценить эту неприятную ситуацию, сложившуюся по вине наших губернаторов. Это — закон сенаторов, и он должен быть одобрен Сенатом. — Цезарь улыбнулся в сторону Катона. — Можно сказать, что я преподношу Сенату подарок. Откажитесь от него — и он умрет.

Вероятно, месяц квинтилий подействовал очищающе, а может быть, степень злобы и гнева была такова, что подобное напряжение эмоций больше не могло продолжаться. Но какова бы ни была причина, закон Цезаря о вымогательстве прошел в Сенате единогласно.

— Великолепно, — сказал Цицерон.

— Я не смог ни к чему придраться, — сказал Катон.

— Тебя надо поздравить, — сказал Гортензий.

— Он такой исчерпывающий, что будет вечным, — сказал Ватия Исаврийский.

Таким образом, закон Цезаря о взыскании с административных лиц денег, полученных путем вымогательства, был направлен в Трибутное собрание вместе с senatus consultum и был принят в середине сентября.

— Я доволен, — сказал Цезарь Крассу среди шумного Лакомого рынка, заполненного сельчанами, приехавшими в город на Римские игры.

— Ты и должен быть доволен, Гай. Если boni не могут ни к чему придраться, ты должен потребовать для себя новый вид триумфа, который предоставляется лишь за идеальный закон.

— В моих законах о земле boni тоже не могли ни к чему придраться, но это их не остановило. Они все равно были против, — сказал Цезарь.

— Законы о земле — это совсем другое. Слишком много рент и аренд поставлены на карту. Вымогательство губернаторов в провинциях снижает доходы казны. Однако ты не должен был ограничивать закон о вымогательстве только классом сенаторов. Всадники тоже этим занимаются, — сказал Красc.

— Только с согласия губернаторов. Но когда я буду консулом во второй раз, я проведу второй закон о вымогательстве — для всадников. Это слишком долгий процесс — формулировать законы о вымогательстве, поэтому одного закона на одно консульство вполне достаточно.

— Значит, ты намерен стать консулом во второй раз?

— Конечно. А ты?

— Я бы не против, — задумчиво ответил Красc. — Я все еще не отказался от мысли идти войной на парфян и наконец заслужить триумф. Я не получу его, если снова не стану консулом.

— Будешь.

Красc сменил тему.

— Ты уже составил список легатов и трибунов для Галлии? — спросил он.

— Более-менее, но не окончательно.

— Тогда не возьмешь ли с собой моего Публия? Я бы хотел, чтобы он под твоим руководством обучился военному искусству.

— С удовольствием внесу его в список.

— Твой выбор легата со статусом магистрата поразил меня. Тит Лабиен? Он же совершенно бесполезен.

— Ты хочешь сказать, что он годен быть только моим плебейским трибуном, — блеснул глазами Цезарь. — Не считай меня таким глупцом, дорогой мой Марк! Я знал Лабиена в Киликии, когда Ватия Исаврийский был губернатором. Лабиен любит лошадей, что редко встречается у римлянина. Мне нужен способный командующий кавалерией, потому что там, куда я отправляюсь, очень много племен конников. Лабиен будет очень хорошим командиром кавалерии.

— Все еще не отказался от мысли двигаться вниз по Данубию до Эвксинского моря?

— К тому времени, когда мой срок закончится, Марк, провинции Рима выйдут замуж за Египет. Если ты победишь парфян, когда будешь консулом второй раз, Рим завоюет весь мир, от Атлантического океана до реки Инд. — Цезарь вздохнул. — Думаю, это значит, что я должен буду подчинить Дальнюю Галлию.

Красc сидел, словно громом пораженный.

— Гай, то, о чем ты говоришь, займет лет десять, а не пять!

— Я знаю.

— Сенат и народ распнут тебя! Агрессивная война на десять лет? Никто еще не отваживался на такое!

Они стояли, разговаривая, а толпа гудела вокруг них. Лица все время менялись, некоторые весело приветствовали Цезаря, который отвечал с улыбкой, а иногда даже что-то спрашивал о каком-либо члене семьи, о работе или о браке. Это всегда поражало Красса: сколько людей в Риме Цезарь действительно знал? Они же не все были римлянами. Эти вольноотпущенники во фригийских колпаках — «шапках свободы», евреи в ермолках, фригийцы в тюрбанах, длинноволосые галлы, бритые сирийцы… Если бы они имели право голоса, Цезаря постоянно выбирали бы на какую-нибудь должность. Но Цезарь всегда действовал традиционным путем. Знают ли boni, сколько людей в Риме на ладони у Цезаря? Нет, они не имеют об этом ни малейшего представления. Будь у них хотя бы подозрение на сей счет, никакого наблюдения небес не было бы и в помине. Тот кинжал, который Бибул послал Веттию, был бы использован по назначению. Цезарь был бы мертв. Помпей Магн как цель покушения? Никогда!

— Рим мне надоел! — воскликнул Цезарь. — Почти десять лет я здесь, как в тюрьме, — не могу дождаться, когда уеду! Десять лет на полях сражений? Ох, Марк, какая славная перспектива! Делать то, что для меня является более естественным, чем любое другое. Снимать урожай для Рима, увеличивать мое dignitas и не страдать от критики и придирок boni! В сражении я — человек с авторитетом, никто не смеет противоречить мне. Замечательно!

Красc засмеялся.

— Какой же ты автократ!

— Ты тоже.

— Да, но разница заключается в том, что я хочу править не всем миром, а только его финансовой частью. Цифры — это такая конкретная и точная вещь, что люди отмахиваются от них, если у них нет таланта к вычислению. А политика и войны — это нечто неопределенное. Каждый человек воображает, что, если удача на его стороне, он может быть лучшим в политике и на войне. Лично я не огорчаю mos maiorum и две трети Сената своими автократическими качествами, вот так-то.

Помпей и Юлия возвратились в Рим вовремя, чтобы помочь Авлу Габинию и Луцию Кальпурнию Пизону проводить кампанию перед курульными выборами восемнадцатого октября. Не видевший дочери со дня свадьбы, Цезарь был потрясен. Перед ним предстала уверенная, важная, блестящая, остроумная молодая матрона, а не та милая и кроткая девушка, сохранившаяся в его памяти. Ее отношения с Помпеем были поразительны, хотя чья это заслуга, Цезарь сказать не мог. Прежний Помпей исчез. Новый Помпей был начитан. Он был в восторге от литературы и со знанием дела рассуждал об этом художнике, о том скульпторе. Его совершенно не интересовали военные планы Цезаря на следующие пять лет. И в довершение ко всему в их семье заправляла Юлия! Явно и совершенно без всякого смущения Помпей подчинялся женщине. Никакого заточения в мрачных пиценских бастионах! Если Помпей уезжал куда-то, Юлия ехала с ним. В точности как Фульвия и Клодий!

— Я собираюсь построить в Риме каменный театр, — сообщил Великий Человек, — на земле, которую я выкупил, между Септой и конюшнями для колесниц. Возведение временных деревянных театров пять-шесть раз в году на время главных игр — это безумие. Цезарь. Мне все равно, когда mos maiorum говорит, что театр — это упадок нравов и распущенность. Факт остается фактом: весь Рим бросается посмотреть пьесы, и чем они грубее, тем лучше. Юлия говорит, что лучшим памятником моим завоеваниям, который я могу оставить Риму, был бы огромный каменный театр с красивым перистилем и колоннадой и с достаточно просторной пристройкой на дальнем конце, в которой мог бы поместиться Сенат. Таким образом, говорит она, я могу соблюсти mos maiorum: на одном конце — храм для торжественных заседаний Сената, а над аудиторией — прелестный маленький храм Венеры Победительницы. Это должна быть именно Венера, поскольку Юлия — прямой потомок Венеры. Но она посоветовала сделать ее Победительницей в честь моих побед. Умный цыпленок! — с любовью заключил Помпей, поглаживая модно уложенную копну волос своей жены, которая выглядела, подумал довольный Цезарь, нестерпимо элегантно.

— Звучит идеально! — сказал Цезарь, уверенный, что они ничего не слышат.

Они и не слышали. Заговорила Юлия.

— Мы заключили сделку, мой лев и я, — сказала она, улыбаясь Помпею так, словно между ними были тысячи секретов. — Я буду выбирать материалы и декорации для театра, а моему льву достаются перистиль, колоннада и новая курия.

— А позади театра мы построим скромную, небольшую виллу, — вставил слово Помпей, — просто на случай, если я когда-нибудь снова застряну на Марсовом поле на девять месяцев. Я думаю второй раз выдвинуться на консула в эти дни.

— Великие умы мыслят одинаково, — сказал Цезарь.

— А?

— Ничего.

— О, папа, ты должен увидеть альбанский дворец моего льва! — воскликнула Юлия, взяв Помпея за руку. — Дворец действительно поражает. Мой лев говорит, что дворец похож на летнюю резиденцию царя парфян. — Юлия повернулась к бабушке. — Когда ты приедешь и побудешь с нами там? Ты никогда не покидаешь Рим!

— «Ее лев», как вам это нравится! — фыркнула Аврелия, когда блаженная парочка отбыла в заново обставленный дворец на Каринах. — Она самым бесстыдным образом льстит ему!

— Ее метод определенно не похож на твой, мама, — серьезно заметил Цезарь. — Сомневаюсь, что когда-либо слышал, чтобы ты обращалась к отцу иначе, чем по имени. Гай Юлий. Даже не Цезарь.

— Любовное сюсюканье глупо.

— Мне так и хочется назвать мою дочь Укротительницей Льва.

— Укротительница Льва. — Аврелия наконец улыбнулась. — Она явно владеет и кнутом, и пряником.

— Очень незаметно, мама. В ней есть Цезарь. Ее окрик очень вкрадчив, но Великий Человек порабощен.

— Мы хорошо сделали, что свели их. Он защитит твою спину, пока тебя не будет в Риме.

— Надеюсь. Я также надеюсь, что ему удастся убедить выборщиков в том, что Луций Пизон и Габиний должны быть консулами на будущий год.

Выборщиков убедили. Авл Габиний стал старшим консулом, а Луций Кальпурнии Пизон — его младшим коллегой. Boni приложили все силы, чтобы избежать катастрофы, но Цезарь оказался прав. Поддерживая boni в квинтилии, они с Крассом добились того, что теперь общественное мнение было на стороне триумвиров. Все разговоры о браке дочерей-девственниц со стариками, годными им в деды, не смогли поколебать голосующих, которые предпочли взяткам триумвирных консулов. Вероятно, потому, что в Риме не было избирателей из сельской местности, которые обычно рассчитывали на взятки, чтобы побольше тратить на играх.

Даже при отсутствии неопровержимых доказательств Катон решил обвинить Авла Габиния в коррупции при выборах. Но на этот раз он не преуспел. Катон поговорил со всеми преторами, симпатизирующими ему, однако ни один не согласился возглавить суд по делам о коррупции. Метелл Сципион посоветовал Катону обратиться непосредственно к плебсу и созвал Плебейское собрание, чтобы провести закон, согласно которому Габиния можно было обвинить в даче взяток.

— Поскольку ни один суд, ни один претор не желают обвинять Авла Габиния, сделать это — долг комиций! — кричал Метелл Сципион толпе, собравшейся в колодце комиций.

День был холодный, и моросил дождь. Народу собралось мало. Но вот чего ни Метелл Сципион, ни Катон не поняли, это того, что Публий Клодий был намерен использовать данное собрание как попытку превратить общины перекрестков в «Войско Клодия». Планировалось использовать только тех членов общин, кто имел в этот день выходной, и ограничить их численность двумястами человек. Решение, которое означало, что Клодию и Дециму Бруту нужно было воспользоваться только двумя общинами: Луция Декумия и его ближайшего компаньона.

Когда Катон выступил вперед, чтобы обратиться к собранию, Клодий зевнул и вытянул вперед руки — жест, который сторонние наблюдатели расценили как знак удовольствия. Да, Клодий явно наслаждался тем, что теперь он принадлежит к плебсу и может стоять в колодце комиций во время собраний плебса.

Но на самом деле это означало совсем другое. Как только Клодий перестал зевать, около ста восьмидесяти человек вскочили на ростру и стащили с нее Катона. Они сволокли его в колодец и принялись немилосердно избивать. Остальные семьсот плебеев поняли намек и исчезли, оставив испуганного Метелла Сципиона на ростре с тремя другими плебейскими трибунами, преданными boni. Ни один плебейский трибун не имел ликторов или какой-либо другой личной охраны. Объятые ужасом, беспомощные, все четверо могли только наблюдать за происходящим.

Велено было наказать Катона, но не разрывать его на части. Приказ был выполнен. Люди исчезли под струями дождя. Катон лежал без сознания, весь в крови, но живой и с целыми конечностями.

— О боги, я думал, тебя убьют! — воскликнул Метелл Сципион, когда он и Анхарий привели его в чувство.

— Что я такого сделал? — недоумевал Катон. В голове у него звенело.

— Ты обвинил Габиния и триумвиров, не имея нашей трибунской неприкосновенности. Это предупреждение, Катон. Оставь в покое триумвиров и их марионеток, — решительно сказал Анхарий.

Цицерон тоже понял намек. Чем ближе было время вступления Клодия в должность, тем страшнее становилось Цицерону. Постоянные угрозы Клодия обвинить его регулярно передавались великому оратору «доброжелателями», но все его просьбы к Помпею заканчивались лишь рассеянными уверениями Великого Человека в том, что Клодий несерьезен. Лишенный Аттика (который уехал в Эпир и Грецию), Цицерон не мог найти никого, кто бы захотел ему помочь. Так что когда на Катона напали в колодце комиций, и стало известно, что в этом виноват Клодий, бедный Цицерон потерял всякую надежду.

— Красавец подбирается ко мне, а Сампсикераму хоть бы что! — жаловался он Теренции, чье терпение истощилось уже настолько, что она готова была схватить ближайший тяжелый предмет и стукнуть мужа по черепу. — Я не могу понять Сампсикерама! Каждый раз, когда я завожу с ним разговор, он говорит мне, что очень огорчен этим. А потом я вижу его на Форуме со своей женой-ребенком, висящей у него на руке… И он весь сияет!

— Почему ты не называешь его Помпеем Магном, как положено? — не выдержала Теренция. — Будешь продолжать так — и брякнешь «Сампсикерам» где не следует, просто по привычке.

— А какое это имеет значение? Со мной все кончено, Теренция, все кончено! Красавец сошлет меня в ссылку!

— Я удивляюсь, что ты до сих пор не бросился на колени, чтобы поцеловать ноги этой проститутки Клодии.

— Я просил Аттика сделать это за меня, но безуспешно. Клодия сказала, что не имеет власти над младшим братом.

— Она предпочитает, чтобы ты целовал ей ноги, вот почему.

— Теренция, я не влюблен и никогда не был влюблен в Медею с Палатина! Обычно ты такая разумная, так почему ты настаиваешь на этом абсурде? Посмотри на ее любовников. Все они годятся ей в сыновья! А мой милейший Целий! Самый славный парень! Теперь он мечтает о Клодии, пуская слюни. Точно так же, как у половины женщин Рима текут слюни, когда они думают о Цезаре. Цезарь! Еще один неблагодарный патриций!

— Наверное, он имеет на Клодия большее влияние, чем Помпей, — предположила Теренция. — Почему не обратиться к нему?

Спаситель отечества выпрямился.

— Лучше я проведу остаток своих дней в ссылке! — сквозь зубы ответил он.

Когда Публий Клодий десятого декабря вступил в должность, весь Рим ждал, затаив дыхание. Ждали и члены узкого кружка «Клуба Клодия», особенно Децим Брут, полководец войска общин перекрестков. Колодец комиций был слишком мал, чтобы вместить огромную толпу, которая собралась на Форуме в тот первый день, чтобы посмотреть, что вытворит Клодий. Поэтому он перенес собрание к платформе храма Кастора и объявил, что издаст закон, согласно которому каждому римлянину-мужчине будут выдавать пять модиев бесплатной пшеницы в месяц. Только малая часть толпы — принадлежавшая к общинам перекрестков, которых завербовал Клодий, — знала, что сейчас прозвучит это обещание. Для большинства новость явилась сюрпризом.

Поднявшийся рев был слышен у Коллинских и Капенских ворот. Он оглушил сенаторов, стоявших на ступенях курии Гостилия. Перед их глазами открылось необычное зрелище — тысячи вещей взлетели в воздух. Колпаки свободы, сандалии, пояса, куски еды — все, что можно было подбросить в исступлении. Приветственные крики нарастали. Казалось, это никогда не прекратится. Откуда-то появились цветы. Клодий и девять его ошеломленных коллег, плебейских трибунов, стояли на платформе храма Кастора, осыпанные цветами с головы до ног. Клодий весь сиял. Он поднял сжатые кулаки. И вдруг наклонился и стал бросать цветы обратно, в толпу, громко смеясь.

Катон, все еще со следами побоев, плакал.

— Это начало конца, — причитал он сквозь слезы. — Мы не можем позволить себе заплатить за все это зерно! Рим обанкротится.

— Бибул следит за небом, — сказал Агенобарб. — Этот новый закон Клодия о зерне будет так же недействителен, как и все, что принимается в этом году.

— Наберитесь ума! — посоветовал Цезарь, который стоял недалеко и все слышал. — Клодий не так глуп, как ты, Луций Домиций. Он будет продолжать предварительные обсуждения до Нового года. Голосования не произойдет, пока не кончится декабрь. Кроме того, я все еще сомневаюсь в тактике Бибула относительно плебса. Их собрания не зависят от предзнаменований.

— Я буду против, — сказал Катон, вытирая слезы.

— Если ты сделаешь это, Катон, ты очень быстро умрешь, — сказал Габиний. — Может быть, впервые в истории у Рима появился плебейский трибун, не ведающий колебаний, которые явились причиной гибели братьев Гракхов. И он не одинок, как Сульпиций, что привело к его смерти. Я не думаю, что кто-то или что-то сможет запугать Клодия.

— Что еще может взбрести ему на ум? — спросил Луций Цезарь, бледнея.

Следующим был законопроект о восстановлении законности религиозных общин Рима, братств и клубов. Хотя толпа приняла это не так бурно, как бесплатное зерно, все-таки второй закон тоже приветствовали восторженно. После собрания братья перекрестков, кричавшие до хрипоты, понесли Клодия на своих плечах.

После этого Клодий объявил, что приложит все силы к тому, чтобы Марк Кальпурний Бибул не смог никогда больше подрывать правительство. Законы Элия и Фуфия нужно усовершенствовать, чтобы разрешить собрания народа и плебса, а также прохождение законов в тех случаях, когда консул остается дома, чтобы наблюдать небеса. Чтобы объявить законы недействительными, консул должен будет доказать появление неблагоприятного знака в течение того дня, когда состоялось собрание. Никакие дела нельзя останавливать из-за отложенных выборов. Ни одно из изменений не имеет обратной силы, они не защищают Сенат и его дискуссии, они не влияют на суды.

— Он усиливает комиции за счет Сената, — мрачно заметил Катон.

— Да, но, по крайней мере, он не помог Цезарю, — отозвался Агенобарб. — Бьюсь об заклад, это — разочарование для триумвиров!

— Разочарование? Как бы не так! — фыркнул Гортензий. — Разве вы не узнаете в этих законах руку Цезаря? Закон заходит достаточно далеко, но не дальше, чем позволяют обычай и традиция. Цезарь намного хитрее Суллы! Консул может беспрепятственно оставаться дома и смотреть на небо. Просто изыскиваются способы, как обойти все религиозные препоны, если вдруг консул решит посидеть дома. И какое дело Цезарю до верховенства Сената? Сената нет там, где есть власть Цезаря. Его никогда не было и никогда не будет.

— А где Цицерон? — спросил Метелл Сципион. Вопрос прозвучал как гром с ясного неба. — Я не видел его на Форуме с тех пор, как Клодий вступил в должность.

— Думаю, и не увидишь, — молвил Луций Цезарь. — Цицерон убежден в том, что, как только он появится, ему запретят приходить на Форум.

— А что, очень может быть, — сказал Помпей.

— Ты согласен с таким запретом, Помпей? — поинтересовался молодой Курион.

— Во всяком случае, я не подниму щит, чтобы помешать этому, будь уверен.

— А ты почему не там и не кричишь, Курион? — спросил Аппий Клавдий. — Я думал, ты в большой дружбе с моим младшим братом.

Курион вздохнул.

— Наверное, я расту.

— Ты скоро разрастешься, как фасоль, — кисло улыбнулся Аппий Клавдий.

Курион понял это замечание уже на следующем собрании, когда Клодий объявил, что изменит условия работы римских цензоров. Отец Куриона был цензором.

Ни один цензор, сказал Клодий, не сможет вычеркнуть члена Сената или гражданина первого класса из списков без обстоятельного слушания и письменного согласия обоих цензоров. Пример, приведенный Клодием, прозвучал зловеще для Цицерона: Клодий утверждал, что отчим Марка Антония, Лентул Сура (который был незаконно казнен Марком Туллием Цицероном с согласия Сената) был вычеркнут из сенаторских списков цензором Лентулом Клодианом из соображений личной мести. «Больше не будет чисток — ни сенаторских, ни всаднических!» — крикнул Клодий.

Четыре разных закона, обсуждаемые в течение декабря. На этом Клодий остановил свою законотворческую деятельность. Он оставил Цицерона на грани ужаса, трясущимся. Оратору оставалось только гадать: обвинит или не обвинит Клодий Цицерона? Никто этого не знал, а Клодий молчал.

С самого начала апреля никто в Риме не видел младшего консула Марка Кальпурния Бибула. Но в последний день декабря, на закате солнца, он вышел из своего дома, чтобы снять с себя должность.

Цезарь смотрел на него и его эскорт, состоящий из «хороших людей». Двенадцать ликторов впервые почти за девять месяцев несли фасции. Как он изменился! Всегда очень маленький, казалось, Бибул еще больше сжался и одичал, шел, словно у него болели все кости. Лицо — мертвенно-бледное, заостренное, невыразительное, только холодное презрение светилось в ясных глазах, когда они на секунду остановились на старшем консуле и расширились. Больше восьми месяцев прошло с тех пор, как Бибул видел Цезаря в последний раз, и то, что он увидел, явно обескуражило его. Он усох, а Цезарь вырос.

— Все, что Гай Юлий Цезарь сделал за этот год, недействительно! — крикнул Бибул собравшимся в колодце комиций.

И увидел, что все смотрят на него неодобрительно. Младший консул содрогнулся и больше не проронил ни слова.

После молитв и жертвоприношений Цезарь выступил вперед и дал клятву в том, что выполнял обязанности старшего консула, насколько позволяли ему знания и способности. Затем он произнес свое прощальное слово, над которым размышлял несколько дней, так и не решив, что именно сказать. Пусть его прощание будет кратким. Пусть оно не будет иметь ничего общего с этим ужасным консульством, которое наконец-то закончилось.

— Я — римский патриций из рода Юлиев. Мои предки служили Риму со времен царя Нумы Помпилия. Я, в свою очередь, служил Риму как flamen Dialis, как курульный эдил, как судья, как великий понтифик, как городской претор, как проконсул в Дальней Испании и как старший консул. Все — in suo anno, в положенное время. Я вошел в Сенат более двадцати четырех лет назад и наблюдал, как его сила убывает — так же неотвратимо, как убывает жизненная сила в стареющем человеке. Ибо сегодня Сенат — это глубокий старик. Урожай приходит и уходит. В один год он богатый, в другой — случается недород. Я видел зернохранилища Рима полными и видел их пустыми. Я был свидетелем первого настоящего диктаторского правления в Риме. Я видел плебейских трибунов, лишенных всех прав, и я был свидетелем их бурной деятельности. Я видел Римский Форум, освещенный неподвижной холодной луной, молчаливый, как могила. Я видел Римский Форум, залитый кровью. Я видел ростру, ощетинившуюся человеческими головами. Я видел, как дом Юпитера Наилучшего Величайшего рухнул в пламени, и видел, как он вновь возродился. И я видел появление новой силы — безымянных, доведенных до нищеты воинов, которым после демобилизации приходилось умолять отечество дать им пенсию. И очень часто я видел, как им отказывают в этой пенсии. Я жил в важные времена, ибо с тех пор, как я родился — сорок один год назад, — Рим претерпел потрясающие социальные перемены. К его империи добавились провинции Киликия, Киренаика, Вифиния-Понт и Сирия. Провинции, которые он уже имел, были трансформированы до неузнаваемости. В мое время Внутреннее море стало воистину Нашим морем. Наше море — из конца в конец. Гражданская война прокатилась по всей Италии, и не один раз, а семь. За мою жизнь римлянин впервые обратил войска против своего города. Против Рима, его родины. И Луций Корнелий Сулла не был последним, кто сделал это. Но за всю мою жизнь ни один иноземный враг не ступил на италийскую почву. Могущественный царь, который боролся с Римом двадцать пять лет, потерпел поражение и умер. Он стоил Риму жизней почти ста тысяч граждан. И даже в этом случае он не обошелся Риму так дорого, как гражданские войны. Все это случилось только за мою жизнь. Я видел, как храбро умирали люди, как, умирая, они что-то несвязно говорят; я видел, как умирал каждый десятый, как они умирали, распятые на крестах. Но больше всего меня поражает трудное положение замечательных людей и губительное упорство посредственностей. Каким Рим был, есть и будет — это зависит от нас, римлян. Любимые богами, мы — единственный народ в мире, который понимает, что сила распространяется во всех направлениях: вперед и назад, вверх и вниз, вправо и влево. Таким образом, римляне в некотором роде равны своим богам, в отличие от всех других народов. Потому что ни один другой народ не понимает себя. Мы должны постараться понять себя. Понять, чего требует от нас наше положение в мире. Понять, что междоусобная борьба и постоянная оглядка на прошлое погубят нас. Сегодня я перехожу от вершины моей жизни, от года моего консульства, к другим делам. Нужно стремиться к новым вершинам, ибо ничто не стоит на месте. Я — римлянин от начала существования Рима, и прежде, чем я уйду, мир узнает этого римлянина. Я молюсь Риму, я молюсь за Рим. Я — римлянин!

Цезарь покрыл голову краем тоги с пурпурной полосой.

— О Юпитер Наилучший Величайший, если ты желаешь, чтобы к тебе обращались, называя тебя этим именем, если же нет — я буду славить тебя под любым другим именем, какое ты хочешь услышать. Ты — любого пола, который ты предпочитаешь, ты — дух Рима! Молю тебя, чтобы ты продолжал наполнять Рим и всех римлян твоей животворной силой. Молю, чтобы ты и Рим стали еще могущественней. Молю, чтобы мы всегда соблюдали условия нашего договора с тобой! Умоляю тебя всеми законными способами чтить эти договоренности. Да здравствует Рим!

Никто не пошевелился. Все молчали. Лица собравшихся были спокойны.

Цезарь отступил в глубь ростры и милостиво склонил голову в сторону Бибула. Тот заговорил:

— Клянусь перед Юпитером Наилучшим Величайшим, Юпитером — Подателем добычи, богом Солнца Индигетом, богиней земли Теллус и Янусом Запирающим, в том, что я, Марк Кальпурний Бибул, выполнял мой долг младшего консула, удалившись в мой дом, как предписано в Сивиллиных книгах, и наблюдал за небесами. Я клянусь, что мой коллега по консульству Гай Юлий Цезарь — nefas, потому что он нарушил мой эдикт…

— Вето! Вето! — завопил Клодий. — Это не клятва!

— Тогда я буду говорить без клятвы! — крикнул Бибул.

— Я налагаю вето на твою речь, Марк Кальпурний Бибул! — громко провозгласил Клодий. — Я лишаю тебя возможности оправдать целый год твоего полного бездействия! Отправляйся домой, Марк Кальпурний Бибул, следи за небесами! Солнце как раз закатилось для худшего консула в истории Республики! И благодари свои звезды, что я не вношу закон о вычеркивании твоего имени с фасций и не заменяю его консульством Юлия и Цезаря!

Жалкий, унылый, сердитый, зачахший, Бибул повернулся и заковылял прочь, не дожидаясь попутчиков. Около Общественного дома Цезарь щедро заплатил своим ликторам, поблагодарил их за год преданной службы, а потом спросил Фабия, согласен ли он и другие сопровождать его в Италийскую Галлию, где он будет проконсулом. Фабий принял предложение от лица всех.

Помпей и Красc оказались рядом, следуя за высокой фигурой Цезаря, исчезающей в туманных сумерках.

— Ну, Марк, когда мы с тобой были консулами, у нас получилось лучше, чем у Цезаря с Бибулом, хотя мы и не нравились друг другу, — сказал Помпей.

— Ему не везло каждый раз, когда Бибул становился его коллегой на всех старших должностях. Ты прав, мы действительно лучше работали в упряжке, несмотря на наши разногласия. По крайней мере, мы закончили наш год по-дружески. Никто из нас не изменился как человек. Но Цезарь за этот год очень изменился. Он стал менее терпимым, более безжалостным. Он сделался холоднее, и мне это не нравится.

— Кто может его винить в этом? Ведь некоторые хотели просто разорвать его на куски. — Некоторое время Помпей шел молча, потом опять заговорил: — Ты понял его речь, Красc?

— Думаю, понял. На поверхности, во всяком случае. А ее скрытый смысл — кто знает? Каждое его слово имеет много значений.

— Признаюсь, я ничего не понял. Его речь звучала мрачно. Словно он предупреждал нас. И что это он имел в виду, когда сказал, что «покажет миру»?

Красc повернул голову и вдруг широко улыбнулся.

— У меня такое странное чувство, Магн, что однажды ты это узнаешь.

В мартовские иды женщины Общественного дома устроили званый обед. Шесть весталок, Аврелия, Сервилия, Кальпурния и Юлия собрались в столовой, надеясь приятно провести время.

Действуя как хозяйка дома (Кальпурния и не мечтала принять на себя эту роль), Аврелия подала на стол всевозможные деликатесы, включая угощения для детей, липкие от меда и начиненные орехами. После обеда Квинтилию, Юнию и Корнелию Мерулу отослали в перистиль играть, а взрослые женщины удобно расположились в креслах поближе друг к другу и расслабились. Теперь никто из детей не мог их подслушать.

— Цезарь уже более двух месяцев на Марсовом поле, — сказала Фабия, выглядевшая усталой от забот.

— Как держится Теренция? — осведомилась Сервилия. — Уже прошло несколько дней с тех пор, как Цицерон сбежал.

— Хорошо. Она, как всегда, разумна. Хотя думаю, что она страдает больше, чем мы это видим.

— Цицерону не следовало уезжать, — сказала Юлия. — Я знаю, Клодий провел общий закон, запрещающий казнить римских граждан без суда, но мой ле… То есть Магн утверждает, что Цицерон допустил ошибку, добровольно уехав в ссылку. Он думает, что, если бы Цицерон остался, Клодий не осмелился бы провести специальный закон, назвав имя Цицерона. Но сделать это без Цицерона оказалось совсем просто. Магну не удалось отговорить Клодия.

Аврелия слушала скептически, но ничего не сказала. Мнение Юлии о Помпее и ее собственное отличались слишком сильно, чтобы высказывать его вслух перед одурманенной любовью молодой женщиной.

— Подумать только, ограбить и поджечь его красивый дом! — сказала Аррунция.

— Клодий проделал это с помощью своих странных сообщников, которые, как ему кажется, бегают за ним, — сказала Попиллия. — Он такой… такой сумасшедший!

Заговорила Сервилия:

— Я слышала, Клодий собирается воздвигнуть храм на том месте, где стоял дом Цицерона.

— И обязательно с Клодием — верховным жрецом! Тьфу! — плюнула Фабия.

— Ссылка Цицерона не может быть вечной, — уверенно произнесла Юлия. — Магн уже предпринимает определенные шаги, чтобы его простили.

Подавив вздох, Сервилия встретилась взглядом с Аврелией. Они поняли друг друга, но никто из них не поступил опрометчиво, позволив себе улыбнуться. Они довольствовались внутренним смешком.

— А почему Цезарь до сих пор на Марсовом поле? — спросила Попиллия, сдвинув немного со лба тиару из шерсти и открыв красноватый след на тонкой коже.

— Он пробудет там еще некоторое время, — ответила Аврелия. — Он должен быть уверен, что его законы останутся на таблицах.

— Папа говорит, что Агенобарб и Меммий притихли, — вставила слово Кальпурния, поглаживая рыжую шерстку Феликса, дремавшего у нее на коленях.

Она вспомнила, как Цезарь был добр к ней. Он регулярно приглашал ее на Марсово поле. Хотя она была слишком хорошо воспитана и знала, кто был ее муж, чтобы ревновать, все же ей было очень приятно, что он ни разу не пригласил туда Сервилию. Все, что Цезарь подарил Сервилии, — это глупую жемчужину. А Феликс был живой. Феликс мог ответить ей любовью.

Отлично понимая, о чем думает Кальпурния, Сервилия постаралась сделать так, чтобы по ее лицу ничего нельзя было понять. «Я намного старше и умнее, мне известна боль расставания. Я простилась с ним. Я не увижу его несколько лет. Но эта бедная маленькая свинка никогда не будет значить для него столько, сколько значу для него я. О, Цезарь, почему? Неужели dignitas так важно?»

Бесцеремонно вошла Кардикса.

— Он уехал, — смело сообщила старая служанка Аврелии, подперев огромные бедра кулачищами.

Все замерли.

— Почему? — побледнев, спросила Кальпурния.

— Пришло известие из Галлии. Гельветы стронулись с места и переселяются. Он, словно ветер, умчался в Генаву с Бургундом.

— А я с ним не простилась! — воскликнула Юлия, заплакав. — Его не будет так долго! Что, если я никогда больше его не увижу? Ведь это опасно!

— Цезарь похож на него, — объявила Аврелия, ткнув подагрическим пальцем в упитанный бок Феликса. — У него сто жизней.

Фабия повернулась туда, где в перистиле смеялись и гонялись друг за дружкой три маленькие девочки, одетые в белое.

— Он обещал разрешить им прийти и попрощаться с ним. Они будут плакать.

— А почему бы им и не поплакать? — спросила Сервилия. — Как и мы, они — женщины Цезаря. Обречены оставаться здесь и ждать своего бога и хозяина, когда он вернется домой.

— Да, такова жизнь, — решительно проговорила Аврелия и поднялась, чтобы взять графин со сладким вином. — Как старшая среди женщин Цезаря, я предлагаю завтра всем нам пойти копать огород Bona Dea.

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

Книга «Женщины Цезаря» рассказывает о том периоде жизни Цезаря и Рима, который отличается наличием большого количества древних источников. Это время известно историкам намного лучше, чем то, о котором шла речь в предыдущих книгах этой же серии.

Только богатство исторического материала позволило мне более подробно остановиться на роли женщин в жизни римской знати, поскольку большая часть памятных событий шестидесятых годов до Рождества Христова происходила в самом городе Риме. «Женщины Цезаря» — роман о женщинах, политике и в меньшей степени — о войне. Я благодарна судьбе и историкам за появившуюся у меня возможность поговорить о женщинах подробнее, чем в других книгах. В особенности потому, что в дальнейшем я вынуждена буду возвратиться к деяниям мужчин в самых отдаленных от Рима уголках тогдашнего обитаемого мира. Фактически о знатных женщинах Рима известно немногое. Все сделанные мною допущения основаны на тщательном исследовании имеющихся источников. Многие события подтверждены документально, включая жемчужину Сервилии и ее любовную записку Цезарю в тот судьбоносный день 5 декабря в Сенате, хотя о содержании письма мы знаем лишь одно: когда Катон прочел его, оно вызвало у него отвращение.

Некоторые читатели могут быть разочарованы описанием Цицерона, но я придерживалась мнений тех лет, когда он жил и творил, а не современных нам оценок достоинств Цицерона как литератора и политика. Факт остается фактом: отношение к Цицерону его современников отнюдь не льстило ему, в отличие от оценки его наследия позднейшими почитателями.

Эти заметки — вовсе не материал для ученой диссертации и уж конечно не способ защитить мою интерпретацию событий. Однако я совершила одно ужасное прегрешение против истории, которое необходимо обсудить: в романе я утверждаю, что суд над Гаем Рабирием состоялся после 5 декабря 63 г. до P. X. И это — несмотря на личное свидетельство Цицерона в письме Аттику (II–I), написанном из Рима в июне 60 г. до P. X. В этом письме Цицерон, выполняя просьбу Аттика (который, вероятно, занимался публикацией Цицероновых текстов), перечисляет речи, которые он произнес, будучи консулом.

Цицерон называет свою речь в защиту Гая Рабирия четвертой в своем консульском году. По-видимому, он произнес ее задолго до раскрытия заговора Катилины. И на основании этого указания позднейшие историки и биографы — Плутарх, Светоний, Кассий Дион и другие — все ставят суд над Рабирием перед заговором Катилины, что сводит дело Рабирия к банальности, глупости. Единственный близкий современник, Саллюстий, и вовсе не упоминает Рабирия. Несколько писем Цицерона, написанных во время его консульства, послужили бы для нас убедительным аргументом. Но у нас нет таких писем. Ссылка у Аттика (II–I) сделана почти три года спустя и весьма бегло. Там также написано, что Публий Клодий травил Цицерона, угрожая ему обвинением за казнь римских граждан без суда.

Мне бы хотелось сказать, что я верю Цицерону, но я ему не верю. Особенно когда он пишет, размышляя о событиях, которые сильно повлияли на него и его dignitas. Как все политики и юристы с рождения мира и до тех пор, пока стоит мир, Цицерон был мастером в искусстве манипуляции фактами, позволяющей ему выставить себя в выгодном свете. Сколько ни читаешь pro Rabirio perduellionis, невозможно найти конкретное указание на то, что же происходило в действительности, не говоря уже о том, когда это случилось. Кроме того, ситуация осложняется двумя факторами. Во-первых, в сохранившейся речи имеются пропуски; во-вторых, нет ясности, сколько слушаний было на самом деле.

Несмотря на протесты Цицерона, сохранившиеся в других источниках, речь pro Rabirio нельзя назвать великой речью. Если читать ее после речей Цицерона о Катилине, она выглядит бледно. Для Цицерона завершить собрание его консульских речей речью pro Rabirio — значит, признать перед всем Римом, что суд над Рабирием послужил для нашего Марка Туллия страшным намеком: ни один человек, который казнил римских граждан без суда, не защищен от возмездия по закону. Когда Цицерон писал Аттику в июне 60 г. до P. X., бывший консул уже начинал жить в страхе перед Публием Клодием и его обвинением. Речи Цицерона-консула выглядели бы в издании Аттика намного лучше, если бы они заканчивались четырьмя блестящими выступлениями против Катилины. Память людская коротка. Никто не знал этого лучше, чем Цицерон, который рассчитывал на это каждый раз, когда защищал в суде негодяя. Все его труды, предпринятые после года консульства, показывают, что Цицерон был намерен продемонстрировать современникам и потомкам лишь одно: да, его действия против Катилины воистину спасли Республику; он, Цицерон, действительно является спасителем отечества. Таким образом, я вправе считать, что Цицерон переставил местами речи 63 года до P. X., чтобы похоронить дело Рабирия в относительной безвестности и тем самым попытаться сделать так, чтобы неудачная защита Рабирия не затмила блеска его борьбы с Катилиной и не выставила на первый план незаконные казни, которые были совершены пятого декабря.

Есть люди, которые очень не любят, когда романизируют историю. Однако как способ исторического исследования роман может быть полезен — при условии, что автор тщательно ознакомился с реалиями того периода, о котором он пишет. Возможно, Гринидж значительно превосходит меня в изучении римских законов времен Цицерона. Я не могу соревноваться с Лили Росс Тейлор в знании правил голосования в комициях Римской Республики. Однако я проделала собственную научную работу. Тринадцать лет до начала написания первой книги цикла — «Первый Человек в Риме» — и до сих пор, без перерыва (что иногда приводит меня к желанию переписать первые книги заново), я вела и веду исследования в одном и том же направлении, перечитывая все касающееся моей темы, от древних источников до работ современных ученых. Я делаю собственные выводы, вместе с тем не игнорируя мнения, содержащиеся в современных трудах.

Обычно романист работает, исходя из простых предпосылок: чтобы сюжет был понятен читателю. Это не так легко. Характеры всех исторических персонажей должны быть правдивыми — как с точки зрения истории, так и с точки зрения психологии. Например, ни в одном из древних источников Цезарь не упоминается как человек с причудами, несмотря на щегольские каймы на длинных рукавах его туники, которые он носил в молодости. О нем пишут как о человеке, который всегда поступает крайне разумно и обоснованно. Суд над Рабирием отдает если не капризом, то, по крайней мере, чистым озорством со стороны Цезаря. Кроме того, это говорит о его проницательности, особенно если он устроил суд над Рабирием для того, чтобы предупредить Цицерона, куда senatus consultum ultimum может завести старшего консула и Сенат. Некоторые ученые полагают, что это своеобразное предупреждение прозвучало еще до того, как случился мятеж Катилины, и были казнены без суда римские граждане. Я не согласна с такой точкой зрения. Цезарь являлся гением — да, но все же он не был наделен такого рода предвидением. Сперва он ждал событий, а потом действовал.

Проблема заключается в том, что наши интерпретации исторических событий склонны искажаться вследствие нашего знания о том, что произойдет после. Глядя на прошлое из будущего, мы знаем то, чего люди, действующие в данный момент, знать не могут. Мы ведь видим, как современные политики слепо бросаются от одного решения к другому, даже после хорошего совета и самокритичного анализа своих действий. Великие государственные деятели обладают предусмотрительностью, но даже самый великий из них не может видеть будущее так, как на это претендует провидец. Действительно, средний политик зрит не дальше следующих выборов. Особенно справедливо это утверждение по отношению к политикам поздней Римской Республики. Они жили в атмосфере постоянных войн, у них имелся только один год, за который они должны были успеть что-то совершить, чтобы быть замеченными. Они подвергались внезапным репрессиям со стороны своих политических противников, а отсутствие полноценных политических партий не давало возможности строить даже краткосрочные планы. Отдельные политики пытались планировать на годы вперед, но зачастую их собственные сторонники выступали против того, что казалось им узурпацией прав и идей других людей.

Одно время меня не покидала мысль о спуске красного флага на Яникуле. В древних источниках имеются неопровержимые доказательства того, что суд над Рабирием перед центуриями непременно должен был закончиться осуждением, несмотря на жалкий вид подсудимого и его почтенный возраст. Почему же спуск красного флага должен был так внезапно прервать заседание собрания? И почему центурии собирались осудить разбитого старика за нечто случившееся тридцать семь лет назад? Почему, почему, почему? И как мне описать этот суд, чтобы поверил любой читатель — от ученых, знающих римскую историю, до тех, кому абсолютно ничего не известно о республиканском Риме?

Инцидент с красным флагом преследовал меня. Например, древние источники говорят, что Метелл Целер поднялся на вершину Яникула и лично приказал спустить красный флаг. И я сопоставляю время. Измеряю его шагами и на транспорте. Даже на такси довольно долго добираться от Пьяцца дель Пополи до места, находящегося позади отеля «Хилтон»! Целеру пришлось либо воспользоваться паромом, либо срезать путь от Сервиевой стены до Эмилиева моста (Фабрициев мост все еще перестраивали), а потом бежать по Аврелиевой дороге и по ее ответвлению к крепости на вершине Яникула. Такой путь занял бы не менее двух часов, даже если бы он ехал верхом. Это одна из тех логических проблем, с которыми я все время сталкиваюсь при написании исторического романа. Поразительно, куда могут привести такие проблемы! Если спуск красного флага был идеей Целера, тогда должен ли он был возвратиться на Септу, прежде чем забить тревогу, или же мог послать кого-то другого следить, в какой момент спустится красный флаг? Или, если все это было заранее обговорено между ним и Цезарем, почему ему вообще понадобилось идти туда? Почему бы не разработать систему сигналов для того, кто находится на Яникуле? И поскольку красные флаги с незапамятных времен ассоциировались с опасностью, почему римляне не поднимали красный флаг, когда угрожала опасность? Почему они, наоборот, спускали его?

Все это теряет значение, если вспомнить о последствиях спуска того красного флага. Голосование, очевидно уже заканчивающееся, было немедленно остановлено. Центурии побежали по домам вооружаться против захватчика. Несмотря на mos maiorum, римляне времен Республики выглядят людьми с очень независимым складом ума. Они были вспыльчивыми, быстро выходили из себя, пуская в ход кулаки, но паника — необычная для них реакция, даже в тех случаях, когда ситуация становилась неуправляемой. До 21 октября все население Рима (кроме Цицерона) полагало, что в Италии царит мир, и только во второй половине ноября большинство римлян удалось убедить в том, что к северу от Рима вспыхнуло вооруженное восстание.

Существует один ответ на эти волнующие вопросы о красном флаге: его спуск спровоцировал мгновенную панику, потому что во время суда над Рабирием было уже известно, что Катилина с армией находится в Этрурии. Голосующие на Септе должны были хорошо помнить Лепида и битву у Квиринала — если не появление у стен Рима Суллы в 82 г. до P. X. Многие ожидали, что Катилина попытается напасть на Рим. И хотя Рим направил против мятежника армии, все считали Катилину величайшим военным тактиком. Он явно был куда лучше, чем Антоний Гибрид. Для одной армии никогда не составляло трудности незаметно пройти мимо другой и атаковать ее в самом уязвимом месте. Из-за отсутствия легионов на своей территории сам Рим был всегда уязвим. И те, кто жили в Риме, очень хорошо сознавали это.

Если принять, что красный флаг спустили из-за присутствия Катилины в Этрурии с армией, тогда время действия сокращается. Суд над Рабирием должен был происходить сразу после того, как Катилина соединился с Манлием и с ветеранами Суллы — предположительно около Фезул. Конечно, можно возразить, что Манлий и один представлял значительную угрозу. Однако если Катилина находился в Риме (он покинул его 8 ноября или сразу после этого), то приходится предположить, что Манлий вынужден был выступить в поход без Катилины. Впрочем, это весьма спорное предположение. Очевидно, Катилина присоединился к Манлию между 14 и 18 ноября (последнее число — дата, когда Катилина и Манлий были объявлены врагами народа).

Теперь акцент сдвигается с Целера и красного флага на Цезаря и Лабиена. Другой край временного масштаба — 9 декабря, последний день Лабиена на посту плебейского трибуна. Приблизительно шестнадцать дней проходит между серединой ноября и захватом аллоброгов на Мульвиевом мосту. Это дни, когда действовал senatus consultum ultimum, Катилина и Манлий официально были вне закона, и Рим пытался узнать, кто именно в городе тайно находится на стороне Катилины. Имена называли, но доказательств не было. Заговорщики внутри Рима ничем себя не выдавали. Вероятно, суд над Рабирием происходил во время этих шестнадцати дней.

То, что я предпочла шестое декабря девятому — четыре дня разницы, — объясняется моим толкованием характера Цезаря.

Пятого декабря он выступал в Палате в защиту милосердия к заговорщикам. Один из них был его родственником по браку, мужем сестры Луция Цезаря. Поэтому между ними продолжала существовать amicitia, несмотря на тот факт, что несколько лет назад Цезарь преследовал судом брата первого мужа Юлии Антонии. Это был гражданский иск, не уголовный. В случае Лентула Суры Цезарь не мог сделать ничего, кроме как просить о милосердии (и хотя все древние источники утверждают, что все консуляры голосовали за смертный приговор, нельзя предположить, будто Луций Цезарь был виноват в чем-то большем, кроме того, что воздержался). Это Катон поднял волну. Катон был главным среди людей, способных заставить Цезаря потерять терпение. У нас есть примеры того, как быстро и с какими разрушительными последствиями мог Цезарь выходить из себя. Мы также знаем, что Цезарь умел действовать с быстротой, которая поражала его современников. Четырех дней могло оказаться недостаточно для других, но так ли это было для Цезаря?

Наконец, если все же предположить, что суд над Рабирием происходил между пятым и девятым декабря, то единственное серьезное возражение — это неповоротливость римского судебного процесса. Однако процесс Горация, описанный у Ливия, показывает: суд с двумя судьями был очень кратким и апелляция Рабирия к центуриям могла быть подана сразу же после суда.

Мы знаем, что римляне, даже первого класса, крайне негативно отнеслись к тому, что римские граждане были официально казнены Сенатом без суда и без объявления их врагами народа, как полагалось по закону. Может быть, это был единственный случай, когда сразу же после тех казней центурии (традиционно выступавшие против осуждения людей, обвиненных в измене) захотели бы осудить старика за аналогичное убийство римлян без суда, имевшее место тридцать семь лет назад? Для меня тот факт, что центурии проявили готовность осудить Рабирия, является решающим аргументом в пользу того, что суд состоялся сразу после казни пяти заговорщиков.

С одной стороны, суд над Рабирием, как о нем сообщается в древних источниках, выглядит таким банальным капризом, что и древние, и современные ученые впадают в растерянность, пытаясь объяснить ту важность, которую он, по-видимому, имел в то время. Но сдвинем это событие к дате, непосредственно примыкающей к роковому пятому декабря, — и все сразу же приобретает смысл.

Также трудно поверить, что не было ничего, кроме угроз Публия Клодия, чтобы привести Цицерона в такой жуткий ужас перед последствиями тех казней. Клодий в роли плебейского трибуна, уличные банды и волнения на Форуме были еще впереди. Определенно в 60-е годы до P. X. Клодий не был способен выполнить свои угрозы, поскольку его попытки перейти из патрициев в плебеи до сих пор не удавались. Очевидно, они не могли бы увенчаться успехом без помощи Цезаря. Я считаю, что нечто раньше и нечто намного худшее вызвало страх Цицерона перед угрозами Клодия. Если суд над Рабирием состоялся после пятого декабря, тогда ужас Цицерона вполне обоснован. Ненависть Цицерона к Цезарю зародилась во время его консульства. Было ли речи Цезаря в защиту милосердия достаточно, чтобы спровоцировать вражду, длившуюся до самой смерти Цицерона? Было бы суда над Рабирием достаточно, если бы тот происходил до заговора Катилины?

В своих поздних трудах Цицерон ничего не говорит о суде над Рабирием. Но это не удивительно, поскольку для Цицерона вообще характерна тенденция выпускать моменты, затемняющие его блеск. Еще в 58 г. до P. X. в Риме оставалось немало таких, кто сожалел о казни граждан без суда, и главную вину за случившееся возлагали на Цицерона, а не на Катона. Отсюда — бегство Цицерона в добровольную ссылку. Цицерон отправился в изгнание, не дожидаясь, пока плебс сошлет его.

Хотя моя гипотеза и привлекательна в части логики событий и психологии действующих лиц, я не так глупа, чтобы настаивать на своей правоте. Я только утверждаю, что суд над Рабирием — такой, каким я его описала, — имеет определенный смысл. Остается решить, готов ли читатель принять хронологию, предлагаемую Цицероном в его письме Аттику в июне 60 г. до P. X. Консульские речи Цицерона были опубликованы именно в той последовательности, которую он указал. Поэтому все поздние древние писатели следуют ей. Но правильна ли эта последовательность? Или же Цицерон предпочел похоронить Рабирия и таким образом сделать так, что его речи о Катилине венчают его карьеру — как консула и отца отечества?

Должна извиниться перед сторонниками чистоты латинского языка за использование латинского наречия «boni» в качестве существительного. Это сделано для удобства повествования. По той же причине могут встретиться и другие нарушения латинской грамматики.

Ради сохранения логики изложения мною были допущены некоторые незначительные неточности в описаниях и хронологии, например такие, как диалог между Цицероном и Клодием во время сопровождения ими кандидатов на курульных выборах.

Наконец, несколько благодарностей. Моему классическому редактору, доктору Аланне Ноббс из Университета Магуайра, Сидней, и ее мужу, доктору Раймонду Ноббсу. Моим друзьям в этом университете — Джозефу Мерлино, который разыскал для меня моего любимого англоязычного Моммзена. Рэму Кристу, Каю Пендлтону, Рие Хоуэлл, Ивонне Баффетт, Фрэну Джонстону и остальному штату Out Yenna — и особенно Джо Ноббсу, который помогает мне во всем, вплоть до машинисток. Моя благодарность доктору Кевину Кури, который ободряет меня, когда мои кости начинают давать о себе знать. И наконец, моя благодарность моему самому большому болельщику, моему любимому мужу Рику Робинсону.

Предположительное название следующей книги этой серии — «По воле богов».

СЛОВАРЬ-ГЛОССАРИЙ

Авгуры — жрецы, ритуалы которых сначала были связаны с богами плодородия. Они улавливали поданные божеством знаки и толковали их. Для своих предсказаний (авгурий) жрецы пользовались атмосферными явлениями (громом, молнией, зарницей), эхом, наблюдением за поведением диких животных, полетом и голосами птиц, кормлением священных кур (лат. avis — птица, вещая птица, предзнаменование, знак). Особое значение имело гадание по полету птиц (ауспиция). Римские государственные деятели должны были прибегать к ауспиции перед выборами и битвами, чтобы определить, благосклонны ли боги к предстоящему событию.

Авгуры образовывали так называемую «коллегию авгуров», состоявшую из шести патрициев и шести плебеев. До введения закона lex Domitia de sacerdotiis (104 г. до н. э.) новые авгуры избирались по решению этой коллегии; после принятия этого закона они избирались публично. Авгуры носили особую тогу — toga trabea и особый посох — lituus, изогнутую палку без единого сучка. Без посоха авгур не мог выполнять свои обязанности.

Агора (греч. рыночная площадь) — открытое пространство, обычно окруженное колоннадой или какими-нибудь общественными зданиями, которое в любом греческом городе служило местом для публичных собраний или центром общественной жизни. Римский эквивалент — форум.

Амфора — глиняный сосуд в форме луковицы, с узким горлом и двумя большими ручками в верхней части, с острым или коническим дном, что не позволяло ставить его в вертикальном положении на ровной поверхности. Сосуд использовали для транспортировки, обычно морем, вина или пшеницы. Коническое дно амфоры легко вдавливалось в древесные опилки, которыми заполняли трюмы кораблей или повозки. Такая форма сосуда позволяла тащить его по ровной поверхности за ручку при погрузке и разгрузке. Обычный размер амфоры — около 25 литров.

Анатолия — приблизительно современная азиатская часть Турции. Она простиралась от южного побережья Черного (Эвксинского) моря до Средиземного моря и от Эгейского моря на западе до современных Армении, Ирака и Сирии на востоке и на юге. В этот регион входили древние области Вифиния, Мизия, Провинция Азия, Фригия, Писидия, Памфилия, Киликия, Пафлагония, Галатия, Понт, Каппадокия, Малая Армения.

Анк Марций — четвертый из семи легендарных древних царей Рима, внук Нумы Помпилия. История приписывает ему создание жреческой коллегии фециалов, закладку порта Остии на морском побережье, разработки соляных залежей, захваченных им у этрусков, строительство транспортной дороги (via Salaria — «Соляной путь») от устья Тибра до горной Сабинской области, сооружение в Риме Деревянного моста через Тибр, возведение Туллианской тюрьмы (Карцера), поселение покоренных латинов на Авентинском холме (квартал плебеев). Плебейский род Марциев позднее признавал его своим предком. Анк Марций умер в 617 г. до н. э., оставив сыновей, которые не унаследовали трона, что стало источником беспорядков.

Арверны — галльское племя, жившее на землях северной половины центрального массива Севеннского хребта в Заальпийской Галлии.

Аркада — длинный ряд магазинов по обеим сторонам узкого прохода в крытом здании.

Армения Большая — в древние времена простиралась от юга Кавказа до реки Аракс, на востоке — до Каспийского моря и на западе — до истоков Евфрата. Очень гористая и очень холодная страна.

Армения Малая — эта небольшая земля, расположенная в горных районах Верхнего Евфрата и Арсания, не являлась частью Армянского царства. До захвата ее понтийским царем Митридатом у нее был свой царь, но она всегда находилась в вассальной зависимости от Понта, не от самой Армении.

Атрий (лат. atrium — помещение, почерневшее от копоти) — первоначально главное помещение в римском доме; главная приемная частного дома. В крыше атрия делалось прямоугольное отверстие (комплювий), под которым располагался бассейн, использовавшийся как хранилище воды для домашних нужд. Во времена поздней Республики он выполнял исключительно декоративную роль.

Базилика — крупное общественное сооружение в республиканском Риме; большой просторный зал, в котором оглашались постановления, заседали суды, заключались сделки. Внутреннее пространство базилики представляло собой большой прямоугольный зал, разделенный рядами колонн на несколько продольных помещений, чаще на три или четыре. Самой древней римской базиликой считается Порциева базилика, построенная около 184 г. до н. э. Катоном Цензором. Там размещались конторы банкиров и заседала коллегия плебейских трибунов. Ко времени Гая Мария появились также базилики Семпрония, Эмилия, Опимия — все расположенные на краю Нижнего Форума.

Беллона — италийская богиня войны. Ее святилище, расположенное за городской чертой, на Марсовом поле, было освящено великим Аппием Клавдием Слепым. Обряды выполнялись специальными жрецами — фециалами. Небольшое открытое пространство перед входом в храм называлось «Вражеской землей».

Бирема — боевая галера с двумя рядами весел. Имела мачту и парус, обычно оставляемый на берегу, если предстояло сражение. Некоторые биремы имели палубу или часть палубы, но в большинстве своем были беспалубными. Вероятно, гребцы сидели в два ряда. В верхнем ряду гребцы пользовались выносными уключинами, а весла в нижнем ряду были просунуты в отверстия в бортах галеры. Построенной из ели или другой легкой древесины биремой можно было управлять только в хорошую погоду, и в сражении она могла участвовать только в штиль. Соотношение длины к ширине было 7:1. В среднем она была около 30 м в длину и требовала 100 гребцов. Укрепленный бронзой острый выступ на носу корабля, сделанный из дуба, выступал далеко вперед ниже ватерлинии и использовался для тарана и потопления вражеских судов. Бирема не предназначалась для перевозки морской пехоты или для абордажа. Во времена Греции, Римской Республики и Римской империи на всех кораблях были профессиональные гребцы. Гребцы-рабы появились только с введением христианства.

Великая мать Кибела — богиня фригийского происхождения, являлась богиней материнской силы, а также плодородия. Главное святилище богини в 204 г. до н. э. было перенесено из Пессинунта (Фригия) в Рим. Туда же, чтобы предотвратить поражение от Ганнибала во Второй Пунической войне, был доставлен культовый символ богини — черный камень в форме фаллоса.

Венера Либитина — ипостась Венеры — богини жизненной силы, отвечавшая за уничтожение жизненной силы. Весьма важное для римлян божество подземного царства. Считается, что ее святилище находилось за Сервиевой стеной, практически в центре огромного римского некрополя, однако точное его местонахождение неизвестно. Территория, принадлежавшая храму, была велика и включала кипарисовую рощу (кипарис — дерево, ассоциирующееся со смертью). Около храма располагались конторы гробовщиков и распорядителей похорон. В святилище находился список всех умерших граждан Рима. Храм процветал, так как для регистрации смерти нужно было внести монету. Если бы в Риме не стало консулов, их фасции хранились бы в специальном ларце внутри храма; топоры, вставляемые в фасции вне Рима, тоже хранились в святилище.

Венера Эруцина — этот аспект Венеры управлял актом любви, особенно в его самом вольном и наименее моральном виде. В праздник Венеры Эруцины проститутки приносили ей пожертвования, а преуспевающие проститутки обычно жертвовали деньги в храм Венеры Эруцины.

Венок, венец — атрибут высшей воинской доблести. Вот типы таких венков, приведенные в порядке уменьшения значимости. Corona graminea — венок из трав, вручался человеку, благодаря которому был спасен легион или, в редких случаях, целая армия. Corona civica — вторая по значению воинская награда, гражданский венок из дубовых листьев, вручался воину, который спас жизнь товарища по оружию и не отступил до конца сражения; награда вручалась только тогда, когда солдаты присягали своему военачальнику, что говорят правду о своем спасении. Corona aurea — малая золотая корона, которая вручалась воину, убившему врага в единоборстве и не отступившему до конца сражения. Corona muralis — крепостной венок, зубчатый золотой венец, вручавшийся воину, который первым поднялся на стены вражеской крепости во время штурма. Corona navalis — морской венок, золотая корона, украшенная изображениями кораблей, — награда за заслуги в морской битве. Corona vallaris — осадный венок, золотая корона тому, кто первым пересек вал вражеского лагеря.

Некоторые ученые считают, что среди конституционных реформ, проведенных Суллой, был закон об обладателях высших воинских наград, которые становились членами сената. Этим объясняется часто дискутируемый вопрос о статусе Цезаря как сенатора (усложненный тем, что в бытность свою фламином Юпитера он также был членом Сената с того времени, как облачился в toga virilis).

Веста — исконная древняя римская богиня, покровительница священного очага городской общины, курии, дома. Культ Весты был тесно связан со святынями Рима, которые хранились в ее храме. Ее причисляли к Пенатам Рима, так как магистраты, вступая в должность, приносили жертву Пенатам и Весте. Большое значение имела Веста и для семейного круга, где почиталась наряду с семейными ларами. Ее официальный культ отправлял великий понтифик. Храм Весты на Форуме представлял собой маленькое круглое здание. На алтаре Весты постоянно горел огонь, который нельзя было гасить ни при каких обстоятельствах. Веста изображалась с лицом, закрытым покрывалом, с чашей, факелом и скипетром. В частных домах Весте посвящался вход в дом — вестибул.

Весталки — жрицы Весты, числом шесть. Они отбирались в возрасте семи лет, давали обет девственности и служили богине тридцать лет, после чего возвращались в общество. Бывшие весталки могли выйти замуж, но делали это редко, поскольку такой брак, как считалось, не приносил счастья. Непорочность весталок считалась связанной с судьбой всего Рима. Потерявшая невинность весталка была судима особым судом. Виновную опускали в подземную камеру и замуровывали там. Во времена Республики весталки жили в одном доме с великим понтификом. Они поддерживали в очаге храма Весты постоянный огонь как символ государственной надежности; участвовали в обрядах, изготовляли смесь из муки, соли, пепла жертвенных животных во время жертвоприношений. Хотя угасание огня Весты считалось дурным предзнаменованием, в первый день нового года его гасили и зажигали вновь трением священного дерева о дерево и от него зажигали потом огни очагов курий.

Военный трибун — молодой человек (24–29 лет), преимущественно из сословия всадников, избранный трибутными комициями для службы в консульских легионах. Эти выборы производились каждый год. Военные трибуны отправлялись в четыре легиона, принадлежащие консулу, по шесть трибунов на легион, и выполняли там командирские функции по очереди, каждый в течение двух месяцев.

Вольноотпущенники — рабы, отпущенные на волю актом освобождения. Если хозяин раба являлся римским гражданином, то освобождение превращало бывшего раба в римского гражданина. Однако гражданские права вольноотпущенников оставались ограниченными, во многих случаях они по-прежнему были обязаны служить своим патронам. Вольноотпущенник принимал имя своего господина, добавляя к нему свое. Чаще всего вольноотпущенники принадлежали к классу мелких производителей и были доверенными лицами своих патронов в деловых и политических предприятиях; многие становились врачами, учителями, банкирами.

Всадники. Создание постоянной конницы приписывается Ромулу. Древние родовые трибы выставляли по сто всадников, они составляли три центурии по 100 воинов из патрицианской знати, служившей пожизненно. В те времена в Италии породистые лошади были очень редки и дороги, кроме того, такие приспособления, как седло и стремена, изобретены не были. К эпохе ранней Республики в Риме насчитывалось уже 1800 человек, способных содержать лошадь. Эти люди были разбиты на восемнадцать центурий. Шло время, увеличивалось число всадников, однако все они покупали лошадей сами и содержали их за свой счет. В III в. до н. э. всадники превратились во второе после сенаторов сословие, развившееся позднее в римскую денежную аристократию. К этому времени большинство всадников были плебеями. Обычными занятиями всадников были крупная торговля и откуп налогов с провинций. Они образовали верхний слой общества в муниципиях, имели крупные поместья, занимали административные должности, были юристами. Во времена поздней Республики всадники вместе с сенаторами были правящим классом. Хотя политическое влияние всадников было менее значительным, чем сенаторов, в их руках сосредоточивались огромные капиталы. Со времен Гая Гракха всадники контролировали деятельность судов, которые расследовали дела о государственной измене и вымогательстве. Часто отношения между ними и Сенатом обострялись.

Выборы. В республиканском Риме принцип «один человек — один голос» не соблюдался. «Вес» голоса целиком зависел от имущественного положения голосующего. Когда гражданин принимал участие в голосовании по центуриям или по трибам, его голос учитывался только в той центурии или трибе, к которой он принадлежал. Результаты выборов определялись числом голосующих центурий и триб; так, центурий первого класса было 91, и они имели 91 голос, а в трибутных собраниях участвовало 35 триб, и они имели 35 голосов. Голосование в судебных процессах проходило по другим правилам. Так как итоги голосования имели прямое воздействие на исход процесса, число присяжных было нечетным и решение принималось не единогласно, а простым большинством. Если по какой-то причине число присяжных было четным, и голоса разделялись поровну, приговор был оправдательным. Следует иметь в виду, что присяжным мог быть выбран только человек, обладающий достаточным состоянием.

Галлия — земля галлов, занимала территорию современной Франции, Западной Швейцарии и Бельгии, а также Италийской (Цизальпинской) Галлии и западной части равнины реки По. Около 600 г. до н. э. на юге современной Франции греками была основана Массилия (Марсель). В конце II в. до н. э. римляне захватили Южную Францию и основали провинцию Нарбонская Галлия с главным городом Нарбон.

Галлия Заальпийская — провинция, завоеванная Гнеем Домицием Агенобарбом в 120 г. до н. э., чтобы обеспечить безопасный проход римской армии между Италией и Испанией. Провинция состояла из прибрежных территорий от Лигурии до Пиренеев с двумя удалениями в глубь материка — к Толозе (Аквитания) и к долине Родана (Рона).

Галлия Италийская (Цизальпинская) — включала земли севернее рек Арно и Рубикон до Альп. С запада на восток по ней протекает многоводная река Пад (По). В районах Италийской Галлии, расположенных ниже по течению Пада, население было сильно романизировано, многие города обладали латинским правом. Чем дальше к северу, тем больше было кельтских черт в укладе жизни местного населения. Политически Италийская Галлия существовала в замкнутом круге: она не имела ни статуса провинции, ни привилегий италийских союзников.

Гарпия — чудовище из греческой мифологии. Если верить Вергилию, римляне полагали, что гарпии — это птицы с женскими головами, в то время как греки считали их женщинами с крыльями и когтями. Гарпии крали людей и пищу, оставляя свои фекалии в знак оскорбления.

Гладиатор (лат. gladius — меч) — в Древнем Риме профессиональные бойцы, «солдаты опилок (арены)», сражающиеся для удовольствия и развлечения публики. Во времена Республики существовало два типа бойцов, вооруженных национальным оружием: гладиаторы галл и фракиец. Бой не обязательно шел до смертельного исхода. Жестокость, появившаяся во времена империи, отсутствовала. Наряду с профессиональными гладиаторами в боях участвовали военнопленные, рабы, осужденные преступники. Человек, ответственный за тренировку и физическое состояние гладиаторов, назывался «доктором».

Гражданство — в данной серии книг имеется в виду римское гражданство. Человек, обладающий римским гражданством, имел право голосовать в своей трибе и в своем классе (если он имел достаточно имущества, чтобы принадлежать к классу) на всех римских выборах. Его нельзя было подвергнуть телесному наказанию, его надлежало судить по римским законам, он имел право на апелляцию. Римлянин-мужчина призывался на военную службу с 17 лет. В соответствии с lex Minicia от 91 г. до н. э. ребенок, родившийся от союза человека, имеющего римское гражданство, с неримлянином, не получал гражданство города Рима.

Гракхи — прозвище плебейского рода Семпрониев, выдающимися представителями которого были оба сына Корнелии (дочери Сципиона Африканского и Эмилии Павлы) и Тиберия Семпрония Гракха (консул в 177 и 163 г. до н. э., цензор в 169 г. до н. э. Братья Тиберий (род. в 163 г. до н. э.) и Гай (род. в 154 г. до н. э.) получили воспитание у матери. Оба служили под командованием двоюродного брата матери Сципиона Эмилиана (Тиберий — во время Второй Пунической войны, Гай — при осаде Нуманции). Будучи народным (плебейским) трибуном в 133 г. до н. э., Тиберий Гракх в условиях нестабильного положения в стране (разорение свободных крестьян, растущее число безземельных граждан, слабость армии) предложил восстановить древний аграрный закон. В соответствии с ним римлянину — главе семьи — запрещалось иметь долю ager publicus (общественного земельного фонда) площадью свыше 500 югеров (дополнительные 250 югеров давались каждому сыну).

В конце срока правления Тиберия Гракха его предложению так и не было найдено приемлемого решения. Тогда Тиберий нарушил еще одну заповедь неписаных правил, которая не позволяла человеку находиться на посту плебейского трибуна больше одного срока. Тиберий Гракх решил выставить свою кандидатуру в народные трибуны вторично. В день выборов Гракх со своими сторонниками был убит сенаторами.

Младший брат Тиберия Гай в 123 и 122 гг. до н. э. был избран народным трибуном. Он очень походил на своего брата, но усвоил его ошибки и был более гибок. Он проводил более широкие реформы, не ограничиваясь аграрными законами. Ему принадлежат законы о доставке дешевого зерна беднейшим слоям городского населения; о регулировании службы в армии; об основании колоний римских граждан за рубежом; о распространении общественных работ по всей Италии; о передаче судебных разбирательств по делам вымогательства от Сената всадникам; о предоставлении римского гражданства всем жителям латинских колоний; об аренде земель в Азии по контрактам; о предоставлении прав латинских колоний всем союзникам Рима в Италии.

Конечно, далеко не все законы были приняты к тому времени, когда срок его деятельности в качестве плебейского трибуна подошел к концу. Тогда Гай сделал невозможное — заранее обеспечил свои перевыборы на второй срок. В условиях все возрастающей ненависти и враждебности он стал бороться за выполнение своей программы реформ, которая не была завершена и к 122 г. до н. э. И тогда он выдвинул свою кандидатуру на третий срок, однако потерпел поражение.

В 121 г. до н. э. законы и проекты Гая Гракха подвергаются нападкам со стороны консула Луция Оптимия и бывшего народного трибуна Марка Ливия Друза, что вызывает народные волнения. Происходят столкновения между сторонниками Луция Оптимия и Гая Гракха. В результате преследуемый Гай покончил жизнь самоубийством в роще Фурины на склоне Авентина.

Дакия — большая территория, включающая Венгрию к востоку от реки Тиса, Западную Румынию и Трансильванию. Расовые корни ранних народов Дакии неизвестны. Рим последнего столетия до н. э. знал, что народ Дакии — кельты. Об этом говорила их культура, занятие горным делом и умение очищать металлы. Даки жили оседлыми племенами, занимались сельским хозяйством. После восстания царя Буребиста в 60-е гг. до н. э. дакийские племена начали вторгаться в Северную Македонию и Иллирику, где господствовали римляне, и начали причинять неприятности Риму.

Двенадцать таблиц — что-то вроде Десяти заповедей. Эти таблички (оригиналы, вероятно, были сделаны из дерева, но позднее они делались из бронзы) являлись систематизированным сводом законов. Они были записаны около 450 г. до н. э., во время ранней Республики и явились основой для всех последующих законов Рима. Двенадцать таблиц охватывали почти все аспекты права, как гражданского, так и уголовного, но в довольно примитивной форме, и, наверное, очень забавляли школьников последнего века до н. э., когда их заставляли заучивать таблицы наизусть. К тому времени правоведение уже было намного сложнее.

Декурия — группа из десяти человек. Аккуратные римляне делили группы из нескольких сотен человек на десятки для удобства администрирования и управления. Таким образом, Сенат был разделен на декурии (во главе декурии стоял сенатор-патриций), так же как и коллегия ликторов и, вероятно, все другие коллегии специальных общественных служителей.

Демагог — в переводе с греческого «Вождь народа», термин, обозначающий политика, который в выступлениях апеллировал к толпе. Влияние демагогов на политическую жизнь общества основывалось не на богатстве или служебном положении, а лишь на ораторских способностях. Этот термин использовался для обозначения более радикальных плебейских трибунов в устах консервативных членов Сената.

Денарий (от лат. deni — десять) — римская серебряная монета, первоначально равная 10 ассам. Стала чеканиться, по-видимому, со Второй Пунической войны и имела вначале массу 4,55 г. 6250 денариев составляли талант.

Деревянный мост — наиболее распространенное название моста Сублиция. Самый старый мост в Риме, перекинутый через Тибр ниже по течению от острова Тибр, и единственный сооруженный из дерева. Его постройку приписывают царю Анку Марцию.

Диадема — головная повязка, белая лента с вышитыми концами, которые часто завершались бахромой. Диадему повязывали вокруг головы, через лоб, располагая узел на затылке. Концы спускались на плечи. Сначала диадема являлась отличительным знаком принадлежности персидскому царскому дому, позднее стала символом эллинистических правителей, начиная с Александра Великого, который перенял традицию носить диадему после разгрома персов, отвергнув менее подходящие по греческим представлениям тиару и венец.

Дом (лат. domus) — центром римского дома являлся атрий. К атрию примыкали таблиний (кабинет, где принимали посетителей), триклиний (столовая) и кухня. Туда вел вход с улицы через вестибул и коридор. Над атрием в крыше имелось отверстие (комплювий) для стока дождевой воды. На полу под комплювием находился прямоугольный бассейн, в котором собиралась дождевая вода (имплювий). За таблинием находился перистиль — прямоугольный двор, окруженный крытой колоннадой. Колонный портик обычно завершала экседра — полукруглое или прямоугольное помещение со скамьей. Городские дома, сдаваемые внаем, надстраивались до трех этажей. В первом этаже большей частью размещались лавки.

Драхма — название, которое я решила дать греческой монете, в отличие от римской, потому что драхма наиболее близко подходит к денарию по весу — почти 4 г. Однако римская монета вытеснила драхму. В период поздней Республики мир стал предпочитать римские монеты, а не греческие.

Дуумвиры (лат. duumviri — два человека) — обычно так называли двух администраторов равного магистратного ранга — судей или старших магистратов города.

Зенон (ок. 335 — ок. 262 до н. э.) — греческий философ, основатель стоицизма.

Игры (лат. ludi) — непременный атрибут и времяпрепровождение римлян. Начало этой традиции можно отнести к первым годам Республики, если не раньше. Вначале игры проводились только во время триумфов. Но с 336 г. до н. э. ludi Romani стали ежегодным событием, к которому впоследствии добавились другие игры, проводившиеся в течение года. Вначале игры включали в себя состязания колесниц, травлю зверей и представления, для которых возводились специальные театры. Первый день игр начинался с красочной процессии участников в цирке, после чего шло несколько заездов колесниц и борцовских поединков. В остальные дни разыгрывались представления в театрах. Трагедии не были популярны, поэтому ставились комедии, а в эпоху Республики — более любимые народом фарсы и мимы. Заканчивались игрища травлей зверей и гонками на колесницах. В эпоху Республики гладиаторские бои не считались обязательной частью игрищ: их приурочивали к погребальным церемониям и проводили не в цирке, а на Форуме.

Игрища устраивались на государственные деньги. За их проведение ответили магистраты. Иногда кто-нибудь из государственных деятелей специально организовывал дорогостоящие публичные зрелища, чтобы привлечь к себе симпатии широких слоев римских граждан. Свободные римские граждане, мужчины и женщины, могли посещать любые виды игр. Плата за вход не предусматривалась. Женщины сидели отдельно лишь на представлениях в театре. В цирке все смешивались. Рабам и вольноотпущенникам вход был запрещен, несомненно потому, что Большой цирк, в котором помещалось 150 тысяч человек, был не способен вместить еще и их.

Иды — третий из трех дней месяца, имевших свое имя, которые представляли собой дни отсчета в месяце. Иды попадали на пятнадцатый день длинных месяцев (март, май, июль, октябрь) и на тринадцатый день других месяцев. Иды были посвящены Юпитеру Величайшему и отмечались принесением в жертву овцы на вершине Капитолия. Жертвоприношение совершал flamen Dialis.

Иллирия — дикие гористые земли на восточном побережье Адриатического моря. Местные жители — иллирийцы — принадлежали к индоевропейской расе, жили племенами, враждебно относились к появлению сначала греков, а потом римлян. Республиканский Рим не интересовался Иллирией до тех пор, пока волнения в ее племенах не начали угрожать восточной части Италийской Галлии. Тогда Сенат послал туда армию, чтобы наказать их.

Имена. Римляне имели три имени: praenomen — преномен, nomen — номен и cognomen — когномен.

Praenomen — первое имя римлянина (женщины praenomen не имели). Первых имен существовало очень мало: Авл, Аппий, Гай, Гней, Деций, Квинт, Луций, Мамерк, Маний, Марк, Нумерий, Публий, Секст, Сервий, Спурий, Тит, Тиберий… Половина из них встречались крайне редко или использовались для людей одного определенного рода. Например, имя Мамерк употреблялось только в роду Эмилиев Лепидов. Каждый род выбирал для себя несколько первых имен из примерно двадцати имеющихся. Современный ученый часто может по первому имени человека определить, был ли он истинным членом рода. Юлиям, например, нравились имена Секст, Гай и Луций. Человек с именем Марк вряд ли принадлежал к этому роду. Лицинии назывались Публий, Марк и Луций. Помпеи — Гней, Секст и Квинт. Корнелии — Публий, Луций и Гней. Сервилии-патриции — Квинт и Гней. Имя Аппий принадлежало исключительно Клавдиям. Одна из больших загадок для современных ученых — Луций Клавдий, который был царем священнодействий в период поздней Республики. Луций не было первым именем патрициев Клавдиев, но царь священнодействий определенно происходил из Клавдиев-патрициев. И я сделала вывод, что существовала определенная ветвь Клавдиев с именем Луций, которая традиционно поставляла Риму таких жрецов. У меня всегда возникает неприятное чувство, когда я смотрю голливудские фильмы о Риме. Сценаристы всегда неправильно выбирают имена!

Nomen — родовое имя, передающееся по мужской линии: Корнелий, Юлий, Домиций, Лициний. Именем женщин была женская форма родового имени. Так, дочь Марка Туллия Цицерона называлась Туллия. Если были две дочери, то к этому имени прибавлялись слова Старшая, Младшая, если больше двух — Третья, Четвертая.

Cognomen — прозвище, которое принадлежало лишь одной ветви рода. Первоначально cognomen указывало на какую-нибудь характерную черту отдельного человека: Бальб — картавый, Бибул — выпивоха, Назон — носатый. Но потом cognomen потеряло значение личного прозвища. Иногда прибавлялось еще второе cognomen в память какого-нибудь славного деяния, совершенного человеком: Корнелий Сципион Африканский — завоеватель Африки.

Имена персонажей книги означают:

Агенобарб — рыжебородый; Альбин — белый, беловатый; Брут — тупой, неразумный; Варрон — кривоногий; Главция — серо-зеленый; Гракх — галка; Далматик — далматийский; Карбон — уголь; Катон — хитрый, но щепетильный; Катул — щенок, молокосос; Котта — брызги вина (?), возможно, прозвище связано с игрой в коттаб; Красc — толстый; Лентул — медленный; Лепид — хороший парень; Лонгин — удаленный; Лукулл — рощица; Магн — великий; Максим — величайший; Метелл — освобожденный наемник; Назика — носач; Пизон — я перетираю; Пульхр — прекрасный; Руф — рыжий; Сатурнин — принадлежащий Сатурну; Силан — мятая рожа; Силон — курносый; Скавр — отечный; Страбон — косоглазый; Сулла — происхождение этого имени, как и имени Друз, неизвестно; Сцевола — левша; Сципион — розга; Фимбрия — бахрома, кудри; Флакк — с большими ушами; Цезарь — пышноволосый; Цепион — продавец лука; Цицерон — горох.

Империй (лат. imperito — приказывать, повелевать, требовать) — мистическая сила богов, покровителей римского народа. Империй являлся достоянием всех граждан и лишь на некоторое время переходил к магистрату. Магистраты имели неодинаковые права. Консул мог получить только военный империй (право казнить или миловать подчиненных, распространявшееся только за пределами города), претор — только гражданский империй (право юрисдикции, наказания в виде штрафов, заключения в тюрьму и телесных наказаний в черте города). Империй высшей степени, включавший в себя военную и гражданскую власть, в эпоху Республики давался только диктатору. У империя были внешние отличия. В зависимости от своего ранга магистрат был наделен правом иметь в своей свите определенное количество ликторов: диктатор — 24, консул — 12, претор — 6.

Индигет — бог солнца, один из самых древних италийских богов, очевидно, муж Теллус, богини земли. Хотя о его культе почти ничего не известно, очевидно то, что его очень чтили. Клятвы его именем считались очень сильными.

Инсула (лат. остров) — отдельно стоящий дом, предназначавшийся для сдачи квартир внаем, в противоположность domus (дому) — комплексу построек с внутренним двором. Зачастую инсулы были многоэтажными и сдавались внаем беднейшему населению (инсуляриям). Инсула управлялась рабом, получавшим арендную плату с жильцов.

Италийские союзники. Некоторые государства и племена на Италийском полуострове не обладали римским гражданством до их войны против Рима, начавшейся в 91 г. до н. э. (см. роман «Битва за Рим»). Только когда Сулла получил полномочия диктатора в конце 82 г. до н. э., италийские союзники — мужчины обрели все права римского гражданина.

Кавалерия — ко времени поздней Республики вся кавалерия, входящая в армию Рима, выполняла вспомогательную функцию, то есть состояла не из граждан Рима. Германцы, галлы, фракийцы, галаты, нумидийцы обычно формировали кавалерию, поскольку это были племена, умевшие ездить верхом. Очень часто они были добровольцами, пополнявшими ряды кавалерии. Галлы и нумидийцы были наиболее многочисленные. Кавалерия состояла из полков по пятьсот всадников, каждый полк делился на десять эскадронов по пятьдесят человек. Во главе их стояли офицеры той же национальности, но общее командование кавалерией осуществлял римлянин.

Календы — первый из трех дней месяца, имевших свое имя (календы, ноны, иды), которые представляли собой дни отсчета в месяце. Даты считали назад от каждого из этих дней. Календы всегда падали на первый день месяца. Они посвящались Юноне и первоначально были приурочены ко времени появления новой луны.

Карины — один из наиболее престижных районов Рима, в котором проживала знать. Располагался на северо-западной стороне холма Оппий.

Кастор — старший из богов-близнецов Диоскуров (второй брат — Поллукс). Храм Диоскуров на Форуме был очень большим и древним, поскольку культ этих божеств проник в Рим не позднее эпохи царей. Однако почитание Диоскуров не может быть отнесено к чисто греческому влиянию. Особое значение для Рима заключалось в том, что основатели Вечного города, Ромул и Рем, также были божественными близнецами.

Квестор (лат. quaestio — поиски; опрос) — самый нижний чин в cursus honorum. Возраст, начиная с которого римский гражданин мог претендовать на должность квестора, совпадал с возрастом возможного вхождения в Сенат — тридцать лет. Основные обязанности квестора относились к области финансов: он мог быть направлен в казначейство — Рима или какое-либо второстепенное, мог заниматься таможенными вопросами в портах, управлять финансами в провинции. Консул, который должен был управлять данной провинцией, мог лично просить кого-либо послужить ему в качестве квестора, — это было лестное предложение и верный способ получить данный пост. В обычных условиях срок деятельности квестора был равен одному году; однако если это был личный квестор, то он мог оставаться в провинции до тех пор, пока не закончится срок деятельности призвавшего его правителя. Первый день срока службы — пятый день декабря. Квинтилий — первоначально пятый месяц, когда римский год начинался в марте. Он сохранил свое название и после того, как римский год стал начинаться с января и он стал седьмым месяцем. У нас это июль. Так стали называть его и римляне после смерти великого Юлия.

Квириты — древнее название римских граждан, употреблявшееся на народных собраниях. Словом «квириты» обозначались гражданские лица в противоположность военным.

Кельтиберы — так называли многочисленные племена центральной Испании. Они считались грубым, диким и воинственным племенем. Известны тем, что изготовляли превосходное оружие. Римляне переняли впоследствии их тип меча.

Кельты — группа племен, занимавших обширную территорию в Западной Европе. Римляне редко использовали слово «кельт», употребляя в основном название «галл».

Кираса — две пластины, обычно из бронзы или стали, но иногда из уплотненной кожи, одна из которых защищает грудь и живот, а другая — плечи и спину. Пластины закреплялись завязками на плечах и по бокам. Некоторые кирасы специально подгонялись с помощью завязок под размер. Высшие армейские чины носили роскошные кирасы, отделанные серебром и золотом.

Классы. Все население, способное носить оружие, было разделено на пять классов — цензовых разрядов — в зависимости от величины имущества. Первый класс включал тех, чье имущество оценивалось в 100 тысяч ассов; второй — 75 тысяч, третий — 50 тысяч, четвертый — 25 тысяч, пятый — 11 тысяч ассов. Помимо них имелись граждане, чье имущество было меньше, чем у граждан пятого класса, — capite censi, или неимущие. Со II в. до н. э. изменилась сумма оценки имущества: сенаторы — 400 тысяч сестерциев, всадники — 100 тысяч, ценз для службы в легионе — 4 тысячи сестерциев.

Клелия — римская девушка, которая, попав в число заложников этрусского царя Порсенны, совершила смелый побег.

Кливус — улица, проходящая по холмам, спуск.

Клиент — свободный человек или вольноотпущенник (не обязательно гражданин Рима), который отдавал себя под покровительство патрона. Клиент должен был участвовать во всех делах своего патрона, поддерживая его интересы и исполняя его поручения; патрон, в свою очередь, обязывался оказывать ему поддержку в его делах: способствовать при получении клиентом какого-либо места или положения, помогать материально. Освобожденный раб автоматически переходил в разряд клиентов бывшего хозяина. Своеобразный кодекс чести управлял поведением клиента по отношению к патрону, и он был в высшей степени привержен этому кодексу. Сам клиент мог одновременно стать чьим-либо патроном, при этом его клиенты одновременно становились клиентами его патрона. Иностранные государства — клиенты по отношению к Риму — были обязаны выкупать похищенных римских граждан. Этим часто пользовались пираты. Клиентами могли быть не только отдельные личности, но и города и страны, а также иностранные монархи, признававшие Римское государство как своего патрона или временно находящиеся на службе какого-либо влиятельного римлянина. Положение такого монарха определял титул «друг и союзник римского народа».

Когорта (лат. группа людей, вереница) — тактическая единица римского легиона, состоящая из шести центурий. Обычно легион состоял из десяти когорт. Говоря о движениях войск, для генерала было привычнее говорить, сколько в его армии когорт, а не легионов, что, очевидно, показывало, что по крайней мере до времен Цезаря генералы развертывали когорты в боевой порядок во время боя.

Коллегия (лат. товарищество) — объединение отдельных групп людей. В Риме были жреческие коллегии (например, коллегия понтификов), политические коллегии (например, коллегия плебейских трибунов), гражданские коллегии (например, коллегия ликторов), профессиональные коллегии (например, похоронная гильдия). В коллегии могли объединяться люди из разных слоев общества, включая даже рабов.

Колодец комиций — большой круглый колодец, место проведения народных собраний. Расположен возле Дома Сената и базилики Эмилия. Идущие вглубь круговые ступени образуют ярусы, на которых стояли мужчины (сидеть не разрешалось). Женщины в колодец не допускались. Очевидно, колодец мог вместить от двух до трех тысяч человек. Ростра, трибуна оратора, помещается на стенке колодца.

Комиций (лат. comitia — собрание). См. Народное собрание.

Консул — должностное лицо, избираемое в центуриатных комициях на один год и вступавшее в должность 1 января. Консулов было двое. Они пользовались военной и гражданской властью. Военная власть включала следующие права: ежегодный набор войска, назначение военных трибунов и центурионов, предводительство войсками в Италии — кроме города Рима. Консулам подчинялись все магистраты, кроме народных (плебейских) трибунов. Консул — высшая ступень в иерархии римского управленческого аппарата. Каждый консул имел при себе штат из двенадцати ликторов, которые носили на плечах фасции — знак консульской власти. На рубеже II–I вв. до н. э. на должность консула могли быть избираемы как патриции, так и плебеи, причем два патриция одновременно править не могли. Возраст, с которого можно было претендовать на должность консула, составлял 42 года — после двенадцатилетней практики в Сенате, куда входили не младше 30 лет. Империй консула практически не знал границ. Кроме того, консул мог брать на себя командование любой армией.

Консуляр — бывший консул, обладавший почетными правами в Сенате. До получения Суллой диктаторских полномочий консуляры всегда высказывали свое мнение в Сенате раньше преторов и консулов. Сулла, предпочитая возвышать действующих магистратов, прекратил эту практику. Тем не менее консуляра могли в любое время послать управлять провинцией; ему давались важные поручения — обеспечение населения хлебом и проч.

Контубернал — член преторской свиты, из молодых знатных римлян, которые для ознакомления с военным делом прикомандировывались к претору.

Курия Гостилия (Гостилиева курия) — здание Сената (считалось, что оно построено римским царем Туллом Гостилием).

Курульное кресло — кресло из слоновой кости, предназначенное исключительно для высших магистратов. Ножки таких кресел представляли собой букву «X», подлокотники у них были низкие, спинка отсутствовала. Римляне в тогах сидели очень прямо, чтобы не смять складки.

Лары — римские божества, охранявшие домашний очаг и семью, а также хозяев дома во время полевых работ и путешествий. Им приносили жертвы в ларарии — стоящем в нише особом шкафу в атрии или в кухне близ очага; их наряжали, в их честь устраивали праздники. К эпохе поздней Республики лары приобрели облик — их изображали в виде двух мальчиков с собакой; однако вряд ли римляне верили, что лары — исконные римские божества, изначально не имевшие определенной формы, — выглядят именно так.

Лаций — древняя область в Средней Италии, сравнительно поздно заселенная латинами.

Легат — назначаемый Сенатом посол, а также заместитель командующего армией, чин из высшего командного состава; чиновник канцелярии наместника. Чтобы добиться положения легата, следовало сначала войти в Сенат (часто — побывать на посту консула, поскольку эти государственные мужи время от времени испытывали желание попробовать себя в военном искусстве). Легаты были подотчетны лишь верховным командующим.

Легион — ополчение; первоначально — название всего римского войска. К описываемому времени римская армия, участвовавшая в любой значительной кампании, редко состояла менее чем из четырех легионов. Единичные легионы без дополнительного подкрепления обычно несли гарнизонную службу в таких областях, как Испания. Каждый легион обладал собственными метательными и осадными орудиями. Если это был один из консульских легионов, то он управлялся шестью избранными военными трибунами; если легионы принадлежали верховному главнокомандующему, то возглавляли их легат или сам командующий.

Ликторы — особые должностные лица при высших магистратах и некоторых жрецах. В зависимости от ранга каждому магистрату полагалось определенное количество ликторов (диктатору — 24, консулу — 12, претору — 6). Вооруженные фасциями, они шли впереди магистрата. Среди их обязанностей — несение охраны во время телесных наказаний или смертных казней. Ликторы были римскими гражданами (обычно из числа вольноотпущенников). Жалованье ликторов было минимальным; ликтор мог лишь полагаться на милость того, кого он сопровождал. В коллегии ликторы подразделялись на группы по десять человек (декурионы), каждая из которых возглавлялась префектом. Внутри Рима ликторы носили белые тоги; выходя из города, надевали малиновую тунику с широким черным поясом, орнаментированным латунью; при похоронах — черную тогу. Реальных свидетельств о местоположении коллегии ликторов не сохранилось. Институт ликторов существовал, по-видимому, еще во времена этрусских царей.

Магистраты — выборные исполнительные органы и должностные лица Сената и народа Рима. Магистраты представляли собой исполнительную власть. Согласно установившейся иерархии, самой низшей среди магистратов считалась должность военного трибуна, который не мог еще войти в Сенат. Затем следовали квестор, плебейский трибун и плебейский эдил, курульный эдил (самый младший из магистратов, имеющий империй), претор, консул.

Особое место занимал цензор. Человек мог претендовать на этот пост лишь после того, как побывал в должности консула. Консулы, преторы, курульные эдилы и цензоры считались магистратами курульными и обладали особой привилегией — курульным креслом. К некурульным магистратам относились квесторы, трибуны и плебейские эдилы. Плебейские эдилы (двое) и десять плебейских трибунов следили за соблюдением интересов плебеев.

Все магистраты выбирались на один год. В случае крайней необходимости Сенат имел право создать еще одну магистратуру, состоявшую из единственного человека — диктатора. Диктатор имел право находиться на этом посту лишь шесть месяцев и затем освобождался от ответственности за совершенные поступки. Диктатор мог лично назначать главнокомандующего.

Все выборные должностные лица выполняли свои обязанности безвозмездно.

Марсово поле — располагалось к северу от Сервиевой стены, с юга и востока было ограничено холмами Капитолий и Пинций, а с севера и запада — гигантским изгибом реки Тибр. Во времена Республики это была незаселенная окраина города, место, где армия отдыхала перед триумфом, где обучались и тренировались молодые бойцы, где были расположены конюшни с лошадьми, участвующими в гонках колесниц, и где собирались центуриатные собрания. Общественные огороды соперничали здесь с садами. Там, где река делала поворот, располагались публичные купальни — Тригарий, к северу от которых били горячие целебные источники — Тарент. Фламиниева дорога пересекала Марсово поле на своем пути к Мульвиеву мосту через Тибр, а Задняя улица пересекала его под прямым углом к Фламиниевой дороге.

Марсы — италийское племя, населявшее нагорья Средней Италии в районе Фуцинского озера. Марсы контролировали перевалы в Апеннинах на римской стороне. До Италийской войны они всегда были лояльны по отношению к Риму. Марсы были воинственны и многочисленны; рано стали использовать латинский язык. Марсы считались заклинателями змей.

Медимн — мера зерна и других сыпучих тел. 1 медимн равен 5 модиям, занимает объем около 38 литров, весит около 21,5 кг. Вероятно, 1 медимн пшеницы обеспечивал простого римлянина хлебом в течение 30 дней из расчета один большой батон в день.

Мёзия — область в Северной Фракии, земли сегодняшней Сербии и северо-запада Болгарии. Народ — фракийцы, жили оседлыми племенами, занимались сельским хозяйством и скотоводством. Дарданы и трибаллы — два главных племени — постоянно нападали на пограничные земли римской Македонии.

Мера и вес. Большинство измерений имели в основе размер частей тела — ступня, рука, шаг. Римский фут равнялся примерно 30 см; 5 футов составляли 1 шаг; 1000 шагов составляли римскую милю. Площадь измерялась в югерах (см.). Зерно, например пшеница, измерялось в мерах сыпучих тел. Это были медимн и модий (см.). Контейнер больших размеров назывался амфорой (примерно 25 л). Это был объем одного римского кубического фута. Груз корабля всегда измерялся в амфорах. Римский фунт, или libra, равнялся примерно 330 г. Большой вес измерялся в талантах (см.).

Мим — вид народного театра, первоначально возникший на Сицилии. Мим представлял собой импровизацию на фривольную тему, короткие бытовые сценки. Если в высокой трагедии актеры надевали маски и твердо придерживались текста произведения, то в миме играли без всяких масок и импровизировали на заданную тему. Главным в актерской игре была богатая мимика и бурная жестикуляция актера. Мимы считались вульгарным, низким видом театра.

Миопарон — легкое каперское судно, военная галера. Пираты предпочитали именно такой тип судна до того, как стали объединяться на кораблях больших размеров и плавать флотами. Размер и тип миопарона неизвестны, но, кажется, это усовершенствованная полуторная галера. Единственное сохранившееся изображение миопарона не дает точного представления о нем, хотя можно сделать вывод, что галера имела один ряд весел, располагавшийся выше планшира, а не в отверстиях в борту. Она имела также мачту и парус.

Модий — мера сыпучих тел. 1 модий зерна составлял по объему около 8 литров и весил приблизительно 4,5 кг.

Нарбон (ныне Нарбонн) — главный город римской провинции Нарбонская Галлия; порт. Был основан в качестве римской колонии на месте древнего поселения в 118 г. до н. э.

Народ Рима — термин, формально относившийся ко всем римским гражданам, не входившим в Сенат, без различия между патрициями и плебеями.

Народное собрание (комиций) — любое собрание народа Рима, созванное решать вопросы, связанные с правительством, законодательством, судом и выборами. Во времена описываемых событий существовали три вида действующих собраний: центуриатное, трибутное, плебейское.

Центуриатное собрание представляло граждан Рима, патрициев и плебеев, разделенных по классам. Поскольку изначально это было военное собрание, каждый класс подразделялся на центурии (сотни), а поскольку количество центурий решено было ограничить, то во времена Суллы во всех центуриях, кроме восемнадцати главных, численный состав заметно превышал сто человек. Центуриатное собрание созывалось для выборов консулов, преторов и цензоров, а также для заслушивания обвинений в государственной измене (perduellio) и для одобрения законов (но это не было его основной задачей). Из-за изначально военной природы центуриатных собраний их предписывалось проводить за чертой померия, и обычно они проходили на Марсовом поле, на так называемой Септе.

Трибутное народное собрание представляло 35 триб (округов), то есть весь народ Рима, патрициев и плебеев, без классового различия. Созванное консулом или претором, трибутное собрание обычно проводилось в Нижнем Римском Форуме, в колодце комиций. Оно выбирало курульных эдилов, квесторов и военных трибунов, могло составлять и принимать законы, а также проводить судебные процессы, до тех пор пока Сулла не учредил постоянные суды.

Плебейское собрание представляло 35 триб, но не допускало участия патрициев. Созывать его были уполномочены только плебейские трибуны. Плебейское собрание имело право принимать законы (плебисциты) и судить, хотя его судебные функции почти сошли на нет после судебной реформы Суллы. Участники собрания выбирали плебейских эдилов и плебейских трибунов. Обычным местом проведения плебейских собраний был колодец комиций.

Население Рима — спорный вопрос, на который изведено много чернил современными учеными. Я думаю, существует тенденция недооценивать количество людей, живших фактически в самом Риме. Лишь немногие ученые соглашаются с количеством в один миллион. Наиболее распространено мнение, что нужно говорить о полумиллионе. Однако мы знаем размеры города времен Республики в пределах Сервиевой стены: по ширине — один с небольшим километр, по длине — два с небольшим километра. И потом, как и сейчас, Рим был городом, где люди жили в квартирах. По цензовым спискам, мужчины составляли, вероятно, четверть миллиона, плюс жены и дети, плюс рабы. Хотя бы одного раба не имела лишь абсолютно бедная семья. Простые люди тоже могли иметь рабов. Затем были не-граждане, которых в Риме было множество: евреи, сирийцы, греки, галлы и другие — со своими женами, детьми, рабами. Рим кишел людьми, его инсулы были бесчисленны. He-граждане, их жены, дети и рабы увеличивали ту четверть миллиона до более чем миллиона. Иначе инсулы были бы наполовину пусты, а город был бы сплошным парком. Я думаю, два миллиона — ближе к истине.

Нола — очень хорошо укрепленный город в Северной Кампании. Нола всегда симпатизировала самнитам. Когда в 91 г. до н. э. началась война между италийскими союзниками и Римом, Нола встала на сторону италиков. Имя Нолы стало синонимом упорного сопротивления атакам, потому что она выдерживала осады разных римских полководцев в течение десяти лет и сдалась самой последней. Сулла завоевал свой венец из трав у стен Нолы. Про Клодию, сестру Публия Клодия, жену Метелла Целера и любовницу Катулла и Целия, говорили, что она была «Нолой в спальне», т. е. что ее невозможно взять.

Ноны — второй из трех дней месяца, имевших свое имя (календы, ноны, иды), которые представляли собой дни отсчета в месяце. Даты считали назад от каждого из этих дней. Ноны падали на седьмой день длинных месяцев (март, май, июль, октябрь) и на пятый день других месяцев. Ноны посвящены Юноне.

Норик — сегодня это Восточный Тироль и Югославские Альпы. Народ — тавриски (кельтское племя). Главный город — Норейя.

Обструкция — это современное слово для характеристики политической деятельности на самом деле старо, как Сенат Рима. И тогда, и теперь оно обозначает «затягивание прений». Такой человек все время говорит, говорит обо всем, начиная от своего детства до своих похорон, таким образом не давая другим людям говорить, пока политическая опасность не исчезнет. И не дает проголосовать!

Овация — церемония прославления полководца. Если причин для проведения триумфа было недостаточно: военные действия объявлены без соблюдения обрядов, проведенных фециалами, малые потери у противника, небольшие трофеи, неугодный сенату победитель, которому тем не менее нельзя отказать в почестях, — проводилась овация. В этом случае победитель въезжал в Рим верхом, окруженный сенаторами, облаченный в toga praetexta и миртовый венок. Юпитеру Наилучшему Величайшему в жертву приносилась овца — «avis». По названию жертвы, возможно, и произошло название церемонии.

Пад — ныне река По.

Патриции — так назывались потомки древнейших обитателей Рима, те, кто мог назвать своих patres (отцов) — родовых предков, в противоположность плебсу. С началом эпохи Республики сила плебса по мере роста благосостояния плебеев начала неуклонно возрастать. Особые права и почести начали уходить из рук патрициев. Старые патрицианские роды постепенно вымирали, пополняя свои ряды за счет усыновления. В последнее столетие до н. э. патриции уже объединились с семьями нобилитета — тех плебейских родов, из числа которых вышли консулы. В процессе борьбы этих римских сословий различия между патрициями и богатыми плебеями постепенно стирались, но тем не менее патриции сохраняли преимущественное право по сравнению с плебеями в области религии. Кроме того, некоторые патрицианские семьи еще регулярно посылали в Сенат своих членов — таковы были Эмилии, Клавдии, Папирии, Постумии, Сергии, Сервилии, Сульпиций и Валерии.

Патрон — представитель патрицианского рода, защитник клиентов, искавших его покровительства. Патрон был связан с клиентами целым рядом взаимных обязательств. Эти обязательства основывались на клятве, которую освящали сами боги. Все вольноотпущенники переходили под покровительство (патронаж) своего прежнего господина. Завоеванные Римом города и провинции обретали своих патронов в лице какого-либо влиятельного римского рода, к помощи которого они прибегали в случае политических или экономических затруднений. В эпоху Республики патрон — прежде всего представитель и защитник своих клиентов в суде. В эту систему, состоящую из патронажа и клиентуры, обычно не входили самые мелкие торговцы и обыкновенные люди из низов. Тем не менее она занимала значительное место на всех уровнях жизни римского общества.

Пенаты — домашние боги, покровители припасов; они обитают во внутренней части дома, охраняют домашний очаг и хозяйство. В переносном смысле слово «пенаты» означает «жилье, дом, родина». Пенаты почитались возле домашнего очага. Существовал также культ di penates populi Romani — Пенаты римского народа. Эти общественные Пенаты почитались у государственного алтаря в храме Весты и считались защитниками и покровителями римского народа. Легендарный Эней вынес Пенаты из горящей Трои и привез их на новую родину.

Перистиль — окруженный с четырех сторон крытой колоннадой прямоугольный двор, часто с бассейном.

Писидия — эта область лежала к югу от Фригии и была еще более дикой и отсталой. Жители Писидии получили известность в Риме благодаря своим странным религиозным верованиям.

Пицен — область, населенная италийским племенем пиценов, расположенная на восточном побережье Италии на склоне Апеннин. Культура пиценов носит сильные следы иллирийского влияния. Около 268 г. до н. э. Пицен стал римской колонией. Берега Пицена удобны для строительства портов. После нашествия Бренна в Пицене поселилось много кельтов, которые смешались с местным населением.

Плебеи (лат. plebs — толпа) — люди, пришедшие в Рим и поселившиеся там много позже основания города; все римские граждане, не относящиеся к патрицианским родам. Плебеи обрабатывали землю, занимались ремеслом, торговали, среди них было много богатых людей, но ни один плебей не мог быть назначен жрецом, войти в курульный магистрат или Сенат. Благодаря реформам царя Сервия Туллия плебеи получили право участвовать в центуриатных комициях. Плебеи сыграли большую роль в установлении Республики. Уже во времена Республики они способствовали созданию трибутных комиций, после этого один за другим институты, принадлежавшие ранее исключительно патрициям, начали переходить к плебеям. Плебеи создали новую «плебейскую» аристократию, отделив ее от прочих представителей сословия. Они именовали плебея, достигшего консульского звания, нобилем. Нобилями считались и потомки консула. В III в. до н. э. слово «плебей» обретает новый смысл — «простонародье».

Плебейский трибун — магистратура в Римской республике. Должность плебейского трибуна появляется с 490 г. до н. э. — так называется должностное лицо, охранявшее права плебеев от посягательств патрициев. Личность народного трибуна считалась неприкосновенной; он обладал правом наложить вето на постановления курульных магистратов и Сената; имел право созывать народное собрание. Существовало десять плебейских трибунов. Во времена Гая Мария они стали источником постоянного раздражения для Сената, поскольку после выборов автоматически становились членами Сената (после закона 149 г. до н. э.). По традиции человек мог служить плебейским трибуном лишь один срок, который начинался 10 декабря и завершался в девятый день декабря следующего года. Гай Гракх стал трибуном дважды.

Поллукс — «забытый близнец». Из четырех детей супружеской четы Тиндарея и Леды двое были зачаты от Тиндарея (Поллукс и Клитемнестра), а двое — от Зевса (Кастор и Елена). При молитвах божественным близнецам Кастору и Поллуксу имя Поллукса должно было упоминаться после имени брата, но часто второго близнеца просто не называли. Так, храм Кастора и Поллукса на Форуме римляне именовали просто «храмом Кастора».

Померий (лат. pomerium — граница, рубеж) — священная граница Рима, отгороженная камнями (cippi) и отделявшая городскую территорию от сельской местности. Эта священная граница была установлена при царе Сервии Туллии и оставалась таковой до правления диктатора Суллы. Померий не в точности проходил по Сервиевой стене. Весь древний Палатинский город Ромула находился в пределах этой границы, но Авентин и Капитолий туда не входили. Согласно традиции, померий может быть расширен, но только таким человеком, который значительно раздвинет границы Римской державы. В религиозной традиции истинный Рим существует лишь в пределах померия; все остальное — просто римская земля.

Понтифики — римские священнослужители. Коллегия понтификов занимала центральное место в римском государственном культе. Именно она надзирала за другими коллегиями жрецов, составляла календари, следила за исполнением сакральных законов, за погребальным культом, ведала обрядами и жертвоприношениями. В коллегию входило пятнадцать членов. Влияние понтификов на политику было значительным — они обеспечивали согласие с богами относительно всех важных дел. Предполагают, что в эпоху раннего Рима понтифики ведали также строительством мостов, которые считались священными, отсюда и название (лат. pons — мост). Первоначально все понтифики были только патрициями. Однако с III в. до н. э. половина членов коллегии стала избираться из числа плебеев.

Великий понтифик возглавлял коллегию. Этот пост представляет собой пример типично римского способа обходить препятствия, не вызывая бури негодования. Некогда римский царь считался одновременно и главой государственной религиозной иерархии (Rex Sacrorum). После установления Республики новые правители Рима, сенаторы, создали фигуру, обладавшую сходным статусом, — великого понтифика. Этот пост могли занимать только патриции; впоследствии на него стали претендовать и выходцы из плебейских родов.

Портик — 1) Слово, которое автор выбрала для обозначения большого крытого крыльца, образующего вход в здание или храм. 2) Открытая галерея на колоннах. Портики служили излюбленным местом для торговли, обучения детей, деловых встреч. Портик Маргарита был назван так из-за торговцев жемчугом, которые облюбовали это место для своих сделок (margarita — «жемчуг»). Портик Метелла, прилегающий к храму Юпитера на Марсовом поле, вмещал конторы цензора и деловых людей Рима. В портике Минуция, расположенном у цирка Фламиния, находились конторы эдилов, ответственных за обеспечение Рима зерном.

Претор — второй по важности пост в римской cursus honorum магистратов (если исключить цензорство). В самом начале эпохи Республики два самых высших магистрата назывались преторами. Однако к концу IV в. до н. э. для описания этих магистратов стали использовать термин «консул». Много десятилетий в Риме существовал только один претор — вероятнее всего, городской (praetor urbanus). Во времена Гая Мария praetor urbanus отвечал исключительно за судебные процессы в границах Рима. Его власть считалась недействительной на расстоянии пяти миль от городской стены, и такой претор не имел права покидать Рим более чем на десять дней. Если оба консула отсутствовали в Риме, он считался старшим магистратом и мог созывать Сенат. Городской претор организовывал также защиту города в случае опасности.

В 242 г. до н. э. появился второй преторский пост — praetor peregrinus — для ведения дел между римскими гражданами и чужеземцами или между самими чужеземцами. Вскоре потребовалось еще два (227 г. до н. э.) — для управления появившимися в это время провинциями Рима, Сицилией и Сардинией. В 197 г. до н. э. число преторов увеличилось до шести — еще два претора управляли обеими Испаниями. Во времена Гая Мария преторов по-прежнему оставалось шесть. Сулла, став диктатором, увеличил число преторов до восьми (некоторые ученые считают, что это случилось еще при братьях Гракхах).

Принцепс Сената — лидер парламента. Цензор избирал на этот пост сенатора с незапятнанной репутацией и твердыми моральными принципами. Титул принцепса Сената не был пожизненным — он давался заново или подтверждался каждые пять лет, при смене цензоров. Марк Эмилий Скавр стал принцепсом в очень молодом возрасте и сохранял это звание даже тогда, когда исполнял обязанности консула (115 г. до н. э.), что было весьма нетрадиционным: человек, как правило, не мог претендовать на должность принцепса, пока не избирался цензором, а Скавр стал цензором лишь в 109 г. до н. э. Необычная карьера Скавра может рассматриваться либо как признак его выдающегося таланта, либо просто как следствие сложившихся обстоятельств. Возможно, Скавр оказался в те годы самым старшим из сенаторов-патрициев, пригодных для этой должности. Скавр оставался принцепсом до самой смерти.

Провинция — во времена ранней Республики — круг деятельности должностного лица. С III в. до н. э. — прежде всего подчиненные области вне Италии. Первыми провинциями во втором смысле этого слова были Сицилия, Корсика и Сардиния, затем Испания (Дальняя и Ближняя). Управление этими провинциями производилось преторами, при которых финансами ведал квестор.

Проконсул (лат. pro consule — на месте консула) — во времена Римской республики бывший консул, наместник провинции. Аналогично проконсулам, бывшие преторы управляли провинциями как пропреторы. Империй давался проконсулу, который только что закончил свой консульский срок, но все еще обладал статусом консула для управления провинцией или командования армией от имени Сената и народа Рима. Срок деятельности проконсула длился еще год после окончания консульства, но мог быть продлен до окончания военных действий.

Если назначенный управлять провинцией оказывался недостойным и провинция попадала из-за этого в сложную ситуацию, для восстановления порядка туда также посылали проконсула. В таком случае империй проконсула ограничивался территорией данной провинции и сроком, достаточным для усмирения там недовольных. Империй терял силу, когда вернувшийся переступал священную границу Рима — померий.

Проквестор — человек на службе у государства квестором, но не в звании квестора. Должность не обладала властью, но обычно человек, выбранный квестором, по личной просьбе губернатора, остающегося в провинции более года, мог оставаться при нем как проквестор (выполняющий обязанности квестора), пока его начальник не вернется домой.

Промагистрат — человек, исполняющий в Сенате обязанности магистрата, формально не являясь таковым. Значимыми были три магистратуры официального cursus honorum — квестор, претор и консул.

Пропретор — человек на службе у государства с полномочиями претора, но не в должности претора. Полномочия пропретора, как правило, предоставлялись после того, как магистрат заканчивал преторскую службу и уезжал управлять провинцией. Сроком пропреторства считался обычно год, но его можно было продлить.

Публиканы — сборщики налогов или общественных доходов Рима согласно заключенному контракту. Такие контракты заключали цензоры каждые пять лет. Публиканы образовывали компании. Обычно это были влиятельные старшие всадники.

Регия — дворец Нумы, небольшое сооружение на Римском Форуме, построенное еще в древности. Необычной формы постройка, ориентированная на север, служила канцелярией великого понтифика и штаб-квартирой коллегии понтификов. Это было святилище, в котором располагались святилища и алтари древних римских богов: Опы, богини плодородия, Весты и Марса, щитоносца и копьеносца. Там же великий понтифик хранил официальные документы.

Рем — брат-близнец Ромула, который помогал ему при основании города (постройка жилищ на Палатине и стены вокруг). Ромул убил Рема за то, что тот прыгал через борозду, обозначающую стену города, совершая тем самым святотатство.

Республика (лат. res publica — общее дело) — нечто соединяющее весь народ в единое целое, правительство, государство. Впрочем, это понятие римского государственного права соответствует современному понятию «государство» весьма приблизительно. «Республика» противопоставляется «частному достоянию», это совокупность прав и интересов всего римского народа в целом. Мы используем слово «республика» в значении «выборное правительство» (противопоставление монархии), однако было бы странно, если бы римляне эпохи зарождения Республики вкладывали в этот термин то же значение.

Римский календарь. Первоначально у римлян был лунный год в 10 месяцев, начинавшийся мартом и заканчивавшийся декабрем. Однако скоро — по преданию, при царе Нуме Помпилий или Тарквиний Древнем — римляне перешли к лунному году в 12 месяцев, содержавшему 355 дней. Для приведения его в соответствие с солнечным годом стали прибавлять время от времени лишний месяц (mensis intercalarius). Но все-таки гражданский год с праздниками, рассчитанными на известные времена года, совершенно не сходился с естественным годом. Окончательно календарь был приведен в порядок Юлием Цезарем в 46 г. до н. э.: он ввел солнечный год в 365 дней со вставкой одного дня в каждом четвертом году (юлианский календарь) и установил начало года с января. Год римляне определяли или именами консулов этого года, или порядковым числительным, считая от предполагаемой даты основания Рима — 753 г. до н. э. Этот год считался первым.

Месяцы обозначались теми же названиями, как и теперь, только июль и август назывались квинтилий (пятый) и секстилий (шестой) до времен императора Августа (названия «июль» и «август» они получили в честь Юлия Цезаря и Августа). В каждом из месяцев римляне считали столько же дней, сколько считается в настоящее время.

Отдельные дни месяца римляне обозначали не числами от 1 до 30 или 31, а по трем главным дням в каждом месяце, которые назывались календы (первый день каждого месяца), ноны (пятый) и иды (тринадцатый). В марте, мае, июле и октябре ноны были седьмым днем, а иды — пятнадцатым. (Первоначально в лунном месяце календы были днем новолуния, ноны — днем первой четверти луны, иды — днем полнолуния.) К этим словам название месяца прибавлялось как прилагательное: в январские календы, в декабрьские ноны, в мартовские иды.

Счет дней производился от этих дней назад: дни между календами и нонами обозначались: «такой-то день перед нонами»; дни между идами и календами следующего месяца обозначались «такой-то день перед календами следующего месяца». Дни перед нонами, идами и календами обозначались словом pridie (накануне): накануне январских нон — 4 января; накануне январских ид — 12 января. День, предшествующий этому кануну, назывался третьим днем перед нонами, идами, календами, так как римляне считали первым днем тот день, от которого начинали счет. День, предшествующий третьему дню, назывался четвертым днем, и т. д. При таком обратном счете доходили до одного из главных дней месяца; затем счет шел также назад от этого главного дня. В високосном году прибавочный день помещался между 23 и 24 февраля. Шестых чисел перед календами марта в таком году было два: простое и «двойное» (bissextus — отсюда и наше слово «високосный»).

Сутки римляне делили на две части по 12 часов в каждой: одну — от восхода солнца до захода, другую — от захода до восхода. Первый час — hora prima, второй — hora secunda и т. д. Но часто невозможно определить, имеется в виду начало часа или конец его. В разные времена года длина часа, т. е. 1/12 части дня между восходом и заходом и 1/12 части ночи между заходом и восходом, была различна. В военном лагере ночь делилась на четыре стражи по три римских часа в каждой.

Риторика — ораторское искусство, превращенное римлянами и греками в науку. Истинный оратор должен был строить свою речь по тщательно выработанным правилам, которые распространялись не только на произносимые слова. Важной составной частью этого искусства являлись жесты и позы. Существовали различные стили риторики: азиатский, более цветистый и драматический, и аттический, более сдержанный и наукообразный. Аудитория, собиравшаяся послушать публичные прения — будь они политическими или юридическими, — состояла в основном из ценителей ораторского мастерства. Зрители наблюдали за выступлением с изрядной долей скептицизма, поскольку знали все технические приемы ораторов, поэтому удовлетворить запросы этих знатоков было нелегко.

Род — союз людей, происходящих от одного общего предка. Связь каждого человека с его родом выражалась в наследовании родовых имен.

Роксоланы — сарматское кочевое племя, населяющее часть современной Украины и Румынии. Организованные в кланы, они вели кочевой образ жизни, кроме тех мест, где на них значительно повлияли прибрежные греческие колонии (в 6 и 7 вв. до н. э.), приучив к земледелию. Все народы, жившие вокруг Средиземного моря, считали их дикарями, но после того как царь Митридат VI завоевал их земли вокруг Эвксинского моря, он использовал их для своего войска, в основном как кавалерию.

Ромул — старший из близнецов-основателей Рима. После того как Ромул построил город на Палатине и убил брата, он определил место священного убежища (распадок между двумя вершинами Капитолийского холма), где могут укрываться те, кого преследуют за совершение преступления. Чтобы привлечь к своему городу женщин, Ромул устроил праздник, на который пригласил соседей Рима — сабинов. Когда те пришли, мужчины были перебиты, а сабинянки остались с победителями. В результате поселение сабинов стало частью растущего города Ромула. Ромул правил долго, но однажды отправился на охоту и не вернулся домой. Люди считают, что он был взят богами и сделался бессмертным. Позднее Ромул отождествлялся с богом Квирином.

Ростра — нос корабля, бронзовый или из мореного дуба. Эта деталь выдавалась вперед и использовалась в качестве тарана. Когда консул Гай Мений, плебей по происхождению, в 338 г. до н. э. разбил флот вольсков в гавани Анции, он переправил носы побежденных кораблей на Форум, к ораторской платформе, где проводились народные собрания. Этим он хотел подчеркнуть блеск своей победы. После этого ораторская платформа стала называться рострой.

Сабины — италийское племя, обитавшее в центральной Италии, к северу от Рима. Еще в IX в. до н. э. сабины населяли Квиринал и область в районе древних соляных копей Адриатики (где позднее прошла римская Соляная дорога). В эпоху правления сабинского царя Тита Тация произошло похищение сабинянок римлянами, после чего началась война. Однако женщины — сестры сабинов и жены римлян — прекратили сражение, после чего сабины частично переселились в Рим. Отличительными чертами сабинов считают независимый нрав и честность. Главными сабинскими городами были Реата, Нерсия, Амитерн.

Салии — коллегия жрецов бога Марса. Это название означало «прыгающие танцоры». Жрецов было двадцать четыре, в двух коллегиях по двенадцать человек, и они должны были быть патрициями.

Самниты — италийские племена, обитавшие в центральной и южной части Апеннин. Считаются потомками сабинов. Города самнитов были невелики и бедны (Бовиан, Кайета, Эклан). Два самых крупных самнитских города — Эзерния и Беневент — являлись латинскими колониями. В V в. до н. э. самниты после отступления этрусков захватили Кампанию, но были разгромлены римлянами в трех кровопролитных войнах. Во время Союзнической войны самниты сражались против Рима, и это закончилось почти полным их истреблением. Как и прочие италики, они получили гражданство в 88 г. до н. э.

Сарматы — народ, вероятно германцы, занимавший степи на северо-западной стороне Эвксинского моря — на территории современной Украины, хотя первоначально они жили к северу от реки Танаис (Дон). Это кочевой народ. Племенная культура допускала равенство между мужчинами и женщинами. Женщины посещали военные советы и были воинами. К последнему веку до н. э. из сарматов выделились самостоятельные народности, в том числе роксоланы и язиги, которые обосновались дальше на юге. Митридат использовал сарматов как кавалерию в своей армии.

Секстилий — август. См. Римский календарь.

Сенат — совет старейшин. Сенат существовал еще в эпоху царей. Римляне считали, что Сенат основал сам Ромул, собрав для этого сто патрициев. После образования Республики сенаторов стало триста за счет всадников и богатых плебеев. Членами Сената также пожизненно становились бывшие магистраты. В конце II в. до н. э. по закону Гая Гракха число сенаторов увеличилось до 600 человек. Со временем Сенат превратился в собрание бывших магистратов. Сенаторы в соответствии с теми должностями, которые занимали прежде (консулы, преторы, эдилы, трибуны, квесторы), делились на ранги и согласно этому разделению получали право выступать во время дискуссий. Сенат возглавлял принцепс. Рядовые сенаторы могли лишь голосовать, однако не имели права выступать.

Созывать Сенат могли только бывшие высшие магистраты. Посещать заседания Сената не считалось обязательным для всех сенаторов; тем не менее принципиальные вопросы могли решаться лишь при условии, что собран кворум. Сенат мог заседать лишь от восхода до заката солнца. Во время заседаний народного собрания Сенат не собирался. Если предмет обсуждения считался не слишком важным, голосование производилось простым поднятием руки; в остальных случаях — шариками (черными и белыми).

В функции Сената входило утверждение законов и результатов выборов, контроль деятельности магистратов, проблемы внешней политики, надзор за финансами и соблюдением священных ритуалов. Решение Сената называлось декретом и формально считалось рекомендацией, но постановления Сената имели силу закона — так же, как постановления центуриатных комиций и плебисциты.

Собрания Сената проводились в специально освященных местах, причем не всегда в курии. Церемонии в честь Нового года, например, проводились в храме Юпитера Наилучшего Величайшего, а собрания по вопросам войны — в храме Беллоны.

На протяжении всей истории члены Сената боролись за сохранение своих привилегий. Членство в Сенате находилось под контролем цензоров. Со времен Гая Мария стало традицией учитывать имущественный признак: сенатору необходимо было иметь по меньшей мере миллион сестерциев.

Сенат и народ Рима — латинская формула «Senatus populusque romanus», обозначающая римскую республиканскую государственность. Буквы S.P.Q.R. часто можно видеть на боевых значках, надписях, римских монетах, памятниках.

Сенаторы. По решению римских царей Сенат состоял из ста человек, называемых patres — «отцами». Во времена Республики в Сенат стали допускать всадников и плебеев, увеличив число сенаторов до трехсот, а позднее до шестисот человек. Подбор людей в Сенат был возложен на цензоров. В это же время появился термин «избранные» — «конскрипты» от лат. «conscribo» — избирать, поскольку цензоры избирали новых сенаторов. Ко времени Гая Мария эти два термина использовались совместно, и члены Сената стали называться «избранными отцами». В эпоху поздней Республики из пожизненных членов Сената, бывших магистратов и их потомков образовалось сенаторское сословие. Сенаторы носили особую тунику с широкой красной каймой на правом плече, обувь из темно-бордовой кожи и кольцо (в старину железное; позднее золотое; некоторые сенаторские семьи гордились своими железными кольцами и носили только их).

Сервий Туллий — шестой царь Рима и единственный латинянин среди царей. Считается, что он возвел Сервиеву стену и соорудил Агер — большой двойной крепостной вал у Эсквилинского холма. Создатель законов, просвещенный правитель, Сервий Туллий заключил договор между Римом и латинским союзом племен. Сервию Туллию приписывают также создание Сервиева законодательства, согласно которому римские граждане были разделены в соответствии с имущественным цензом.

Сестерций («половина трети») — мелкая римская серебряная монета достоинством в четверть денария. Счет обычно велся в сестерциях, хотя денарий, кажется, был в большем ходу.

Союзники — любой народ или отдельный человек, официально имеющие титул «друг и союзник римского народа». Титул давал некоторые торговые и политические привилегии. См. Италийские союзники.

Спинтер — актер римского театра, знаменитый исполнением вторых ролей. Назвать политического деятеля этим именем — значит поиздеваться над неэффективностью его поступков.

Стадий — греческая мера длины, примерно 185 м.

Субура — самый бедный и густонаселенный район Рима. Располагался к востоку от Форума, между Эсквилином и Виминалом. Очень длинная главная улица этого района называлась также Субурой. От нее отходили Малая Субура и улица Патрициев, которая шла в направлении Виминала. Субура состояла из отдельных кварталов; здесь жили самые разные люди (в том числе много евреев), они говорили на множестве языков и отличались независимым нравом.

Сципион Африканский — Публий Корнелий Сципион Африканский, родился в 236 г. до н. э. и умер в 184 г. до н. э. Еще очень юным он прославился в битвах против Ганнибала — при Тичино и Каннах. В возрасте 26 лет, будучи рядовым гражданином, несмотря на возражения Сената, получил от римского народа империй проконсула и был отправлен на борьбу с карфагенянами в Испанию. За пять лет сражений он проявил себя блестящим полководцем и завоевал для Рима две испанские провинции. Несмотря на противодействие сенаторов, в 205 г. до н. э. стал консулом и получил разрешение вторгнуться в Африку через Сицилию. И Африка, и Сицилия пали. За это Сципиона стали именовать Африканским. Его избирают цензором; в 199 г. до н. э. он становится принцепсом Сената, а в 194 г. до н. э. — снова консулом. Дальновидный Сципион предупреждал римлян, что Антиох III Великий, сирийский царь, готовит вторжение в Грецию. Когда это произошло, Сципион стал легатом у своего младшего брата Луция и сопровождал войско в сражениях против Антиоха. Катон Цензор был враждебно настроен к Сципиону, обвинял того в нарушении конституции и содействии карьере своих родственников и настаивал на том, что всех Корнелиев Сципионов необходимо изгнать из Рима, а особенно — Корнелия Сципиона Африканского и его брата. В 184 г. до н. э. Луций Корнелий Сципион был лишен статуса всадника. В этом же году Сципион Африканский уходит с поста принцепса Сената и вскоре умирает в уединении в своем поместье. Сципион Африканский был женат на Эмилии Павле; его дочь Корнелия стала матерью братьев Гракхов.

Талант — мера веса, обозначавшая груз, который один человек мог нести на себе (приблизительно 25 кг). В талантах подсчитывались крупные суммы денег или драгоценные металлы.

Тапробана — остров в Индийском океане (Шри-Ланка).

Тарпейская скала — ее точное расположение до сих пор не определено, но известно, что эту скалу можно было видеть с Нижнего Форума. С ростры можно было наблюдать, как со скалы сбрасывают казнимых. Предположительно это был выступ на вершине Капитолийского холма, непосредственно над острыми зубьями скальной породы. Традиционное место казни римских граждан, изменников и убийц, которых сбрасывали со скалы или принуждали прыгнуть самим. Плебейские трибуны особенно любили угрожать такой казнью сенаторам-оппозиционерам. В романе эта скала располагается неподалеку от храма Опы.

Театр. В республиканском Риме не было постоянно действующих театров. Поэтому их возводили заново перед каждой серией представлений. Деревянные конструкции представляли собой амфитеатры и сцены с кулисами, которые скрывали актеров, готовившихся показаться перед публикой. Сцена была такой же высоты, что и верхний ряд зрительских мест. После выступлений театр разбирали, части его продавали с аукциона, а деньги хранились в специальном фонде для постройки в будущем нового здания. Такой театр вмещал до десяти тысяч человек. Женщинам в театрах было запрещено сидеть рядом с мужчинами; представители сословия всадников занимали первые четырнадцать рядов. Публика любила театры, требовала представлений (предпочитали фарсы и мимы), протестовала против временного характера театров.

Теллус — древнеиталийская богиня земли. После того как закладной камень из храма Великой Матери в Пессинунте был доставлен в Рим в 205 г. до н. э., почитание Теллус сошло на нет. Теллус был посвящен огромный храм в Каринах, сначала процветавший, но в последнее столетие до н. э. уже заброшенный.

Тетрарх — начальник четвертой части любого государства или территории. Три трибы Галатии — толистобоги, трокмы и вольки-тектосаги — были поделены на четыре части каждая, и во главе каждой части стоял тетрарх.

Тиресий — герой мифа. Он подглядывал за купающейся Афиной. В наказание она лишила его зрения, но наделила даром предвидения. Так Тиресий стал самым знаменитым предсказателем в Греции. Однажды Тиресий наткнулся на двух спаривающихся змей. Обороняясь от них, он посохом убил самку. В тот же момент он превратился в женщину и стал знаменитой гетерой. Через семь лет на том же самом месте он убил змея и опять стал мужчиной.

Тога — одежда, которую разрешалось носить только гражданам Рима, мужская верхняя накидка из белой шерсти. Предполагают, что тога была некогда национальной одеждой этрусков. Тога представляла собой отрез ткани примерно два метра в длину и пять в ширину. Римляне носили тогу только в мирное время, поэтому в поэзии она стала синонимом покоя и мирной жизни. После полной драпировки тоги левая рука бездействовала, поскольку это могло сбить красивые складки; правая рука имела относительную свободу движений.

Существовали разные виды тоги. Toga alba (pura) — белая («чистая»), без пурпурной каймы, для частных лиц и молодежи. Toga virilis — одноцветная, которую носили юноши с 16 лет. Toga candida — белоснежная тога для претендентов на государственную должность. Toga praetexta — с пурпурной каймой, для должностных лиц или лиц, занимавших ранее выборную должность, и свободнорожденных детей обоего пола. Toga pulla — темная траурная тога. Toga picta — пурпурная, расшитая золотыми пальмами, для полководцев-триумфаторов. Такой же тогой во время триумфа украшали статую Юпитера Наилучшего Величайшего в храме на Капитолийском холме. Toga trabea — «пестрая» тога, которую носили авгуры и, возможно, понтифики. Имела пурпурную кайму по краю; по всей длине тоги чередовались красные и пурпурные полосы.

Триба. Во времена Ромула население города делилось на три трибы (племени). Эти трибы считались родовыми. Царь Сервий Туллий в середине VI в. до н. э. провел реформу, упразднившую старое деление на трибы. Вместо этого вся территория государства была поделена на округа, которые тоже стали называться трибами. В такую трибу входило все население округа, как патриции, так и плебеи. Город Рим и его окрестности населяли четыре городские трибы и семнадцать сельских. В процессе завоевания Римом Италии число триб возрастало. Всего насчитывалось тридцать пять триб. Тридцать одну из них составляло сельское население, четыре — городское. Шестнадцать наиболее древних триб носили имена патрицианских родов — это означало, что члены триб входили в данные патрицианские семьи или жили на принадлежащих им землях. Когда территория римских владений на Италийском полуострове стала расширяться, трибы сделались основой распространения римского гражданства. Колонии истинно римских граждан становились ядром новых триб. Последняя из триб возникла приблизительно в 241 г. до н. э.

Каждый член трибы мог отдать свой голос на собрании своей трибы. Голоса подсчитывались на этих собраниях, а затем вся триба выступала как единый член конфедерации. В результате 4 городские трибы, несмотря на многочисленность, в целом уступали 31 сельской. Количество голосовавших внутри трибы не имело значения. Голос сельской трибы значил не меньше, чем городской, поскольку почти все сенаторы и всадники принадлежали именно к сельским трибам как землевладельцы.

Триклиний — столовая. В обычной семье столовая представляла собой комнату с тремя ложами, расположенными буквой «П». Если смотреть со стороны входа, то левое от пустого центра ложе называлось lectus summus, центральное ложе в конце комнаты — lectus medius, а правое — lectus imus. Каждое ложе было довольно широким (свыше метра) и длинным (свыше двух с половиной метров). На одном из краев имелось изголовье. Перед каждым ложем стоял низенький столик во всю длину. Обедали лежа, облокотись на валик. Обедающие были без обуви, и перед трапезой им омывали ноги. Хозяин дома сидел в нижней части lectus medius; у изголовья располагался наиболее почетный гость дома, — это место называлось losus consularis. В описываемые времена женщины редко возлежали за столом рядом с мужчинами, не считая дам сомнительной репутации. Женщины дома сидели в свободном центре комнаты на прямых стульях, входя лишь тогда, когда вносили первое блюдо. Обычно они не пили вина.

Триумф — торжество в честь победителя-полководца. На проведение триумфа давал разрешение Сенат; поводом могла стать лишь очень достойная победа.

Трофеи — знак победы, первоначально — столб, украшенный захваченным у врага оружием. Римляне в знак победы создавали монументы на поле сражения или возводили их на горном перевале, как Помпей, а сами трофеи увозили в Рим. Затем трофеи посвящались богам и навсегда оставались в храме.

Туника — основной вид одежды почти во всем Средиземноморском регионе. У римлян туника представляла собой прямоугольное полотнище без швов. Горловина была круглой, реже прямоугольной. Рукава могли спускаться от плеч без шва или же были втачными. Тунику подвязывали ремнем или шнуром. Впереди она была сантиметров на десять длиннее, чем сзади. Всадники носили туники с более узкой красной полосой, сенаторы — с более широкой. Автор предполагает, что полосы располагались не на груди, как считается обычно, а на правом плече. Настенные росписи Помпеи позволяют видеть людей в тогах с широкой полосой, идущей вниз от правого плеча туники.

Тусканское море — Тирренское море.

Фалеры — круглые золотые или серебряные диски (75–100 мм в диаметре), украшенные гравировкой. Первоначально — сословные знаки всадников; со II в. до н. э. — военные награды. Их носили на ремне. Девять соединенных дисков (три ряда по три) надевались на кожаный нагрудник, сплетенный из отдельных ремешков, который обычно покрывал кирасу.

Фанний — имя римлянина, жившего в период приблизительно 150–130 гг. до н. э., который подвергал особой обработке папирус самого худшего качества и добивался тем самым значительного улучшения его качества. Братья Гракхи писали на «бумаге Фанния». Она была гораздо проще в изготовлении, чем обычный папирус, и значительно дешевле.

Фасции — пучки прутьев, связанных наискось красным кожаным ремешком. Изначально это была эмблема этрусских владык. Ее использовали в общественной жизни Рима эпохи Республики и Империи. Ликторы носили фасции как знак империя, выступая перед магистратами, занимавшими высокое положение. Внутри священных границ города для таких пучков нарезали лишь прутья — чтобы показать, что курульный магистрат стремится лишь сдерживать и пресекать нарушения; вне границ померия в этот пучок вставляли также топор, дабы напомнить о праве курульного магистрата карать. Количество фасций свидетельствовало об уровне империя: у диктатора их было 24, у консула и проконсула — 12, у претора или пропретора — 6, у курульного эдила — 2.

Фезулы — город, основанный этрусками еще до могущества Рима. Вероятно, поэтому всегда считался частью Этрурии. Фактически он лежал к северу от реки Арн, там, где официально была Италийская Галлия.

Фециалы — коллегия жрецов богини войны Беллоны. Хотя быть назначенным фециалом означало большую честь, во время поздней Республики фециалы не осуществляли церемонии объявления войны или заключения мира от имени Беллоны. Август, внучатый племянник Цезаря, вернул коллегии эти обязанности.

Фламин — жрец старейших римских богов. Фламины появляются еще при царе Нуме Помпилии. Всего насчитывалось пятнадцать фламинов: три старших и двенадцать младших. Старшие фламины, происходившие только из патрицианских семей, служили Юпитеру (Dialis), Марсу (Martialis) и Квирину (Quirinalis). Двенадцать прочих — другим божествам. За исключением flamen Dialis, ни у кого из них не было четко очерченного круга обязанностей. Трое старших жрецов имели право содержать свои дома за счет государства, поскольку считались самыми древними жрецами Рима.

Flamen Dialis — специальный служитель Юпитера, главный из пятнадцати фламинов. Со всех сторон flamen Dialis был окружен многочисленными запретами. Его супруга flaminica была связана теми же ограничениями.

Фортуна — богиня счастья, удачи, счастливого случая, судьбы. Культ этой богини зародился в Лации. Фортуну изображали с рогом изобилия, с рулевым веслом, колесом, на шаре, который катится по земле или свободно парит в воздухе. Фортуну чтили под разными именами (например, Фортуна счастливого возвращения домой, Фортуна удачного плавания), она выступала как покровительница отдельных людей, целых местностей или событий.

Форум — центр политической и культурной жизни римского города (площадь для Народного собрания, для отправления правосудия, местонахождение наиболее значительного храма). Самым известным был Римский Форум. Первоначально он располагался вне города между Капитолием, Палатином и Эсквилином, но постоянно разрастался, украшался все более роскошными храмами, триумфальными арками, памятниками. Также это слово обозначало рыночную площадь.

Фракия — область на юго-востоке Балканского полуострова, простиравшаяся от Карпат до Эгейского моря и от Черного моря до реки Аксий (Вардар), служившей границей между Фракией и Македонией. До римской оккупации эта территория оставалась местом проживания союзных германо-кельто-иллирийских племен, называвших себя фракийцами. Греки и римляне считали эти народы варварскими. После войн с Атталидами в 129 г. до н. э. Эгейское побережье попало в зависимость от Македонии. Построив Эгнациеву дорогу, связавшую Адриатику и Геллеспонт, римляне стали нуждаться в обороне этого важного пути, благодаря которому они имели теперь возможность быстро перебросить войска из Италии в Малую Азию. Самый большой город Фракии — старая греческая колония Византий.

Фракция — термин, наиболее применимый к приспешникам римского политика. Никоим образом эти люди не могут называться партией в современном смысле этого слова. Фракции формировались вокруг людей, обладающих auctoritas и dignitas и свидетельствовали, что этот человек может привлекать и удерживать последователей. Политической идеологии и линии партии как таковой не существовало. По этой причине автор избегает (и будет избегать в дальнейшем) названий «оптиматы» и «популяры», потому что они дают современному читателю неверное видение.

Фригия — наиболее дикая и наименее обитаемая территория Малой Азии. Предполагалось, что в чащобах или на деревьях Фригии живут нимфы, дриады, сатиры и другие мифологические существа. Население Фригии считалось таким беззащитным, что его легко можно обратить в рабство. Фригия принадлежала к внутренним областям Вифинии. После войн, последовавших за передачей Пергамского царства Риму, проконсул Маний Аквилий продал большую часть Фригии царю Понта Митридату V, а прибыль от сделки забрал себе.

Ценз (лат. оценка) — процедура определения состояния (величины имущества) всех граждан Рима. Она производилась каждые пять лет и входила в обязанности цензоров. Цензоры классифицировали граждан в соответствии с их цензовым разрядом-классом. На основании переписи производилось налогообложение и призыв в армию. Требовалось записать полное имя гражданина, место его рождения, имя отца или бывшего хозяина, возраст, собственность, количество земли, скота, рабов, имущества. Эти данные лично, под клятвой, сообщал каждый гражданин. На основании данных ценза гражданин оставался в своем цензовом классе или переводился в другой. Уклонение от ценза или предоставление неверных данных было государственным преступлением. В списке граждан делались пометки (nota), указывающие на уменьшение гражданских прав и причины такого взыскания. Когда работы по переписи завершались, совершался lustrum — всенародное очистительное жертвоприношение. После этого все изменения, сделанные во время ценза, обретали силу закона.

Цензор — важнейший из римских магистратов, бывший консул, зарекомендовавший себя как хороший политик. Цензоров избиралось два на срок в пять лет. Их основная работа — ценз граждан не только в Риме, но и по всей Италии и в провинциях и ценз конюшен — производилась в первые восемнадцать месяцев этого срока. Кроме того, цензоры подбирали людей в Сенат и проверяли его работу, следили за соблюдением имущественных прав, руководили общественными работами, подписывали государственные соглашения. Цензоры не обладали империем и не сопровождались ликторами.

Центурион — командир центурии. Римский полководец скорее будет горевать о потере центуриона, нежели военного трибуна. Среди центурионов существовала иерархия: самый младший командовал группой из восьмидесяти солдат и двадцати нестроевиков, самый старший — первой центурией и всей когортой. Дальнейшая военная карьера центуриона была возможна лишь в особых случаях. Центурионы составляли костяк армии, ее «скелет» и основу. Обычно центурионы выслуживались из рядовых солдат или назначались полководцем (даже без выслуги лет).

Центурия — любая группа из ста человек, а также основная единица римского войска, состоящая из ста человек. Классы, участвующие в Центуриатном собрании, тоже были разделены на центурии, которые в связи с ростом населения содержали обычно гораздо больше ста человек.

Цирк — увеселительные заведения, где нередко происходили важные события общественной жизни Рима. В цирках происходили состязания колесниц. Снаружи цирк окружали портики, внутри имелись ярусы сидений, полностью окружавшие беговые дорожки. Длинный узкий путь был разделен в центре барьером, точки поворота колесниц обозначались коническими камнями на его концах.

Самый древний цирк — Большой — был построен еще седьмым царем Рима Тарквинием Гордым. Он был самым крупным в Риме, имел общую длину 600 м и ширину 150 м. Он занимал целый район между Палатинским и Авентинским холмами. Во времена Республики туда допускались только римские граждане; женщинам в цирке позволялось сидеть рядом с мужчинами.

Цирк Фламиния находился на Марсовом поле, недалеко от Тибра и овощного рынка. Построен в 221 г. до н. э. Иногда служил местом проведения комиций — в тех случаях, когда народное собрание должно было собираться вне священных границ города. В этом цирке было возведено несколько храмов, один из которых был посвящен Вулкану. Тут же находился храм Геркулеса и Девяти Муз. Цитрусовое дерево — наиболее ценимая в Романском мире древесина для изготовления мебели. Вырезается из больших утолщений в корневой системе похожего на кипарис дерева, которое растет на возвышенностях Северной Африки. Хотя его и называли цитрусовым, по ботаническим признакам оно не принадлежит ни к апельсиновым, ни к лимонным деревьям. Дошедшие до наших дней чаши, вырезанные из этой древесины, подтверждают, что цитрусовое дерево является самым высококачественным материалом в мире.

Эвксинское море — современное Черное море. Из-за огромного количества впадающих в него рек (особенно в те времена, когда объем воды не регулировался плотинами) Эвксинское море содержало меньше соли, чем другие моря. Течение воды всегда шло через проливы Фракийский Боспор и Геллеспонт из Эвксинского моря в Средиземное, поэтому из Эвксинского моря было легко уплыть, но было трудно в него попасть.

Эдил — один из четырех римских магистратов, границы деятельности которого ограничивались исключительно Римом; действовали два плебейских и два курульных эдила. Судя по названию должности («эдис» по-латыни — храм), они были попечителями храмов и распоряжались государственной казной, находившейся в них. Должность плебейских эдилов была учреждена впервые в 493 г. до н. э., чтобы помогать народным (плебейским) трибунам в выполнении их обязанностей — защите прав плебса. Вскоре им было поручено наблюдение за городскими постройками и хранение архивов плебисцитов. Должность курульных эдилов была создана в 367 г. до н. э., чтобы дать патрициям возможность участвовать в работе по надзору за общественными зданиями и архивами. Однако на должность курульных эдилов могли избираться как патриции, так и плебеи.

Все четверо эдилов начиная с III в. до н. э. были ответственны за состояние римских улиц, водопровода, канализации, общественных сооружений, лавок, систему мер и весов, проведение общественных мероприятий, раздачу хлеба. Они имели право налагать штраф на горожан за нарушения по отношению к вверенным им объектам и обязанностям и использовать эти деньги для организации игрищ. Пост эдила не был одной из обязательных ступеней cursus honorum, но благодаря участию в организации игр и празднеств он служил прекрасной возможностью завоевать популярность народных масс.

Эллинский, эллинизированный — термины, относящиеся к распространению на Восток греческой культуры и обычаев после завоеваний Александра Великого. Эллинизация включала в себя стиль жизни, архитектуру, одежду, промышленность, правление, торговлю и собственно греческий язык.

Эней — сын царя Анхиза и богини Венеры. Покинув горящую Трою с престарелым отцом на плечах и святыней города — палладием (изображением вооруженной богини Афины) — в руках, Эней после множества приключений добрался до Лация, где породил истинных римлян, став их предком. Вергилий говорит, что сын Энея Юл первоначально носил имя Асканий и был отпрыском его троянской жены Креусы, которую Эней привез с собой из Трои. Согласно Ливию, Юл — сын Энея от латинской жены Лавинии. Неизвестно, чему верили Юлии времен Цезаря. Я придерживаюсь точки зрения Ливия, который в целом представляется более надежным источником, чем Вергилий.

Эпикуреец — последователь философской школы, основанной греком Эпикуром приблизительно в начале III в. до н. э. Эпикур проповедовал принципы одного из направлений гедонизма (наслаждения жизнью), настолько утонченного, что оно почти смыкалось с аскетизмом. Удовольствие, испытываемое человеком, должно было стать таким изощренным, длительным и экстравагантным, что неумеренность попросту разрушала его. В Риме это учение претерпело значительное видоизменение. Римский аристократ мог именовать себя эпикурейцем, занимаясь одновременно общественной карьерой. Во времена поздней Республики основным наслаждением эпикурейцев была еда.

Эритрейское море — современный Персидский залив.

Этнарх — греческое название городского магистрата.

Этрурия — царство этрусков, которое включало широкие прибрежные равнины северо-западной части полуострова Италия от Тибра на юге до Арно на севере. Язык этрусков остается загадкой для ученых. На этом языке сохранились короткие надписи, имеющие ритуальное значение, однако прочесть их не удается.

Югер — единица измерения площади земли, принятая в Риме. 1 югер составляет примерно 0,623 акра или 0,252 гектара. Чтобы получить искомую площадь в акрах, надо разделить число югеров на 2, в гектарах — на 4.

Юл — сын троянского героя Энея. Невыясненным остается, кто была его мать — троянка Креуса или латинянка Лавиния. Нам неизвестно также, какую из двух супруг Энея считал матерью Юла патрицианский род Юлиев. Юлии были потомками Энея, то есть самой богини Венеры, которая была матерью этого троянского героя. Если считать, что между бегством Энея из Трои и рождением Гая Юлия Цезаря прошло столько же времени, сколько между вторжением Вильгельма Завоевателя в Англию и современными англичанами, возводящими свою родословную к каким-нибудь норманнским рыцарям, то почему бы Цезарям не считать себя прямыми потомками богов?

Юнона Монета («Советчица») — Юнона Предостерегающая, Советующая, Напоминающая. Именно ей были посвящены те самые гуси, которые разбудили своим криком Марка Манилия в тот момент, когда галлы попытались захватить Капитолий в 390 г. до н. э. В подиуме храма располагался монетный двор — отсюда слово «монета» для обозначения денег.

СЛОВАРЬ ЛАТИНСКИХ ТЕРМИНОВ

Absolvo — невиновен.

Adrogatio — законный акт усыновления. Когда в результате adrogatio статус усыновленного изменялся с патриция на плебея или с плебея на патриция, церемония должна была проходить в Куриатном комиции, где тридцать ликторов, представлявших тридцать римских курий, являлись свидетелями усыновления и утверждали lex curiata о согласии на усыновление.

Ager publicus — государственный (общественный) земельный фонд; первоначально — земля римской городской общины. До ранней эпохи Империи все государственные земли в Италии были распределены между римскими гражданами и являлись частной собственностью. Ager publicus в римских провинциях мог передаваться в пользование отдельным лицам, однако юридически эта земля оставалась собственностью римского народа. Большая часть этих земель была приобретена в результате завоевания или изъятия ее у лиц, обвиненных в нелояльности. Такая земля раздавалась в аренду государством (контроль за раздачей земель в аренду осуществлял цензор). Наиболее знаменитый и значительный надел находился в Кампании; после того как кампанцы примкнули к Ганнибалу, вся их земля была объявлена ager publicus.

Amicitia — состояние официальной дружбы между семьями равного статуса. (При неравном статусе отношения складывались по типу «клиент — патрон».) Такая дружба была традиционной и переходила в семьях от поколения к поколению.

Auctoritas — труднопереводимый латинский термин, включающий в себя такие понятия, как власть, положение в обществе, звание, влияние, значительность, авторитет, ручательство, надежность, достоверность. Прежде всего этим словом обозначается способность влиять на события при помощи личной репутации. Этим качеством обладали все магистраты, принцепс Сената, великий понтифик, консуляры, а иногда и наиболее важные частные лица.

Auguraculum — место на Капитолии, где вновь выбранные консулы проводили ночь перед церемонией инаугурации, наблюдая за небом.

Ave — приветствие («здравствуй» или «прощай» в зависимости от обстоятельств).

Bona Dea — Благая богиня, древнеиталийское божество плодородия и изобилия. В честь ее римские матроны при участии весталок справляли ежегодные празднества в доме консула или претора (в начале мая и в начале декабря; второе празднество считалось более важным).

Boni — буквально «хорошие люди». Так называли ультраконсервативную фракцию в Сенате.

Coercito — право курульного магистрата добиваться выполнения своих приказов с помощью принудительных мер. Гражданин не мог подавать апелляцию против магистрата, использующего coercito (исключение составляли плебеи, и то лишь в тех случаях, когда они обращались за защитой ко всем десяти плебейским трибунам). Обычными мерами были штрафы или конфискация имущества. Физические наказания применялись чрезвычайно редко.

Confarreatio — самый торжественный и священный из трех видов бракосочетания, к которому допускались только патриции. Confarreatio совершалось в присутствии великого понтифика, flaminies Dialis (жрецов Юпитера) и десяти свидетелей. В жертву Юпитеру приносился хлеб из полбы. Невеста передавалась из рук отца в руки жениха — это подчеркивало полную зависимость римской патрицианки. По этой причине обряд confarreatio не имел большой популярности, поскольку при заключении других видов брака женщина получала больше прав и возможностей. Кроме того, этот обряд не допускал развода — на труднейшую процедуру расторжения подобного брака (diffarreatio) решались только тогда, когда не оставалось никакого другого выхода.

Contio — предварительная встреча членов народного собрания для того, чтобы обсудить обнародование выдвигаемого закона или другие дела, стоящие перед собранием. Все три вида народных собраний должны были заблаговременно обсуждать предпринимаемые ими шаги, хотя при этом не проводилось голосования.

Cunnus — грубое латинское ругательство, обозначающее женские гениталии.

Cursus honorum — путь чести, карьера; очередность продвижения должностных лиц по службе, сложившаяся постепенно в Римской республике в рамках обычного права и закрепленная затем законами lex Villia annalis (180 г. до н. э.) и lex Cornelia Sullas (81 г. до н. э.). «Путь чести» в Сенате начинался с должности квестора; затем следовали должности народного трибуна или эдила, претора и наконец консула. Назначение путем выборов на определенную должность лимитировалось также минимальным возрастом, начиная с которого лицо могло быть избранным на пост. Собственно, должность эдила или народного трибуна не входила в «путь чести», однако большинство сенаторов, желающих стать консулами, хорошо отдавали себе отчет в том, что для привлечения внимания избирателей им необходимо отслужить некоторое время в качестве эдила или трибуна.

Custos — официальное лицо, надзиравшее за процедурой голосования в комициях.

Dignitas — достоинство, представительность, великолепие, благородство. Специфическое римское понятие, которое включало в себя понятие о личной доле участия человека в общественной жизни, его моральных ценностях, репутации, уважении, которым он пользуется среди окружающих. Этим качеством римский аристократ чрезвычайно дорожил и всячески его поддерживал. Чтобы отстоять его, он был готов отправиться на войну или в изгнание, покончить с собой или подвергнуть каре жену или сына.

Ecastor (ессе + Castor) — «Клянусь Кастором!», самое сильное выражение эмоций, приличествующее женщинам.

Edepol (ессе + deus + Pollux)— «Клянусь Поллуксом!», самое сильное выражение эмоций, позволенное мужчинам в присутствии женщин правилами хорошего тона.

Fellator — латинское ругательство, обозначает мужчину, который сосет пенис.

Feriae — религиозные праздничные дни. Хотя присутствие на общественных церемониях в такие праздники не было обязательным, по традиции требовалось, чтобы бизнес, труд и судебные процессы не осуществлялись и чтобы люди избегали ссор, даже личных. Все остальное из обычных занятий в праздник разрешалось рабам, а также некоторым животным, включая волов, но исключая лошадей.

Feriae Latinae — ежегодный праздник на горе Альбан. Дата празднования не была нефиксированной, ее устанавливали новые консулы в первый день Нового года на собрании Сената, проводившемся в храме Юпитера Наилучшего Величайшего, покровителя Латия.

Flamen Dialis — см. Фламин.

Imago — восковые изображения предков; разрисованная маска с искусно приклеенными волосами. Такие маски потомки хранили в особом ларе, сделанном в виде миниатюрного храма. Лари держали в атрии, возле алтаря лар и пенатов — хранителей дома. Эти маски были объектами почитания. Когда в семье патриция кто-либо умирал, на похороны приглашались специальные актеры, которые надевали эти маски и представляли таким образом предков покойного в похоронной процессии. Каждый член семьи, достигший высокого положения (ставший консулом, великим понтификом), удостаивался этой чести: с него снимали восковую маску и добавляли к прочим.

Imperium maius — такая высокая степень полномочий, что обладатель их имел власть над действующим консулом.

In absentia — в отсутствие. В контексте данной книги — кандидатура на должность, одобренная Сенатом (и народом, если необходимо), выборы которой проводятся в отсутствие самого кандидата. Он мог ожидать итогов голосования на Марсовом поле, поскольку его полномочия не разрешали ему пересечь померий, как это было в случае Помпея и Красса в 70 г. до н. э. Или он мог быть в это время на военной службе в провинции, как в случае Гая Меммия, когда он выбирался квестором.

In suo anno (в свой год) — фраза использовалась в случае, если человек получал курульную должность именно в том возрасте, который предусмотрен законом и обычаем. Быть претором и консулом «в свой год» было большой честью, ибо это означало, что человек победил на выборах с первой же попытки. Много консулов и немало преторов должны были по нескольку раз выставлять свои кандидатуры, прежде чем добивались должности. Другим мешали обстоятельства попытаться получить курульную должность при достижении должного возраста. Те, кто манипулировал законом, чтобы получить должность раньше срока, не имели права прибавлять к должности фразу «in suo anno».

Irrumator — латинское ругательство, обозначает мужчину, у которого сосут пенис.

Lectus imus — см. Триклиний.

Lex — закон; слово использовалось также для обозначения плебисцита, принимаемого трибутным собранием. Закон не считался действительным, пока его не выбивали на камне или не отливали в бронзе и не помещали в специальный склеп, находящийся за храмом Сатурна. Однако ясно, что время хранения таблицы в склепе было весьма невелико: там не могли бы поместиться списки всех законов, на которых покоилось римское право. Без сомнения, таблицы с законом лишь вносили в священное помещение, а впоследствии держали в одном из специальных хранилищ.

Lex Caecilia Didia — под этим названием существовали два закона, но только один из них упоминается в этой книге. Принятый консулами в 98 г. до н. э., этот закон постановлял, что между первым contio (обсуждением закона) и его утверждением с помощью голосования на народном собрании должно пройти три рыночных дня. Существуют различные мнения по поводу того, какой это составляет период — 24 дня или 17 дней.

Lex Domitia de sacerdotiis — закон, проведенный в 104 г. до н. э. Гнеем Домицием Агенобарбом, который исполнял в это время обязанности народного (плебейского) трибуна. Согласно этому закону, будущие члены коллегий жрецов и авгуров стали избираться на специальном собрании триб, состоявшем из семнадцати членов.

Lex Plautia Papiria — закон, принятый в 89 г. до н. э. как добавочная мера, поддерживающая закон Луция Цезаря, дающий римское гражданство италийским союзникам, не принимавшим прямого участия в Италийской войне. Lex Plautia Papiria гласил, что житель Италии, не поднимавший оружия против Рима, может получить полное римское гражданство, если в течение 60 дней после принятия закона обратится к римскому претору.

Lex regia — закон, проведенный одним из царей Рима. Поэтому такой закон старше любого республиканского закона. Большинство их еще действовали в конце Республики, поскольку римлянам не свойственно было аннулировать законы.

Lex rogata plus quam perfecta — закон, формулируемый на собрании магистратом, который созвал собрание. Закон не только считал недействительным совершенное деяние или предыдущий закон, но и обеспечивал наказание лиц, совершивших деяние или использовавших данный закон.

Lex Villia annalis — проведен в 180 г. до н. э. плебейским трибуном Луцием Виллием. В этом законе определялся возраст, начиная с которого человек мог быть избран на должность курульного магистрата (30 лет — претор, 42 года — консул), и срок, который должен пройти между временем пребывания на посту претора и консульством, между двумя сроками на посту консула для одного лица и т. д.

Mentula — грубое латинское ругательство, обозначающее мужские гениталии.

Metae — колонны или обелиски на каждом конце spina (см.).

Mola salsa — священный пирожок из полбы (мелкой белой пшеничной муки), смешанной с водой и солью, без дрожжей. Такие пирожки пекли весталки. Непорочные жрицы Весты должны были сами вырастить и убрать пшеницу, сами выпарить соль и принести воду из колодца Ютурны.

Mos maiorum — обычаи предков.

Municipium (мн. число municipia) — сначала — регионы в пределах Италии. Эти земли считались союзными Риму, но жители их не являлись римскими гражданами. После того как все народы Италийского полуострова обрели римское гражданство, слово municipium стало обозначать город с окрестностями, сохранивший некоторые из своих функций самоуправления и имевший общественные земли. Такие города выбирали своих магистратов, имели свои архивы и источники дохода. Но их инспектировали префекты, присланные из Рима, по всей вероятности Сенатом.

Nefas esse — «считается святотатством», юридический термин.

Opus incertum — один из самых старых способов, с помощью которых римляне возводили стены. Их внешние стороны делались из небольших, неправильной формы камней, соединенных строительным раствором. Внутри оставалась полость, заполняемая строительным раствором, состоящим из черного поццолана (вулканического шлака) и извести, смешанных с мусором и мелкими камнями. Даже во времена Суллы opus incertum был наиболее популярным способом постройки стен. Такие стены, очевидно, были также дешевле кирпичных.

Pater familias — глава семьи, чье отеческое право предоставляло ему неограниченную власть над детьми, чуть более ограниченную — над женой и абсолютную — над рабами. Только pater familias имел юридическое право собственности; все приобретенное сыновьями или рабами принадлежало ему. Сыновья могли освободиться от власти отца процедурой эмансипации, а дочери — вступив в брак. Власть главы семьи не была ограничена законом. С середины II в. до н. э. с оговорками ввелись ограничения злоупотребления властью в отношении рабов. При Республике власть главы семьи смягчилась под влиянием общественного мнения.

Peculium — сумма денег, уплаченная как жалованье или регулярно выдаваемая человеку, который не может их заработать законно, — например, рабу или несовершеннолетнему ребенку, которому полагаются проценты. Поэтому эти деньги находились у опекуна или хозяина до тех пор, пока истинный собственник не сможет сам распоряжаться своим имуществом.

Perduellio — государственная измена. До тех пор пока сначала Сатурнин, а затем Сулла не дали новое определение термина «измена» и не провели новые законы о предательстве, perduellio было единственной формой измены, существующей в римском праве. Это преступление, упомянутое еще в Двенадцати таблицах, требовало сложно организуемого судебного процесса, проводимого Центуриатным комицием. Приговор — смертная казнь на кресте, привязанном к «несчастливому» (не приносящему плодов) дереву.

Pipinna — пенис маленького мальчика.

Praefectus fabrum — «наблюдающий за обеспечением». Один из наиболее значительных постов в римской армии, который занимало гражданское лицо, выдвинутое на этот пост военачальником. Praefectus fabrum отвечал за снаряжение и обеспечение армии, заключал договоры о поставках, вследствие чего этот пост был весьма значительным и, если его занимал не кристально честный человек, способствовал обогащению его обладателя. Пример praefectus fabrum Цезаря, гадетанец Луций Корнелий Бальб показывает, как могущественна была эта фигура в армии.

Praetor peregrinus, praetor urbanus — см. Претор.

Primus pilus — старший центурион легиона, командир первой центурии первой манипулы легиона. Такого поста военный достигал после долгой череды повышений, часто выдвигаясь из рядовых.

Pronuba — почетная матрона на свадьбе. Это должна быть женщина, которая была замужем только один раз.

Rex Sacrorum — во времена Римской Республики второй по значению член коллегии понтификов, «царь священнодействий». По традиции, уходящей корнями во времена царей Рима, он должен был быть патрицием и его жизнь ограничивалась таким же количеством запретов, как и у фламина Юпитера.

Senatus consultum de re publica defendenda (декрет Сената по защите Республики) — декрет, изданный в 121 г. до н. э., когда Гай Гракх прибег к насилию, чтобы предотвратить отмену своих законов. Видя опасность гражданской войны, Сенат издал декрет. Этот ультимативный декрет (Цицерон укоротил его название до senatus consultum ultimum) провозглашал верховенство Сената и фактически объявлял военное положение. Собственно говоря, это был способ избежать назначения диктатора.

Spina — центральная разделительная полоса арены цирка.

Strigilis — тупой, похожий на нож инструмент с кривым лезвием, использовался для соскабливания пота и грязи с кожи при принятии горячей ванны.

Toga praetexta, toga virilis — см. Тога.

Tribuni aerarii — люди со статусом всадника, чей ценз в 300 000 сестерциев делал их ниже всадников с цензом в 400 000 сестерциев.

Verpa — грубое ругательство, обозначающее мужской половой орган в эрегированном состоянии; имеет гомосексуальный оттенок.

Content

Маккалоу Колин Женщины Цезаря

Колин Маккалоу «Женщины Цезаря»

СПИСОК КАРТ И ПЛАНОВ

ЧАСТЬ I ИЮНЬ 68 Г. ДО Р. Х. — МАРТ 66 Г. ДО Р. X

ЧАСТЬ II МАРТ 73 Г. ДО Р. X. — КВИНТИЛИЙ (ИЮЛЬ) 65 Г. ДО Р. X

ЧАСТЬ III ЯНВАРЬ 65 Г. ДО P. X. — КВИНТИЛИЙ (ИЮЛЬ) 63 Г. ДО Р. X

ЧАСТЬ IV 1 ЯНВАРЯ — 5 ДЕКАБРЯ 63 Г. ДО P. X

ЧАСТЬ V 5 ДЕКАБРЯ 63 Г. ДО Р. X. — МАРТ 61 Г. ДО Р. X

ЧАСТЬ VI МАЙ 60 Г. ДО P. X. — МАРТ 58 Г. ДО P. X

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

СЛОВАРЬ-ГЛОССАРИЙ

СЛОВАРЬ ЛАТИНСКИХ ТЕРМИНОВ