Кудряшов Кирилл

Эпидемия FV

Кирилл Кудряшов

Эпидемия FV

Женя

Голова болела. Не то чтобы нещадно, не то чтобы невыносимо, но как минимум весьма неприятно. Нормальное состояние для понедельника…

Народ на остановке пришел в движение — не иначе, почуял приближающийся автобус. Женя не раз поражался этому чувству, в котором было что-то от предчувствия, а что-то и от телепатии. Не то люди ощущали приближение автобуса на каком-то субатомном уровне (то ли через ноги передавалась дрожь асфальтового полотна, то ли уши улавливали знакомое ворчание двигателя), не то неосознанно поддерживали некую телепатическую связь с водителем. Он и сам чувствовал, что тревога не ложная, что вожделенное транспортное средство где-то рядом.

Автобус подкатил к остановке, не слишком гостеприимно распахнув двери. «Входите, пассажиры дорогие, если сможете, конечно». Из передней двери, остановившейся прямо перед Женей, торчала чья-то задница, при чем не просто торчала, а основательно выпирала наружу, заставляя поразиться тому, что двери вообще сумели закрыться. На мысли о том, что хочешь — не хочешь, а забираться внутрь все равно придется, голова отреагировала острой болью в висках…

Народ привычно двинулся к автобусу. Завсегдатаи этой остановки, которых Женя даже запомнил в лицо за последний год, на ходу разминали руки и плечи, готовясь к штурму. Те же, кого нелегкая судьба случайно занесла Сосновку ранним утром понедельника, испуганно отшатнулись в сторону, признавая, что забраться в автобус им не по силам.

Женя тоже предпочел бы постоять в сторонке еще пяток минут, дожидаясь следующего автобуса, а не мять пиджак, втискиваясь в эту давку, но… Проблема заключалась в том, что следующий автобус придет не через пять минут, а через двадцать, да и то если повезет. А этих двадцати минут у него не было…

Ничего, не впервой…

Левая рука на левый поручень, правая — на правый… Проталкивать стоящих на ступенях пассажиров приходилось в лучшем случае собственным пузом, а в худшем — тем, что находится пониже этого самого пуза.

Хорошо сейчас Лехе и Сергею в Серегином джипе! Впрочем, пробка на подъездах к центру уравняет всех. Все будут стоять как миленькие!

Кто-то ворчал, что ему отдавили ногу. Кому-то попали в ухо зонтиком… Привычное начало рабочего дня. Запах перегара, плывущий по салону, запотевшие окна, не смотря на то, что на улице как минимум плюс десять.

Определенно пора покупать если не машину, то, как минимум, мотоцикл. А что, хорошая идея! Свой транспорт, и никаких пробок. Зимой, правда, или в дождь, ездить будет очень весело! Всем хороша Сосновка — чистый и, как там в песне поется, весь покрытый зеленью, спальный район, и от центра-то всего пол часа езды, если без пробок, конечно… Вот только почему же сюда нормально транспорт-то не ходит? Хотя бы по утрам!

— Молодой человек, вы выходите? — довольна милая, пусть и изрядно помятая девушка явно обращалась к нему.

— Я? — глупый вопрос. Когда стоишь в дверях, к кому еще могут обращаться? — Нет, но вас выпущу!

Девушка согласно кивнула. Поменяться с ней местами нереально, слишком мало места и много народу. Проще выйти и вновь зайти… Наверняка те двое, что стоят на ступеньках в дверях тоже понимают это. У них, собственно, и выбора-то нет — их просто вынесут.

Автобус замедлил ход, подъезжая к остановке, и, наконец, остановился, открыв двери. Паренек, стоявший у самых дверей не вышел — выпал, стоило створкам разойтись в разные стороны. А вот похмельного вида мужик, стоявший на второй ступеньке, попытался вжаться в стенку, что при его комплекции позволило бы пройти мимо него разве что пятилетнему ребенку.

— Будьте добры, выпустите меня! — как мог вежливо обратился к нему Женя.

— Дык это… проходите!

Господи, ну почему создавая этот мир, ты создал так много идиотов? Ну неужели нельзя было населить его нормальными людьми? Или никакого Бога нет, и человек действительно произошел от обезьяны? Это, пожалуй, объясняет все. Кто-то произошел, а кто-то еще находится в процессе эволюционирования.

Ну хорошо! Выходить, так выходить!

Женя шагнул вперед, в дверь, даже не пытаясь скукожиться, чтобы протиснуться мимо этого имбецила. Наоборот, распрямив плечи и выталкивая мужика из автобуса. Он, похоже, и в самом деле верил, что мимо него можно спокойно пройти, а потому даже не удосужился вцепиться в поручень. В итоге Женя, малость не рассчитав сил, просто вынес бедолагу вон, и тот, буркнув что-то неразборчивое, буквально выпал, повалившись на землю.

— Ты что творишь?! — крикнул он, выпучив глаза и неуклюже пытаясь подняться.

Вышедший из автобуса народ не торопился расходиться, предчувствуя интересное зрелище.

— Ты же сказал, «Проходи», вот я и прошел, — пожал плечами Женя, и повернулся, собираясь вернуться в автобус, количество пассажиров в котором теперь несколько уменьшилось, и давка была не такой жестокой!

— Ты куда собрался?

Коричневая не то от загара, не то от грязи рука легла Жене на плечо. От такой наглости к его лицу прилила краска, а больная голова загудела как церковный колокол. Где-то под сердцем клокотала злость… Хотелось развернуться, и со всей силы вмазать этому полудурку кулаком по переносице! Чтоб брызнула кровь, чтоб он подавился собственными словами, чтоб упал… А потом, когда он упадет — бить его ногами по лицу, повыбивать все зубы, свернуть на бок нос, переломать ребра…

Он уже видел в воображении эту картину… До чего же хотелось воплотить ее в жизнь! Убить это чмо, смерти которого никто и не заметит, без которого мир станет хоть чуточку, но симпатичнее!

Глаза начала застилать уже знакомая белая пелена ярости…

Нет! Стоп! Нельзя! Ни в коем случае нельзя, иначе опять… А что, собственно, опять? Отключка на несколько минут, а то и часов, на протяжении которых он совершенно не будет ничего помнить, и придет в себя неизвестно где, или в лесу, или в подъезде какого-нибудь дома. Нельзя выходить из себя…

Он обернулся, сбрасывая чужую руку с плеча. Сердце гулко билось в груди, лицо стало горячим как при лихорадке. Где-то в груди, в такт с сердцем, колотилась ярость, которую он пытался усмирить…

— Я прошу прощения… — с трудом выдавил он из себя. — Случайно получилось…

Пелена перед глазами начала понемногу рассеиваться. Понемногу, очень медленно, но все же давая Жене надежду, что сегодня он таки попадет на работу вовремя, а не час-другой спустя.

Мужик отшатнулся прочь, и в его глазах на мгновение промелькнул испуг. Должно быть, он увидел в Жениных глазах то, что он мечтал сделать.

— Это… ладно, в общем… Бывает… — пробормотал он, и вдруг, как-то странно икнув, согнулся пополам, чтобы отбежав к остановке извергнуть из себя съеденное накануне.

Толпа расхохоталась, от чего белесая пелена перед глазами Жени на несколько секунд стала еще гуще. В этот миг он ненавидел их всех… Что смешного в том, что это бледное подобие человека стоит посреди улицы и блюет? Кем нужно быть, чтобы смеяться над этой отвратительной картиной? Но усилием воли он прогнал эту мысль прочь… Вон, вон из и без того больной головы! Не выходить из себя, не раздражаться из-за этих безволосых обезьян. Они не стоят того, чтобы опоздать на работу на несколько часов — ведь Бог его знает, куда его занесет за время провала в памяти.

Женя забрался в автобус, и встал у окна, тяжело дыша. Голова трещала по швам, словно вознамерилась развалиться прямо тут, на этом самом месте, выставляя на всеобщее обозрение его серое вещество. Добраться бы живым до работы, а там можно наглотаться парацетамола и спокойно жить дальше. Пелена отступала… Понемногу он вновь обретал способность видеть мир в нормальных тонах.

Автобус тронулся с места, и Женя напоследок бросил взгляд в окно… Неопохмеленный мужик так и остался на остановке. Он по-прежнему стоял возле павильона и, его рвало чем-то алым. Или он сегодня обильно позавтракал свекольным супом, или…

Или его тошнило собственной кровью.

Женя отвернулся, подавляя приступ тошноты. Еще не хватало ему самому последовать примеру этого идиота. Вид крови всегда вызывал у него отвращение… Вот только интересно, что когда несколько минут назад он представлял, как разобьет в кровь лицо этого хмыря — не было никакого намека на омерзение или тошноту.

Почему когда он видит кровь, ему кажется что с ней связано что-то важное? Что-то, что он никак не может вспомнить, и чем сильнее старается найти у себя в памяти какое-то важное воспоминание — тем дальше оно ускользает от него.

Может быть с кровью связано что-то, что произошло с ним в один из периодов беспамятства?

Впрочем, не важно. Или, по крайней мере, не важно сейчас. Пелена отступает, сердце понемногу успокаивается, начиная биться в нормальном ритме. Ярость, клокотавшая в груди утихает… Сегодня все будет в порядке, а что будет потом — потом и будет.

Первый раз, когда он обнаружил себя сидящим поздним вечером возле подъезда какого-то дома на самой окраине города, он запаниковал. Три часа просто выпали из его жизни, и то, что он мог сделать за это время, пугало его до смерти. Последним что он помнил, была подобная сегодняшней ссора в автобусе, только на этот раз причиной охватившей его ярости стала едва держащаяся на ногах старушка, тащившая за собой здоровенную сумку. Сумка, естественно не раз стоявшая на полу, задевала своим грязным дном всех подряд, оставляя следы на одежде. И когда Женя попросил старуху быть немножко поаккуратнее — узнал о себе и о молодежи вообще много нового и интересного.

Он закипел как чайник на газовой плите, сказав ей в ответ что-то не менее приятное, а потом сознание заполнила белая пелена ярости. Цвета померкли, стали какими-то неестественными, нереальными… А потом он очнулся, сидя на скамейке возле незнакомого дома. Как он попал сюда, зачем, и где провел последние три часа — он не знал.

Следующие несколько дней он провел дома, плюнув на институт и приближающуюся сессию. Каждый день он ждал звонка в дверь, и ордера на арест, который ему покажут в дверной глазок. Ордера на ЕГО арест, по подозрению в убийстве семидесятилетней старухи, которая и сама бы благополучно скончалась через пару лет…

Он безвылазно сидел перед телевизором, отлавливая новостные программы и боясь увидеть в одной из них сюжет о бабке, до смерти избитой в своем подъезде… Но в новостях говорили о чем угодно, только не о новом Раскольникове, милиция не торопилась нанести ему видит, и вообще все было гладко, тихо и спокойно.

Подобное повторилось с ним месяц спустя — тогда из памяти выпали от силы пол часа. На этот раз причиной дикой, бесконтрольной ярости стал бомжеватого вида старик, молотивший своей тростью кошку прямо посреди улицы. Тогда последним мгновением, которое Женя помнил перед провалом в памяти, был тяжелый удар в челюсть этого бомжа, которым он опрокинул его на асфальт. И если бы тогда выяснилось, что в беспамятстве он забил этого урода до смерти его же собственной палкой, Женя пошел бы в тюрьму (или, быть может, в дурдом) с гордо поднятой головой.

Чем бомжу не понравилась кошка, он не знал. Старый живодер просто подошел к кошке, сидевшей на мусорном баке, и с ловкостью и силой, которой вряд ли можно было ожидать от тщедушного старичка, огрел ее палкой поперек спины. Кошка, также не ожидавшая подобного, испуганно мявкнув, упала на землю и попыталась уползти. Именно уползти, потому что ее задние ноги, кажется, больше не слушались ее — вполне возможно, что удар перебил ей позвоночник.

Бомжу этого показалось мало, и он, вновь замахнувшись тростью, шибанул кошку по и без того висящим плетьми задним лапам. Ударить в третий раз он не успел… Волна ярости всколыхнулась в Жене настолько быстро, что и сам не успел осознать, что делает. Он подбежал к дедку, и в тот момент, когда он в третий раз поднял свою палку, ударил его апперкотом в челюсть так, что тот, кажется, даже на секунду оторвался ногами от земли.

А потом — хлоп, и он уже едет в трамвае, в пяти остановках от той, где все произошло. Только кулак саднило от нанесенного удара, а в остальном — все как всегда.

И снова несколько дней он просматривал новости, выискивая там упоминание о жестоком убийстве старика-живодера. В тот раз он вообще не сомневался в том, что убил его — уже один тот апперкот вполне мог отправить старикашку на тот свет. Но вновь ничего. Разбившийся автобус, грузовик, влетевший в остановку, но никаких мертвых бомжей.

Поэтому, отключившись от мира в третий раз, вновь на пару часов, и очнувшись в лесу, неподалеку от дома, Женя больше не волновался по поводу того, что мог убить едва не сбившего его водителя, несшегося на красный свет, из-за которого он, собственно, и пережил приступ ярости. Пожалуй, убить этого лихача он не мог чисто физически — не на своих же двоих он догнал его машину?

Эти провалы в памяти пугали его до сих пор, но уже не так, как в первый раз. На несколько часов, а иногда — лишь на несколько минут, он пропадал из жизни, стоило ему только выйти из себя. Как правило, причиной этого бесконтрольного гнева, влекшего за собой матовую завесу перед глазами и провал в памяти, были такие, вот, «автобусные» ссоры. Бабки, пробирающиеся по головам к выходу, шпана, роняющая бутылки пива на пол, и обливающая ноги всем, кто стоял рядом. Одним словом, безграничная людская тупость и низость.

Ни разу он не получил ни малейшей зацепки, ни малейшего намека на то, что он делал, пока не помнил себя. За время провала в памяти он мог уехать в другой конец города, а мог и отправиться к себе домой (один раз он пришел в себя на своей собственной кухне, совершенно не помня, как туда попал). И если первое время его еще посещала мысль о том, чтобы обратиться к врачу, то потом, когда приступы ярости стали случаться с ним с интервалом примерно раз в два месяца, он отказался от этой мысли.

Мало ли, что может выяснить врач, например психиатр? И мало ли, в какое заведение он может его отправить…

Поэтому за все три года, прошедшие с того момента как он впервые «отключился», Женя ни разу не обмолвился никому ни словом о своих провалах и похождениях в беспамятстве. Сам он предпочитал думать об этом как о сомнамбулизме, пусть и каком-то странном и пугающем. Одно дело, когда ты не помнишь, как закрыл ночью окно или выключил будильник, и совсем другое когда ты не помнишь, как и зачем уехал на противоположный конец города среди белого дня!

С одной стороны он надеялся, что никто и никогда не узнает о его «приступах», а с другой — что когда-нибудь он впадет в беспамятство на работе, или, еще лучше, во время дружеской попойки с друзьями.

«Ну и шутки у тебя, Аникин!»

«Какие шутки?»

«Ты что, правда ничего не помнишь? Ты же голышом на столе танцевал пять минут назад! Вроде и выпили-то совсем чуть-чуть!»

Ну, по крайней мере, он надеялся, что все его проделки, когда он не осознает себя, сводятся к танцам нагишом на столе.

Автобус тормозил, подкатывая к остановке… Растолкав изрядно поредевшую, но все же основательную давку, Женя направился к возвышавшемуся над остальными строениями бизнес-центру, в котором, собственно, и располагалась его контора.

В «Астроленде» он проработал уже год, и, по большому счету, давно перестал считаться новичком. Не смотря на то, что он всего два года как окончил институт, в компании с ним уже считались, признавая его статус пусть и молодого, но хорошего бухгалтера. И пусть Леха с Сергеем подшучивают над его кабинетной работой, предпочитая ей постоянные командировки. Пусть хвастаются тем, что они побывали чуть ли не в каждом уголке России, и что в будущем побывают и далеко за ее пределами… Он-то знал, как нестабильна карьера менеджера, и как перспективна работа бухгалтера.

В кармане сонно заворчал сотовый, голосом только что проснувшегося мультяшного кота (Женя и сам не знал, почему этот голос вызывал у него ассоциации именно с котом) заявивший: «Э-э-х, опять sms'ка пришла»… На ходу он достал мобильник, мельком глянув на экран:

«Сообщение от Анютка»

«А я уже на работе. Целую!»

Сразу видно, у Ани опять период вынужденного безделья, и от тоски она шлет сообщения и по «Аське», и по sms. Наверняка сообщение о том, что она уже на работе получило как минимум десять человек, но уж «Целую» она добавила точно ему одному. Эта мысль заставила его улыбнуться и ускорить шаг. Отвечать ей он не стал, логически рассудив, что через пять минут все равно увидит ее в «Аське».

Офис «Астроленда» располагался на 11-м этаже 14-этажного бизнес-центра, и из окон бухгалтерии открывался чудесный вид на набережную Медянки, и левый берег города, ощетинившийся новыми яркими высотками. На ум Жене не раз приходило сравнение города с отправившимся в рейс дальнобойщиком, у которого щетина сначала лишь пробивается, а затем плавно превращается в густую бороду. Весь тот год, что он наблюдал левый берег из окна, щетина домов становилась все гуще и гуще. Активно застраивалась даже прибрежная зона Медянки, и, судя по всему, скоро дома станут возводиться едва ли не на самом ее берегу — в зоне, именовавшейся Нахаловкой, застроенной частными домами, построенными безо всякого разрешения, на свой страх и риск. В Нахаловке селились те, кто по каким-то соображениям (как правило — финансовым) не могли позволить себе купить землю в городе. Впрочем, понятие «покупка» земли появилось только с развалом СССР, а Нахаловка была всегда… Что могло заставить людей селить в опасной зоне, которую в случае прорыва громадной дамбы на юге, в горах, просто смело бы волной — Женя понять не мог. Или настолько велико было желание жить у воды, или настолько крепка была вера в строителей плотины…

Офис еще пустовал. В бухгалтерии пока тоже было не многолюдно. Финансистов «Астроленда» представляла пока только главный бухгалтер, Марина Викторовна, которая, кажется, жила на работе, приходя раньше всех, и уходя исключительно последней. На ней, собственно, вся контора и держалась, ибо похить инопланетяне директора — она заняла бы его место и повела бы фирму дальше к светлому будущему (при чем не исключено, что и действительно смогла бы довести), а похить инопланетяне ее саму — ее место не смог бы занять никто в целом свете.

Выполнив ежедневный ритуал приветствия, протирания запылившегося стола (вот он, минус офиса в самом центре города — вечная пыль и копоть от сотен машин, ежеминутно проносившихся под окнами), включения компьютера, ввода пароля и других мелочей, выполнявшихся на автопилоте, он уселся, наконец, во вращающееся кресло. Снова привычные операции — поиск сегодняшнего курса доллара и евро, внести его в программу финансового учета, разнести по столам менеджеров банковскую выписку — сколько и от кого пришло денег…

Внизу экрана мигнула «Аська» — новое сообщение. Естественно от Ани.

«Как добрался?»

Как я мог добраться? Как всегда из Сосновки, ласково именуемой задницей Медянска. Неминуемая проблема больших городов — или ты дышишь гарью и копотью, живя в центре, или по часу добираешься до работы из спальных районов.

«Как всегда, с приключениями!»

«Ноги целы?»

«Ноги — да, обувь — нет».

В ответ пришел улыбающийся колобок-смайлик. Сам Женя их не переносил на дух, предпочитая выражать эмоции словами.

*ржот*

*из под стола*

*сквозь смех*

Или, наконец, простое и лаконичное *гы*.

«Приедешь вечером ко мне?» — отстрочил он.

«Вряд ли… Дел по дому много. Давай лучше ты ко мне».

«Не получится. Значит в другой раз…»

Женя мысленно выругался. Провести вечер в Анином обществе было бы достойной компенсацией за тяжелое утро с головной болью и поездкой в компании идиотов. Слава Богу, хоть голова начала понемногу проходить — все ж таки дурное это дело, гулять в воскресенье! Воскресенье — это уже не выходной, это день накануне понедельника. Да и вообще, мешать, пусть даже и в желудке, живое пиво с пастеризованным, все-таки не стоило. Последствия были крайне неприятными, не смотря на то, что выпито было не так уж и много.

Вновь зазвонил сотовый. На этот раз — не сонно потянулся, а именно зазвонил, гремя на весь офис музыкой из «Mortal Kombat». Леха…

— Здоровеньки былы, хлопец гарный! — гаркнул телефон, стоило только поднести его к уху.

— И тебе не болеть, — отозвался Женя, без особого, впрочем, энтузиазма.

— Чего кислый такой?

— Утро понедельника.

— А, ну это все объясняет! — все так же радостно и зычно согласился Леха. — Слушай, папуас, поехали в будущие выходные на природу?

— Окстись, родной! — поневоле заражаясь манерой речи друга, ответил Женя. — Сентябрь на дворе! Хорошо в Сибири летом, целый месяц снега нет!

— Ну дык пока что снег и не выпал! Я ж тебя не купаться зову! Поедем культурно, на машине, все втроем плюс наши дамы сердца… или сердец? А, не важно. В общем, Серега уже в курсе, он с нами, так что машиной мы обеспечены. Слушай, а как будет правильно, он с нами, или мы с ним? Ведь на его ж машине едем? А, не важно… Короче, остался ты. Бери свою Анюту, и поехали! Шашлычки, свежий воздух…

— Дубак, колотун, комары!

— Какие комары в дубак и колотун? — хохотнул Леха. — Пессимист ты хренов, крыса кабинетная!

— Да пошел ты! — беззлобно буркнул Женя. — Знаю я твои поездки, и всю твою походную романтику. Спать в палатках, ногами наружу, гонять комаров тапком, разводить костер из мокрых дров… А потом — в кустах сидеть с твоих шашлыков!

Месяц назад Леха позвонил ему точно в таком же состоянии — воодушевленный до предела, и предложил также всем вшестером сесть на поезд, выйти где-то на середине пути между Медянском и Новосибирском, и пешком за несколько суток добраться до Казахстана. Перейти границу («Спорим она никем не охраняется?» — «А если охраняется?» — «А, делов то? Все равно просочимся»), выйти в ближайший крупный город и там, добравшись до российского посольства, попроситься домой, сказав что заблудились в лесу и вышли в сопредельное государство.

— Да ты чего? — искренне поразился Леха. — Я ж не враг своему здоровью в такую погоду ночевать под открытым небом? В санаторий поедем! Как белые люди!

— В санаторий? Ты меня разорить хочешь?

— Да там дешево все!

— Дешево — это, по-твоему, сколько?

Названная цена и в самом деле была приемлемой. Если подумать, то примерно столько он и так проживал за день.

— Далеко ехать-то? — спросил Женя, сам еще не осознавая, что практически готов согласиться.

— Да часа три на машине. Не ближний свет, но и не глухомань.

— Ладно, уболтал!

Леха издал победный клич и отключился.

Женя пожал плечами и, отложив сотовый, принялся за повседневные дела, время от времени отвлекаясь, чтобы скинуть Ане сообщение.

«Анют, нас с тобой Леха зовет на природу на все выходные. Поехали?»

«Не в Казахстан?» Смеющийся во весь рот колобок. Аня тоже помнила эта его идею, от которой все они открещивались как могли, выдумывая несуществующих больных родственников, срочные дела, или просто редкую (и обязательно заразную болезнь).

«Нет, в санаторий у нас, в области! Говорит, там хорошо!»

«А он там был?»

«Нет конечно!» *улыбка до ушей*

«Понятно… В принципе, почему бы и нет!»

Аня

«…Почему бы и нет!» — написала она, и вновь вернулась к созерцанию монитора. Работы пока не было — с утра в «Фотомаркете» было затишье, а потому ни приходовать, ни списывать было нечего. От скуки Аня выстукивала пальцами какой-то мотив на столе, сама не отдавая отчета в том, что именно за музыка засела у нее в голове.

Похоронный марш?

Она вздрогнула всем телом, и встряхнула рукой, отгоняя прилипшую мелодию. И с чего бы, интересно, это? Почему не какой-нибудь попсовый мотивчик, а именно похоронный марш? Дурная примета…

— Чего грустишь, Анют? — улыбнулся ей Андрей, продавец, принятый на работу с месяц назад, зачем-то пожаловавший в бухгалтерию.

— Да так, взгрустнулось! — Аня улыбнулась ему в ответ, продемонстрировав безупречно белые зубы — хоть в рекламе какого-нибудь «Колгейта» снимайся. Она давно усвоила, что ее улыбка производит на мужчин магическое, привораживающее действие. Идеальные зубы на фоне смуглого лица. Восточная таинственность сочеталась в ней с русской красотой и большими голубыми глазами…

— Вот, улыбнулась, и от улыбки стало всем светлей. А можно еще разок?

Она улыбнулась вновь. На этот раз не широко и открыто, а чуть кокетливо, опустив ресницы. От такой улыбки должно было стать светлей только тому человеку, которому она предназначалась.

Андрей подмигнул ей, и исчез за дверью, не то забыв, зачем приходил, не то забежав только для того, чтобы сделать ей комплимент. Лена, сидевшая напротив нее, кажется, подумала о том же.

— Что-то он тебе глазки строит…

Не смотря на то, что Лена была старше нее, но формально находилось в Анином подчинении (Аня числилась главбухом, в то время как Лена в свои тридцать шесть — лишь простым бухгалтером), между ними установились теплые дружеские отношения практически на равных. А потому подчиненная могла в шутку поддеть свою начальницу, а более молодая вполне могла также в шутку отпустить шпильку в адрес старшего товарища.

— Пусть строит, — улыбнулась в ответ Аня. — А я буду стоически терпеть его ухаживания. Мы с тобой будем есть подаренные мне шоколадки и втихомолку хихикать над влюбчивостью наших мужчин.

У самой Лены был сын, который в этом году пошел в девятый класс, и ей, не смотря на то, что выглядела она от силы на тридцать, глазки уже никто не строил. Кадровый состав «Фотомаркета» постепенно омолаживался, и едва закончивших институт менеджеров вряд ли могла заинтересовать разменявшая третий десяток замужняя женщина с ребенком. За Аней же все мужчины фирмы ухаживали, можно сказать, рефлекторно.

— Как у тебя с Женей? — спросила Лена, откладывая в сторону какой-то бизнес-журнал. Работы у нее также не было, а потому она не прочь была поболтать.

— Да как… Нормально. Зовет, вон, меня в санаторий на следующие выходные. Природа, свежий воздух, шашлычки…

— Это дело хорошее. Соглашайся!

— А я уже согласилась…

— А чего ж кислая такая сидишь? Радоваться надо!

— Радоваться буду, когда там окажусь. А сейчас… Утро понедельника, чего ты от меня хочешь. Выходные были веселыми, спать хочется, а тут еще и работы нет совсем. Да еще ночью сон видела какой-то дурацкий…

— Что-нибудь страшное?

— Да как тебе сказать…

Кровь… Бардовая запекшаяся кровь, пятнами которой покрыта ее подушка. Кажется, она даже чувствует ее запах — едва заметный, практически полностью выветрившийся запах крови. В окно светит полная луна, и в ее тусклом свете она видит несколько мелких камешков, лежащих на ее подушке. Один из них прилип к ее щеке, и, проведя по ней рукой, она чувствует не только этот камешек, покорно перекочевывающий в ее ладонь, но и что-то вязкое, липкое. Кровь… Кровь у нее на губах… Кровью перепачкана все ее лицо, и даже волосы. Вкус крови во рту…

Во рту… Это никакие не камешки, это…

— Приснилось что у меня все зубы выпали, представляешь! Приснилось что я просыпаюсь, а у меня все постель в крови, и все мои зубы на подушке…

Не все… Она ощупывает десны языком, и понимает, что этой ночью она лишилась всех зубов. Всех до единого! К горлу подкатывает страх, но он тут же сменяется ужасом, когда она понимает, что на подушке рассыпан от силы десяток зубов. Остальные… остальные она проглотила во сне…

— Как будто я — в Чернобыле! — заставив себя улыбнуться, закончила Аня.

— Выпавший зуб — это к покойнику, — будто бы сама себе сказала Лена, и, увидев, как вытягивается Анино лицо, тут же спохватилась. — Ой, прости, пожалуйста! Я не подумала… Суеверия все это…

А выпавшие ЗУБЫ — это к чему? Выпавшие и проглоченные… Когда ты чувствуешь их в своем желудке!

— Да знаю я, что суеверия… — поморщившись, согласилась Аня. — Просто сон такой яркий был, и страшный. Когда тебе снится, что ты проснулась, это уже само по себе странно…

— Переработалась, — вынесла вердикт Лена. — Но ничего, скоро выходные. Съездишь со своим Женькой, отдохнешь…

— Скоро? Вся неделя впереди! Скорей бы уж…

Об их знакомстве с Женей можно было бы написать книгу. Учитывая, что оба они работали бухгалтерами, пусть и учились в разных институтах, вполне логично было предположить, что они познакомились как-нибудь на почве своей работы. Встретились на семинаре для экономистов, сидели рядом на каком-нибудь тренинге… Но нет! Все было гораздо проще, и в то же время сложнее. Они учились вместе в начальной школе, а потом встретились спустя 13 лет! Назвать это иначе как судьбой было сложно…

Чуть больше года назад она, интереса ради, забралась на какой-то сайт, вовсю рекламировавшийся в сети и предлагавший помочь в поиске одноклассников. Таковых систем, в принципе, и так было с избытком, и на паре из них Аня даже была зарегистрирована… Вносишь свои данные, в какой школеинституте училась, и смотришь, кто еще из зарегистрированных пользователей также грыз гранит науки в этом учебном заведении. Ну а найдя его — остается лишь отправить ему сообщение…

Большинство сайтов поражало свой тупостью. Ну, точнее говоря, сайты поражали полным отсутствием «болваноустойчивости» системы, а уж люди — своей непроходимой тупостью. Например на сайте сначала нужно было выбрать свой город из списка, а если вы его там не нашли (мало ли, вдруг вы живете в городе имени 30 лет пионерии Урюпинской области) — введите свой город вручную. Здесь начинались сюрпризы… Народ искал в списке, допустим, Медянск, по каким-то причинам не находил, будучи или близоруким, или поддатым, или просто не слишком умным, и тогда вводил его вручную. Таким образом на сервисе присутствовали

Медянск, с зарегистрированными тремя тысячами пользователей,

Медянск с сотней пользователей,

Медянск с тремя пользователями,

А также Medyansk, медянск, medansk и другие варианты названий города, написанных безграмотно, на латинице и другими возможными способами.

Дальше было еще интереснее. Этот сайт позволял искать одноклассников, однокурсников, коллег и даже товарищей по пионерскому лагерю, в котором вы отдыхали в те годы, когда лагеря еще были пионерскими. Увы, даже в начале 21-го века еще далеко не все научились грамотно пользоваться Интернетом, а многие — попросту не умели нормально читать. Поэтому в раздел «Школы» (в которых, если вы не нашли свою школу в списке, также можно было внести ее вручную), помимо «Школы № 8», «Школы 8» и даже «Восьмой школы», могли присутствовать «Пионерский лагерь „Дубинушка“», и даже «Ispravitelnaya koloniya № 18»… Удивительным было лишь то, что люди, видимо не слишком давно покинувшие стену этой самой исправительной колонии, не могли толком прочесть правила сайта и разобраться, в каком разделе искать своих товарищей по зоне (а ведь был и такой!), но умели писать на латинице…

В общем, поиск своих одноклассников в пяти Медянсках, в каждом из которых было по три-четыре школы № 8, на таких сайтах превращался в сущее наказание. И найдя сайт, на котором Медянск был всего один, Аня возликовала душой, и, как оказалось, не зря! Одноклассник там и в самом деле обнаружился, пусть он и не принадлежал к числу тех, кого Аня действительно хотела бы разыскать…

Есть мнение, что гении помнят себя с трех лет. Обычные люди помнят себя с пяти, а отдельные особи не помнят, что они делали вчера. Теорию эту, кажется, активно пропагандировал граф Толстой, вероятно в первую очередь чтобы доказать всем свою гениальность. Но, согласитесь, далеко не каждый помнит всех тех, с кем учился в первом классе…

Аня помнила многое из своего трехгодовалого детства, и почти все из того, что произошло с ней в семь лет, в первом классе, не говоря уж о втором и третьем. И, пожалуй, отчетливее всего она помнила своего соседа по парте, с которым просидела целый год, и которого просто терпеть не могла! Звали его Женя Аникин…

У всех в детстве были свои «тараканы» и свои заскоки. Все дети развиваются по-разному, но в целом к семи годам они выравниваются и, в общем и целом, становятся похожими друг на друга. Ну а тот, кто по каким-то причинам выбивается из этой общности, автоматически становится или посмешищем в глазах остальных, или просто изгоем, с которым никто не хочет водиться… Кому-то родители не объяснили, что не вежливо ковыряться в носу, и он, начав делать это на перемене, вызывает дружный смех, за которым следуют неизбежные тычки и подножки. Кого-то родители забирают из школы, и он через пол года зарабатывает репутацию маменькиного сыночка… Кто-то наоборот щелкает примеры из учебника математики как орешки, и становится «самым умным», которому завидуют, а потому недолюбливают…

Женя был чем-то средним между всеми этими понятиями и ситуациями, ну а кроме того — еще и ужасно вредным и нахальным. Из школы его каждый день забирала мама, при этом он был не по годам развит, без особой радости вливался в игры со сверстниками, и всегда носил с собой в портфеле помимо обязательных учебников, еще и какую-нибудь книжку. Чтобы почитать ее на перемене, а то и на уроке. Книжки эти по единогласно высказанному мнению класса, были «взрослыми», что делало Женю в их глазах еще более странным.

Ко взрослым книжкам причислялись, например, Толкиеновский «Хоббит», «Капитан Сорвиголова» Буссенара и «Пленники черного метеорита» Бачило. Иными словами то, до чего остальные доросли спустя всего пару лет… Ну, точнее — кто-то — дорос до этих книг, а кто-то — до сигарет, которые впоследствии сменятся «косячками».

Если бы среди Жениных недостатков были только эти — наверное, уже к третьему классу Аня вполне могла дорасти до его увлечений, и они имели бы шансы стать хорошими друзьями. Но увы, главным его недостатком была патологическая вредность и озлобленность чуть ли не на весь мир. Откуда у него взялось такое отношение к миру, да еще и в раннем детстве, она не могла понять до сих пор, даже после года достаточно близкого знакомства с этим человеком.

В детстве сидеть с ним за одной партой было сущим кошмаром. Он был подобен самцу, оберегающему свои границы от посягательств любых других существ, и требовал, чтобы Анин локоть, не приведи Господь, не оказался на его половине парты! Если кто-то забывал дома учебник, его сосед с готовностью протягивал ему свой. Но не Женя! Если Аня забывала свой учебник, то это было сугубо ее проблемой, ибо сам Женя не забывал никогда и ничего. И заставить его позволить ей списать из учебника задание можно было только посредством вмешательства учительницы. В этом случае он получал втык «за то, что жадина», а сама Аня — замечание в дневнике, за то что забывает дома школьные принадлежности, так что такой вариант подходил только в том случае, если иначе Аня светила двойка за невыполненное задание.

Разумеется, она не оставалась в долгу… Женя сидел слева от нее, а значит один элегантный толчок левой рукой приводил к тому, что в Женина ручка срывалась со строчки, и описывала не слишком изящную дугу по всей тетради. А что такое неаккуратная тетрадь для первоклассника? Правильно, замечание от учительницы, а то и снижение оценки на балл, «за грязь»!

Такая месть сработала раза два или три, и каждый раз Аня делал добрые-добрые глаза и искренне просила у него прощения за то, что не только влезла локтем на его половину, но и из-за нее ему теперь переписывать целое предложение, а то и больше… Но однажды, также якобы ненароком резко двинув локтем, Аня напоролась на вытащенную на всю длину иголку от циркуля. Было ужасно больно, но еще больше — обидно!

Со злости Аня начиркала в его дневнике, и тем же днем обнаружила, что завязочки ее куртки на двадцать один узел привязаны к ножкам стула. Привязаны так, что проще их отрезать, чем развязывать…

Это была уже война, а значит пора было вводить тяжелую артиллерию. В этом качестве выступила кнопка, подложенная на стул. Разочарование было безграничным — дело было зимой, и Женя ходил в двух штанах, через которые укола кнопкой он просто не ощутил. Зато когда обнаружил ее, воткнувшейся в его невероятно толстые штаны — месть была скорой и страшной. На перемене Аня, вдруг, села мимо стула, который (она была точно в этом уверена!!!) должен был находиться в тот момент прямо под ней, но почему-то сместился на пол метра назад.

И снова она горько плакала, от боли и от обиды…

В общем, учитывая их взаимоотношения в детстве, было бы вовсе не удивительно, если бы Аня тут же забыла о его существовании. Скорее наоборот, было удивительно, что она ему написала. Правда написала-то просто так, интереса ради. «А я тебя знаю!» Коротко, ясно и по существу. Никаких «Помнишь, мы с тобой за одной партой сидели? Может встретимся, вспомним молодость?» — эту «молодость» она не имела ни малейшего желания вспоминать.

Просто написала и все тут, сама толком не понимая, зачем. Из любопытства, из интереса…

А он также из интереса ответил. Взял из контактов на сайте ее «Аську», и написал ей, при чем не коротко, а всерьез, действительно собираясь вспомнить молодость.

Сначала беседа шла вяло. Оба работали, и отвечали на сообщения друг друга в промежутках между разгребанием счетов на своем столе. Аня с первых же слов дала понять, что помнит его маленьким поганцем, здорово подпортившим ей жизнь, а он сразу с ходу дал понять что такое отношение его оскорбляет, что в детстве он действительно был изрядным поганцем, но время идет, люди меняются, и теперь он — респектабельный и перспективный молодой человек, который не дергает девушек за косички и не выдергивает из-под них стульев.

В общем, слово за слово, и они оба обнаружили в другом приятного и интересного собеседника, а к концу недели решили, что, пожалуй, было бы неплохо встретиться, посидеть в кафе и действительно вспомнить молодость. Детские обиды вроде исчирканной тетрадки и отбитой задницы оба теперь вспоминали с улыбкой.

Они посидели в кафе в субботу, сходили в кино в воскресенье, в понедельник Аня после работы отправилась к нему домой (Женя жил один, в подаренной родителями двухкомнатной квартире), а во вторник — он заночевал у нее, оставив у ее родителей только положительные впечатления.

Впрочем, многое в нем осталось от того восьмилетнего мальчика, не такого, как все. Патологическое (если не сказать параноидальное) стремление к порядку — к тому, чтобы все вокруг делалось по правилам и никак иначе. Увлечение «взрослыми» книжками, которых Аня никогда в жизни не купила бы. Прочитанный в детстве «Хоббит» повлек за собой «Властелина колец», которого Женя сейчас перечитывал раз на шестой (уверяя, что каждый раз открывает в этой книге что-то новое). А уж стоящих у него на полке книг Ломброзо, Фрейда и Хаббарда, по ее мнению и вовсе не должно быть в домашней библиотеке экономиста. Но нет, были…

Насколько она знала, Женя зарабатывал достаточно для того, чтобы купить себе машину, но не делал этого, можно сказать, из принципа. Дороги, начисто забитые пробками, сидящие в кустах ГАИшники, выскакивающие перед тобой на дорогу с радаром, блондинки за рулем, перестраивающиеся из третьего ряда прямо в первый, и даже не удосуживающиеся включить поворотник…

«Пока все это не исчезнет, — говорил он. — Я буду ездить на автобусе, или на электричке. Безопаснее… Да и нервы целее».

И вообще, кажется, нелюбовь ко всему человечеству, за исключением его близких друзей, ничуть не уменьшилась со школьной скамьи. Хотя теперь, Аня во многом понимала его отношение к миру, ибо сама нередко поражалась людской глупости и бессердечию. Разве что не принимала его настолько близко к сердцу…

В общем, спустя две недели после вторичного знакомства, они официально признались друг-другу в том, что теперь могут именоваться не просто знакомыми или даже друзьями, а… парой. Не «Влюбленной парочкой», как окрестил их Алексей (которого, впрочем, иначе как Лехой никто и никогда не называл), ближайший друг и товарищ Жени, а просто парой. Даже не «парочкой» — «парой». «Так солиднее звучит», — в шутку заявила она. Так и повелось. Все вокруг — парочки, а они с Женей — пара.

А почему она, пусть и также в шутку, воспротивилась против «влюбленной» («Это нынешнее молодое поколение — влюбленные, а мы с Женей — любящие, а „Любящая пара“ — не звучит»), она не знала и сама. Уверенности в том, что это любовь не было.

Как правило, периоду влюбленности или любви предшествует период увлеченности. У кого-то он выражен ярче, у кого-то — практически незаметен для посторонних взглядов, но он есть у всех, и, естественно, был и у нее. Со всеми, кроме Жени. С ним было хорошо и интересно. Его рука на ее плече или талии вызывала чувство защищенности, чувство, что рядом с ней находится мужчина. Ее мужчина! Но вот было ли это чувство любовью — она не знала. Да, впрочем, и не задумывалась.

От добра — добра не ищут. Уж коли тебе хорошо с кем-либо, то не выпендривайся, и не пытайся дать определение тому, насколько тебе с ним хорошо, и уж тем более — почему чувства, возникающие когда он рядом, не идентичны тем, которые ты испытала, когда рядом был кто-то другой. Просто прими это как данность!

И Аня приняла…

И потому сейчас она с радостью согласилась ехать с ним в этот санаторий, о котором она не знала ничего, даже названия. Она бы согласилась ехать и еще дальше, хоть пересекать границу Казахстана, если он будет рядом. Но в то же время она четко разграничивала это выражение с другим. Именно «Если он будет рядом», но не «Ради того, чтобы быть рядом с ним».

Леха

— Отель «Оверлук», Джек Торренс слушает! — раздался в телефоне звонкий мальчишеский голос, который Джеку Торренсу мог принадлежать примерно с той же вероятностью, с какой «Оверлук» мог оказаться не в горах Колорадо, а в Медянской области.

— Ну и шуточки у вас, молодой человек! — улыбнулся телефонной трубке Леха. Конечно, идеально было бы ответить этому сорванцу, тоже представившись кем-нибудь из героев Кинговского «Сияния», но вот незадача, он не помнил ни одного из них! — В таком случае, мне бы управляющего отелем!

— Ой, мама! Кажется это тебя!

В этом «отеле» управляющий именовался главврачом.

— Алле! Кто это?

— Это Алексей. Мы, помнится, с вами разговаривали на прошлой неделе…

— Алексей?… А, точно! Простите меня, пожалуйста, за сына… Он у меня с юмором, как что ответит-ответит…

Интересно, знала ли она, что ее сорванец только что переименовал затерянный в глуши санаторий «Дзержинский» в фешенебельный американский отель, поселиться в котором было равносильно самоубийству? Вряд ли… Впрочем, с чувством юмора у самого Лехи все было в полном порядке. Его автоответчик представлялся то холодильником, то пылесосом, а то и вовсе штабом противоракетной обороны страны. Сам же Леха, беря трубку, нередко представлялся коротко и лаконично: «Крематорий…» После чего распространители и прочие нежелательные личности почему-то отсеивались сами.

— Да ничего страшно, — успокоил он ее. — Когда дети растут с чувством юмором, это хорошо… Но, собственно, я ж по делу. Мы определились, нас будет шестеро.

— Шестеро… — пробормотала себе под нос женщина на том конце провода, видимо что-то записывая или прикидывая. — Значит шестеро. И заедете вы шестнадцатого, так?

— Пятнадцатого вечером, в пятницу.

— В пятницу. А уедете в воскресенье вечером?

— Да.

— Вы без путевок, без направлений? Просто отдохнуть?

— И снова да.

— Тогда ждем вас, приезжайте!

Попрощавшись, Леха повесил трубку, радостно потирая руки. Выходные предстояли интересные…

Про санаторий «Дзержинский» он узнал абсолютно случайно, от одного приятеля, который, возвращаясь с фестиваля в Алтае, решил ехать домой не прямой дорогой, а взять немного западнее Медянска, чтобы во-первых избежать затора на дороге (по радио передали, что на подъездах к Медянску произошла крупная авария), ну а во-вторых, чтобы как можно дольше возвращаться в людный город, больше походящий на муравейник. В итоге он и совершил ознакомительную поездку по западу Медянской области, поразившись тому, что Алтай постепенно превращается в туристическую Мекку, в то время как Медянская область, лишь незначительно уступавшая Алтаю, совершенно забыта и заброшена.

Ближе к югу области равнинные речушки превращались в шумные горные, а зеленые луга перетекали в тайгу. Расстилавшаяся на западе степь изобиловала солеными и пресными озерами, при чем зачастую соленое находилось в паре метров от пресного. Искупался, обмазался целебной грязью, и можешь идти смывать ее в соседнее озеро, надо лишь перейти разделяющую их естественную дамбу. И даже про пресные озера среди окрестных жителей ходила добрая молва — об их лечебных свойствах и, естественно, о романтических (а иногда и трагичных) историях любви, происшедших на берегах этих озер…

Одним из таких озер было озеро Балах, на берегу которого и расположился санаторий «Дзержинский», который был назван так не то в честь поселка Дзержинец, располагавшегося неподалеку, не то наоборот поселок был назван в честь санатория. Собственно говоря, кто из них появился первым, Леху волновало достаточно мало. Гораздо больший интерес вызывало то, что его приятель, рассказавший ему про «Дзержинский», останавливался там на ночь и остался в полнейшем восторге как от санатория и его окрестностей, так и от цены, которую он заплатил за ночь в этом раю.

«Дзержинский» был пережитком Советской эпохи… В горы расцвета СССР туда ездила отдыхать вся партийная номенклатура Медянска, а легенды гласили что во время Второй Мировой в эти края заглянул сам Иосиф Виссарионович, не то чтобы подлечить порядком расшатавшиеся нервы, не то чтобы быть подальше от Москвы, на случай если немецкий «Блицкриг» завершится успешно.

Однако с развалом Советского Союза, когда партийцы обрели возможность выбираться за пределы оборвавшегося «Железного занавеса», то есть не только в окрестные санатории, или, если повезет, в Сочи, а хоть на пляжи Санта-Барбары, «Джержинский» стал понемногу хиреть. Все финансирование он получал исключительно «сверху», так и не став акционерным обществом и не начав работать сам на себя. А что в России творилось «наверху» в 90-е годы, известно каждому.

Так знаменитый, некогда, санаторий, постепенно был предан анафеме, и теперь его вспоминали лишь бабушки с дедушками, да такие, вот, счастливчики, наткнувшиеся на него по чистой случайности.

Летом «Дзержинский», рассчитанный на четыре сотни человек, принимал не более двухсот. К осени это число сокращалось до пятидесяти, ну а зимой жизнь в занесенном снегом санатории, останавливалась полностью и бесповоротно. Сейчас, в середине сентября, санаторий почти наверняка пустовал, и для главврача приезд шестерых отдыхающих, пусть и всего на пару дней, но зато не обремененных путевками, был бальзамом на душу. В «Дзержинский» попадали в основном по путевкам, выданным центрами соцзащиты, или какими-нибудь фондами здоровья. Деньги за эти путевки государство возвращало неохотно, если повезет — через пол годика, так что приезд «случайных» отдыхающих не мог не радовать персонал. Это означало, что деньги от них будут получены и оприходованы тут же! Быть может, пойдут на выплату зарплаты, которую задерживают на несколько месяцев…

В общем, резюмируя все, что он знал о «Дзержинском», можно было сказать что это — основательная глухомань с красивейшими местами и минимальной плотностью населения. Жалко было лишь, что узнал он об этом месте лишь осенью. Туда бы съездить летом, покупаться в тамошнем озере, посидеть на берегу у костра… Но по большому счету и в сентябре там будет неплохо…

Леха набрал на своем телефоне номер мобильного Сергея.

— Договорился? — спросил тот, едва взяв трубку.

— Конечно. В пятницу стартуем. Женька с нами, и почти наверняка — вместе с Анютой. С тебя машина, с нас все остальное.

— Как обычно! — с напускной серьезности возмутился Сергей. — Вы это «все остальное» выпьете, а я буду сидеть за рулем и облизываться!

— Так давай я поведу?

— У тебя ж прав нет!

— Ну и что? Водить-то я умею…

— Нет уж! Я вашим «всем остальным» заправлюсь там, на природе. Значит решено! Все, иди работать, халявщик! Совсем от рук отбился.

Леха повесил трубку, и перевел взгляд на монитор, на котором была открыта карта Медянской области, увеличенная в районе поселка Дзержинец. На секунду, только на секунду, у него появилось странное и необъяснимое желание вновь позвонить сейчас друзьям и сказать, что ему перезвонили из санатория, сообщив что он закрывается на ремонт, что его взорвали неизвестные террористы, или что-нибудь еще. В общем, отказаться от этой затеи, и вновь предложить пеший поход в Казахстан, или отправиться на поезде в Красноярск, полазить по тамошним знаменитым Столбам. Почему? — Он не знал и сам…

А тут вдруг подало голос и какое-то внутреннее «Я», уже не раз нашептывавшее ему: «Одумайся, Ермолов! Хватит маяться дурью и искать приключения на свою задницу! Может пора бы уже из души компании превратиться в нормального главу семьи? Побыть в выходные с женой, ТОЛЬКО с женой, и ни с кем другим? Или даже перестать открещиваться от мыслей о том, чтобы завести ребенка?»

Может быть, — ответил он самому себе. — Может быть, но со временем…

Он всегда шел по жизни смеясь, и, по крайней мере, пока, не собирался становиться серьезным.

Сергей

Сергей отложил в сторону сотовый, и усмехнулся. При всех своих многочисленных недостатках Леха обладал какой-то феноменальной, сверхъестественной способностью поднимать настроение всем, кто так или иначе пересекался с ним. Наверное за счет этого он все еще и держался на работе в «МедСоте». За два года, прошедшие с того момента, когда их обоих, выпускников института связи, взяли сюда на работу, Леха привлек в контору от силы десяток клиентов, да и клиенты эти были, скажем так, грошовыми.

Если Ермолов начинал прозванивать базу потенциальных клиентов, и, не приведи Господь, на том конце провода оказывалась молодая девушка — причина звонка тут же оказывалась забытой. Деловой разговор о возможности перехода компании на корпоративный тариф сотовой связи плавно переходил на почти дружескую беседу о том, чем живет фирма, и чем в ней занимается это милое создание с чарующим голосом (у Лехи голоса практически всех его собеседниц считались чарующими), ну а затем беседа становилась чисто личной, и в итоге номер телефона этой девушки оказывался в Лехином списке контактов.

И это при том, что Ермолов был влюблен, женат и счастлив в браке. «Я же не виноват, что временами мне хочется поговорить не только с женой, но и с друзьями? И что мне хочется расширить свой круг знакомых?» — говорил он. — «И уж точно не виноват в том, что среди моих друзей большинство — женского пола».

Таким образом, в «МедСоте» он работал, по сути, не менеджером, а генератором хорошего настроения, и, образно говоря, разведчиком. После беседы с менеджером какой-нибудь компании (при условии, конечно, что этот менеджер был женского пола) он знал о ней практически все. При чем «о ней» можно было трактовать и как «о фирме», и как «о девушке». И потому Алексей Ермолов был Лехой даже для начальства — ни у кого язык не поворачивался назвать его хотя бы Алексеем…

Они дружили с детства, с первого класса… Все трое: он, Женька и Леха. В седьмом их разбросало по разным параллелям, в девятом вновь свело в месте. Все трое прекрасно понимали, что такая дружба — редкость, и потому ценили друг-друга и хранили эту дружбу как величайшее сокровище. Вместе играли в детстве, вместе ходили на разборки в юности, если один из них попадал в беду. Вот только в институт поступили уже не вместе, так как, строго говоря, Женька всегда был немножко «сам по себе». Свои мечты, свои планы… Но и не смотря на это они остались друзьями даже тогда, когда Женька собрался жениться, и вместе со своей потенциальной женой перебрался в подаренную родителями квартиру в Сосновом районе, за тридесять земель от родного Ленинского.

Потенциальная жена так женой и не стала, а Женька так и остался жить в Сосновке. Иногда, когда вечный инициатор Леха предлагал вечерком собраться и попить пива, это раздражало. Но с другой стороны, когда жены отпускали их на выходные, понимая, что их мужчины перестанут быть самими собой, если хотя бы раз в месяц не соберутся с друзьями и не обсудят любимые виды спорта, начальство и, собственно, их, женщин — Женькина квартира была просто мечтой и идеалом. У него они и ночевали, звоня женам домой и хмельным голосом объясняя, что Сергей немного выпил и за руль сесть не может, а транспорт из Сосновки ходит настолько плохо, что лучше даже и не пытаться отсюда выбраться.

Ну а жены делали вид, что верят им…

После окончания института все трое устроились на работу, тоже чуть ли не в один день. Они с Лехой и вовсе пришли на собеседование вместе, в итоге оказавшись в разных отделах и пойдя по разным карьерным лестницам. Ну, если быть точнее, то Леха на своей карьерной лестнице просто сел и закурил, видимо дожидаясь лифта. Женька же сначала помотался по нескольким конторам, сменив за год с десяток работ, пока, наконец, не осел в своем «Астроленде».

Они с Лехой остепенились (точнее — сам он остепенился, а Леха — лишь женился, так и не став по-настоящему семейным человеком), Женька же так и остался холостяком. Хотя сейчас, наконец-то, стал делать подвижки в сторону отказа от свободной жизни, все больше и больше времени проводя со своей Анютой. Это радовало…

Все то время, сколько Сергей знал его, Женька, хоть и был его лучшим другом, всегда выделялся из компании. Хотя нет, выделялся — не подходящее слово. Вот Леха, тот выделялся. Если они знакомились с компанией девушек, то Леха неизбежно отхватывал себе лучшую из них. Если, еще учась в школе, все трое не делали домашнее задание, то они с Женькой получали по «двойке», Леха же исхитрялся отвертеться.

Выделялся — Леха, а Женька — выбивался.

Ушел учиться в другой институт. Переехал в другой район… А тут, наконец, последовал примеру друзей и плавно двигался к женитьбе (он уже не раз упоминал о том, что хочет сделать Ане предложение, только еще не выбрал подходящего момента), к тому же на девушке из их класса. Ну и что, что вместе они проучились только до третьего, к тому же Леха с Сергеем даже не сразу вспомнили тихую и почти незаметную Анюту, которую когда-то, в далеком детстве, не раз дергали за косички.

Главное что Аня была «своей» — они с Лехой ощутили это с первого взгляда. Своей, идеально подходящей в их компанию, и идеально подходящей парой для Женьки. Наверное, это понимал и он.

Немного подумав, он вновь взял в руки сотовый и набрал номер жены.

— Мариш, мы едем отдыхать. Все обговорено.

С утра Марина чувствовала себя паршивенько. Жаловалась на головную боль и слабость, а потому осталась дома…

— Замечательно! — ее голос звучал устало.

— Ты как себя чувствуешь? Голова прошла?

— Полегче… Болит уже не так сильно. Ты не отвлекайся, работай…

Обменявшись традиционным «люблю, целую», они попрощались.

Сергей надеялся, что это лишь недомогание, легкая простуда, а не первые симптомы чего-нибудь серьезного. Обидно было бы упустить возможность вот так вот отдохнуть в «Дзержинском»…

Лежащий на столе сотовый мигнул, и Сергей автоматически потянулся к нему, ожидая звонка. Но нет, телефон промолчал, и более того, только что включившийся экран был темен. Должно быть, выпитое в выходные пиво до сих пор не выветрилось из организма — иначе этот глюк было не объяснить.

Марина

Кладя сотовый обратно на стол, за мгновение до того как убрать руку, Марина ощутила, как он вздрогнул. Будто собрался завибрировать, но то ли звонивший отключился, то ли… Черт его знает. Она вновь поднесла сотовый к глазам — без очков она со своими минус пятью диоптриями могла рассматривать его только в упор, держа перед самым носом. Экран вновь потускнел как раз в тот момент, когда она успела взглянуть на телефон, чтобы увидеть промелькнувшую на экране надпись. Что-то на английском, или на латинице — буквы точно латинские. Рефлекторно она нажала на «Отмену», чтобы вернуть надпись. Экран ожил, демонстрируя привычную глазу заставку, но на этот раз уже безо всяких надписей. Померещилось? С учетом того, что ее мутит все утро — вполне возможно.

Она невесело усмехнулась, думая о муже. Сережа наверняка сейчас надеется, что у нее какое-нибудь легкое недомогание, однодневная простуда или какое-нибудь мелкое отравление… Леха здорово заразил его идеей поехать на будущие выходные в этот санаторий, и сейчас он наверняка боится, что из-за ее возможной болезни все может сорваться. Знал бы он… Нет, поездке в санаторий это не помешает, и скорее всего именно там она и скажет ему эту новость.

Вновь загудел сотовый — на этот раз действительно шел звонок. «Дашонок» — мигало на экране.

Они с Дашей знали друг друга четыре года. Всего четыре года по меркам всей жизни — ничтожно мало в сравнении с тем, сколько она была знакома с так называемыми друзьями детства, которые звонили три раза в год — поздравить с днем рождения, восьмым марта и новым годом. Но в то же время — целых четыре года, с того момента как она стала встречаться с Сергеем, и познакомилась с его друзьями, а значит и с Дашей — девушкой Лехи, полтора года назад ставшей его женой. Они были подружками невесты на свадьбах друг друга, звонили друг другу чаще, чем своим мужьям, и вообще, ближе Даши для Марины были только родители, да Сергей.

— Мариша, ты как? — не теряя времени на приветствия, начала Даша.

— Уже легче, — ответила она. — Главное, что тошнит уже не так сильно.

— Ты ему сказала?

— Нет еще… Готовлю сюрприз. Пусть пока думает, что я просто отравилась.

— А когда скажешь? — продолжала допытываться Даша. — Чего ты медлишь, ты, ведь, уже все знаешь точно!

Ну, допустим, что не все. В прошлую пятницу Марина, в последнее время просыпавшаяся по утрам с зеленоватым лицом, и замученная повторявшимися как минимум раз в два дня приступами тошноты, отправилась в женскую консультацию. Тест на беременность показывал положительный результат, и чтобы отбросить все сомнения, она пошла на УЗИ. В результате она теперь достоверно знала ПОЧТИ все — кроме пола своего будущего ребенка. Нет, их с Сергеем ребенка! На втором месяце беременности врач не смог определить этого точно.

— Думаю, что в выходные, в санатории! — Марина мечтательно улыбнулась. — Представляешь, мы сидим у костра, Леха всем наливает пива, а я отказываюсь. Прошу налить минералки… Все на меня удивленно смотрят, а я поднимаю тост: «За нашего ребенка!» Нет, «За пополнение в семье Трухачевых!» Нет… Не знаю! Что-нибудь придумаю!

— Ох и завидую я тебе, Маришка!

— Завидуй, но смотри не проболтайся!

— Да ни за что!

Попрощавшись, Марина положила телефон, на вновь ощутив едва заметную (или померещившуюся?) вибрацию в его корпусе. Определенно, токсикоз дает весьма и весьма интересные эффекты!

Даша

Она все еще продолжала улыбаться, когда в студия вошла девушка, сопровождаемая строгим, подтянутым мужчиной в светлом костюме. Именно сопровождаемая — он шел чуть позади ее, и остановился ровно в ту же секунду, когда стих стук ее каблучков. Девушка оказалась именно такой, какой она ее себе представляла. Искусственно красивой!

Даша увлекалась фотографией с самого детства — каждый день бегала в фотокружок, печатая черно-белые фотографии, снятые на свою маленькую «Смену» с державшейся на изоленте вспышкой. Еще учась на первом курсе худграфа, она, экономя на всем, на чем только можно было экономить, скопила на цифровой фотоаппарат, чем повергла в шок всех друзей и знакомых. В те годы, когда сотовый телефон с цветным экраном был доступен только избранным, она, за бешеные по тем временам деньги, купила навороченный фотоаппарат с матрицей на три миллиона пикселей.

Фотография была ее страстью. Хотя нет, наверное, она была ее жизнью. На третьем курсе, забравшись в невообразимые долги, она открыла свою фотостудию, за символические деньги арендовав часть подвала соседнего дома. Все здесь было сделано своими руками — даже от Леши помощи было не слишком много, он был вечно занят своими делами, суть которых она далеко не всегда понимала. Первый раз спустившись в подвал он лишь пожал плечами, мол, ничего-то у тебя не получится. А зайдя два месяца спустя, он лишь удивленно присвистнул. Даша превратила загаженный подвал в уютную фотостудию. Выровняла неровные стены, приклеила потолочные плитки, вместо обоев отделав стены рельефной штукатуркой. Сама подобрала освещение, и даже сделала на заказ голограмму, размером с альбомный лист бумаги, что обошлось ей примерно в ту же сумму, что и новейший фотоаппарат.

Голограмма, на которой была изображена она сама, припавшая к видоискателю фотоаппарата. На лице играет довольная улыбка охотника, увидевшего дичь и уже вскинувшего ружье. Голограмма было выполнена донельзя реалистично — создавалась полная иллюзия того, что на это не плоская картина, а окно, прорубленное в стене, и из этого окна торчит фотоаппарат, который держит в руках почти настоящая, объемная Даша!

За два года работы студии она прошла путь от нищего, берущегося за любую работу, чтобы погасить кредит, до уверенного себе фотографа, чьи работы почитают за честь опубликовать большинство медянских журналов и газет. Если раньше в ее студию заходили разве что случайно, дабы сделать фотографию на паспорт, то сейчас к ней нередко заглядывали известные фотомодели, желающие подготовить свое портфолио. Все знали, что с альбомом фотографий, сделанным Дарьей Ермоловой, их с распростертыми объятиями встретят практически в любом модельном агентстве города.

Даша умела подчеркнуть на фотографии то, на что нужно обратить внимание, и наоборот, убрать в тень то, чего не должен видеть никто. Она могла превратить глаза разного размера в таинственный взгляд, пухлые губы — в страстные, а излишне большой курносый нос — в изящный и озорной носик.

В своем деле она была волшебницей, но вот чего она не любила, так это когда модель приходила к ней на фотосессию, нацепив на себя маску искусственной красоты. Косметика, скрывающая дефекты кожи, помада, делающая губы неестественными…. Вошедшая сейчас девушка была симпатичной — разве что самую малость лишнего жирка на бедрах и талии, чуть-чуть отклоняющиеся от идеала ноги… Всего по чуть-чуть, и со всем этим она может справиться на фотографии, если девушка окажется хоть немного артистичной, и сумеет хотя бы улыбаться ей искренне, а не вымученно. Она превратила бы ее в красавицу, если бы ей не мешали. Но вся эта косметика… Из-за нее Даша переставала видеть истинное лицо своего клиента.

Но что ж теперь поделаешь? Не отправлять же ее смывать с себя всю эту косметику? В следующий раз нужно будет предупреждать клиентов о том, в каком виде они должны придти на фотосессию…

Девушка огляделась по сторонам, даже не соизволив поздороваться. Даша распознала в ней излишне возгордившуюся дочку богатых родителей еще по телефону — таких людей сразу выдавала их манера держаться, их презрение ко всем, кто ниже их по положению или происхождению. Сейчас она оценивала студию… Внимательно оглядывала развешенные по стенам фотографии, многие из которых были отмечены премиями серьезных журналов или конкурсов.

И, кажется, она осталась довольна увиденным.

— Вы — Ермолова?

— Зовите меня Дашей, — попросила она, улыбнувшись.

— Мы с вами договаривались о фотосессии…

— Помню, проходите, пожалуйста. Правда, по телефону вы не объяснили, для каких целей вам необходимы фотографии? Что это будет? Портфолио для модельного агентства, может быть фотоальбом в подарок любимому? — при этих словах мужчина, стоявший за спиной ее собеседницы, едва заметно улыбнулся. — Или, быть может, просто так, для души?

— А для вас есть разница? — холодный, недовольный взгляд. «Какое ее дело, зачем мне нужны фотографии?»

— Конечно есть, — стараясь не замечать презрения в глазах клиента, ответила Даша. — Часто у меня бывают клиенты, которые хотят сделать подарок своим мужчинам — фотоальбом с их лучшими фотографиями, чтобы запечатлеть навеки их красоту. Я делаю акцент на улыбку или глаза, на любовь, читающуюся во взгляде! А если это фотографии для агентства — тут важно показать совершенство тела, ведь им, как правило, ничего другого и не нужно. Фотография — это картина, только художников у нее два! Вы, и я!

— Понятно, — многозначительный взгляд, презрения в котором стало вдвое больше. — В таком случае, давайте считать, что фотографии нужны мне для агентства.

Снова губы ее спутника тронула мимолетная улыбка. Нет, это нее ее пассия, и уж тем более не муж. Скорее охранник… Или, быть может, продюсер? Хотя нет, вряд ли он пришел бы сам.

— Фотографироваться будете в этом платье? Или нужны и фотографии в купальнике?

Платье, конечно, было эффектным, красивым, и наверняка дорогим. Но для фотосессии, тем более для создания портфолио, подходило достаточно слабо, скрывая многие достоинства ее фигуры.

Улыбка мужчины стала шире.

— Нет. Фотографии будут без купальника.

— Значит в платье… — скорее сама себе, чем ей, сказала Даша, настраивая фотоаппарат.

— Девушка, вы меня, кажется, не слышали! Фотографии будут БЕЗ купальника, и уж точно без платья!

«Девушка…» — мысленно передразнила ее Даша. Она терпеть не могла, когда к ней обращаются иначе как по имени. Она — Даша, а не какая-то там девушка! И пусть сама она не знала имени своей клиентки — телефонный разговор прошел в резких, коротких фразах, между которыми были просто не вставить вопроса «Как вас зовут?» — теперь она точно не собиралась интересоваться ее именем.

«Тоже будешь для меня безымянной!»

— Что ж, без одежды, так без одежды.

Фотографировать в стиле «ню» Даше доводилось не раз, и не только женщин. Она опустила светло-синий фон, поставила к нему стул, и кивком указала на него клиентке.

— Садитесь, пожалуйста! Раздеться можете там, за ширмой… А ваш… спутник… Будет присутствовать при съемке?

— Будет! — ответил он.

— Дело ваше. Хоть роту солдат приводите любоваться на вашу голую грудь!

Стоило фотоаппарату оказаться в ее руках (ну, точнее, рукам — на фотоаппарате, установленном на штативе), как все недовольство этой выскочкой было забыто. Начиналась работа, и Даша уже представляла наиболее удачнее с ее точки зрения позы, в которые нужно будет усадить эту модель. Может она и не красавица, и, судя по всему, не слишком умна — фотографии все равно могут и должны получиться достаточно неплохими.

Девушка вышла из-за ширмы, расставшись там со своей одеждой. Взглядом профессионала Даша оглядывала ее тело. Сидя, анфас — вот, пожалуй, наиболее подходящая для нее поза. Может быть нога на ногу… В профиль — не стоит. Стоя — может быть… А если лежа?…

— Начнем! — воодушевленно воскликнула Даша, заперев дверь в студию во избежание неожиданных визитов. — Садитесь, пока, на стул… Чуть-чуть боком, ногу на ногу…

Клиентка остановилась возле фона, удивленно глядя на Дашу.

— Нет, девушка, вы меня опять не поняли! Вы мне не будете указывать, как сидеть и как стоять. Деньги плачу вам я, а значит я сама буду определять, как мне хочется усесться. Для начала, смените фон на красный — я хочу быть именно на этом фоне!

Любимая работа превращалась в просто работу… Хорошо! Кто платит, тот и заказывает музыку! Вот только…

— Знаете, обычно я так не работаю…

— Как это понимать?

Даша поморщилась…

— Прошу вас не перебивать меня, я еще не закончила. Обычно я так не работаю — мои фотографии, это мои фотографии, и я делаю их ВМЕСТЕ с клиентом. Если клиент хочет делать фотографии САМ — Бога ради. Но нигде на них не будет стоять логотипа моей студии. Я отвечаю лишь за свою работу, за вашу же я отвечать не хочу.

— Это не имеет значения. Мне не нужно ваше имя на моих фотографиях! Мне нужны фотографии.

— Что ж, тогда все в порядке. Я готова.

Девушка развернула стул, поставив его к Даше спинкой, и села на него, широко расставив ноги, и сжав руками свою грудь.

— Снимайте!

Даша пожала плечами. Воля ваша! Хотите видеть на своих фотографиях это убожество — пожалуйста!

Вспышка. Девушка переменила позу, буквально сложив груди на спинку стула. Выглядело это отвратительно.

Вспышка!

Вновь развернув стул, она не уселась — почти улеглась на него спиной, задрав ноги словно на приеме у гинеколога. Ее левая рука лежала под головой, а правая — между ног.

— Снимайте!

Даша отстранилась от фотоаппарата.

— Я прошу вас уйти, — выдавила она из себя. — Как я понимаю, эти фотографии предназначены не для модельного агентства, а, скажем так, для тех, кто распространяет фильмы, не совсем соответствующие нашему законодательству.

— Я бы сказал, — вмешался мужчина, все это время абсолютно равнодушно взиравший на прелести той, кого он сопровождал. — Фильмы, пока еще не официально одобренные законодательством, но приносящие неплохую прибыль.

— И с этим вы пришли ко мне?!! — воскликнула Даша. — Сделать пробные фотографии для порно-модели???

Мужчина обернулся к девушке, так и сидевшей на стуле.

— Оденься и выйди! — велел он. — Подожди меня в машине.

Тон, которым это было сказано, не оставлял сомнений в том, кто здесь отдает приказы. Он опустился в кресло у входа, дожидаясь, пока модель соберет свои вещи, Даша же осталась стоять.

— На самом деле, у нас и своих фотографов хватает, — сказал он, как только за моделью закрылась дверь. — Попробовать ее перед объективом мы бы и сами смогли, а если бы времени не было — уж точно я не стал бы ее сопровождать к вам. Сама бы отправилась искать себе фотографа. На том, чтобы это были вы, настоял я… да вы сядьте, Даша, в ногах правды нет! Меня, кстати, Николаем зовут…

Даша села, удивленно глядя на него. Не так она себе представляла людей, специализирующихся на порнографии. Он явно был образован и умен, а молчаливого «быка» он разыгрывал явно перед своей моделью, а не перед ней. Скорее всего эта девушка даже не знала, кто сопровождал ее на фотосессии. А кстати, собственно, кто?

— Можно спросить, кто вы? Я имею в виду, какое положение вы занимаете в компании, о которой говорите?

— Учредитель, — скромно сказал Николай. — И по совместительству — руководитель.

— Понятно. Я так понимаю, у вас ко мне какое-то предложение? Только позвольте вас сразу предупредить, что снимать порно я не стану даже за очень большие деньги!

— Заметьте, вы сказали «Даже за очень большие деньги», хотя многие на вашем месте употребили бы выражение «Не за какие деньги». То есть шанс, что ваши услуги все-таки можно купить, остается?

— Но я…

— Не важно! — перебил он ее. — Я вовсе не хочу предложить вам стать одной из тех, кто снимает таких, вот…

Пренебрежительный кивок в сторону двери не оставлял сомнений в том, кого он имел в виду.

— Я — бизнесмен. Не важно, что мой бизнес нигде не зарегистрирован, и мы время от времени меняем места съемок наших картин. Главное, что он приносит деньги… Но, как я уже говорил, этот бизнес пока официально не одобрен властями, в результате чего я не уверен в том, что завтра все мои деньги не испарятся из моих карманов. Мне сорок лет, Дашенька, и мне хочется какой-то стабильности. Хочется, чтобы мой бизнес приносил мне пусть не такие большие деньги как сейчас, но зато деньги стабильные, и тщательно отбеленные. Поэтому я уже давно подумываю о том, чтобы превратить мою фабрику нелегального кино в небольшую мастерскую по производству кино легального. Нет, даже не кино — фотографий. Ни в коем случае не порнографических — разве что «ню».

— И как же вы собираетесь зарабатывать на этом деньги?

— Очень просто, Дашенька! — представьте себе сайт, на котором выложены фотографии красавиц в купальнике. Профессиональные фотографии, Даша! Фотографии мастера! Ваши фотографии! Но для бесплатного просмотра доступны не более десятка. Хотите больше — платите деньги. Не слишком большие, приемлемые для большинства. Времена меняются — очень скоро мой сегодняшний бизнес перестанет быть актуальным. Продавать диски с нашими фильмами с лотков в переходах все сложнее, хотя бы в виду того, что лотков становится все меньше. А скачивать фильмы из сети станет далеко не каждый.

— Значит, вы предлагаете мне стать вашим фотографом?

— Не совсем так, — покачал головой Николай. — Я хочу сделать вам два предложения, и вы вольны принять любое из них. Во-первых, я был бы рад нанять вас в качестве фотографа. Вы вполне сможете работать вот в этой самой студии.

— Смогу ли я выбирать моделей?

— Выбирать — нет. Не стоит тратить на это ваше время. Но оказаться снимать любую из них, мотивируя отказ вашими эстетическими чувствами — да. Вы же будете выбирать, КАК именно делать фотографии. Я видел ваши работы, и доверяю вашему вкусу. Но вы можете принять и другое мое предложение. Стать директором создаваемой фирмы. Вы будете нанимать фотографов, которые смогут делать хорошие фотографии. Вы будете нанимать кастинг-менеджеров, которые по вашему смогут найти подходящих моделей. Само собой, и платить вам я буду как директору, а не как фотографу.

Даша молчала, глядя себе под ноги. Предложение ее ошарашило, и сбило с толку…

— Я не прошу ответить прямо сейчас. Я понимаю, что вам потребуется время для принятия решения. Позвоните мне, когда будете готовы, или если у вас появятся вопросы.

Он протянул ей визитку, и поднялся с кресла.

— Вижу, вы удивлены. Понимаю, я тоже на вашем месте был бы удивлен. Думаю, вам нужно все обдумать. У вас есть вопросы?

— Только один… Скажите, к чему был весь этот маскарад с этой будущей звездой порноиндустрии? Почему было просто не придти ко мне с этим предложением?

— Можно было, конечно, и придти, но…

Николай, вдруг, запустил руку в карман, извлекая на свет божий сотовый телефон, стоящий как половина Дашиного оборудования.

— Прошу прощения, — улыбнулся он ей. — Я отвечу на звонок?

Он озадаченно взглянул на свой телефон, и нажал на какую-то кнопку.

— Ерунда какая-то. Вроде шел звонок… А тут… ладно, надо в ремонт сдать… Простите, отвлекся. Так вот, прошу у вас прощения за этот, как вы выразились, маскарад. Просто я много слышал о вас, и все, кто я расспрашивал отзывались о вас схожими словами, среди которых фигурировало слово «принципиальная». Мне говорили, что вы никогда не станете делать того, что не соотносится с вашими принципами. А я люблю людей с твердыми принципами. Такие не предадут… Вот я и хотел убедиться.

— Убедились? — холоднее, чем собиралась, спросила Даша.

— Убедился, — подтвердил Николай. — Заметьте, предлагая вам работу я ни словом не обмолвился о зарплате. С кем-то другим я бы с этого и начал разговор, но не с вами. Вас, как я вижу, больше интересует сама работа, чем то вознаграждение, которое вы за нее получите. Поэтому все разговоры о деньгах начнем тогда, когда я получу ваше принципиальное согласие. А работа будет интересной и насыщенной, уж поверьте! Ну а деньги — достойными вас.

Как только за ним закрылась дверь, Даша опустилась на свой стул, заново учась дышать. И когда завибрировал лежащий на столе сотовый, она чуть не подпрыгнула на месте и успела подхватить его и взглянуть на экран раньше, чем вибрация прекратилась, а экран потух.

Вместо того, чтобы сообщить о том, кто звонит — телефон по-прежнему показывал установленную на нем заставку, а поверх нее можно было разобрать лишь две тусклые красные буквы.

fv

И когда экран потух, и Даша нажала на кнопку чтобы вновь заставить его светиться — ее глазам предстала лишь заставка без каких либо надписей.

«Глюк, — решила она, откладывая телефон. — Может, вирус какой? Есть же вирусы для сотовых телефонов?»

Марина

Вторник выдался пасмурным, так что она всерьез начала опасаться того, поездка в «Дзержинский» сорвется. Однако в среду дождь так и не соизволил пойти, а в четверг утро выдалось солнечным и ясным. Уходящее сибирское лето решило напоследок побаловать людей теплыми деньками. Наступало бабье лето, и оно, кажется, приходилось по душе не только всем ныне живущим, но и тем, кто еще не родился на свет. Двухмесячный малыш в ее животе вел себя на редкость культурно… Токсикоз больше не давал о себе знать, и с тех пор как ее последний раз стошнило в понедельник, она ощущала себя бодрой и веселой.

Она с нетерпением ждала выходных, на которых она, наконец, расскажет мужу о том, что скоро он станет папой.

Стоявший на ее столе телефон дважды коротко звякнул — значит внутренний вызов.

— Алло? — подняла трубку Марина.

— Трухачева? — послышался возбужденный голос шефа. — Сидишь тут, ничего не видишь, ничего не слышишь, ничего не знаешь!

— Чего именно я не знаю?

— ГЭС горит!

Марина подпрыгнула в кресле, и, резко выпрямившись, села. В мечтательной будущей маме за секунду проснулся репортер.

— Откуда данные? Почему мне ничего не передали?

— Да потому что никто еще ничего не знает! — откликнулась трубка. — Я сам узнал минуту назад! У меня приятель в тех краях. Абсолютно случайно занесло! Только что позвонил с мобилы! Говорит, ехал по ГЭС, когда в самой плотине что-то взорвалось. Дыма — до неба, ничего не видно. Срывайся, Трухачева, что сидишь? Бери Никиту, машину и вперед! В кои-то годы мы будем первыми!!!

Работа в ГТРК ничуть не была похожа на ту работу, которую демонстрировали с экрана многочисленные боевики и триллеры, в которых репортеры готовы были перегрызть любому глотку ради интересного, сногсшибательного материала. Быть может, на таких каналах как ОРТ или НТВ, журналисты действительно сами лезли в пекло, снимая невероятные вещи и получая за это невероятные гонорары. В ГТРК же все было тихо и спокойно. Канал был государственным, и, как следствие, очень мало зависел от рейтингов своих программ, ибо все равно все деньги рекламодателей уходили куда-то наверх, даже выше директора.

Как правило, работа репортера выглядела так: Марина читала на новостной ленте городского сайта о том, что там-то и там-то произошло такое-то событие. Не торопясь, без спешки и паники она брала оператора и отправлялась туда делать сюжет. Чаще всего ее темами были не убийства, пожары или какие-то катастрофы, а рождение нового тигренка в зоопарке, или интервью с мэром по поводу строительства нового моста через Медянку.

«Мы не „Останкино“, — заявил как-то ее шеф. — А значит, можем позволить себе не показывать людям останки!»

ГТРК не был новостным каналом… Но время от времени случалось что-то, о чем нельзя было не сделать сюжет. Как, например, пожар на ГЭС. А иногда, пусть и очень редко, Марина оказывалась на месте событий раньше других каналов и газет, и тогда уже с сайта ГТРК кто-то брал новости, отправляясь снимать о них материал! Было бы замечательно, если бы так произошло и сейчас.

Марина позвонила в диспетчеру, велев немедленно готовить машину, и своему оператору, Никите, велев тому бросать все и сломя голову нестись в гараж. Затем сама, схватив со стола сумочку, побежала туда же, на ходу доставая мобильный.

«fv» — сообщил ей дисплей, и тут же отключился. За последние несколько дней это «fv» она видела уже в третий раз. Должно быть, телефон обиделся на нее за то, что в воскресенье она брякнула его об асфальт. Надо будет сносить его в ремонт… Хотя, с другой стороны, это дурацкая надпись, пропадающая спустя секунду, скорее удивляла, чем раздражала, равно как и то, что несколько раз телефон, вдруг, начинал вибрировать, будто принимая звонок, но тут же прекращал, не оставив никакой записи во входящих вызовах.

— Дашонок? — на ходу спросила она трубку. — Слушай внимательно. У тебя минут семь на сборы. Закрывай к чертям свое ателье, и жди меня на остановке, мы тебя подберем! С собой возьми только голову и лучший из своих фотоаппаратов!

— Что случилось-то? — спросила Даша.

— Сенсация, исключительно для тебя! Все гонорары от продажи фотографий — пополам. Идет?

— Для тебя — все что угодно. В чем дело-то?

— ГЭС горит! Через десять минут об этом будет знать пол города, к обеду — весь город. Может там и мелочь какая, а может и серьезный пожар, я пока не знаю, но по-моему рискнуть стоит. Я успею сдать материал в двенадцатичасовые новости, ну а ты нащелкаешь фотографий.

— Да там скорее всего какая-нибудь изоляция горит… Мало ли…

— Дашка! Ты моей интуиции веришь? — подпустив таинственности в голос спросила Марина.

— Только ей в последнее время и верю.

— Так вот слушай, что говорит мне моя интуиция. Там происходит что-то интересное! А если и нет — она же подсказывает мне, что ты из самого обыденного пейзажа сможешь сделать фотошедевр!

— За что кукушка хвалит петуха? — рассмеялась Даша.

— За то, что… Блин, Даша, я ж тебе не Пушкин! Придумывай рифмы сама, но потом! А через десять минут я жду тебя на остановке! Нет, не так! Ты ждешь меня на остановке, потому что ты должна быть там раньше меня! Трое одну не ждут!

— Ладно, — сдалась Даша. — Но если окажется что там, на твоей ГЭС, мальчишки покрышку подпалили — с тебя коробка конфет!

Машина, пассажирская «ГАЗель», уже выехала из гаража, и терпеливо дожидалась ее у ворот телецентра.

— Доброе утро, Мариночка! — поприветствовал ее шофер. — К чему такая спешка?

— Доброе, Михалыч, доброе! Летим снимать катастрофу всемедянского масштаба. У нас сорок минут на то, чтобы добраться до ГЭС.

В машину, тяжело отдуваясь, запрыгнул Никита — ровесник Марины, всего месяц назад устроившийся в ГТРК, но уже зарекомендовавший себя как хороший оператор. Даша говорила, что это ничуть не меньшее искусство, чем фотография — взять правильный ракурс, показать зрителю именно то, что нужно. Наверное, они подружатся…

— Ну Марина! — возмутился он, ставя камеру на сиденье. — Куда летим? Террористы угнали очередной самолет, а у нас есть на него билеты?

Машина тронулась с места, и Марина, игнорируя Никиту, обратилась к водителю.

— Михалыч, по пути заверни на Покрышкинскую, там человечка подобрать надо!

— Ни хрена ж себе, по пути! Это ж крюк какой!

— А ты педальку в пол утопи, штурвал на себя, и лети себе! Михалыч, очень тебя прошу, не выпендривайся, а? У нас в кои-то годы сенсация, так что давай, пошел, страус, пошел!

— А меня ты просветить не хочешь, что за сенсация? — напомнил о себе Никита.

— ГЭС горит! — лаконично ответила Марина. — Если повезет, будем там первыми. В двенадцатичасовых новостях обязаны успеть дать материал. У нас два часа, а лучше, для верности, считать что полтора! Михалыч! Гони, родной, гони!

Даша запрыгнула в машину буквально на ходу, тут же заразившись нервозностью, царившей в салоне «ГАЗели». Ее в общих чертах ввели в курс дела, и теперь она сидела, вжавшись в кресло, и намертво вцепившись обеими руками в свой фотоаппарат — Михалыч действительно гнал, благо что дороги в десять утра были относительно свободными.

ГЭС располагалась вне городской черты, примерно километрах в двадцати от города. Это величественное сооружение и обычно-то можно было увидеть, едва выехав из Медянска, теперь же громадный столб дыма они заметили едва миновав поворот на Сосновку.

— Не соврал, гад! — восхищенно воскликнула Марина. — Воистину горит! И как горит!

— Чему там гореть-то? — поинтересовалась Даша.

— Приедем — разберемся.

Медянка, скатившись с Алтайских гор, собственно говоря, задолго до ГЭС превращалась в реку равнинную, текущую медленно, спокойно и не торопясь. И по большому счету, именно там, в горах, и нужно было строить ГЭС. Но в Советские годы, на которые выпал процесс превращения Медянска из рабочего поселка в миллионный город, вопросы задавать было не принято. Кто-то решил, что дешевле будет построить плотину на равнине, а не тянуть линию передач с Алтая, и так и было сделано. Нужно было обеспечить стремительно растущий город электроэнергией, и менее чем за год в его окрестностях выросла пятидесятиметровая плотина, сотворившая перед ней и искусственное озеро — Медянское водохранилище.

Уже на подъездах к плотине их «ГАЗель» обогнали три пожарные машины. Михалыч пристроился им вслед, и теперь летел, стараясь не отстать от этого «тарана», пробивавшего любые заторы на дороге.

За клубами дыма, окутавшими плотину, было не видно практически ничего. Примерно в километре от нее начиналась пробка, пробиться через которую было невозможно. Какое-то время Михалыч еще маневрировал, держась позади пожарных машин, но вскоре был отрез от них другим столь же сообразительным водителем, решившим пристроиться им в хвост. Машина встала…

— Руки в ноги, и вперед! — скомандовала Марина. — Михалыч, машину разверни и встань где-нибудь на обочине, чтоб легко можно было выбраться обратно. Нам еще домой лететь, чтобы успеть сюжет подать вовремя! Никита, Даша, помчались!

— Вам-то легко мчаться, — проворчал оператор, подхватывая камеру и штатив. — Вы-то налегке!

— Мы на каблуках! — возразила Даша, и выпрыгнула из машины.

Расстояние, отделявшее их от самой плотины, они покрыли минут за десять, правда на последних метрах Марина отчетливо ощутила что ее ноги готовы перейти к активным протестам против такого обращения, и намерены прямо сейчас отстегнуться и улечься отдыхать на дороге.

Слева плескались необъятные воды сотворенного людьми озера. Водохранилище, расположенное в ложбине, было не слишком широким, зато глубоким. В иных местах его глубина достигала шестидесяти метров, при чем берега были достаточно крутыми, и, не смотря на благоустроенные пляжи, спасателей и прочие атрибуты безопасного и культурного отдыха, все равно находились десятка любителей позагорать на диких пляжах и, естественно, искупаться в глубоких водах. Марина давно хотела сделать репортаж об этом, но все как-то руки не доходили.

Если рухнет плотина, которая вот уже пятнадцать лет как числились в списке объектов, требующих капитального ремонта — поток воды просто сметет все мосты через Медянку, разделив город на две не связанные друг с другом части. А сколько погибнет народу! Сколько людей, живущих по берегам реки!

Марина поймала себя на крамольной мысли: «А хоть бы рухнула!», и тут же одернула сама себя. Да, сюжет был бы знатный, но сколько будет смертей, сколько разрушений… Негоже желать такого родному городу!

Даша уже щелкала своим фотоаппаратом, снимая гигантские клубы дыма, поднимавшиеся над плотиной. Впереди возник милиционер, стоявший возле перегораживавшей дорогу машины.

— Сюда нельзя! — крикнул он целенаправленно идущей к нему Марине, и указал на натянутую поперек дороги красную ленту. — Опасно!

— Мы из ГТРК, репортеры.

— А по мне, так хоть губернатор! Велено никого не пускать!

В дыму суетились люди. Время от времени из него выныривали силуэты пожарных, и тут же пропадали вновь. Понять, что именно горит, было невозможно — мешал дым. Даша, тем временем, отошла чуть в сторону, и сейчас фотографировала ворота ГЭС, тоже затянутые дымом. В воздухе висел тяжелый запах горящей изоляции, и чего-то еще — такой же отвратительный, тяжелый, давящий на грудь.

— Тогда хоть расскажите, что здесь происходит?

— Пожар, мля!

— Где именно произошло возгорание?

— Да не знаю я! Отойдите от заграждения!

Мимо пробежали еще трое пожарных, протягивая в гущу дыма шланг.

Отойдя на пару шагов назад, Марина махнула рукой Никите.

— Снимаем! Готов?

— Всегда готов! — отозвался он, в несколько движений поставив штатив, и установив на него камеру. — На счет три. Раз, два…

Все это уже действительно походило на сюжет какого-нибудь фильма катастрофы. Отважная журналистка на фоне затянутой густым, черным дымом плотины.

— Чувствуете?! — крикнула зачем-то присевшая на корточки Даша. — Асфальт горячий!

— Стоп! — Марина присела, прикладывая руку к дорожному полотну. Не сказать, чтобы оно действительно было горячим, но уж теплым — точно. Как будто здесь несколько часов назад положили свежий асфальт. — Странно… Ладно, Никита, еще раз на счет три!

— Раз, два, три! — отсчитал оператор, и красный глазок камеры загорелся, уставившись на Марину. Почему-то на ум ей пришла ассоциация с вороном, хищно косящимся на свою будущую жертву.

— Мы находимся в нескольких шагах от Медянской ГЭС, — начала Марина. — По неизвестным пока причинам здесь начался пожар, масштабы и сложность которого в данный момент не известны.

Мимо нее, словно и не замечая камеры, на плотину бежал пожарный, и Марина буквально втащила его в объектив, ухватив на бегу за локоть.

— Можете рассказать нам, где именно произошло возгорание?

Она и не надеялась на внятный ответ, но, на удивление, пожарный ответил четко, будто репетировал эти слова.

— Разобраться пока не было возможности, но на первый взгляд, загорелись трансформаторы внутри плотины. В помещение, где они находятся, мы пока добраться не можем, тушим пожар на поверхности.

— На поверхности?

— Горит асфальт. Дорожное полотно, — уточнил пожарный, видя непонимание в глазах Марины.

— Разве он может гореть? — вот почему дорога под ними нагрелась!

— Как видите, еще как может. Должно быть, в помещениях ГЭС вообще ад, раз жар смог поджечь асфальт.

— Есть жертвы? Раненные?

— Слава Богу, никого. Персонал станции эвакуирован полностью.

— Есть ли опасность для самой плотины?

Пожарный замялся, подыскивая слова.

— Возможно ли, что плотина обрушится? — перефразировала она волновавший ее вопрос.

— Теоретически — нет, — наконец ответил пожарный. — Но я уже сказал, что в рабочие помещения мы, пока, проникнуть не можем, а значит, не можем и полностью видеть всю картину происходящего.

— Спасибо… — в последний раз улыбнувшись в камеру, пожарный побежал на плотину, и вскоре скрылся в дыму. Марина, тем временем, уже вновь обращалась к камере. — Согласитесь, не смотря на наличие оптимистичных прогнозов, присутствуют и пессимистичные. А эта картина как минимум внушает опасения!

Она встала вполоборота к камере, и простерла руку в сторону ГЭС. Никита послушно повернул ее туда, выводя Марину из кадра, и она знаками просемафорила ему, чтобы дал панораму задымленной плотины — потом, уже в студии, можно будет наложить туда комментарии, если появится какая-нибудь новая информация.

Никита уже потянулся к камере, чтобы выключить ее, когда Даша, до того напряженно всматривавшаяся в пелену дыма, вдруг закричала, указывая пальцем куда-то на плотину.

— Смотрите!

Из дымного облака в сторону реки ударили три мощные водяные струи, то скрещивающиеся, то расходящиеся вновь. А потом также неожиданно они вновь исчезли в дыму. Несколько секунд ничего не происходило, а потом из дымной пелены, вдруг, стали выбегать пожарные, в спину которым хлестали струи воды.

Никита вовремя сориентировался, переведя кадр на них, а Марина мгновенно ретировалась из кадра, понимая, что главный герой этого репортажа отныне не она.

Все произошло буквально за секунды. Из дыма выбежали пять человек, что-то крича, и на ходу срывая со спины кислородные баллоны, и маски с лица. Позади них асфальт мели струи из брандспойтов, настигая бегущих, и мгновение спустя одна из струй попала в цель.

Пожарного сбило с ног, и он, как-то неестественно изогнувшись, упал на дорогу. Остальные четверо остановились, чтобы помочь ему встать, но еще две струи, присоединившиеся к первой, ударили по ним, укладывая на асфальт. Нет, не просто укладывая. Сшибая с ног! Марина видела, как у одного из них хлынула изо рта кровь, но в ту же секунду вода ударила ему в лицо, и он рухнул на спину, кажется, потеряв сознание. Или, по крайней мере, она надеялась, что он лишь потерял сознание!

Где-то в груди зарождался ужас, тугим комком забравшийся в горло, словно намереваясь через него выбраться наружу. Не для этого она стала репортером, не для того, чтобы снимать как пожарные убивают своих же, буквально смывая со своего пути. Хотелось бежать отсюда сломя голову, спрятаться в машину и крикнуть Михалычу, чтобы ударил по газам. Быстрее, пока тот, кто держал брандспойты в руках, не обратили свою ярость на нее.

И если бы из клубов дыма вышла многорукая богиня Кали, держащая по шлангу в каждой руке — Марина побежала бы, схватив в охапку Дашу, непрерывно щелкающую своим фотоаппаратом. Но из дыма вышли люди… Трое абсолютно голых мужчин, нещадно поливающих пожарных из брандспойтов.

— Да какого ж хрена! — беззвучно прошептал Никита, и люди с брандспойтами будто услышали его шепот.

Струи воды развернулись к ним, по пути швырнув на капот машины милиционера, недавно преградившего им путь. Марине показалось, что ее живот лягнула лошадь — напор воды на секунду оторвал ее от земли, и бросил на асфальт. Мельком она увидела, как отлетает в сторону камера Никиты, как пригибается и распластывается на асфальте Даша. Живот будто разорвало болью, а мгновение спустя словно раскаленный гвоздь вонзился ей в затылок… Рефлекторно она вскинула руки к лицу — рефлекс очкарика. Нет, очки были на месте, пусть и залиты водой так, что она не видела практически ничего. Мир превратился в яркий калейдоскоп…

Марина застонала, пытаясь подняться, и в ту же секунду струя хлестнула ее по ногам. Где-то рядом грянул выстрел, и струя, дробящая ее лодыжку, исчезла. Второго выстрела не последовало…

В голове осталась только одна мысль — подняться и бежать. Встать на ноги и броситься к машине. Страх вытеснил все, кроме инстинкта самосохранения. Марина поднялась на ноги, и скорее почувствовала, чем увидела, как струя воды проносится у нее над головой.

Три шланга змеились по земле, разбрызгивая воду. Один все еще бил, а два других понемногу затихали, должно быть, кто-то из пожарных просто отключил подачу воды. Трое обнаженных мужчин, один из которых зажимал рукой кровоточащую рану в плече, шли к краю плотины, не обращая внимания на крики бегущих к ним пожарных. Шли синхронно, в ногу…

Даша, которую, кажется, даже не зацепило, первой поняла, что должно сейчас произойти.

— Они же прыгнут! — воскликнула она.

И они действительно прыгнули. Единым движением перемахнули через полуметровое бетонное ограждение, и ухнули вниз. Даже не в бурлящую воду, вырывающуюся из ворот ГЭС — на каменистый берег!

Даша бросилась к ограждению, и свесилась с него, щелкая фотоаппаратом. Рядом поднимался с земли Никита, размазывая по лицу кровь, обильно текущую из разбитого носа. Марина продолжала стоять, глядя в одну точку, куда-то в глубь дымной тучи, нависшей над плотиной, прижав руки к животу, который, казалось, разрывал изнутри Чужой.

Пожарные бежали к краю плотины, Никита поднимал с земли разбитую камеру, по небу ползла тяжелая дымная туча, но Марина будто не видела ничего этого.

ребенок

— Марина, ты цела?

ребенок…

— Марина!

Она перевела взгляд пустых глаз на Никиту, и это словно вывело ее из транса. Уходила даже боль в животе…

— Марина?

— Вроде цела, — через силу ответила она. — Замерзла, промокла, все болит, но в общем и целом — цела. Убираемся отсюда! Даша!

— Как это убираемся? — воскликнул он. — Ты видела, что здесь творилось? Трое голых психов чуть нас не убили.

убили

ребенок

кровь

Только тут она вспомнила о том, что струи воды прошлись не по ним одним.

Четверо пожарных лежали на земле неподвижно. Милиционер словно бы присел отдохнуть, прислонившись спиной к своей машине, и только пятно крови на дверце, да неестественно упавшая на плечо голова говорили о том, что ему уже не суждено подняться.

— Даша!

Даша подошла. Бледная как полотно, старательно избегающая смотреть на мертвые тела.

— Мариш, ты как?

— Как муравей под каблуком!

Пожарные окружили лежащих на земле товарищей, полностью скрыв их от взгляда Марины, за что она была им премного благодарна!

— Нет, ну мы же не можем сейчас уйти? — вертя в руках разбитую камеру, возмущался Никита. — Да, камеры нет! Но к тому, что мы уже засняли, подойдут и просто словесные комментарии! Марина, ну послушай же меня!

— Домой! — скомандовала она, и зашагала прочь, к машине, но сделав несколько шагов остановилась, прижав руки к животу.

— Мариша… — в голосе Даши звучал испуг. — Болит?

— Ударилась, — ответила она. — Пройдет!

— Но ты же…

— Все нормально!

В кармане завибрировал сотовый. Как-то отстраненно Марина подумала о том, что если он шалил и раньше, то теперь, после удара о мостовую, и неожиданного купания, будет откалывать номера поинтереснее уже ставшего привычным fv.

Она достала мокрый телефон из кармана — он лишь вибрировал, высвечивая на экране традиционное fv, и на этот раз, на удивление, не торопился выключаться.

— Алло! — сказала она, поднеся трубку к уху. Ответом ей были какие-то хрипы, свисты, потрескивания. Белый шум… Должно быть телефон собирался отдать концы.

Боль в животе сменилось тяжестью. Не утихла, а просто сменилась, как-то разом, за долю секунды. Да и тяжесть не слишком-то досаждала.

ребенок

смерть

fv

Нет, все будет в порядке. У нее не будет выкидыша, струя ударила ее выше, чем располагался плод. Да, определенно выше, почти в самое солнечное сплетение. Потому и было так больно… Все будет в порядке…

fv

Почему fv? Почему это не имеющее смысла слово так упорно лезет ей в голову? Даже не слово, а две стоящие рядом буквы. Почему она видит эти красные буквы у себя в воображении? Почему…

Не важно.

fv

Важно добраться до телецентра, отдать отснятую кассету монтажерам, и выпустить весь этот дурдом в двенадцатичасовые новости, добавив туда еще и Дашины фотографии!

fv

— Никита, пошли! — крикнула она, постепенно вновь становясь собой. Пережитый страх выветривался

fv

из организма, — Здесь может быть опасно! Уж поверь моей журналистской интуиции!

Мимо, отчаянно завывая, промчалась карета скорой помощи.

Даша

Из окна Марининого офиса видена была телевышка. Не вся, естественно, а только ее основание — громадные стальные арматурины, намертво вмонтированные в бетон. Впрочем, намертво ли? После увиденного сегодня на плотине Даша укрепилась в мысли, что в этом мире нет ничего вечного. После горящего асфальта, после языков пламени, вырывающихся из облаков дыма, все, созданное руками человека казалось ей недолговечным, зыбким и каким-то нереальным.

Дверь распахнулась, и в кабинет вошла Марина. Она успела уложить волосы, и переодеть в то, что насобирали ей коллеги — у кого что было. У кого джинсы, у кого — блузка.

— Ну как?

— Шеф грозился уволить, — через силу улыбнулась она. — Положение спасли только твои фотографии. Никита наснимал только общие планы, а у тебя же и пламя, и сумасшедшие пожарные… Тебя теперь в нашу контору приглашают, оператором! Пойдешь?

Даша отрицательно покачала головой.

— Зато монтажеры обещали коньяка. Такого материала у них еще не было… мы с тобой — звезды.

— Ты мне лучше скажи, звезда, — остановила подругу Даша. — Как ты себя чувствуешь-то? Тебе, в твоем положении, такие встряски ни к чему!

— Да все нормально с моим положением! Затылком меня, конечно, здорово приложило, шишка будет… Но вроде бы даже голова не болит!

— Ты бы к врачу все же сходила, а? Мало ли?

— Схожу, Дашонок! Вот прямо сейчас и схожу. Мне после сегодняшнего геройства отгул положен, я ж не военный журналист, чтобы в таких передрягах оказываться. Так что пойдем с тобой прямо сейчас, ты к себе, а я — в больницу. Идет?

— Идет!

— Хотя нет! Время — без копеек двенадцать, давай хоть наши новости глянем!

— Да уж, было бы интересно! Сейчас, только всем друзьям sms'ки раскидаю, чтобы смотрели меня в новостях!

Телевизор стоял в холе телекомпании, своеобразной комнате отдыха, иногда становившейся и комнатой для переговоров. Сегодня здесь было на редкость многолюдно — люди заняли все диваны, расселись даже по боковым спинкам диванов и кресел. Когда Даша и Марина вошли в холл — взоры всех собравшихся на секунду обратились к ним.

— Поприветствуем звезд медянского телевидения! — улыбнулся Никита, вставая с кресла и жестом приглашая Марину занять его место. Однако в его улыбке Даша ощутила сарказм — должно быть все еще не мог простить ей ее «журналистской интуиции», повелевшей убираться с плотины как можно скорее. Даша же, наоборот всецело поддерживала подругу, не смотря на то, что у нее, в отличие от Никиты, фотоаппарат уцелел, и она была единственной, кто в тот момент мог наснимать сенсационных кадров. Ее интуиция тоже шептала, что с плотины нужно уходить. Нет, не уходить — бежать, пока не случилось что-то плохое. Плохое настолько, что даже возможность заснять обрушение плотины не стоит такого риска.

Еще кто-то из парней уступил Даше соседнее кресло. Ну, точнее, уступил — громко сказано, просто пересел с кресла на его ручку, кивнув ей, садись, мол. Выбирать не приходилось, поэтому она предпочла довольствоваться и таким знаком внимания…

Кто-то прибавил звук, начались новости. Главной новостью, естественно, была горящая ГЭС, с нее диктор и начал. Обрисовал в общих чертах происшедшее, и пустил в эфир заснятый Мариной материал, в котором пару раз мелькнула в кадре и Даша. Вот Марина втаскивает в кадр пожарного, вот Никита дает панорамный кадр плотины (при чем в кадр попадает Дашина филейная часть, потому как в этот момент она свесилась с парапета, фотографируя что-то внизу), а вот из дыма вырываются три фонтана воды, убийственные струи из брандспойтов. Еще несколько секунд, и в кадре несколько раз меняются местами небо и земля, навстречу камере летит асфальт, после чего по экрану ползут лишь полосы — камера приказала долго жить.

Даша обратила внимание, что люди, до того обсуждавшие происходящее на экране, пусть и шепотом, но достаточно оживленно, теперь молчали, изредка поглядывая на Марину. Никто из их не сознался бы в этом, но она была уверена — всем было страшно.

Видеть такое с экрана телевизора, сидя рядом с человеком, снимавшим этот репортаж, и смотреть фильм ужасов, в котором маньяк расчленяет бензопилой десятки трупов — совсем не одно и то же. Еще в детстве Даша усвоила для себя, какие ужастики смотреть страшнее всего — те, в которых детально показывают, как человек сходит с ума, как он теряет рассудок, превращаясь в подобие животного. И сейчас, вспоминая троих голых мужчин с брандспойтами в руках, было страшно и ей. Не столько от того, что они с Мариной могли погибнуть там, на плотине, сколько от того, что та же участь могла постигнуть и их. Что и они могли раздеться догола, и, взяв в руки первое, что могло служить оружием, двинулись бы на тех, с кем некогда работали вместе.

Это было страшнее смерти.

— В данный момент, по сообщению МЧС Медянской области, пожар на ГЭС локализован, и в ближайшее время будет потушен. Причиной пожара послужила высоковольтный дуговой разряд, проскочивший между двумя трансформаторами. Температура разряда была настолько велика, что воспламенилась не только изоляция трансформаторов, но и сам их металлический корпус, а также асфальтовое покрытие на плотине.

Все это сопровождалось показом Дашиных фотографий. Клубы дыма над ГЭС, дым, стелящийся над водой, языки пламени, вырывающиеся из черных облаков…

— Число погибших на данный момент составляет восемь человек, но никто из них не погиб в огне!.. До сих пор остается загадкой причина, толкнувшая трех пожарных на убийство своих товарищей. Могут ли три человека одновременно сойти с ума?

Дашин кадр во весь экран. Три обнаженных человеческих фигуры (естественно, перед передачей этой фотографии в эфир монтажеры предусмотрительно завесили причинные места черными квадратиками) с брандспойтами в руках. Снимок сделан при четырехкратном увеличении, поэтому кажется что, что снимали буквально с пары метров, и на фотографии отчетливо видны глаза пожарных. Безжизненные, устремленные в одну точку. Глаза сумасшедших…

— Правоохранительные органы отказываются от комментариев по этому вопросу. Было ли помешательство трех человек, повлекшее за собой восемь трагических смертей, следствием выбросов каких-то галлюциногенных веществ, которые почему-то находились на плотине, пока не известно.

Новости перешли к следующему сюжету — интервью с губернатором Медянской области, дававшим комментарии по поводу дефицита этой осенью зерна и молока, причиной которым было по его словам ни что иное как глобальное потепление. Люди стали понемногу расходиться по своим рабочим местам.

— Галлюциногены? — пробормотала себе под нос Марина, вставая. — А что, очень может быть. Как тебе заголовок новостей: «Секретная лаборатория, разрабатывавшая химическое оружие, находилась на Медянской ГЭС»!

— Бред! — вынесла вердикт Даша, идя следом за подругой. — Кажется, тебе понравилась добывать сенсации?

— Да, честно говоря, не слишком…

Девушки вышли на улицу и зашагали к остановке.

— И все-таки, — продолжала рассуждать Марина. — Не могли же три человека одновременно сойти с ума? При чем так… одинаково? Они, ведь, не стали поливать друг друга — они разделись, и вместе двинулись на людей.

— А что, в твою теорию о химическом оружии это вполне укладывается. Какое-то вещество, которое попадая в организм человека изменяет что-то в его мозгу. При чем изменяет у всех, кто попадает под его действие одинаково. Ты, ведь, не удивишься, если умрут все, кто вдохнет дозу Зарина? Так почему бы и этому нашему гипотетическому веществу не действовать одинаково на всех.

— А ведь и точно…

Девушки запрыгнули в автобус, не сговариваясь решив, что после сегодняшних испытаний им совершенно не хочется чапать три остановки до больницы пешком.

— Рассуждаем дальше, — продолжила Даша, сама увлекаясь построением этой теории. — Это наше гипотетическое отравляющее вещество действует следующим образом: меняет что-то в мозгу человека так, что он перестает считать себя человеком. Чтобы как-то показать свое отличие от людей, он раздевается! Но мало того, любой человек, оказавшийся рядом, отныне считается врагом и подлежит уничтожению.

— Но как тогда те, кто оказались под действием газа определяют, кто свой, а кто чужой? Ведь эти трое друг на друга не бросались. Может быть, кто голый, тот свой?

— Может быть, — пожала плечами Даша. — А может быть пораженные газом начинают выделять какой-то гормон, который и улавливают. Такая, вот, система идентификации. А вообще-то, Мариш, это бред сивого мерина! Не может быть такого газа, да и не могло быть никакой лаборатории на ГЭС. Где угодно, только не там!

— А почему бы и нет? — возразила Марина. — Кто ее там будет искать? ГЭС охраняется просто потому, что она — ГЭС. Ведь никого не удивляет тот факт, что на ГЭС нельзя останавливаться, что по ней нельзя ходит пешеходам. Чуть что — охрана уже бежит к тебе, не террорист ли ты! И вроде бы логично — жизненно важный для города объект… А что, если дело не только в плотине? Если там, внутри ГЭС, действительно лаборатория, в которой что-то сегодня и взорвалось?

— Теоретически — возможно, — согласилась Даша, признавая правоту подруги. — А практически… Мариш, мы, ведь, не в каком-нибудь боевике. Это реальная жизнь! В ней не строят секретных лабораторий возле крупных городов?

На ум ей, правда, тут же пришел сюжет новостей, виденный несколько лет назад. Она бы, скорее всего, и не обратила на него внимания, если бы человек, ставший его главным героем, не был ее однофамильцем. Журналисты брали интервью у человека, пятнадцать лет назад спасшего Екатеринбург от смерти, при чем эти слова не были преувеличением. Он был сторожем на военном заводе, производившем VX — мощнейший из отравляющих веществ. Газ, проникающий через дыхательные пути, или даже через поры кожи, и убивающий в течение одной — двух минут. И вот эту дрянь производили всего в десятке километров от города! И, наверное, только в Советском Союзе возможно было такое, что на военном заводе, продукцией которого можно было за час истребить половину Европы, ночью остался лишь один сторож!

От чего произошло возгорание, Даша уже не помнила. То ли замыкание, то ли что-то еще. Но факт в том, что загорелся склад, на котором штабелями были сложены контейнеры с VX-ом. И кабы не оказавшийся поблизости сторож — гореть бы всему этому газу синим пламенем, взрываться, улетать в атмосферу, и опускаться на Екатеринбург. Утром город напоминал бы Припять, с той лишь разницей, что Припять просто опустела, а Екатеринбург просто вымер бы за одну ночь.

Пятнадцать лет эта история хранилась в архиве, и вот, наконец, ее предали гласности. Естественно сторожу этому даже медаль не дали, ибо никакого пожара не было и не могло быть (ибо как мог произойти пожар на заводе, которого не существует?), но речь, собственно не об этом, а о том, что в России смертельно опасные объекты и миллионные города вполне могли мирно сосуществовать. До первой серьезной аварии!

Марина, кажется, подумала о том же.

— Это в Европе не строят, а у нас — пожалуйста. Так что, все может быть…

— Мариш, посмотри-ка мне в глаза! — велела Даша. — Скажи мне, только честно, ведь у тебя же не возникло бредовых мыслей о том, чтобы пробраться внутрь плотины? О том, чтобы снять сенсационный репортаж, за который тебе дадут Путлицеровскую премию?

— Что ты, нет, конечно! — воскликнула Марина. — Я, ведь, уже говорила, что я — не военный журналист и не искатель приключений.

— И это правильно! Потому что если ты полезешь туда и ничего не обнаружишь — тебя в лучшем случае поднимут на смех, а в худшем — упекут в тюрьму за проникновение на охраняемый объект. А вот если ты заберешься туда, и обнаружишь, что была права — тогда никаких «В лучшем случае» не будет. Тебя просто убьют!

— Все ты правильно говоришь, конечно, но… Но вдруг все действительно обстоит именно так, как мы с тобой сейчас предположили? Представляешь, что было бы, если бы ГЭС действительно обрушилась? И тогда не три человека, а десятки, а то и сотни тысяч разделись бы, и вышли на улицы, чтобы убивать любого, кто попадается ему под руку! Можешь себе такое представить?

— Могу… — Даша уже представила, и по ее спине поползли мурашки.

— На ГЭС я, конечно, не полезу, но покопаюсь в архивах — вдруг что интересное всплывет…

Автобус подкатывал к остановке.

— Ты домой? — спросила Марина.

— А что мне там делать? Сейчас начало сентября, школьники и студенты свои фотографии уже сделали — у меня уже неделю как клиентов нет. Прогуляюсь с тобой…

— Как клиентов нет? А тот… порнушник? Ты согласилась с ним работать?

— Еще нет, но, кажется, соглашусь.

— Это ты правильно мыслишь. Денег заработаешь, студию свою выкупишь, с долгами расплатишься. Да и работа — не самая худшая, какая могла быть!

В поликлинике, о чудо, не было очереди в регистратуру, но и на этом чудеса не закончились. Оказался на месте Маринин гинеколог, который, выслушав ее, тут же отправил ее делать УЗИ.

— С плодом все в порядке, — сказал он несколько минут спустя, разглядывая снимки. — По крайней мере, на первый взгляд. Но, кажется, ничего страшного и в самом деле не произошло. Кстати, у вас девочка.

— Девочка? Но ведь неделю назад вы еще не могли этого определить.

— То было неделю назад. Подрастает ваша дочка. Уже двигаться начала… Скоро пинаться будет. Легонько-легонько, у нее сил еще мало. Но вы почувствуете!

Марина улыбнулась, положив руку на живот.

— А не рановато ей пинаться? — спросила Даша. — Ей же только два месяца.

— Рановато, — согласился доктор. — Но это бывает, и не так уж редко. Я когда УЗИ вам делал, видел, как она двигалась… Егоза будет та еще!

Марина вышла из поликлиники в приподнятом настроении, да и Даша, изрядно беспокоившаяся за нее, воспрянула духом. Слишком живо было в памяти воспоминание о том, как она поднималась с земли там, на плотине, держась обеими руками за живот. Как она испугалась за нее тогда! За нее, и за ее еще не родившегося ребенка!

— Видишь, все с нами в порядке! — улыбнулась Марина, выходя на крыльцо и щурясь от яркого солнца.

«С нами» — отметила про себя Даша. Марина постепенно привыкает к мысли, что ее теперь двое.

— Да я в этом и не сомневалась. Но береженого Бог бережет.

— Пойдем ко мне? — предложила Марина.

— Спасибо, но нет… Пожалуй пойду я к себе. Фотографии разошлю по сайтам и газетам. Ваши мне, конечно, неплохо заплатили, но ведь всегда хочется больше?

— Тоже верно…

— И знаешь, наверное я приму предложение моего порнушника!

— Какое?

— Ну разумеется не фотографом его стать. Пора расти над собой…

— Молодец!

Девушки расстались на автобусной остановке — Марина села в автобус, а Даша осталась ждать своего. Сотовый в ее кармане завибрировал, и тут же умолк.

Очередное fv

Она достала телефон, и, глубоко вздохнув, набрала номер.

— Николай? Здравствуйте, это Даша! Я подумала, и решила принять ваше предложение. Мы можем встретиться? Нет, сейчас я не у себя, но буду минут через тридцать. Хорошо, тогда через час у меня в студии. До встречи!

Сергей

Было, наверное, около одиннадцати часов, когда он, вдруг, ощутил растущее беспокойство, спустя несколько минут перешедшее в панический страх. Страх, непонятно откуда пришедший, и прочно обосновавшийся в сознании. Беспричинный, и настолько сильный, что Сергей даже отменил назначенную на двенадцать часов встречу, боясь, что не сможет вести машину.

Что-то случилось с Мариной!

Мысль эта пронзила голову, и, сдавив горло, проползла в сердце, которое с перепугу даже перестало биться. Глупая мысль! Марина на работе, все в порядке, ничего не произошло.

Он набрал ее номер, но услышал ненавистное «Абонент временно недоступен». Впрочем, это было лучше, чем если бы в трубке раздался равнодушный голос милиционера: «Гражданка Трухачева сейчас не может подойти к телефону. Почему? Потому что я стою сейчас возле ее тела. А кем вы ей приходитесь, товарищ?» От этой мысли стало еще страшнее…

Он позвонил ей на работу…

— Марина? Нет, Марины нету… Она на задании. Ей что-нибудь передать? Да где-то с час как уехала…

Ее сотовый упорно не отвечал… Зато его трубка, словно почувствовав к ней внимание — ожила, и за пятнадцать минут дважды начинала вибрировать, выдав на экран свое fv. Уже давно пора было разобраться с этим глюком — в конце-концов, просто стыдно, работая в крупнейшей в регионе сотовой компании, гадать, что за ерунда у него с телефоном, а не просить у технического отдела.

Он положил телефон на стол, откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза, пытаясь унять бьющееся как птица в силках сердце.

С Мариной все в порядке, с Мариной все в порядке, с Мариной все в порядке, с Мариной все в порядке!

Телефон завибрировал, подпрыгивая на полированном столе, от чего Сергей едва не упал сверзился с кресла. Он потянулся к мобиле, уже видя на экране лицо Марины, видя подпись «Мариша» под ним…

— Марина! — крикнул он в трубку. — Алло!

В трубке были слышны лишь шумы и потрескивания. Белый шум, возникающий, выражаясь языком связистов, когда помехи на пути сигнала настолько сильны, что искаженный сигнал на выходе и сам превращается в помеху.

— Марина!

Усталость накатила резко и неожиданно. Руки не желали двигаться, ноги невозможно было заставить приподняться над полом. Как будто он отключился от реальности, и несколько часов подряд таскал на двадцатый этаж мешки с мукой, не давая себе ни минуты отдыха. Голова опустилась на грудь, и под тяжестью собственного подбородка он с трудом мог вдохнуть воздух…

— Марина! — прошелестел он в трубку, но телефон уже молчал. Пропал даже белый шум, а мгновение спустя, потух и экран.

— Марина…

Случилось что-то страшное!

кровь

ребенок

fv

Эти три образа пронеслись в сознании, складываясь в один. Залитый кровью младенец, на лбу которого выжжено клеймо из двух этих проклятых букв. Он буквально видел этого ребенка перед собой, крохотное существо, тянущее к нему ручонки…

Сергей протянул руки в ответ, совершенно забыв о том, что сидит в своем офисе, за своим столом. Он видел ребенка, поддерживаемого в воздухе невидимой рукой. Ребенка, нуждающегося в помощи…

Его ребенка?

Это было не важно… Малыш явно страдал, ведь клеймо на его лбу еще дымилось. Сергею казалось даже, что он ощущает запах сгоревшей плоти. Кто посмел сделать это с ребенком? Каким чудовищем надо быть…

Руки, только что бывшие тяжелыми, словно стальные рельсы, легко поднялись с подлокотников и потянулись к малышу. Но тут ребенок сам устремился к нему. Полетел по воздуху, прямо к нему на грудь.

Нет, не на грудь, в горло!

В последний момент Сергей успел рассмотреть и клыки во рту малыша, у которого и зубов-то еще быть не должно, и изогнутые когти на руках… Это был не ребенок, во всяком случае — не человеческий.

Не его…

Существо с твердой коричневой кожей, с длинными когтями и клыками. И как он мог не заметить этого раньше? До того, как существо с рычанием бросилось на него! И кровь на этом маленьком тельце… Она не принадлежала ему! Это была чужая кровь…

Существо бросилось к нему на шею, впившись когтями в грудь, и силясь дотянуться до горла. Сергей закричал, оттаскивая его от себя, но в маленьком тельце были скрыты стальные мышцы. Пытаясь отстраниться, Сергей подался назад вместе с креслом, и…

Он лежал на полу, опрокинувшись вместе с креслом. Попытался подняться, и обнаружил, что может это сделать лишь с большим трудом. Слабость во всем теле была такой, что он даже не смог поднять кресло…

Марина!

Она позвонила ему на сотовый, но он не услышал ничего, кроме белого шума. А потом… Потом накатила слабость, и эта страшная галлюцинация, при воспоминании о которой на голове зашевелились волосы.

Как будто через телефон из меня высосали все силы…

Он стоял, опершись на стол и покачиваясь из стороны в сторону. Мутило. Голова кружилась. Ноги грозили вот-вот подогнуться. Хорошо, что никто не видит его сейчас таким. Раздавленным, испуганным, потерянным.

В кабинете, вдруг, стало темнее, как будто кто-то закрыл жалюзи. Потом еще темнее, как будто там, за задвинутыми жалюзи, еще и солнце спряталось за тучу. Или темнело у него в глазах? Он опустил веки, потряс головой, прогоняя темноту, и тут зазвонил сотовый.

Первым его побуждением было протянуть к нему руку, но, открыв глаза, Сергей обнаружил, что стоит в противоположном углу кабинета. Он сделал шаг к столу, недоумевая, как он оказался здесь, хотя секунду назад стоял там, и, бросив мимолетный взгляд в окно, обнаружил, что за его окном, выходящим на восток, нет солнца, хотя секунду назад оно там было. А следующее сделанное открытие заставило его позабыть о звонящем телефоне, и метнуться уже не к столу, а к двери, запирая ее на замок.

Его одежда валялась в углу комнаты, скомканная и брошенная на пол, а сам он был абсолютно гол.

Секунду Сергей разрывался между тем, чтобы одеться, и тем, чтобы все-таки взять в руки сотовый. В конце концов логика победила стыд — кабинет закрыт, никто сюда не войдет, а значит можно спокойно обдумать происшедшее. Ну а для начала можно взять трубку, тем более что судя по мелодии, звонил ему Женька.

— Алло! Серега, что так долго трубку не берешь?

— Да я… В общем, занят был. А чего звонишь?

— Да по работе… Я тебе на мыло скинул ориентировочные расчеты по установке радиаторов в ваш новый офис в Морозовском. Посмотри на досуге, и передай кому надо… Если надо — дадим вам рассрочку месяца на три… А то я тебе на «Аську» кинул, а ты не отвечаешь. Не в офисе, что ли?

Сергей смутно припоминал, что вчера просил Женьку рассчитать примерную стоимость установки системы отопления в открывающийся офис «МедСоты», но сейчас все это казалось таким далеким…

— Не в офисе… — ответил он. — Посмотрю. Извини, некогда говорить. Тороплюсь.

— Лады. Все равно завтра вечером встречаемся.

Завтра? Вечером? Встречаемся?

А, ну да, они же едут в «Дзержинский», все вместе, при чем на его машине!

— Тогда до завтра!

Сергей нажал «отбой», и посмотрел на экран сотового. Перевалило за два часа… Следовательно, около трех часов выпало из его жизни. Три часа, на протяжении которых он успел раздеться, и… И что еще? Три часа он голый простоял в углу кабинета? Учитывая, как болят ноги — не исключено, что так оно и было. Интересно, много ли народу заходило к нему за это время, и, увидев его, стоящего у стены нагишом, тут же закрывали дверь? А что, если он не просто стоял? Может быть, он бросался на входящих…

Три часа он был непонятно где и делал непонятно что!

Сергей стал натягивать одежду, критически оглядывая помятые брюки и пиджак. Хорош сотрудник, нечего сказать! Как будто в бетономешалке ночью спал! Красота!

А потом, когда мятый пиджак лег на плечи, и прошел первоначальный шок, в сознании, вдруг, мелькнула мысль, оттеснившая на задний план все, что произошло с ним самим.

Марина!

Одним прыжком он оказался возле стола, и, схватив сотовый, набрал ее номер телефона.

— Алло? — раздался в трубке родной голос. — Чего звонишь?

— Да просто так! — улыбнулся Сергей, чувствуя, как уходит страх. С ней действительно все в порядке, ничего не произошло. — Просто соскучился, услышать тебя хочу. Ты где?

— Дома. Взяла на работе отгул.

— Зачем?

— Да у меня сегодня экстремальный репортаж был. Ты что, телевизор не смотришь?

— С чего бы я его смотрел на работе?

— А тебе Даша разве сообщение не скинула? Она говорила, что всем отправила.

— Может быть и скидывала, я занят был, в разъездах, а телефон на столе в офисе забыл. Только сейчас вернулся.

— Живешь тут, ничего не слышишь, ничего не видишь, ничего не знаешь! — заворчала на него Марина. — Мы же чуть плотины не лишились, а ты и не знал! А я там репортаж снимала, в экстремальных, что называется, условиях! Рискуя жизнью! Даже камеру разбили!

Рискуя жизнью?

— С тобой все в порядке?

— В полном! — ее голос был бодр и весел. — Пострадала только моя гордость! Я тебе все дома расскажу. Как раз к твоему приезду ужин приготовлю!

— Ну, тогда пока. Целую!

Нажав на «отбой» он перешел в раздел сообщений. И точно, «Одно непрочитанное сообщение».

«Включай телевизор на ГТРК! Мы с Мариной — главные герои новостей! Только не пугайся, все живы и здоровы». Время отправки — 11–50.

Было около 11-ти, когда на него нахлынуло это дурное предчувствие. Ощущение, что с Мариной что-то случилось. Значит, телепатия действительно существует, и он и в самом деле почувствовал, что она в опасности. Слава Богу, все кончилось хорошо… А потом был звонок от Марины. Черт, почему же он не спросил ее, звонила ли она ему, а если да, то зачем?

«Список вызовов» — «Входящие». Женька в 14–06, Викентий Иванович в 9-42. А где же Маринин звонок в одиннадцать, или около того? Померещилось?

Быть может, уже тогда он стоял голый, в углу, на ворохе одежды, и все случившееся ему померещилось? Нет, кресло все так же лежит на боку — он его так и не поднял, после того как на него напал маленький летающий ребенок?

После того, как ему ПОМЕРЕЩИЛОСЬ, что на него напал маленький летающий ребенок!

Сергей ощупал горло и грудь — те места, куда вцепилось когтями то существо. Ничего, ни малейшего следа. Значит и в самом деле померещилось… Он поднял кресло (слабость в руках все еще ощущалась, но была уже не такой, как раньше), сел, и поводил мышью, возвращая компьютер из спящего режима. Набрав адрес, он вошел на МГС — Медянский городской сайт, славившийся самыми точными и оперативными новостями.

Естественно, эта новость была на первой странице сайта!

«Высоковольтная дуга… Воспламенился асфальт… Пожар ликвидирован, ведутся ремонтные работы… Загадочные смерти…»

А вот отсюда, пожалуйста, по подробнее!

«Одновременно потеряли рассудок… направили струи брандспойтов на своих товарищей… Будучи обнаженными… Покончили жизнь самоубийством, после того как…»

Будучи обнаженными!

Эти два слова резанули глаза, словно яркая вспышка. Не далече как несколько минут назад он и сам был абсолютно гол, при чем не помнил зачем, и как он разделся. Да какое там, он совершенно не помнил событий трех часов своей жизни! Да еще эта до ужаса реальная галлюцинация с маленьким существом, с выжженными на лбу буквами FV.

Сергей озадаченно потер лоб… Наверное, надо последовать примеру Марины, взять отгул, сославшись на плохое самочувствие, и поехать домой. Правда, страшновато в таком состоянии садиться за руль — вдруг в пути он снова увидит своего летающего ребенка, размахивающего когтями. Хорошо, если он только в кювет съедет… Нет, наверное машину лучше оставить на стоянке…

Он уже почти решился пойти к начальнику отдела, рассказать что-нибудь про больную голову, обморок (почему бы и нет, ведь не зря же он такой помятый?) или приступ эпилепсии (хотя нет, это уже будет перебором), когда сотовый зазвонил вновь. Марина.

— Але!

— Сережа, приезжай! — взволнованно сказала она. — Забери меня, и поехали к Дашке. С ней беда!

— Что случилось-то?

— Напали на нее!

— Она в порядке?

— Более-менее. Поторопись, а? Надо приехать раньше милиции. Вдруг помощь потребуется…

— Еду! Леху заберу, и едем! Ты ему звонила?

— Еще нет, но вроде бы Даша звонила.

Он набрал Лехин номер, послушал несколько секунд короткие гудки, и, побросав сотовый и ежедневник в барсетку, вышел из кабинета. Забрать Леху, и в гараж. Позвонить начальнику и отпроситься на сегодняшний день можно и по дороге, не до него сейчас.

Даша

Она вернулась в студию, перекусив по дороге купленным бутербродом, и запив его колой. Да, для фигуры вредно, особенно для ее фигуры — при росте в метр шестьдесят каждый лишний килограмм мгновенно становится заметен. Но во-первых, она — фотограф, а не модель, а во-вторых, даже будь она моделью — что делать, если очень хочется именно такой, фастфудовской пищи?

Оказавшись в студии, она первым делом подошла к зеркалу. Оценивающе оглядела себя, отряхнулась… Там, на плотине, когда прямо ей в голову ударила струя воды, не было ни времени ни желания думать о том, что она может испачкать одежду, а потому она распласталась на асфальте, наплевав на то, как будет выглядеть. Зато жива осталась!

В принципе, она и так выглядела неплохо, но предпочла переодеться. Легкий топик и джинсы со рваной коленкой, всегда хранившиеся в студии на такой, вот, случай. А что, фотограф должен выглядеть творческим человеком, а творческий человек в России ассоциировался с рассеянным хиппи. Рваные джинсы, синие волосы, блуждающий взгляд… Образ интеллигента теперь стал таким. Впрочем, этот образ соответствовал Дашиному внутреннему состоянию, и она как-то с тоской думала о том, что вскоре ей придется одеваться гораздо строже. Красить волосы в синий цвет она не собиралась, равно как и подсаживаться на какую-нибудь наркоту, для получения таинственного, блуждающего взгляда, но вот от рваных джинсов отказываться не намеревалась. Но нет директор компании не должен одеваться подобным образом!

Директор компании! Пусть это будет компания, построенная на деньги, заработанные на порнографии! Но уж самой компании она не позволит опуститься на уровень порно. Она будет выбирать моделей, выбирать фотографов, определять стратегию развития сайта — определять все!

Но эта должность еще в перспективе, а пока же она — лишь фотограф, и фотограф отличный. Фотограф, пару часов назад наснимавший сенсационных фотографий. Даша включила компьютер, подключила к нему фотоаппарат, и на пол часа ушла в редактирование и отправку фотографий всем известным ей газетам, журналам и сайтам. Глядишь, завтра ей перепадет копеечка от нескольких изданий, которые предпочтут опубликовать ее фотографии, а не кадры, снятые случайными очевидцами на сотовые телефоны.

Мелодично зазвенел звонок домофона. Даша всегда держала дверь в студию открытой, но большинство гостей или клиентов все равно звонили.

— Входите! — сказал она, поднимая трубку. — Дверь открыта!

В трубке раздался скрип дверных петель, а секунду спустя на лестнице, ведущей в подвал, послышались шаги. Николай вошел, склонив голову в знак приветствия.

— Доброго дня, Даша!

— И вам того же. Присаживайтесь!

Он сел на стул подле нее.

— Как я понял, вы приняли решение, и почти наверняка положительное. Иначе вы бы отказали мне прямо по телефону, не так ли?

— Естественно, — улыбнулась Даша. — Я бы не стала тратить ваше время.

— Осталось только узнать, какое именно предложение вы приняли, и обсудить условия?

— Именно так. Я готова принять на себя руководство создаваемой вами фирмы.

Николай расплылся в улыбке.

— На это я и надеялся! Что ж, тогда я предложил бы отпраздновать это событие в ресторане, и там же обсудить все условия. Я на машине, так что готов отвезти вас хоть сейчас!

Даша задумалась, но лишь на секунду. Почему бы и нет? Решение принято, теперь ей часто придется общаться с этим человеком, и лучше начать совместную работу с обеда в ресторане.

— Хорошо. Позвольте, я отлучусь на несколько минут, приведу себя в порядок.

Подхватив сумочку, она исчезла в уборной, где возле зеркала принялась за дело. Ехать в ресторан в облике фотографа-раздолбая хотелось не слишком-то, но выбора не было, более-менее приличная одежда, имеющаяся в наличии, все же изрядно пострадала в утреннем приключении на плотине. Да и вряд ли он поведет ее в фешенебельный ресторан, в котором не принято появляться без вечернего платья и бриллиантового колье. Так что пусть смотрят на ее рваную коленку, и пупок, появляющийся из-под топика, когда она поправляет прическу. Главное что не смотря на маленький рост, этот имидж гарантировал ей заинтересованные взгляды мужчин, оборачивающихся ей вслед.

Экспресс-макияж занял не больше пяти минут, и, улыбнувшись в последний раз своему отражению, Даша вышла из уборной. Вышла, и замерла перед дверью с открытым ртом.

Николай бродил по студии, согнувшись словно вопросительный знак, и обнюхивая каждый попадающийся на его пути предмет. Но даже не это было самым страшным. Страшнее всего было то, что его одежда кучей валялась на ее столе. По ее студии бродил голый мужчина, который, судя по всему, лишился рассудка.

Медленно, стараясь не шуметь, Даша закрыла дверь и задвинула шпингалет. Не паниковать, успокоиться, рассуждать логически. Нужно выбраться из студии и позвать на помощь. Сейчас, в уборной, она в относительной безопасности. По крайней мере, он не интересуется ей, хоть хлипкая дверь выдержит от силы пару ударов. Ее, по большому счету, достаточно основательно дернуть, чтобы шпингалет вылетел, разбрасывая в разные стороны шурупы.

Позвонить в милицию! Даша метнулась к сумочке, и, вывалив все ее содержимое вынуждена была констатировать, что оставила сотовый на столе. Постучать по водопроводной трубе, чтобы привлечь внимание жильцов первого этажа? А дома ли они, и что подумают, если кто-то вдруг начнет колотить по трубе? Поймут ли, что она зовет на помощь, или решат, что кто-то просит кого-то убавить громкость музыки? Но вот уж чье внимание она привлечет точно, так это Николая, и что он предпримет, услышав за дверью уборной громкие звуки, невозможно было даже предположить.

Сразу же пришла на ум наполовину в шутку, наполовину всерьез построенная ей и Мариной теория о выбросе в атмосферу какого-то газа. Выходит, она верна! И вещество, выброшенное во время пожара на плотине, уже добралось до центра города. А значит не исключено, что выйдя на улицу она окажется в окружении сотен голых людей, которые, скорее всего, будут настроены весьма агрессивно.

Или через несколько минут она сама разденется, чтобы присоединиться к Николаю!

Под дверью раздались шаги, а мгновение спустя Николай толкнул ее плечом. Дверь дрогнула, заставив Дашу вскрикнуть! Ответом ей был новый толчок, от которого на стене едва заметно дрогнуло зеркало!

Дашин мозг лихорадочно работал, отыскивая возможные варианты действий. Толкнуть дверь со своей стороны, надеясь ударить его ей, отправив в нокаут? Нет, не та комплекция — и у нее, и у него. Вот весил бы он килограмм пятьдесят, а она — девяносто… Обороняться? Но чем? Щипчиками для бровей, нашедшимися в сумке? Это было бы смешно, если бы не было так страшно.

Дверь содрогнулась от нового удара. Николай толкал ее плечом молча, не издавая вообще никаких звуков, и от этого было еще страшнее. Это было как-то не по-человечески…

Мысль, пришедшая ей в голову, была гениальной и, одновременно, бредовой. Что они с Мариной обсуждали несколько часов назад? Как пораженные неизвестным газом отличают своих от чужих? И она принялась стягивать с себя одежду. Раздевшись, и бросив ее на пол, она замерла у двери. Нужно было открыть ее, но как страшно было даже протянуть руку к шпингалету! Сердце бешено колотилось, норовя выскочить из груди. Она понимала, что другого выбора нет, что ей все равно придется пройти мимо Николая, чтобы выбраться из студии, но дверь пока держалось, и так хотелось верить в то, что он уйдет раньше, чем она слетит с петель!

Действительно, почему бы ему не уйти? Почему бы не выйти наружу, и не напасть на кого-нибудь на улице? Ведь те трое спятивших пожарных набросились на первых попавшихся им людей, не делая между ними различий. А потом, почему-то, спрыгнули с плотины! Может быть и Николай, потоптавшись у нее под дверью, выйдет на улицу и бросится под машину?

Дверь распахнулась! Николай, видимо, устал толкать ее плечом, и решил попробовать рвануть на себя. Получилось это у него великолепно — шпингалет, державшийся на соплях и честном слове, отлетел прочь, а дверь распахнулась настежь.

Николай стоял перед ней — большой, грузный, голый, с бессмысленными глазами. И он смотрел на нее… Смотрел, и не видел, глядя не то сквозь нее, не то внутрь нее…

Собрав в кулак остатки воли, Даша шагнула прямо на него, и остановилась лишь тогда, когда ее груди коснулись его лба — он так и стоял, ссутулившись, будто грибник на промысле. Она чувствовала его взгляд, пустой, бессмысленный и тяжелый, направленный ей в солнечное сплетение.

Отойди же! Уступи мне дорогу!

Но вместо того, чтобы отойти, он выпрямился. Встал во весь рост, моментально став на голову выше нее. Даша не успел даже испугаться, когда Николай протянул к ней руки и вцепился ей в бока, будто клещами впиваясь в тело. От боли она закричала — казалось, что сильные пальцы уже порвали ее кожу, и сейчас все глубже уходят в мышцы.

Николай приподнял ее над полом, не обращая внимания на то, что она брыкалась, пытаясь вырваться или пнуть его ногой. Даша впилась ногтями в его предплечья, надеясь если не вырваться, то хотя бы причинить ему боль, заставить разжать свою хватку, от которой у нее уже темнело в глазах. Безрезультатно! Он словно не чувствовал боли! И тогда невероятным усилием заставив себя отпустить его руки, полностью повиснув ребрами на сильных пальцах, Даша потянулась к стоявшему рядом штативу, сняв с него фотоаппарат, и, широко размахнувшись, ударила Николая по голове. Один раз, другой, третий… Стальная хватка стала ослабевать. Взгляд Николая взметнулся к потолку, словно выискивая там что-то. Чувствуя, что от боли сейчас потеряет сознание, Даша бросила фотоаппарат, и всадила ногти больших пальцев в его глаза.

Веки успели опуститься в последний момент, и Даша вмяла их в глазные яблоки, продолжая давить из последних сил. Она даже не заметила, когда Николай отпустил ее — в оба бока, казалось, вцепилось зубами по доберману. Боль обжигала мозг, постепенно лишая возможности думать. Но когда руки Николая потянулись к ее рукам, она лишь усилила давление, чувствуя, как пальцы упираются в кость.

Он так и не закричал, видимо позабыв о том, что такое боль. Он просто повалился на пол, прижав ладони к изувеченным глазницам. Даша отскочила в сторону, силясь унять дрожь во всем теле. Ноги подгибались, ребра нестерпимо болели… Сейчас бы пробежать мимо него, выскочить на улицу и позвать на помощь, но она не могла заставить себя даже сдвинуться с места. Мельком она взглянула на свой живот — бока покраснели как от ожога, на левом виднелась ссадина. Можно сказать, легко отделалась — в первый момент ей показалось, что Николай просто содрал с нее кожу.

Николай поднялся на ноги. Поднялся, как ни в чем не бывало, как будто его совершенно не интересовало то, что у него больше нет глаз. А затем, раньше, чем Даша успела хотя бы вскрикнуть, он сорвался с места и, наклонив голову, бросился на ближайшую стену, ударившись об нее лбом. Хотя «ударившись» — не подходящее выражение. Он врезался в стену, используя свою голову словно таран. Хруст ломаемых костей черепа в замкнутом пространстве студии прозвучал громко, как выстрел из ружья, и Николай как-то странно обмяк, упав сначала на колени, а затем и лицом в пол.

Она постояла несколько секунд на месте, пытаясь унять гулко бьющее сердце и успокоить дыхание. Николай лежал неподвижно, и не вызывало сомнений, что он мертв. Впрочем, если бы сейчас он поднялся, глядя мимо нее остекленевшими глазами — она бы не удивилась и не испугалась. Делать и то и другое она уже разучилась… А когда сердце вроде бы приняло решение все же остаться в грудной клетки, и боль в боках поутихла настолько, что Даша смогла нормально дышать и вновь обрела способность ходить — она направилась в уборную. Мелкими шагами, не сводя взгляда с тела Николая. И только там, на несколько раз вымыв руки, чтобы смыть кровь, лихорадочно натягивая на себя одежду, она расплакалась, выплескивая из себя пережитый ужас.

Лишь спустя еще минут пять она набралась смелости чтобы войти обратно в студию, и, добравшись до сотового набрать сначала номер Марины, затем — 02, и только потом номер мужа…

Леха

С Сергеем они столкнулись в дверях офиса. Увидев приложенный к уху друга телефон, тот все понял без слов, и, махнув рукой, быстро зашагал к лестнице. Леха последовал за ним, на ходу успокаивая жену и пытаясь выспросить у нее хоть что-то.

— Он просто напал на тебя? Просто так, без всякой причины?

— Да ты понимаешь, что он был не в себе? Это был уже не он!

— Успокойся… мы уже едем. Где ты сейчас?

— На улице, возле студии! — Даша вновь заплакала, от чего Лехино сердце сжалось, стараясь спрятаться куда-то под ребра.

— Не плач, Дашонок! Все уже позади. Милицию ты вызвала, мы сейчас приедем…

— Ты не понимаешь… — сквозь слезы выдавила она, — Это какой-то вирус… или газ! Теперь любой человек может быть опасен! Любой может прямо сейчас броситься на меня… Ладно, у меня деньги заканчиваются. Приезжай быстрее!

— Я постараюсь… Держись, мы скоро будем.

Сергей тем временем уже садился в машину, и Леха последовал его примеру, запрыгивая на переднее сиденье уже повидавшего виды, но все еще представительного «Land Cruiser».

— Серега, гони как на пожар! Дашке совсем плохо, плачет…

— А что случилось-то? Мне Марина сказала только, что на нее напали, и она вроде бы в порядке.

— Я сам толком ничего не понял, а расспрашивать ее в таком состоянии бесполезно. Приедем — выясним… Она сказала, что ее клиент, с которым у нее сегодня была встреча, вдруг сошел с ума, разделся и набросился на нее.

— Разделся? — обеспокоено спросил Сергей. — Он пытался ее…

— Да вроде бы нет. Она вообще не поняла, что он хотел с ней сделать. Говорит, он был полностью не в себе, не понимал что творит, и кто он вообще такой. А потом — покончил жизнь самоубийством. Разбил себе голову об стену!

— Да ну?!!

— Вот и я тоже самое сказал. Слушай, а ты сам-то чего такой помятый? Пиджак, вон, в пыли…

— Да, долгая история, — как-то натянуто улыбнулся Сергей. — Шел я, шел, и тут — бах, пол поднимается, и шлеп меня по морде!

— А, ну тогда понятно…

Через пять минут к ним присоединилась Марина. Забралась на заднее сиденье. Выглядела она не только обеспокоенной, но и какой-то побитой. Точно! Обернувшись к ней, Леха увидел несколько мелких ссадин на руках, которые она тут же попыталась спрятать!

— Там заработала? — спросил он, кивая куда-то на юг.

— Там… — нехотя ответила Марина. — На плотине.

— Да где «там»? — взорвался, вдруг, Сергей. — Мне хоть кто-нибудь объяснит, что «ТАМ» произошло? Я заголовки новостей читал — мне хватило. Мариш, ты была на ГЭС, на пожаре?

— Была.

— Почему Даша мне писала «Только не пугайся»? Что там произошло?

— Давай я тебе потом расскажу?

— Нет уж, давай сейчас, пока едем. Я в новостях читал что трое ополоумевших пожарных разделись догола и стали поливать всех из брандспойтов. Даша говорила, что на нее напал голый чокнутый клиент. Как ты считаешь, между этими двумя событиями нет ничего общего?

— Любопытный, кстати, вопрос! — подал голос молчавший до этого Леха. — Трое пожарных на плотине сходят с ума. Симптомы — повышенная агрессивность и увлеченность нудизмом. Затем на Дашу нападает мужик с точно такими же симптомами. Не кажется ли вам, дамы и господа, что с тем пожаром на ГЭС что-то не чисто?

— Мы с Дашей пришли к тому же выводу, — кивнула Марина. — Сереж, со мной правда все в порядке. Меня ударило струей из шланга… Только шишку на голове заработала, да пару ссадин. Все нормально, цела я…

— То есть, — перебил ее излияния Леха. — И ты тоже считаешь, что есть реальный шанс, что нам под колеса сейчас бросится голый псих?

— Не каркай! — буркнул Сергей, но немного сбросил скорость, и стал внимательнее оглядываться по сторонам.

Машина свернула с главной дороги, и запрыгала по лет так двадцать не знавшему ремонта асфальту, углубляясь в дебри квартала, где располагалась Дашина студия. Возле дома уже стояли машины милиции и скорой — быстро приехали, однако.

Они с Мариной выскочили из джипа раньше, чем Сергей успел припарковаться, и бегом побежали к Даше, не обращая ни малейшего внимания на стоявшего рядом с ней милиционера. Вроде бы и формы на нем не было, но выправка однозначно указывала на его принадлежность к органам. Подбежав к ней первым, он обнял ее, и прижал к себе. Даша тут же обмякла, повисла на нем, и расплакалась, уткнувшись лицом в его рубашку. Марина стояла рядом, сочувственно глядя на подругу.

— Вы, простите, кем гражданке Ермоловой приходитесь? — выждав несколько секунд спросил его милиционер. Только теперь, убедившись что с Дашей действительно все в порядке, он поднял на него взгляд. Страж порядка был разве что чуть старше него. Смотрел равнодушно, без интереса. Для него это был дежурный выезд, и наверняка он уже не в первый раз видел покойников.

— Муж он ее! — ответила за него Марина.

— А вы?

— А я — подруга! При чем лучшая!

— А кто вы? — спросил Леха. Даша немного успокоилась, и отстранилась от него.

— Оперуполномоченный Петров, — дежурным голосом отрапортовал он. — Мы с Дарьей как раз беседовали по поводу происшедшего.

— Побеседуете потом! Вы же видите, в каком она состоянии?

— Я в порядке, — Даша вытерла платком слезы, и повернулась к оперу. — Только зовите меня, пожалуйста, Дашей.

Леха улыбнулся… Даша терпеть не могла официоз. Она могла называть своего клиента по имени отчеству, а то и «господин такой-то», но требовала чтобы все называли ее только Дашей. Дашенька, Дашок, Дашонок, но только не Дарья! А уж за «Гражданку Ермолову» она, наверное, в другой ситуации и убить могла…

убить

Слово проскользнуло в голове, вызвав какой-то странный отклик. Ему нравилось, как оно звучало. Как будто это слово вошло в резонанс с сознанием… Убить! Убить бы этого опера, привязавшегося к Даше с дурацкими вопросами. Как будто он не видит, что ей и так плохо! Убить бы того урода, что напал на него. Впрочем, он и так уже мертв…

— Хорошо, Даша! — по губам опера скользнула улыбка. Теплая улыбка, добрая… И вся ненависть к нему сразу куда-то испарилась. — Он выломал дверь в туалет, и ворвался к вам?

— Нет… Не совсем… — Даша замялась. — Я вышла к нему сама.

— Вы попытались проскочить мимо него?

— Нет, я пошла прямо на него. Он же был не в себе, и я не знала, как реагировать.

— В принципе, логично… — согласился Петров. — Вы надеялись, что если не будете проявлять агрессию — он позволит вам выйти?

— Наверное так… Я тогда не думала об этом. Понимаете… Я об этом еще не сказала… Я тоже разделась.

— Простите, не понял… — озадаченно сказал опер. Леха же вообще не мог ничего сказать, челюсть упала практически до земли.

— Понимаете… Вы же знаете, что произошло сегодня на ГЭС?

— Слышал… И, предупреждая ваш вопрос, мне тоже кажется что есть какая-то связь между происшедшим там, и нападением на вас.

— Вот… Мы с Мариной были там. Она журналист, а я — фотограф. Мы видели тех трех потерявших рассудок пожарных. Мы тогда задумались, почему они напали на всех вокруг, но не друг на друга? И подумали, может быть, отсутствие одежды — это опознавательный знак? И когда я увидела как Николай голый ходит у меня по студии, я подумала…

— Что если и вы разденетесь, то он примет вас за своего?

— Примерно так…

Опер рассмеялся. Искренне, от души… Его смех прервался лишь когда двое медиков вынесли из подвала носилки с накрытым простыней телом.

— Простите, — сказал он, наконец. — Я не над вами смеюсь. На самом деле в этом и смешного-то ничего нет, но… Просто вы потрясающая девушка! Голова у вас работает отменно. Идея ваша, конечно, не помогла, но зато какая была идея!

Леху этот смех задел за живое, в конце-концов, над его женой смеялись, но Даша отреагировала иначе. Она наоборот улыбнулась оперу, и пожала плечами.

— Такая уж я есть… Профессия, знаете ли, обязывает быть оригинальной.

— Меня, собственно, тоже, — он задумчиво проводил взглядом носилки, исчезающие в машине скорой помощи. — Ладно. Что было дальше.

— Он меня схватил. Вот здесь, — Даша указал на свои бока, чуть пониже ребер. — Просто схватил, и поднял над полом. Я не знаю, что он собирался делать… он просто поднял меня и смотрел. Мне было больно, я пыталась вырваться… Рядом стоял фотоаппарат… ну, вы видели. Старый, пленочный. Я ударил им его по голове несколько раз, но он не отпускал меня… Тогда я…

Договорить Даша не смогла. Она вновь расплакалась, уткнувшись лицом в Лехину рубашку.

— Понятно. Я видел тело, можете не продолжать. Он отпустил вас?

— Отпустил… — сквозь всхлипы выдавила Даша. — Мне показалось, он даже не понял, что с ним. Как будто он не чувствовал боли! Совсем, понимаете? Совсем не чувствовал!

— И вы ударили его еще раз… — закончил опер.

— Нет! — выкрикнула Даша. — Он сам! Понимаете, сам!

Взгляд опера неуловимо изменился, и Леха мгновенно ощутил эту перемену. Только что он был союзником Даши, сочувствовал ей, надеялся помочь. Теперь же в его глазах из пострадавшей она превратилась в подозреваемого.

— Он сам ударил себя фотоаппаратом по голове, проломив череп?

— Нет, он ударился головой об стену. Разбежался и ударился, как будто хотел ее протаранить!

— Вы выцарапали ему глаза, после чего он, выражаясь языком современных чатов, убился головой об стену?

— К чему вы клоните? — не утерпел Леха. — Он напал на нее, а не наоборот!

— Да ни к чему я не клоню, — устало ответил Петров. — Просто странная какая-то история.

— А те трое пожарных на ГЭС вам странными не показались? — спросила Даша, постепенно успокаиваясь. — То, что они спрыгнули с плотины? Это, по-вашему, нормально?

— То есть вы настаиваете на связи этих двух случаев?

— Настаиваю! — ответила за нее Марина. — Я уверена, там, на плотине, было что-то… Какая-то лаборатория, хранилище! И при взрыве что-то попало в воздух.

— Теория заговора, — отмахнулся опер. — Хотя некая связь все-таки налицо. Ладно, разберемся. Даша, вы можете идти. Прошу вас в ближайшие несколько дней никуда не уезжать из города… Ключи от студии отдайте, пожалуйста, мне. Криминалисты там закончат — закроют и опечатают двери.

— Мы завтра вечером уезжаем отдохнуть на выходные, — возразил Леха. — И планов своих менять не собираемся. Вернемся в воскресенье. Не думаю, что в выходные кому-то может придти в голову брать у нее показания.

— Резонно. Подписку о невыезде я с вас не беру, но если позвоню вам в понедельник и не обнаружу вас в городе — очень огорчусь. Ну а если что-то потребуется в выходные — ваш мобильный у меня есть. До встречи?

— До встречи… — согласилась Даша.

Опер, потеряв к ним интерес, скрылся в студии.

Леха обнял Дашу за плечи, и прижал к себе. Сергей практически в точности повторил его движение, приобняв Марину. Так они и стояли несколько секунд, глядя друг на друга. Отъезжала карета скорой помощи, на ступеньках, ведущих в подвал о чем-то переговаривались криминалисты, оживленно жестикулируя и дымя сигаретами.

— Ну что? Дашонок, тебе, наверное, к врачу надо? — спросил Леха.

— Нет, меня «скорая» осмотрела — сказали что все в порядке, только синяки да ссадины. Ну и валерьянки рекомендовали попить, так, на всякий случай.

— Тогда пойдемте все к нам? Рабочий день все равно тазом накрылся?

— Да, пойдемте к нам! — поддержала его Даша. — Я была бы вам очень благодарна, если бы побыли со мной.

— Конечно побудем, Дашонок! — улыбнулась Марина. — С удовольствием!

Лехин дом стоял через два дома от того, в подвале которого располагалась Дашина студия. Сергей предложил доехать, но Даша отказалась, сказав, что ей хотелось бы пройтись пешком. В результате Сергей пошел отгонять на стоянку свой джип, а они с Мариной пошли пешком. Они не успели сделать и пары шагов, когда раздавшийся сзади голос заставил их обернуться.

— Даша! — к ним быстрой походкой направлялся опер. — Подождите, пожалуйста!

— Что-то еще? — с вызовом спросил его Леха. Что поделать, милицию он не любил с детства, с тех пор как в тринадцать лет попал на учет за «Распитие спиртных напитков в общественных местах». Подумаешь, пили с ребятами водку во дворе. Пробовали ее, родимую, впервые в жизни!

— Да так… — проигнорировав его, опер обратился к Даше. — Просто хочу, чтоб вы знали. Я сейчас разговаривал с главком. За последний час в городе еще одиннадцать подобных случаев. Все одиннадцать человек покончили с собой. Один из них — наш человек. Посреди улицы достал свой «Макаров» и выпустил всю обойму в прохожих. Троих насмерть.

Леха видел, как загорелись глаза Марины. Все-таки журналист всегда остается журналистом, даже если работает он на второсортном канале, никогда не гоняющимся за сенсациями.

— Теперь вы согласны со мной, что с той аварией на ГЭС было не все чисто? — воскликнула она.

— Не знаю, есть ли здесь связь с ГЭС, но в том, что в городе у нас происходит что-то очень нехорошее, ничуть не сомневаюсь. Дурдом какой-то! Сейчас срываемся на новый вызов.

— Можно мне с вами? — чуть не подпрыгнула Марина.

— Мариш… — под взглядом Даши она сникла. — Не езди никуда, а? Помнишь, ты на плотине говорила про интуицию? Вот и мне моя сейчас подсказывает, что нам надо держаться вместе!

— Хорошо…

Опер ушел, и они продолжили путь, помахав проехавшему мимо Сергею.

— Страшно… — сказала Даша, поплотнее прижимаясь к мужу.

— Всем страшно, — согласился Леха. — Ты права, теперь даже не знает, от кого ждать неприятностей. Получается, что любой может вот так-вот сойти с ума…

— Уж если это говорит наш оптимист, — изобразила улыбку Марина. — То дело и в самом деле плохо.

— А я, между прочим, серьезно. Даша права, надо держаться ближе друг к другу. Если кто-то из нас вдруг станет вытворять что-то не то, вяжем его, и укладываем до приезда «скорой», чтобы он ни себе, ни кому-то другому вреда не причинил. Может вы у нас с ночевкой останетесь? Мало ли…

— Посмотрим, — ответила Марина. — Сейчас еще с Сережей поговорим, но как минимум до вечера мы у вас пробудем.

Женя

Рабочий день перестал быть рабочим еще в обед. Весь «Астроленд» стоял на ушах, обсуждая пожар на ГЭС. Для компании эта новость была животрепещущей уже потому, что сегодня на склад должна была приехать фура с радиаторами из Казахстана, которая намертво застряла в громадной пробке, образовавшейся на левом берегу Медянки на подъездах к плотине, и часа три добиралась до центра, чтобы перемахнуть на другой берег.

Трое из менеджеров фирмы жили в коттеджном поселке на берегу водохранилища, и вполне закономерно опасались того, что домой они доберутся разве что к ночи, когда чудовищная пробка худо-бедно рассосется.

С расспросами все, естественно, приставали к Жене, потому как сдуру сболтнул, что автором репортажа, крутившегося сейчас по всем каналам города, была его близкая знакомая, равно как и фотографии, лежавшие на всех новостных сайтах, были сделаны его подругой.

Часам к четырем по городу поползли еще более зловещие слухи. Если до обеда все только и говорили о возможном прорыве плотины, то к вечеру разговоры переключились на неизвестный вирус, витающий в воздухе и сводящий людей с ума. Кто-то связал появления на улицах голых сумасшедших с пожаром на ГЭС, и если сначала это сообщение вызвало у него лишь мимолетную улыбку — Леха уже скинул ему по «Аське» Маринину теорию — то когда сводки новостей подтвердили и сам факт этого коллективного сумасшествия, и количество смертей, он всерьез задумался о том, что Маринина теория заговора вполне могла оказаться правдой.

Еще раньше ему позвонил Сергей, рассказав о нападении на Дашу, и пригласивший их с Аней заночевать у Лехи. Так, на всякий случай.

— Мы еще точно не решили, — сказал он. — Но скорее всего заночуем у них. Спать, правда, придется на полу, но что нам, впервой, что ли? Зато если кто-то из нас начнет откалывать номера — остальные его скрутят и вызовут скорую. Мне бы как-то не очень-то хотелось задушить Марину, а потом выпрыгнуть из окна.

— Ты тоже думаешь, что на ГЭС было что-то… секретное?

— Я не знаю, что и думать. Может быть это и совпадение, но первый случай произошел именно на ГЭС, и именно во время пожара.

К пяти на МГС появилось сообщение о том, что пожар на ГЭС полностью потушен, и, не смотря на то, что плотина пока еще закрыта для проезда — по ней позволят пройти пешеходам, которых на той стороне будут ждать автобусы и маршрутные такси. Руководство ГЭС, в один голос с мэром и губернатором уверяли, что никакой секретной лаборатории, разрабатывающей биологическое оружие на плотине не было, и быть не могло.

Первые лица города, правда, признавали факт какого-то массового психоза, и призывали органы правопорядка быть начеку, равно как и всех обычных граждан. Приступы сумасшествия начинались с одного и того же симптома — человек начинал раздеваться, после чего его поведение становилось агрессивным. Все пятнадцать зафиксированных случаев закончились трагически, в первую очередь для самих повредившихся рассудком. Схема их действия была одной и то же — раздеться, наброситься на тех, кто находился рядом с ними, используя как оружие любой подручный предмет, и через несколько минут — покончить жизнь самоубийством.

Милиция призывала всех, кто заметит начавшего раздеваться человека, попытаться задержать его, и не позволить причинить вред себе и окружающим. Но с тех пор, как в районе 13–14 часов по городу прокатилась волна сумасшествия — подобных случае больше не было.

Этот факт тоже прекрасно укладывался в теорию о психотропном оружии, о чем тут же начали судачить в форумах и чатах. Дескать, газ, выброшенный в воздух при взрыве, снесло ветром. Ветер дул в сторону Новосибирска, и по слухам многие его жители уже заперли окна и двери, и проклеивали скотчем все щели, в попытке сделать свои квартиры герметичными.

Медянск потихоньку сходил с ума. Впрочем, в этом были свои плюсы. Улицы стремительно пустели, и даже вечная пробка под окном «Астроленда» рассосалась, превратившись в жиденький поток машин. По крайней мере, легче будет добраться домой!

Аня, в отличие от него, кажется, вообще не приняла всерьез происходящего в городе кошмара. Не то, чтобы она не верила в этот загадочный вирус — даже если отбросить новости, сочтя их «уткой» или розыгрышем, Даша уж точно не стала бы разыгрывать их таким образом. О происшедшем с Дашей Аня узнала от него, посочувствовала, позвонила ей, и посочувствовала уже лично. Однако от приглашения переночевать всем вшестером, плюс Лехина мама (спасибо хоть только мама — отец в командировке, и должен был вернуться только завтра к обеду) отказалась. Зато активно приглашал к себе его самого.

«Нет, Анют, извини — хотел сегодня дома уборку сделать», — отписался он в «Аське», добавив в ответ на ее залившегося краской смущения колобка-смайлика свое *от сожаления опускаются уши*. «Мы же завтра в „Дзержинский“ уезжаем, вот я и не хочу в квартире бардак оставлять».

«Жаль…» — ответила она, и молчала оставшиеся до конца рабочего дня пол часа.

Попрощавшись со всеми, Женя как всегда направился на автобусную остановку. Город казался вымершим. Редкие прохожие не шли — почти бежали, подозрительно оглядываясь на других. Руки у некоторых были спрятаны в карманы, и Женя поневоле задумался, а не сжимают ли они сейчас рукояти ножей, или даже пистолетов?

Пустая дорога радовала — значит добраться ему удастся без пробок. Но в то же время, как теперь ходят автобусы? Быть может водители тоже попрятались по домам? Опасения оправдались — автобус до Сосновки пришел через двадцать минут, когда Женя уже готов был ехать на такси, водитель которого наверняка содрал бы с него лишнюю сотню «за риск». А что, логично, вдруг по пути он набросится на него?

Войдя в автобус, Женя с опозданием подумал о том, что он будет делать, если раздеваться начнет водитель? Скорее всего — просто молиться.

Не смотря на слухи и опустевший город, сидячих мест в автобусе не было. Правда и стояли-то от силы человека четыре — обычно в это время была страшенная давка. Во взглядах пассажиров читалась настороженность и опасение. Все косились друг на друга, и даже старались отодвинуться от соседа как можно дальше, насколько это вообще позволяли узкие сиденья. Даже старушки, обычно легко находящие друг с другом общий язык, на почве ненависти к правительству, сейчас молчали, исподлобья зыркая на окружающих.

Он устроился поудобнее, привалившись спиной к поручню, и приготовился к получасовой поездке до дома. Хотя, если автолюбители сейчас попрятались — ему вполне может повезти доехать и минут за двадцать. В кармане завибрировал и тут же умолк сотовый. Женя не стал даже доставать его — и так знал, что на экране опять горит fv. Ну и пусть — уже в который раз он отметил про себя, что давно надо спросить у Сергея или у Лехи, что творится у них в конторе. Впрочем, нет — у Лехи спрашивать бесполезно.

Или, быть может, шалит вовсе не «МедСота», а его собственный мобильник?

Телефон снова загудел, и на этот раз следом за гудением полилась и музыка. Даша…

— Привет, Дашонок! Ты как?

— Да нормально я, Жень, нормально. С тобой-то все в порядке?

— А как еще?

— Я переживаю, что ты к нам не приехал. Может передумаешь? Мы за тебя волнуемся…

— Да все будет хорошо. Я за новостями слежу, с трех часов ни одного случая сумасшествия. Поговаривают, что то, что выбросилось с ГЭС, унесло ветром, и теперь Медянск безопасен, а вот Новосибирску скоро придется туго.

— Мы тоже из Интернета не вылезаем, и телевизор всегда включен. Про это уже в Москве говорят, на центральных каналах. Мои фотографии уже несколько раз мелькали, — в голосе Даши слышалась вполне закономерная гордость. — Ладно, ты будь осторожен.

— Постараюсь, — ответил он. — Пока!

— Удачи! — напутствовала Даша, и отключилась.

Пряча трубку в карман, Женя улыбался. Кому-то могло бы показаться странным, что о нем беспокоится жена лучшего друга, а не его собственная девушка, но для него и Даши ничего странного в этом не было. Если бы его сейчас спросили, «почему?» — он вряд ли с ходу подобрал бы достойный ответ. Просто между ними было какое-то родство душ. Они понимали друг друга без слов, и Даша не раз говорила, что разговаривать о чем-то с ним ей гораздо проще, нежели с Лехой. Она любила своего мужа, но считала Женю лучшим другом, без общения с которым она не могла прожить и дня.

Женя всегда первым видел новые Дашины фотографии. И нередко она прислушивалась к его критике, если они в чем-то ему не нравились. Прислушивалась, и никогда не обижалась, часто следуя его советам. Он был экономистом, и не имел ни малейшего отношения к искусству, но, тем не менее, никто лучше него не понимал Дашиных фотографий.

Как-то она прислала ему фотографию стакана с водой, сопроводив письмо коротким сообщением о том, что никто этой фотографии не оценил. Леха — тот и вообще лишь покачал головой, интересуясь, какому журналу она это отправит? Самой Даше фотография безумно нравилась, и ей не хватало одного — названия.

Кухонный стол, граненый стакан, до половины наполненный водой. Классическое «Наполовину полон, или наполовину пуст?». На гранях играет свет, кое где разлагаясь в радугу. Стакан как стакан, на фоне ничем не примечательных обоев с желтыми звездочками.

Стакан на фоне звездного неба?

Тест на оптимизм?

Вода ли в нем?

Женя сыпал названиями, и каждое из них вроде бы и подходило фотографии, а вроде бы и не очень. Оно должно было быть невероятно цепляющим, дабы дополнить кадр, который большинство зрителей могли и не оценить.

И тогда на ум Жене пришли строчки из Куваевского мультфильма: «А ты записался в нарко БАРАНЫ?» — «А мы вчера записались… Помнишь? Ты еще полчаса стакан с водой фотографировал!»

Так родилось название «Что курил фотограф?», с которым этот кадр собрал положительные отзывы сотен посетителей Дашиного сайта.

Он не понимал только, почему когда на нее напал этот ее порнушник, Даша первым делом позвонила Марине, а не ему? Он бы тоже сорвался и полетел к ней, других вариантов не было… Хотя, наверное просто сработал рефлекс, первым делом позвонить лучшей подруге, а не другу. Он поежился, подумав о том, что этот порнушник вполне мог убить Дашу. Ему вообще до сих пор и в голову не приходило, что с Дашей, такой милой и добросердечной, может что-то произойти. Это было все равно как допустить, что кто-то может попытаться убить ангела! Такое и в самом деле могло придти на ум только сумасшедшему.

В автобусе было жарко. Женя покосился на люк, но потом прикинул, какой вой поднимут сидящие рядом старушки, которых тут же продует насквозь, да так, что даже печень через поры кожи сквозняком выдует, отказался от этой мысли. Лучше уж снять куртку, и нести ее в руках. Неудобно, но нервы целее будут.

Он как раз начал вытаскивать руки из рукавов, когда краем глаза заметил справа от себя движение. Поднял голову, и едва не расхохотался — пассажиры подались от него прочь, вжимаясь друг в друга и спинки сидений. Никак не срегировал лишь дед, мирно посапывающий на сиденье прямо возле него — тому вообще было глубоко по барабану, что происходит и в мире, и непосредственно рядом с ним.

— Да я всего лишь куртку снять хотел, — улыбнулся Женя, разводя руками. — Нормальный я. Нормальный!

Кто-то, успокоившись, вздохнул. Какая-то бабулька заохала, те кто помоложе — улыбнулись, оценив юмор ситуации. Какой-то мужик, единственный, кто не отшатнулся, а наоборот подался к нему, выдохнул: «Ты, парень, так больше не шути!» — и уселся на свое место.

Женя рассмеялся, тем самым, видимо, окончательно развеяв все подозрения о себе, как об очередной жертве загадочного газа или вируса. Помнится, когда-то давно, когда в Китае завелся неизлечимый вирус атипичной пневмонии, точно также народ реагировал на любого человека с насморком. А коронной шуткой того периода был способ значительно увеличить свободное место вокруг себя в давке. Чихнуть, сопроводив сие действие замечанием: «Чтоб я еще раз в Китай поехал!!!»

Народ в автобусе вернулся в свое прежнее состояние — настороженно-напряженное. На Женю же, наоборот, накатило спокойствие и умиротворенность. Автобус шел ровно, без рывков и дерганий — дорога была практически пустой, и Жене светило попасть домой на полчаса раньше обычного. Ровное покачивание расслабляло, а от тепла клонило в сон. Женя задремал, привалившись к поручню. Кто сказал, что стоя спят только лошади? Нет, еще и люди, пять лет проездившие в институт на другой конец города, и привыкшие спать не только стоя, но и вися на поручнях.

Разбудили его достаточно бесцеремонно — он почувствовал, как ему наступают на ногу, вынырнул из дремы, но выдернуть ногу уже не успел. Сидевший рядом дед решил, видимо, выйти на следующей остановке, и спускал ноги с небольшого возвышения, на котором стояло сиденье. Естественно, смотреть, куда он эти самые ноги спускает, он не собирался, а потому сейчас стоял все тяжестью у Жени на ботинке.

— С ноги моей сойди! — зло сказал Женя. Какое уж тут уважение по отношению к пожилым людям, когда эти пожилые люди топчут твои новые ботинки, как будто так и надо? И ведь как будто не чувствует, что стоит не на полу!

Можно было, конечно, резко выдернуть ногу, но Женя боялся что тогда ботинок деда просто сдерет с его обуви кожу, а так он отделается лишь тем, что придется ее основательно почистить.

— А чаво это ты тута ноги свои расставил? — прошамкал дед, не трогаясь с мета.

Салон автобуса начал растворяться в белой пелене. Наверное, тот кто впервые употребил выражение «Ярость застилала глаза», страдал тем же недугом, что и Женя.

— Стою я тут… — стараясь оставаться спокойным, ответил он, видя что головы пассажиров повернулись к ним, и в их глазах читался живейший интерес. Любители зрелищ, мать ихнюю! Чем же кончится дело? Кто кого? Молодой, или пожилой?

— Дык не хрена стоять тута, когда я иду!

У деда определенно был маразм, при чем далеко не на ранней стадии. На вид ему было лет восемьдесят, и сохранить рассудок в этом возрасте получалось далеко не у всех… Умом Женя это понимал, но ум уже был не властен над расползающейся белой пеленой.

Зачем ему жить? Чтобы вот так ездить в автобусе, отдавливая всем ноги, чтобы скандалить по поводу того, что ему не уступили место? Портить настроение другим? Убить его — милосердие! И для него, и для окружающих. Схватить за горло, и душить, пока не закатятся его глаза. Убить… Убить… Убить…

Женя сдался, позволив очертаниям салона полностью расплыться в белой пелене. Ярость клокотала в груди, требуя прямо сейчас ударить старика в лицо, в переносицу. Чтоб треснули кости, чтобы он подавился собственными зубами…

Зубы на подушке…

Почему?

Аня…

Образ Ани мелькнул в памяти в последний раз, и отступил, полностью вытесненный яростью.

Он пришел в себя в автобусе, сидящим у окна. За окном было еще светло, но солнце уже коснулось горизонта, из чего можно было сделать вывод что с того момента как он потерял над собой контроль, прошло не больше двух часов. Впрочем, зачем делать какие-то выводы, когда можно просто посмотреть на часы, точнее — на сотовый. 19–50. Отключился он ориентировочно в пол седьмого, значит прошло не более полутора часов.

На сотовом — три не принятых вызова. Два — Аня, один — Даша. Ладно, с этим разберемся позже.

Так, уже хорошо… отсутствовал он недолго. Второй вопрос — где он. Женя огляделся по сторонам. Автобус ехал по самой окраине Сосновского района, в сторону центра. То есть он давно проехал свою остановку, промотался где-то полтора часа, после чего вновь сел в автобус и поехал обратно. Спасибо, что хоть очнулся он даже до того, как проехал свою остановку вторично, и что вообще не укатил обратно в центр. Бывало и хуже, при чем гораздо хуже.

Женя оглядел себя с ног до головы. Все как обычно. Все так, как и было до провала в памяти. Только на ботинке, отдавленном дедом-маразматиком, красовался отпечаток.

Спрашивается, где он был все это время? Ответ очевиден: черт его знает! Все как обычно, и от дома он относительно не далеко. Ехать осталось минут десять. Что ж, надо позвонить Ане — чего это она так настойчиво его искала?

Он достал телефон, намереваясь набрать ее номер, когда, вдруг, отчетливо ощутил у себя между лопаток чей-то взгляд. Женя обернулся… В полупустом автобусе ехали от силы человек десять, так что выискивать того, кто так пристально наблюдает за ним, не было нужды. Он сразу же увидел ее. Девочка лет семи, в школьной форме, сидящая через три сиденья от него с молодой красивой женщиной. Их сходство бросалось в глаза — почти наверняка мать и дочь.

Поймав его взгляд девочка вскрикнула, и закрыла лицо руками, что не могло не привлечь внимания матери.

— Что случилось? — она говорила негромко, но Женя все же слышал ее. Девочка ответила совсем уж шепотом, так что ее слов он не расслышал, но ответ матери он слышал хорошо. — Опять? Не думай об этом.

— Он не знает, понимаешь! — уже громче сказала она, делая попытки встать, но мать удержала ее.

— И ты не знаешь. Тебе нет до этого дела.

— Но мама…

— Простите, — вставая, сказал Женя. Разговор явно шел о нем, и какое-то шестое чувство подтолкнуло его, подсказав, что он должен выяснить, о чем именно идет речь. — Но можно узнать, чего именно я не знаю? Мне показалось, что вы говорите обо мне.

— Вам показалось! — резко бросила мать.

— Нет, мы говорили о вас! — быстро сказала девочка, — Присядьте, я должна вам кое-что сказать. Мама, возьми меня на колени.

Женя украдкой огляделся по сторонам. Остальные пассажиры дремали — поглядывали на них, но без особого любопытства. Скандала не намечалась, никто ни с кем не ругался — на что же тут смотреть?

Мать проворчала что-то себе под нос, но усадила дочку к себе на колени, освобождая Жене место. Теперь их лица находились почти на одном уровне, и девочка, подавшись к нему, едва слышно прошептала ему на ухо.

— Внутри вас — зло!

Где-то под солнечным сплетением что-то ворохнулось, а к горлу подступил комок. Первым его побуждением было вскочить, рассмеяться, сказать матери что у ее дочки явно не все в порядке с головой, вернуться на свое место и докемарить до своей остановки. Забыть об этом ребенке, как он каждый раз выбрасывал из головы мысли о том, где он бывает, когда перестает быть самим собой.

Но Женя остался…

— Почему ты так решила? — спросил он.

— Простите нас, — вмешалась мать. — Моя дочка очень впечатлительная. Она не хотела вас обидеть!

— Мам, помолчи! — с недетской серьезностью велела девочка, и продолжила, обращаясь уже к Жене. — Потому что я чувствую его в вас. Оно у вас в душе!

— В каждого в душе есть немного зла, — возразил он.

— Немного — у каждого. У некоторых его много, но они знают об этом. Некоторые пытаются контролировать это, кого-то это даже получается. Но вы не можете, потому что даже не знаете о том, что в вас живет зло. Я никогда еще не ощущала такой силы!

— И что же мне делать?

Он не иронизировал, он спрашивал абсолютно серьезно. Вот так, сразу, безоговорочно, он поверил этому ребенку. Поверил, нутром чувствуя, что она права. Что в его душе живет что-то такое, что чувствует эта малышка. Что-то, что пугает ее. Да чего там, это что-то давно пугало его самого.

— Я не знаю, — подумав, ответила девочка. — Я чувствую его в вас, и все. Чувствую, что оно очень сильно…

— Оно сильнее меня? — спросил Женя, и затаил дыхание в ожидании ответа.

— Не знаю. Если вы создали его, то вы сильнее. А если оно вас, то сильнее оно.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Я иногда сама не понимаю, — опечалилась девочка. — Я просто чувствую.

Автобус притормозил на остановке, но поскольку она пустовала, и выходить никто не собирался — поехал дальше. На следующей остановке Жене пора было выходить.

— Вы выходите на следующей, — напомнила девочка.

— Знаю, — уже не удивляясь тому, что это знает она, ответил он. — Ты больше ничего не хочешь мне сказать?

— Кажется, нет… — грустно ответила она.

— Как мне избавиться от него? Или, хотя бы, как понять, что оно из себя представляет?

— Я не знаю… Я чувствую, что какая-то ваша часть знает об этом, но когда-то давно, еще в детстве, вы запретили сами себе даже думать о нем. Когда-то вы знали, но заставили себя забыть.

Детство… Он и сам чувствовал, что что-то скрывается там, в глубинах памяти, на самой кромке воспоминаний, отделяющих память от детского беспамятства. Что-то, омытое кровью. Что-то, чего он не мог вспомнить.

— Спасибо… — поблагодарил он. — Я постараюсь найти это зло. И тогда посмотрим, кто из на сильнее.

— Это хорошо, что вы хотите этого. У вас может получиться…

— Скажи, а ты не чувствуешь, что происходит сейчас в городе? — спросил Женя, и тут же почувствовал озлобленный взгляд матери. Кажется, девочка тоже ощутила мамино недовольство.

— Мама с папой старались не дать мне этого узнать. Запрещали включать телевизор, чтобы я не увидела новостей. Но я чувствую… Чувствую зло. Другое, не такое как ваше. Большое, опускающееся на город.

— А ты не чувствуешь, откуда оно исходит? Не от плотины?

— Оно опускается сверху. Оно уже опустилось, и теперь расползается.

По коже Жени поползли мурашки.

— Вам страшно? — спросила девочка, глядя на него небесно голубыми глазами.

— Страшно, — признался он.

— И мне страшно. Ваше зло — оно только ваше. Оно может выплеснуться на других, может навредить, но оно ваше. То же, что пришло в город, расползается по всем людям. Ваше живет в вашей душе, а это селится в телах.

Автобус сбавлял ход, подъезжая к остановке.

— Вам выходить, — напомнила девочка.

— Я знаю…

— Так выходите! — потребовала мать. — Настя вам не пророк, не новая Ванга! Как мне уже надоели все, кто хочет от нее что-то узнать! Она ребенок, понимаете? Ей и так тяжело жить с этим!

— Я понимаю… — Женя поднялся. — Но я хотел бы…

— Я уже сказала вам все, что знаю, — сказала девочка. — Вам больше незачем оставаться.

— Значит тебя зовут Настя… А я — Женя.

— Очень рада была с вами познакомиться, — улыбнулась девочка.

Автобус открыл двери, впуская одинокого пассажира.

— До свидания! — попрощался Женя, направляясь к двери. — Удачи тебе.

— И вам удачи.

Женя проводил трогающийся автобус взглядом, помахал рукой Насте, помахавшей ему в ответ. И когда автобус скрылся за поворотом, услышал ее голос в своей голове.

«Если произойдет что-то страшное — найдите меня»

Он хотел было ей ответить, но не знал как. Сконцентрировался, представил ее лицо, ее голубые глаза, и мысленно четко и внятно произнес: «Обещаю!» Он не знал, дошло ли до нее его мысленное послание, но еще несколько секунд спустя вновь услышал ее голос, будто эхо от уже услышанной фразы.

«Найдите меня… Пожалуйста!»

А потом накатил страх. Ее страх, посланный ему вместе со словами. Ощущение скорой приближающейся беды, и страх перед ней.

Женя встряхнул головой, и зашагал в сторону дома. Пройдя пол дороги вспомнил про телефон, и про звонки Ани и Даши. Достал трубку, набрал Дашин номер.

— Еще раз привет! Чего звонишь?

— А ты чего не отвечаешь? — обеспокоено спросила она.

— В автобусе ехал, не слышал. Телефон-то в сумке…

— А, тогда понятно. А мы просто малость беспокоиться начали. Аня Леше позвонила, интересовалась, не у нас ли ты. А то, говорит, тебе звонила, а ты трубку не берешь. Ну, тогда и мы забеспокоились. И ты знаешь, у нас с Мариной у обеих, вдруг, такое чувство возникло, будто бы ты в беде.

— Естественно, — усмехнулся он. — После Аниного-то звонка.

— Кстати, нет. Оно у нас появилось незадолго до него.

— Да это вы просто друг-друга накручиваете. Все со мной в порядке. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи… — эхом откликнулась Даша.

Разговор с Аней прошел примерно по той же схеме. «Чего звонишь?» — «А чего не отвечаешь?» С той лишь разницей что у нее никакого нехорошего чувства не было, она позвонила просто так.

— Все друг за друга беспокоятся, вот и я начала беспокоиться за тебя, — объяснила она. — Весь Медянск только и говорит об этом «голом сумасшествии».

— Да брось ты, мне кажется, все уже позади!

Ваше живет в вашей душе, а это селится в телах.

Что она имела в виду? Может быть, зло, которое ощущала Настя — и есть какой-то вирус, попавший в атмосферу после взрыва на ГЭС. Действительно ли все позади, или «голое сумасшествие» — лишь первые симптомы болезни?

Оно опускается сверху. Оно уже опустилось, и теперь расползается.

Верить ли словам девочки-медиума, при том что она сама не понимает того, что чувствует?

Расползается…

— Вот увидишь, завтра все уже будет по-прежнему. Пробки, суета, разговоры. Столько смертей за один день — это, конечно, трагедия, но уже завтра все начнет забываться.

— Хотелось бы…

А если завтра будет только хуже?

Когда он вернулся домой, в квартире было пусто и одиноко. Как, впрочем, и всегда. Типичное холостяцкое жилище, хранившее память о женских руках, но, увы, только память. Аня бывала здесь только в гостях, не ощущая себя хозяйкой. А в последнее время ему все чаще хотелось, чтобы у его квартиры была именно хозяйка…

Женя переоделся, как всегда после приступа беспамятства вдумчиво разглядывая одежду. Первое время — с ужасом, ожидая увидеть на ней капли крови, а потом — уже просто по привычке. Как всегда — ничего. Ни крови, ни каких-то иных следов. Как всегда, по земле он не валялся, никого не бил, и вообще, как будто просто прокатился туда обратно на автобусе. Знать бы еще, зачем?

Внутри вас — зло!

Связано ли это с его «отключками»? А если да, то что делает это зло, когда его сознание отсутствует? И что такого произошло в его детстве, что он не может, или не хочет этого вспомнить?

Решение проблемы пришло в голову само, и Женя поразился тому, что раньше не додумался до этого. Позвонить родителям! Он может не помнить чего-то происшедшего в детстве просто потому, что был мал, но разве родители могут не помнить того, что произошло с их сыном? Не раздумывая более, он набрал номер телефона родителей.

— Да… — раздался в трубке усталый голос мамы.

— Привет! Как у вас там?

— Да как обычно… — мать оживилась. Еще бы, он, ведь, не звонил родителям уже дня два, а она хоть и давно свыклась с тем, что ее сын теперь живет один, но все равно скучала. — Новости смотрим. Везде только про наш городок и говорят.

— Не удивительно. Сегодня один псих на Дашу напал.

— Да что ты! — ужаснулась мать. — Из этих? Ну, голые которые?

— Из них самых! Но ты не переживай, все в порядке. Отделалась испугом и парой синяков. Мам, я ж тебе по делу звоню…

— По какому делу? — насторожилась она.

— Да спросить кое-что хочу. Отец дома?

— Да нет… В гараже возится… Ну так спрашивай.

— Ты не помнишь, когда я еще в детский сад ходил… Как бы это сказать… Там, ведь, что-то произошло?

Он услышал, как на том конце провода мать сдавленно охнула…

— Мама? — позвал он. — Ты здесь?

— Да… — ответила она. — Просто… Столько лет прошло. Мы думали, ты забыл об этом.

— А я и забыл. Я ничего не помню, но в последнее время все чаще вспоминаю какие-то отрывки. Чувствую, тогда произошло что-то страшное. Настолько страшное, что я, кажется, заставил себя забыть об этом.

— Не телефонный это разговор, Женя. Приезжай завтра к нам, тогда и расскажу.

— Нет, мам. Я же тебе говорил, мы завтра вечером в санаторий уезжаем на все выходные. Расскажи сейчас.

— Попробую… — вздохнула мать. — Я и сама хотела это забыть, хоть и не видела всего того, что видел ты. Тебе тогда еще четырех лет не исполнилось. Мы тогда еще в коммуналке жили, на Широкой. Помнишь?

— Помню.

— И в садик ты там ходил… Неплохой был садик, в общем-то. Не плохой и не хороший. Как все в Советском Союзе…

Больше всего он любил играть на улице, и когда его группу выводили погулять, и все дети собирались на веранде, чтобы поиграть в предложенные воспитателем игры, он любил прятаться за ней. Там, за верандой, начиналась ограда, но перед оградой в огромном количестве была высажена зеленая изгородь, полностью скрывавшая играющих детей от внешнего мира. Розы, шиповник, малина…

Он любил прятаться за верандой, сидеть там в кустах и мечтать… Мечтать о том, как вырастет, как полетит на луну… Да мало ли, о чем может мечтать трехлетний ребенок? Теперь он уже и не помнил тех мечтаний…

Пару раз воспитатели теряли его, пугались и бросались на поиски. Возвращали, усаживали в круг играющих детей… Но он снова уходил в свой живой шалашик, под сень роз и шиповника, не находя ничего интересного в играх с ровесниками. Со временем воспитатели привыкли, и лишь изредка заглядывали за веранду, чтобы убедиться что он там, уже не пытаясь усадить его вместе со всеми.

Впрочем, иногда он и сам присоединялся к играющим детям. Иногда, когда было настроение. Единственное, чего он не делал никогда — это никогда не приглашал в свое убежище никого! И даже более того, пугал детей, иногда заглядывающих к нему, что здесь, в кустах, живут ведьмы, домовые и злые бабаи, которые только и ждут того, как бы схватить зазевавшегося ребенка. Ну а он сам — в ладах с темной силой, и только ему бабаи позволяют играть здесь.

А потом что-то произошло… что-то, после чего он перестал даже заходить за веранду…

— Ты еще любил играть за верандой… — продолжала мать.

— Я помню, мам… Это было мое укромное место.

— Ты был не слишком общительным ребенком.

— Я был таким всегда… Я помню, что-то случилось именно там, за верандой. Что-то, после чего я боялся даже приблизиться к ней.

— Да. Ты вообще отказывался идти в детский сад, и мы забрали тебя оттуда.

— На меня напали? — догадался он. — Какой-нибудь маньяк вроде Чикатилло, поджидающий детей в таких, вот, кустах?

— Нет, напали не на тебя… Никто так и не узнал, что тогда случилось. Почему-то тебя упустили воспитатели, и почему-то ты пошел гулять один, незадолго до обеда. Зачем — никто так и не понял, дети, ведь, вообще далеко не всегда способны объяснить свои действия. Тебе захотелось погулять, и ты ушел. Хватились тебе перед обедом. Наверное, около часа прошло… Начали искать.

— И нашли за верандой… — прошептал Женя. Запертые в подсознании воспоминания вливались в голову потоком расплавленной стали.

— Я заглянула туда, когда тело уже унесли, так что я не видела самого страшного. Того, что видел ты. Там везде была кровь. Кусты были просто залиты ей, и там стоял запах… Такой приторный, я его запомнила на всю жизнь. Мне говорили, когда тебя нашли — ты был весь в крови, и сначала воспитатели испугались, что ты тоже мертв. Ты лежал, свернувшись калачиком, не шевелясь. А когда к тебе прикоснулись, наверное, хотели проверить пульс, тебя начало трясти. Тебя била дрожь, и ты кричал что-то о каком-то бабае!

Бабай вырвался! Бабай здесь! Бабай вырвался!

— Там убили одного из моих воспитателей? — теперь он вспомнил и это…

Кровь… Везде кровь. На листьях шиповника, на цветах роз, на еще зеленых ягодах малины. Все вокруг стало алым… Сначала ему кажется, что на земле лежит несколько тел, но потом он понимает что это одно тело, изувеченное до неузнаваемости! Расчлененное, местами — с содранной кожей. Кишки обмотаны вокруг висящей на лоскуте кожи головы, правая рука сжата в кулак, и в пространство между большим и указательным и большим пальцем был втиснут вырванный глаз.

Бабай! Это сделал Бабай! Бабай пришел! Бабай вырвался!

Ему становится страшно. Настолько страшно, что хочется свернуться калачиком, засунуть в рот большой палец, и лечь на землю, сделавшись как можно незаметнее.

Что-то свешивается с его головы, закрывая левый глаз. Машинально он стряхивает это. Лоскут кожи, с частичками мяса! Он хочет кричать, но не может. Бабай здесь. Здесь прямо сейчас. Это он положил кожу ему на голову. Он стоит за его спиной!

Ноги подкашиваются. Он падает… Бордовая темнота поглощает его!

— Убили, — возвращает его в реальность мамин голос. — И жестоко. Его выпотрошили, расчленили, содрали кожу.

— Я помню… теперь я помню… — его голос был чужим. — И я нашел его…

— Что именно ты помнишь? Мне рассказывали, что ты не только был в крови. Ты, ведь, лежал на земле, прямо возле тела, так что в этом не было ничего странного. Ты… ты был укрыт содранной кожей, будто одеялом! В милиции сочли, что ты наверняка видел того, кто это сделал, и что это он…

— …накрыл меня, — закончил за нее Женя. Его трясло.

Совсем как тогда.

— Меня наверняка допрашивали? Что я говорил милиции? Этого я тоже не помню.

— Ничего вразумительного, и они быстро отстали. Ты все говорил о своем Бабае. Ты этого не помнишь?

— Нет… Этого совсем не помню. Теперь, когда ты рассказала, вспомнил тот день. Вспомнил, как испугался.

— А ты не помнишь… — голос матери дрожал. — Не видел ли ты того, кто это сделал?

— Не помню, мам. Мне кажется, что рядом кто-то был. Помню, как кто-то укрывал меня тем лоскутом кожи… Это точно было, мам — не сам же я его на себя набросил? Но кто это был — я не видел. Но там точно кто-то был… наверное, мне повезло что я остался в живых.

— Это уж точно! — мать рассмеялась, но смех был каким-то неестественным, ненастоящим. — Кстати, ты знаешь, потом выяснилось что этот воспитатель был наркоманом. Чуть ли не первый наркоман в Советском Союзе. Хотя нет, наверное, не первый. Но я тогда впервые узнала об их существовании. А еще то, что он работал в детском саду… Меня это тогда просто потрясло.

— Я его не помню.

— Я, честно говоря, тоже. Я теперь даже не помню, был ли ты у него в группе, или нет…

— И что, за все это время, убийцу так и не нашли?

— Может и нашли, — Женя как будто услышал, как мать пожимает плечами. — Может и нет. Первые несколько месяцев об этом и в газетах писали, и по радио рассказывали. Ты тогда даже в телевизоре мелькнул. Не помнишь, как к нам с первой программы приезжали?

— С ОРТ что ли?

— Это теперь они — ОРТ. А раньше — первая программа.

— Не помню…

— Ну и правильно, — кажется, мать понемногу успокаивалась. — А к чему ты сейчас-то про этот случай вспомнил? Столько лет прошло. Мы с отцом думали, что ты все начисто забыл. Ты ж, во-первых, маленький еще был, а во-вторых… Ты где-то с неделю после этого ни с кем не разговаривал, а потом ни разу ни о чем не спрашивал. Как будто вычеркнул это из памяти.

— А я, кажется, и вычеркнул. Просто, даже не знаю, как объяснить. Стал тут на днях детство вспоминать, что-то на меланхолию потянуло… И понял, что у меня словно провал в памяти. Помню что все в бардовых тонах, всплывала в памяти стена веранды, залитая кровью. И все… Я долго пытался вспомнить, а потом, вот, позвонил тебе. Сразу все в памяти всплыло…

— Страшно тогда было… Ты даже не представляешь, как страшно!

— От чего же не представляю…

Бабай вырвался! Бабай здесь!

— Слухи ползли один страшнее другого… — будто не слыша его, продолжила мать, — Даже не знаю, чему верить, а чему нет… Что голова была отрезана, и кожа содрана — это в новостях передавали. А еще откуда-то слух пошел, что ему вырвали все зубы, и заставили их проглотить. Что в желудке нашил его собственные зубы.

— Мам, избавь меня от подробностей!

— Извини… Я до сих пор понять не могу, как такое было возможно. Даже сейчас, когда убивают средь бела дня, такое представить страшно. А тогда… Днем, в детском садике… Правда, за густой живой изгородью, но все равно…

— Все, мам, я и так уже не усну. Пока, до понедельника. Я тебе из санатория еще позвоню.

— Ну, давай… Ты только будь осторожнее. Видишь, сейчас что творится? Пожар этот на плотине, сумасшедшие…

— Буду, мам, не волнуйся. Пока…

Он повесил трубку, и откинулся на спинку кресла.

Бабай вырвался!

Несмотря на то, что от найденного в собственной памяти его все еще трясло — слишком жуткими были эти картины, ему, по крайней мере, стало легче. Эта история многое объясняла. В детстве он пережил сильнейший шок, увидев такое, от чего мог бы сойти с ума и иной взрослый. Не исключено что именно это спустя двадцать лет спровоцировало его провалы в памяти.

Однако, это не объясняло того, что именно он делает на протяжении тех часов, которых впоследствии не помнит.

Внутри вас — зло!

Как же быть с этим? Может быть маленькая Настя увидела внутри него именно это воспоминание? Может быть именно оно виделось ей как черный комок, прятавшийся в подсознании?

А может быть было что-то еще?

Бабай вырвался!

Почему «вырвался»? Ладно, с самим названием все понятно. Бабаями детей пугали все и во все времена. Мистическое существо, о котором не известно даже, как оно выглядит! Он с месяц назад видел, как дети, примерно того же возраста, в каком был он, когда его воспитателя порвали на куски, играли в бабая. Та же «Параша», в которую он сам играл в школе. Бабай гоняется за всеми. Кого поймает, тот бабай…

Бабай вырвался!

«Возьми его в рот…»

Этот голос, прозвучавший в голове, тоже шел из прошлого. Кому он принадлежал? Непонятно откуда вырвавшемуся бабаю? Ему самому?

Я позову бабая! Я могу!

Ну зови… ну? Где же он, твой бабай? А сейчас — возьми его в рот, маленький засранец! Ну!

Жене показалось, что его сердце остановилось. Он вспомнил… Вспомнил все до мельчайших деталей. Вспомнил своего воспитателя с сединой в голове, вспомнил веранду, и кусты шиповника за ней, вспомнил, что произошло там, в этих кустах.

Бабай вырвался, и это я выпустил его. Я позволил ему выйти!

Аня

Родители до полуночи сидели, прильнув к телевизору, и щелкая каналами в поисках выпусков новостей. Загадочная эпидемия безумия в Медянске стала главной темой всех программ. Этой ночью в город должна были прибыть делегация столичных вирусологов, дабы помочь своим Медянским коллегам в поисках источника заразы.

Больше новостей не было. По всем каналам из раза в раз показывали пожар на ГЭС, обезумевших пожарных, и бойню в центре города, когда подцепивший болезнь милиционер расстрелял несколько человек из табельного оружия. Но ничего нового в городе не происходило. Или возбудитель болезни, чем бы он ни был, снесло ветром, или он просто перестал действовать.

Заснула Аня спокойно, убежденная в том, что все беды позади, и что уже завтра, как и говорил Женя, город придет в норму. К тому же уже вечером в городе их не будет — заночуют они уже в «Дзержинском», где нет никаких плотин, взрывов и сумасшедших.

С этой мыслью она и заснула, чтобы увидеть странный, если не сказать страшный сон. В этом сне она стояла на берегу озера, когда услышала позади себя шорох. Обернувшись, она увидела ребенка. Малыша, от силы полугодовалого, который, уверенно ступая своими маленькими ножками, шел к ней, шурша желтой травой.

— Здравствуй, малыш! Ты чей? — спросила она, опускаясь на корточки. Почему-то во сне ее совершенно не удивило ни то, что ребенок абсолютно гол, ни то, что он столь уверенно держится на ногах. Она осознавала, что видит сон, а потому не задумывалась о причинах и следствиях происходящих в нем событий.

Удивило, и даже напугало ее то, что у малыша были какие-то неестественно длинные руки, и вместо розовых ноготков его пальцы на руках и ногах оканчивались когтями, напоминающими птичьи. Что-то не так было и в его лице — не то излишне вытянутое, не то какие-то через чур уж разумные глаза.

Ребенок не ответил. Он остановился метрах в пяти, и несколько секунд внимательно разглядывал ее.

— Что ты здесь делаешь? — улыбнулась ему Аня. — Иди сюда.

Но вместо того, чтобы подойти к ней, этот ребенок улыбнулся, продемонстрировав два ряда заостренных зубов, и длинные, вампирские клыки. А затем, повернувшись, он побежал прочь, пружинисто отталкиваясь своими маленькими, но сильными ногами.

Этот сон сменился другим, который Аня на утро уже не могла вспомнить. Но улыбку — нет, презрительную усмешку этого жуткого малыша, она помнила еще долго. До тех пор, пока это воспоминание не вытеснили из памяти другие, гораздо более страшные…

Сергей

Как они с Мариной не отнекивались, Даша уложила их на кровать, сама устроившись вместе с Лехой на диване, в одной комнате с мамой.

— Вы наши гости, — категорично заявила она. — А правила гостеприимства еще никто не отнимал.

В результате, после недолгих споров, а спорить с Дашей было все равно что пытаться убедить быка в том, что он — корова, им досталась кровать. Спать все легли поздно, как минимум около полуночи. Бродили по Интернету, смотрели, что говорят на форумах по поводу болезни, которую называли то «голым безумием», то «Медянским сумасшествием», не выключали телевизор, слушая новости. Ничего нового узнать не удалось. Больше случаев помешательства не было, руководство ГЭС отнекивалось от всех обвинений в наличии на их территории чего-либо ядовитого или опасного, и все сходились на мнении что возбудитель болезни (или галлюциногенный газ) унесло ветром на юго-восток, в сторону Новосибирска.

Даша держалась молодцом. Оказавшись дома постепенно вошла в норму, и даже немного повеселела, чему активно способствовал Леха, не оставлявший ее ни на секунду. Часа через два после происшедшего в студии она уже вовсю смеялась над его шутками, и только в уголках глаз можно было заметить затаившийся страх. Правда чем ближе к вечеру, тем чаще она иногда морщилась от боли при неловком движении — давали о себе знать синяки, оставленные сильными пальцами. Но в общем и целом Даша оправилась от нападения даже быстрее, чем сделал бы это иной мужчина. Разве что часов так около восьми и Даша и Марина чуть ли не хором заявили, что у них дурное предчувствие, и что им кажется, что Женька попал в беду. Когда позвонила Аня, и сказала, что не может до него дозвониться, дурное предчувствие возникло и у самого Сергея. Но, слава Богу, все объяснилось просто и банально.

Наконец, придя к выводу что самое худшее уже позади, а потому немного расслабившись, все отправились спать. И сейчас Марина уже негромко посапывала, даже на чужой кровати устроившись в обычной дня ее манере — положив голову ему на плечо, и закутавшись в одеяло будто будущая бабочка. Кажется во всей квартире не спал только он один. Впервые с того момента, как Марина позвонила ему и рассказала о том, что на Дашу напали, у него была возможность спокойно обдумать то, что произошло с ним самим.

Он так и не рассказал никому о том, что из его жизни выпали без малого три часа, и что в это время он успел раздеться догола в собственном кабинете. Просто как-то случая не подвернулось, да и огорчать Дашу лишний раз совершенно не хотелось. Честно говоря, набирая номер начальника отдела, чтобы объяснить свое отсутствие на работе, он ожидал услышать в ответ гневное: «Ты чего творишь, Трухачев? Говорят, ты голым по коридору бегал, на людей кидался, головой об стену бился!» Но нет, шеф лишь просил передать соболезнования Даше, и сказал что он может появится на работе хоть в понедельник, если это потребуется. Так что скорее всего все эти три часа он провел в своем кабинете…

Но почему другие, неожиданно возомнившие себя нудистами, становились агрессивными, и заканчивали самоубийством? Почему он стал «мирным» сумасшедшим, и, к тому же, вскоре вернулся к нормальному состоянию?

Получил меньшую дозу газа? Или его организм оказался более устойчивым к воздействию этой дряни. В Маринину гипотезу о секретной лаборатории на ГЭС он больше не верил, но в то, что над Медянском пронеслось облако чего-то, вызывающего сумасшествие, не сомневался.

Вопрос теперь был в том, отправляться ему завтра к врачу, и подвергать себя десяткам анализов, которые вполне могут затянуться на несколько дней и помешать поездке в санаторий, или оставить все как есть. В конце концов, он предпочел второй вариант, рассудив что газ, скорее всего, уже выветрился из Медянска, и раз сейчас он способен логически рассуждать, то легкое отравление им прошло без последствий. Наверняка и гнетущее беспокойство за Марину, и жуткая галлюцинация с клыкастым ребенком — все это было симптомами отравления или заражения. Но поскольку все они прошли и больше не повторялись, он сделал вывод о том, что с ним все в полном порядке.

С этой мыслью он и заснул, чтобы на утро проснуться с легкой головной болью, и так и не вспомнив, что видел ночью во сне, но точно помня, что сны были не из приятных. Вроде бы там фигурировал клыкастый ребенок, но ничего конкретного Сергей не помнил…

Даша

Будильник проехался по ушам, словно гусеницы танка. Пора вставать… В соседней комнате заворочались Марина с Сергеем, пробурчал что-то неразборчивое Леша. Пора вставать…

Встала, одела халат, поморщившись от боли в помятых ребрах. Зашла в ванную, переодеваясь посмотрела в зеркало, и ужаснулась синим пятнам в форме человеческих пальцев. Прикасаться к ним было больно… Нет, определенно, сегодня она никуда не пойдет, тем паче что милиция вряд ли пустит ее в студию.

Умылась, причесалась. Вновь посмотрела на себя в зеркало. Нет, не жертва маньяка. Симпатичная девушка с бодрой улыбкой на губах.

Свекровь уже орудовала на кухне, выставляя на стол завтрак. Выглянула из комнаты Марина, улыбнулась, пожелала всем доброго утра… В кухню вошел Леша, чмокнул ее в щеку, улыбнулся маме, плюхнулся за стол.

— Новостей нет! — заявил он. — МГС пишет, что за ночь ничего не произошло. У них всю ночь журналист в офисе просидел, дежурил на телефоне, обзванивал морги и отделения милиции. Ничего! Несколько разбойных нападений, но совершены они вполне вменяемыми уродами. Одно самоубийство. Мужчина лет тридцати прыгнул с крыши четырнадцатиэтажки, оставив записку. «Зло пришло с небес, и уже расползается. Я лучше умру сам, чем в его объятиях!» Явный псих, и, кажется, психом он стал давным-давно.

— Что в Новосибирске? — потягиваясь спросил Сергей. — Ветер-то дул в ту сторону.

— Тоже ничего нового. Там усилены меры в безопасности, и в любую минуту ждут голых психов на улицах. Пока ничего подобного не произошло. Тоже обычные убийства. Суицидников нет вообще. Кажется, можно констатировать факт, что чаша сия нас миновала?

— Ой, не сглазь! — стукнула его ложкой по лбу мама, вызвав всеобщий смех. — Молчи и жуй! А то придет бабай, и съест твои котлеты.

Бабай вырвался…

Даше, почему-то, вдруг стало холодно. Как будто рядом прошел не обретший покоя призрак.

— Почему бабай? — вырвалось у нее.

— Да просто так! Тебя что, мама в детстве бабаем не пугала?

— Не помню… Ладно, не важно.

— Сегодня едете в свой санаторий?

— Едем, конечно! — встрепенулся Леха. — Неделька была тяжелая, надо бы отдохнуть.

Сергей, судя по выражению его лица, подобного энтузиазма не ощущал.

— Ты как? Хочешь ехать? — спросил он Марину.

— Естественно! — воскликнула она, незаметно подмигнув Даше, и она улыбнулась, уловив мысли подруге. Марина выискивала момент, когда бы сообщить мужу о том, что он скоро станет папой.

— Ну, тогда и я готов!

— Еще б ты не был готов! — возмутился Леха. — Мы ж на тебя рассчитываем. Не своим же ходом нам добираться!

Позавтракав, все разъехались по работам. Марина с Сергеем, правда, торопились, чтобы еще успеть попасть домой, переодеться. Марина — просто потому что не хотела появляться на работе два дня подряд в одном и том же, ну а Сергей — потому, что и в самом деле выглядел помятым. Леха поругался для виду, что его отказываются подвезти, и укатил на автобусе вместе с мамой, оставив Дашу дома одну.

Она не возражала. Сейчас ей нужен был покой и тишина. Хотелось поваляться с книжкой на диване, побродить по Интернету, поиграть в какую-нибудь игрушку… Ну и, конечно, утрамбовать в сумку свои и Лешины вещи, подготовиться к поездке в «Дзержинский».

Даша устроилась на диване, поморщившись от боли. Да уж, отдых обещал быть веселым — все болит, нервы измотаны. Ничего, может быть если сегодня она немного отдохнет — к вечеру уже будет вполне в состоянии отдыхать и развлекаться вместе с остальными.

По телевизору вновь крутили кадры горящей ГЭС, при чем чуть ли не по всем каналам. Фотографии разбившихся пожарных… При чем ее фотографии! Впрочем, на авторские права она и так уже давно махнула рукой — в России их не уважали никогда, и научатся уважать еще очень и очень не скоро. Корреспондент брал интервью у какого-то крупного милицейского чина по поводу сложившейся в Медянске ситуации.

Со слов этого чина выходило, что ситуация нормализовывается. Распространение паники пресечено, случаев сумасшествия больше не наблюдалось, жертв нет. Ну а причины этой болезни — возбудитель, отравляющее вещество, или что-то иное, пока не установлены.

Пощелкав каналами, увлекшись ненадолго «Обителью зла», виденной уже раз так одиннадцать, Даша включила свой компьютер. Компьютеров у них в семье было два, а точнее — даже три, учитывая что третий стоял в ее студии, при чем этот третий, по мощности сопоставимый с теми машинами, что стояли в ЦУПе Байконура, был куплен в первый же день после свадьбы. Даша в категоричной форме заявила, что либо она ночует в студии, либо и там, и тут будет стоять по компьютеру.

Перефразируя старую поговорку, можно сказать: «Чтобы сохранить мир в семье, нужно много любви, толику терпения, и как минимум два компьютера». Особенно это актуально когда муж увлекается программированием, жена не вылезает с фотосайтов и фотофорумов, и что ни день, то приносит домой новую версию «PhotoShop'a», и оба они в свободное от работы время любят поиграть в игрушки, при чем желательно друг против друга, по сети…

Собственно, медовый месяц они и провели большей часть в виртуальности. До того Даша прохладно относилась к компьютерным играм, и лишь познакомившись с Лехой увлеклась некоторыми из них. Но когда они съехались, и поставили в квартире два компьютера, протянув между ними сеть, и когда Даша впервые увидела WarCraft (сначала поразившись графике и дизайну, а лишь потом — сюжету игры) — вот тогда обнаружилось что она тоже часами может не вставать из-за компьютера, разводя драконов, и наращивая мощь магов.

Наверное, в играх в полной мере и проявлялась разница из с Лехой характеров. Для него игрой была вся жизнь, так что и к настоящим играм он относился легко и непринужденно. Бросал в атаку всех существ что у него были, и когда гордая своей силой Даша разносила его армию в пух и прах, он портил ей все ощущение от победы своей довольной улыбкой, растянувшейся от уха до уха. Оказывалось что пока Дашина армада билась не на жизнь а на смерть с его драконами, его маг тайком пробирался в ее лагерь и несколькими точными ударами выносил главное здание, которое она отстраивала чуть ли не всю игру. Так и получалось, что вроде бы она и победила, а вроде бы и Леха чувствовал себя победителем.

Больше всего он любил погибать героем! Когда его маг в одиночку бился с пятью ее минотаврами, убивал четырех, и падал под ударами последнего, у которого и у самого оставалось всего несколько единиц здоровья. Поражение в Лехином понимании, было важнее победы, если оно было эффектным и красивым!

Даша с улыбкой вспомнила как клялась и божилась больше никогда не играть с ним в «Цивилизацию». Игра представляла из себя имитацию мира, в котором каждый игрок управлял своей страной. Нужно было развивать науку, вовремя подавлять народные бунты, и, конечно же, учиться жить с соседями. Помимо ее России и Лехиного Мордора (он даже страну не мог выбрать из списка — всегда создавал свою, и никогда не довольствовался чем-то стандартным) на планете обитали американцы, итальянцы, немцы и много кого еще. Кто-то был агрессивен, кто-то наоборот миролюбив.

Даша своих соседей задабривала, кредитуя их, заключая не выгодные для себя торговые сделки. Леха на первых порах тоже. Но когда все страны дошли до уровня развития техники, позволявшего строить танки и «Стелсы», подлая Америка, управляемая компьютером, решила что пора бы ей и в игре стать «Всемирным полицаем». Даша даже отдала один из своих городов, чтобы избежать войны, но… Следующим ходом у всего побережья Америки всплыли невидимые до того Лехины атомоходы, штук так под сто, и каждый выпустил по четыре ядерных ракеты…

— А что? — оправдывался Леха за то, что близкими взрывами на Дашиной территории снесло половину железных дорог и выкосило с пол сотни рабочих. — зато Америки больше нет!

Америки-то не стало, зато через десять ходов началось глобальное потепление… Леха лишь разводил руками. Мол, извини, бывает. В следующий раз буду бить только по городам, а не по каждой клетке, чтобы убить там вообще все живое. Он никак не хотел понять что для Даши игра были имитацией реальной жизни, что она хотела попробовать хоть в игре стать добрым и справедливым правителем целой страны, и, заботясь о благосостоянии своих подданных вести их к светлому и счастливому будущему. У него в стране царил фашизм, и все деньги, которые Даша пускала на благоустройство городов, у него шли на производство ядерных ракет.

Она запустила WarCraft, намереваясь помочь эльфам разгромить наступающую армию нежити, когда в соседней комнате загудел забытый там сотовый. Именно что загудел — не зазвонил, он лишь вибрировал, но не собирался звонить. Даша выключила звук, прислушалась, ожидая что он как обычно умолкнет несколько секунд спустя. Нет, на традиционное fv не похоже. Раньше телефон гудел не дольше трех секунд, высвечивал эту надпись и умолкал. Сейчас же он гудел упорно, будто бы кто-то просто включил его в беззвучный режим.

А почему бы и нет? Вдруг Леха баловался, и шутки ради отключил звук? Даша поднялась с кресла, и побежала в соседнюю комнату. Телефон уже почти сполз со стола, и Даша подхватила его на самом краю, в ту же секунду поняв, что бежала зря. Очередной глюк, очередное fv, только вышедшее на новый уровень. Телефон вибрировал, но его экран был темен.

Даша нажала на «отмену». Никакой реакции. Нажала еще раз — без изменения. Телефон продолжал жужжать, не реагируя на нажатия кнопок. Разозлившись, она надавила на «принять звонок», и в ту же секунду экран ожил. По нему бежала надпись, словно номер входящего звонка.

Fv1fv2fv3fv5fv7fv11fv13

Смысла в ней было ровно столько же, сколько и в уже не раз виденном fv.

Вибрация телефона нервировала. Даше даже показалось, что у нее заболела голова. На миг она стала какой-то тяжелой, загудела в резонанс с телефоном… Она положила его обратно на стол, но звуки, издаваемые им при поползновениях по полированной поверхности, раздражали еще сильнее. Тупая, едва заметная, но все же ощутимая боль, зародилась внизу живота и поползла вверх, к и без того больным ребрам. Как-то отрешенно Даша подумала, что врач в скорой как-то уж очень быстро заглянул в ее глаза, и констатировал отсутствие сотрясения. Хотя откуда взяться сотрясению, если головой она ни обо что не билась.

Все закончилось также быстро и неожиданно, как началось. Телефон умолк, а и почти сразу же затихла и головная боль. Еще несколько секунд ныл живот, но потом, словно одумавшись, вернулся в нормальное состояние.

Определенно эти шутки телефона стали ее раздражать. Пора было пожаловаться Лехе, а еще лучше — Сергею, на то что «МедСота» стала пошаливать. Она вновь взяла в руки телефон — на секунду ей показалось что он немного нагрелся, но лишь на секунду — набрала номер Сергея, услышав в ответ лишь короткий писк. На экране выскочила надпись «Сбой сети». Попробовала еще раз — безрезультатно.

Вздохнув, она вернулась в зал, и набрала на городском рабочий телефон мужа. Занято… Набрала Сергею — тот же эффект. Разозлившись, набрала сотовый телефон сначала одного, потом другого. Вообще никакого эффекта. Короткий гудок в трубке, а затем — тишина. Кажется, шалил действительно не сам ее телефон, а сеть «МедСоты», при чем шалила очень основательно!

Даша набрала рабочий номер Жени. Наконец-то телефон отозвался длинными гудками, а затем женским голосом, сообщившим что попала она действительно в «Астроленд».

— День добрый. С Женей Аникиным соедините, пожалуйста.

— Его сегодня нет, и до понедельника не будет.

Вот это новость! С какой такой стати?

— А что случилось?

— Приболел, насколько я знаю…

Как это Женя мог чем-то приболеть, при том, что она свершено не в курсе, чем именно!

Попрощавшись, она набрала Женин номер. Трубку взяли только после восьмого гудка, когда Даша уже собиралась, было, положить трубку.

— Алле.

Голос у Жени был уставший, и немного сонный.

— И тебе алле, добрый человек.

— А, это ты… Рад тебя слышать. — в его голосе не было ни единой радостной нотки.

— Жень, с тобой что? Чего ты вообще дома, а не на работе?

— Да чувствую себя не очень. Спал плохо.

— Рановато в твоем возрасте с бессонницей маяться, ой, рановато!

— Как видишь, в самый раз. Но ты не волнуйся, я сегодня с вами еду. Может днем еще маленько посплю. Сейчас, вот, уснул, так сотовый этот дурацкий загудел.

— Сотовый? — Даша мысленно хмыкнула. Вот оно, воспетое десятками рекламных акций качество связи «МедСоты».

— Да шалит, зараза, выкинуть его надо. Уже, наверное, с неделю выводит мне на экран какую-то ерунду.

— fv? — спросила Даша.

— Точно, fv! А ты откуда знаешь?

— Да это не телефон, это «МедСота» шутит. У меня примерно то же самое, тоже постоянно это fv вижу.

— Ну хоть какая-то приятная новость! — впервые за этот разговор она услышала эмоции в Женином голосе. — А я уж собрался телефон в ремонт нести. А пару минут назад он еще гудеть начал… Вибрирует и вибрирует…

— Ты давай-ка, от ответа не уходи, — пожурила его Даша. — Чего бессонницей-то маялся?

— Да просто… Приболел я. Говорю же, сейчас на поправку пойду.

Интуиция не просто подсказывала, она кричала о том, что Женя что-то не договаривает. Но что? К тому же, не хочет говорить — его дело, не клещами же из него информацию тянуть?

— Ладно, лечись давай! Вечером за тобой заехать?

— Я что, враг вашему здоровью? Подберите меня под мостом, часов в семь. Если раньше поедете — свистните, я раньше выйду. Не будете же вы из-за меня через весь город ехать?

— Договорились… Или вообще, как оклемаешься — заезжай ко мне, а потом нас вместе Леша заберет.

— Вариант… Поживем еще пару часов — увидим.

Попрощавшись, Даша вновь взяла сотовый, и набрала Сергея. На сей раз телефон заработал, и более того, в нем раздались длинные гудки.

— Дашонок, извини, мне сейчас некогда. У нас тут сумасшедший дом!

— А что случилось?

— Вечером расскажу… Убегаю!

— Так и беги с трубкой у уха! Что случилось-то?

— Да вся контора на ушах стоит. Кто-то получил доступ к нашим ретрансляторам. У тебя несколько минут назад телефон звонил?

— Звонил.

— Так вот, он у ВСЕХ звонил. У всех наших абонентов, по всему Медянску! Выключи его, и больше не включай, пока я не дам отбой боевой тревоги. Не исключено, что кто-то таким образом рассылает вирус! Все, Даш, я тебе потом расскажу. Пока! Выключи телефон, пока он не скопытился!

Сергей

Строго говоря, он не имел никакого отношения к техническому отделу, или к отделу работы с клиентами. Его обязанность — поиск недвижимости для магазинов, да объектов, подходящих для установки ретрансляторов. Но когда ты в компании на хорошем счету, когда у тебя есть все шансы однажды стать директором филиала, и вообще, ты — один из лучших специалистов в компании, то когда случается беда, все бегут к тебе.

Сергею позвонили спустя пять минут после того, как его телефон вдруг возомнил себя черепахой, и пополз по столу, будто бы намереваясь с него спрыгнуть. Сергей хмыкнул, глядя на вибрирующий телефон, улыбнулся, вспомнив как в студенчестве они устраивали гонки мобил, попытался его выключить и махнул рукой. Бог с ним! Просто вернувшись из «Дзержинского» нужно купить себе новый. Но когда зазвонил уже рабочий телефон, и голос президента компании, не слишком часто снисходившего до беседы с руководителями среднего звена, сообщил, что его ждут в конференц зале, стало понятно что в ближайшем будущем новый телефон он не купит. Как бы не пришлось искать новую работу, если «МедСота», вдруг, развился на части!

Впрочем, до этого было еще далеко, но ситуация, которая показалась бы не посвященному забавной, на самом деле была катастрофической. На три минуты кто-то полностью подчинил себе систему сотовой связи «МедСоты». Все ретрансляторы стали выдавать один и тот же сигнал, глуша все остальные. На три минуты полностью прервалась связь компании со всеми своими абонентами, и, естественно, все абонентов друг с другом.

Если кто-то из конкурентов решил таким образом нанести удар по «Медянской сотовой», то Сергею уже можно было собирать вещи и выселяться из своего кабинета, ибо играя против такого противника компания долго не протянет. Если это кто-то из большой тройки сотовых операторов, а то и все трое, объеденившись, решили уничтожить компанию, практически полностью захватившую рынок Медянской области, то им достаточно лишь отрубить подобным образом все ретрансляторы на часок-другой, и абоненты дружно начнут покупать симки «Билайна», «Мегафона» или «МТСа». Но не могли же эти гиганты пойти на такой шаг? Ведь если удастся доказать, что приказ на взлом системы «МедСоты» исходил от кого-то из них…

С другой стороны, теоретически, сделать это мог какой-нибудь хакер-одиночка, за что-то обиженный на «МедСоту», или просто хакнувший их ради интереса и престижа. Теоретически, чисто теоретически, никогда нельзя исключать того, что в самой надежной защите, поставленной профессионалами экстра-класса, найдет слабое место какой-нибудь хакер-самоучка… Теория вероятности этого не исключает, хотя вероятность такого события стремилась к нулю.

Все это Сергей и высказал на совещании, не сказав, по большому счету, ничего нового и полезного. Найти ответы на вопросы «Кто?», «Зачем?», «Как?», и тем более на самый главный: «Что делать?» это ничуть не помогало.

На сервере компании — ни следа взлома. Вообще ни следа того, что кто-то проник в него извне. Следовательно, возможны варианты — предательство кого-то внутри «МедСоты», или, что уж совсем невероятно, прямое подключение ко всем ретрансляторам сети! Первый вариант, конечно, вероятнее всего. Ну не существует людей, которых невозможно купить! Есть разве что те, цена которых слишком высока. И какую бы зарплату «МедСота» не платила своим сотрудникам, какие бы договоры о неразглашении они не подписывали — все равно всегда оставался вариант что кто-то из них работает на конкурентов. Сергей и сам отдавал себе отчет, что приди к нему служба безопасности МТСа, и предложи миллион долларов за то, чтобы он сдал им, например, всю клиентскую базу компании — он бы сделал это. Но сейчас технический отдел проверял всю систему, перекапывал ее с ног до головы, и никто и нигде не мог найти ни малейшего намека на то, что кто-то вообще каким-то образом «повесил» всю сеть! Ничего!

Не могли же продаться поголовно все системщики «МедСоты»?

Второй вариант был трудоемким, но в принципе тоже реализуемым. Сотни человек по всему городу и области взобрались на крыши домов и вершины вышек, напрямую прицеплялись к ретрансляторам, и все, разом, «повесили» сеть. Нужны надежные люди, дорогое оборудование, и невероятная наглость, но все это, в принципе, тоже было реализуемо.

Однако, пока они имели лишь факт. Кто-то на несколько минут вторгся в систему, и полностью подчинил ее себе. Сегодня все прошло без последствий — обошлось десятком вопросов в справочную компании, при чем просто ознакомительных звонков с вопросом: «Что это было?», а не «Какого хрена у вас происходит?» Но кто знает, когда это может повториться?

А что волновало еще больше, так это последствия этого вторжения в систему. Как получилось что телефоны пользователей не зависли, не зазвонили, а именно завибрировали? Не мог же сигнал, пущенный по сети, изменить собственные настройки телефона, переключив их на несколько минут в режим вибрации? Или мог?

Дальше было хуже… За обсуждением проблемы как-то незаметно выяснилось, что вот уже неделю как телефоны у всех собравшихся ведут себя несколько странно. Выдают одно и то же сочетание букв. FV. При выдают не в виде смс-сообщений, не в строке определившегося номера, а там, где никаких букв вообще быть не может! Прямо на обоях рабочего стола телефона!

Президент пообещал лично подписать приказ о роспуске всего технического отдела, если в ближайшие два часа никто не объяснит ему, что происходит в его компании! Действительно, ЧП перерастало в катастрофу — оказывается, вот уже неделя, как на «МедСоту» идет плавное и неторопливое наступление. Неделя, как кто-то прописался в ее сети, и с каждым днем ведет себя все нахальнее и нахальнее.

Быть может, вся система уже поражена каким-то вирусом? Червем, расползающимся на сотовые телефоны абонентов? Раньше он как-то и не задумывался о том, что даже на сотовый телефон можно подцепить вирус. Слышал краем уха истории о вирусах, берущих под контроль «Блютуз», и заставляющих его круглосуточно сканировать все вокруг в поисках других блютуз-устройств, в результате чего аккумулятор телефона полностью садился часа за четыре. Следовательно, теоретически можно с помощью подобного вируса изменить и настройки телефона. Теоретически…

Знать бы еще, зачем? Какую цель преследует тот, кто сделал это? Может быть все фокусы с телефоном — лишь отвлекающий маневр, и на самом деле ему нужна, например, база данных абонентов, или что-то еще? Кто бы знал…

За суматохой со взломом как-то незаметно отошли на второй план события прошедшего дня. Пожар на ГЭС, сходящие с ума люди… Наконец, тот факт, что он и сам разделся догола, и едва не отправился куда-то по своим делам. Сидя на совещании он даже не обратил внимания на возникшее, вдруг, дурное предчувствие. Отнес его на счет проблем компании…

Марина

Спасибо уже и на том, что приступ тошноты накатил на нее в туалете, а не где-нибудь в коридоре, при всем честном народе. Или, вообще не приведи господь, во время прямого эфира, перед камерой. Она стояла, склонившись над раковиной, пытаясь исторгнуть из себя хоть что-нибудь, чтобы взбунтовавшийся желудок все же успокоился. Она и так практически не завтракала, съев лишь яичницу из одного яйца, да выпив чашку кофе. Знала, ведь, что нужно есть! Нужно теперь уже не только ей одной, и что теперь ее забота — не идеальная талия и плоский живот, а хорошее самочувствие, и живот, очень далекий от плоского! Но нет, так и не смогла заставить себя съесть еще хоть что-то. И теперь, когда яичница самым подлым образом ее покинула, желудок, кажется, вознамерился последовать вслед за ней.

Вроде бы тошнота отступала, но не переставала одновременно болеть и кружиться голова. Колени подгибались, и Марина, наверное, не смогла бы сама дойти до кабинета. Какое там! Она боялась даже отпустить раковину, чтобы выпрямиться во весть рост! Совершенно некстати она подумала о том, что забыла в кабинете сотовый, а потому, если ей сейчас станет совсем плохо, то она даже не сможет позвонить кому-нибудь чтобы ей помогли хотя бы выйти из туалета! И ведь если она сейчас потеряет сознание, то Бог его знает, сколько она еще пролежит здесь…

Стало страшно… Страшно за них обоих, саму себя, и еще не родившуюся, но уже не в меру беспокойную дочку, всю ночь легонько попинывавшую ее в живот. Точнее — из живота.

И словно отвечая на ее мысли, на ее беспокойство о ребенке, живот скрутило болью. Адской болью, как будто изнутри ее что-то грызло и царапало. Как будто ребенок решил выбраться наружу, но не обычным путем, а разорвав ее живот изнутри…

Руки сами отпустили край раковины, и обняли живот. На секунду ей даже показалось, что она действительно чувствует движение внутри себя, чувствует маленькие ручки

С длинными когтями

fv

красноватая кожа

fv

когти

которые разрывают ее тело. Но только на секунду… Ребенок внутри нее не двигался, а живот разрывала боль. Боль, не сравнимая даже с той, что возникла, когда ее смело струей из брандспойта.

Кровь

Ребенок

Смерть

fv

Может быть врач ошибался, сказав, что этот удар не будет иметь последствий? Может быть прямо сейчас у нее случится выкидыш?

Марина опустилась на пол, не думая о том, как давно здесь не мыли, и в каком виде она потом вернется к работе. Быть может, уже и не вернется. Быть может, умрет прямо здесь, на полу в туалете.

Боль постепенно уходила…. Она вновь могла дышать. Почувствовала, как в животе ворохнулся ребенок,

Разве на втором месяце он может ТАК двигаться?

Если врач говорит, что это нормально, значит это нормально.

Видимо устраиваясь поудобнее.

— Терпи, малышка, — беззвучно прошептала она. — Ты, ведь, даже не представляешь, каково сейчас мне!

Это всего лишь токсикоз. Может быть — излишне зверский, но всего лишь токсикоз. Ведь он бывает у многих, не так ли? Кто-то вообще не замечает первых месяцев беременности, кто-то проводит в постели несколько дней. Ну а кто-то несколько дней мучается тошнотой и головными болями.

Индивидуальные особенности организма, мать их так!

Она поднялась с пола, уцепившись за край раковины — ноги все еще предательски подкашивались. Вымыла руки, умылась, стоя перед зеркалом приподняла блузку, разглядывая живот. Живот как живот, пока еще не округлившийся, но… Но вроде бы уже и не такой плоский как раньше. Она, конечно, не фотомодель, но ее фигуре завидовали многие…. Может быть и ростом до модели чуточку не дотягивает, и ноги не столь длинны и стройны, но зато талия — именно там, где она должна быть.

Дочка вновь пошевелилась — на сей раз Марина отчетливо ощутила под рукой

когти

движение. И откуда только эти глупые мысли о когтях? Какие-то образы, роящиеся в голове. Что-то, связанное с недавно увиденным сном. Или, быть может, с каким-то фильмом? Ерунда, полная ерунда! Глупые страхи и капризы беременной женщины!

Она улыбнулась при мысли о том, какой станет месяцу так к девятому. Представила, как будет просить Сережу среди ночи купить ей пиццу, потому ей (а значит и дочке) до смерти захотелось именно пиццы и ничего другого!

До смерти

Нет, надо избегать даже таких оборотов. Даже в мыслях не упоминать это слово.

Смерть

Когти

fv

Нет, не одно слово — слова. Как много в русском языке страшных слов…

fv

А, собственно, почему оно кажется ей страшным. Бессмысленное сочетание букв, глюк мобильного телефона. Лучше думать о чем-нибудь приятном. О том, как Сережа будет рассказывать ее животу сказки, и они вместе будут смеяться над тем, как дочка будет отвечать на его прикосновения. О том, какими они будут счастливыми, когда малышка родится.

Может пора бы уже задумать о ее имени? Нет, это они решат вместе, когда она скажет об этом мужу…

Колени перестали дрожать, ноги больше не подкашивались. Улыбнувшись своему отражению в зеркале, Марина направилась обратно в свой кабинет.

Как приятно быть беременной, но Боже мой, до чего тяжело!

— Марина! — окрик застал ее у самых дверей кабинета. Обернувшись, она увидела Никиту, одетого, с камерой в руках. — Тебя где носит? Я уж с ног сбился!

— А что случилось?

— На задание выезжаем. В «МедСоту»!

— В «МедСоту»? А что там?

— Очередной информатор нашего большого босса сообщил, что у них там чуть ли не обрушение всей сети! Слышала сейчас у всех телефоны жужжать начали? Их рук дело!

— Не слышала…

— Да где ж ты была-то? А, ладно! Собирайся, давай! Я в машине! Михалыч ее уже из гаража выводит.

Похоже, ГТРК «Медянская» плавно превращалась в телекомпанию, гоняющуюся за новостями. Следующий шаг — стать компанией, делающей новости в угоду себе самой, и Марина надеялась, что до этого никогда не дойдет.

Хотелось отказаться. Хотелось сослаться на усталость, болезнь, да хоть придумать себе сотрясение мозга, полученное вчера на ГЭС. Но в то же время Марина чувствовала себя вполне нормально. Слабость прошла, тошнота отступила, наоборот, теперь нестерпимо хотелось есть. Да и вообще, кому ехать в «МедСоту» как не ей, у которой там свой информатор есть? Самый надежный информатор. Любимый, милый и родной. Муж.

Леха

— Я? Интервью?

— Ты, ты! Кто же еще! — нетерпеливо ответил Сергей. — Лех, ну не тормози, а? У тебя язык подвешен, отболтаешься! А я если перед камерой окажусь, дар речи потерять могу. К тому же, представь, как это будет выглядеть? «Интервью у Сергея Трухачева брала Марина Трухачева»! Генеральному я это объяснить не смог — он говорит, твоя жена приперлась — ты ей интервью и давай. И смотрит на меня так, что, кажется, он считает, что это через меня произошла утечка.

— Ладно, уговорил, — с деланной ленцой согласился Леха. — Одно условие, интервью я даю в кабинете генерального!

— Жить надоело? Ты что, предлагаешь мне придти к нему и озвучить это? Он же нас обоих уволит! Под монастырь меня решил подвести?

— Не хочешь — можешь идти и сам давать Маришке интервью. Я с радостью посижу тут, продолжу зарабатывать деньги для нашей неблагодарной к своим сотрудникам конторы.

— Леха!

— Серега?

— Нет, ну ты же шутишь?

— Я? Шучу? — без особого труда сохраняя серьезность, ответил он. — Когда я вообще шутил? Иди, поговори с генеральным. Уверен, тебе он не откажет. Хочешь, я даже пару аргументов тебе подкину? Что компания должна выглядеть представительно, а если пресс-секретарь будет давать интервью в мега-навороченном кабинете, то все зрители поневоле задумаются, а как же тогда выглядит кабинет президента? Кстати, пока говорил тебе это, назрело два вопроса: наш Анатолий Алексеевич, он кто? Президент, или генеральный директор? И вообще, где пресс-секретарь «МедСоты»? Почему интервью даешь ты, ну, то есть, я, а не он?

— Вроде бы и генеральный, и президент в одном лице. А пресс-секретарь в отпуске. На даче картошку копает! Леха, я последний раз тебе предлагаю! Скажи, что ты пошутил? Что ты интервью дашь прямо здесь, в конференц зале, где угодно, но не в кабинете Финогеева!

— Сегодня вечером мы в санаторий едем? — хитро сощурившись, спросил он.

— Едем… Но при чем тут это. Леха, у меня ЧП, а ты мне про свой «Дзержинский»…

— Все в этом мире взаимосвязано, друг! — философски изрек он, неторопливо поворачиваясь на стуле. — Итак, мы сегодня едем в «Дзержинский». Так? Так. На твоем «Крузаке». Так? Так. И вот скажи мне, кто на переднем сиденье поедет?

— Марина, конечно.

— Не-а. Ответ не верный!

— Леха, тебе говорили когда-нибудь, что ты никогда не умрешь от СПИДа?

— Говорили, и не раз, — шутка была старой, бородатой, но неизменно вызывающей в их компании улыбку. «Ты никогда не умрешь от СПИДа! — Почему? — да потому, что ты — ПРЕЗЕРВАТИВ!» — Так что? Попытаешься еще раз отгадать, кто поедет на переднем сиденье?

— Если сейчас дашь Маришке интервью, которое устроит Финогеева — ты!

— И снова ответ неверный! Как ты вообще мог подумать, что я за себя прошу, а? Балбес ты, Серега! Неужели так трудно догадаться, что впереди просто не может ехать никто другой кроме Даши?

— Чтоб тебе ночами ишачить!

— С удовольствием, но не для «МедСоты», в которой держат таких раздолбаев, как ты. Веди меня, Сусанин! Если, конечно, не боишься оставить наедине со своей прелестной женой!

— И чего ты в цирковое не пошел? — беззлобно проворчал Сергей, проходя в демонстративно открытую для него дверь. — Успех бы имел колоссальный!

— А я и так уже его имею. Вот посмотришь, как обрадуется Маришка, когда узнает что интервью ей буду давать я!

— Что говорить-то представляешь?

— В общих чертах. Все в порядке, никаких причин для паники. Да, был сбой, но сбой пустяковый, не повлекший никаких последствий. И даже он, и то уже никогда не повторится. Жизнь прекрасна и удивительна, «МедСота» процветает, и да сгинут проклятые конкуренты.

— Не верно! Нет у нас никаких конкурентов, потому как даже «большая тройка» в нашем регионе нам не конкурент.

— А, ну да…

Марина со своим оператором ждали их в конференц-зале. Леха улыбнулся ей, пожал руку оператору, представленному ему как Никита. С первого взгляда ему показалось, что с Мариной что-то не так. Какая-то усталость в глазах… Может быть, конечно, просто не выспалась, но сегодня утром она явно выглядела лучше. Хотя, может быть на работе какие-то проблемы, или просто сказалась, наконец, тяжелая рабочая неделя? Впрочем, какая разница. Она здесь — на работе, и он, собственно, тоже.

— Приступим? — спросил Никита, и не дожидаясь согласия принялся устанавливать свой агрегат. — Мариш, где лучше будет? За столом, друг напротив друга? Или сядете рядом, чтобы оба в камеру смотрели?

— Друг напротив друга, — кивнула Марина.

Сергей как-то незаметно исчез, Леха услышал лишь, как закрылась дверь… Никак он не мог понять этого страха перед камерой. Не мог понять, как можно упустить возможность засветиться в телевизоре, наговорив какой-то ерунды о благополучии фирмы. А уж он-то явно не станет ограничиваться подобными высказываниями. Его интервью будет подано с огоньком и с юмором, и если у генерального чувство юмора отсутствует — пусть увольняет его к чертовой бабушке, все равно работать под началом человека, не умеющего смеяться над собой — каторга, а не работа.

Но, если уж быть совсем честным перед самим собой, то и у него самого был легкий мандраж от осознания того, что ему предстоит не просто мелькнуть в камере, а дать полноценное интервью, пояснить ситуацию вокруг «МедСоты», и выглядеть при этом не круглым дураком, а респектабельным пресс-секретарем компании.

— Леш, садись, начинаем. Принцип простой, я задаю вопросы, ты отвечаешь. Старайся отвечать как можно быстрее, чтобы монтажерам не пришлось потом паузы вырезать, меньше работы, и сюжет будет смотреться лучше. Если сболтнешь что-то не то — сразу скажи, мы потом это вырежем. Я прежде всего твой друг, а уж потом журналист, и если ты брякнешь что-то компрометирующее — в эфир этого давать не стану. Вопросы?

— Никаких.

— Никита?

— Готов! — он поднял вверх большой палец. — На счет три. Раз, два, три…

Марина преобразилась. Леха не успел уследить за этим превращением, но ощутил его в полной мере. В мгновение ока она стала прямее и строже, изменилась улыбка — теперь она предназначалась не ему одному, а всему городу, всему миру. Всем тем, кто увидит ее на экране! Это ощущалось на уровне подсознания, на уровне шестого чувства… На секунду он даже потерял дар речи, ибо только что сидевшая перед ним Марина исчезла, уступив место другой.

— Алексей, сегодня в тринадцать часов восемь минут у всех пользователей «Медянской Сотовой Компании» одновременно зазвонили телефоны. Подчеркиваю, одновременно! Вы можете это подтвердить?

— Естественно, могу, — насколько мог раскованнее улыбнувшись, ответил он. — Я сам подключен к «МедСоте», и у меня самого зазвонил телефон. Даже не зазвонил, только завибрировал.

— И это продолжалось на протяжении нескольких минут?

— Да, как и у всех наших абонентов, которым мы приносим глубочайшие извинения, и надеемся, что это не доставило им особых неудобств. Телефон нельзя было выключить, нельзя было прервать эту вибрацию… Но наблюдалось это явление на протяжении всего двух-трех минут.

— Явление? — переспросила Марина.

— Ну да! — оказывается, чтобы быть спокойным перед камерой, нужно всего лишь представить что ты — не какой-то менеджер, а директор компании. Что тебе по фигу абсолютно все, что говорят про тебя по телевизору, что все журналисты — лишь собиратели слухов, а вовсе не четвертая власть!

— Именно явление, — продолжал он. — Иначе как еще можно назвать сигнал, пришедший из космоса?

— Никита, стой! — велела она, подняв руку. — Леш, ты чего несешь? Какой космос? Ты что сегодня курил?

— Мариш, конопля была, конечно, отменная, но не в ней дело! Ты меня спросила, я тебе ответил. Зачем ты прервала беседу?

— Но какой космос? Какой сигнал?

— Никита, — тоном Ивана Грозного повелел он. — Продолжайте снимать.

— Марина? — вопросительно вскинул брови тот.

— Снимай! Чувствую, у нас с тобой опять сенсационный репортаж! Только на этот раз у сенсации есть имя…

Снова отсчет трех секунд, и Марина, выдержав паузу секунды в полторы, продолжила, как ни в чем не бывало.

— Объясните, пожалуйста, что вы имеете в виду? Что сигнал, на несколько минут прервавший работу сети «МедСоты» пришел с другой планеты? Что это послание от братьев по разуму?

— Этого я не говорил, хотя, честно говоря, считаю именно так. Дело в том, что сегодня мы зафиксировали мощное излучение в радиоволновом диапазоне, направленное на Землю из космоса. По чистой случайности наши ретрансляторы работают на той же частоте, в результате чего этот сигнал вошел в резонанс с нашим, многократно усилившись, и разослав сам себя по системе GSM на все телефоны наших абонентов. И на протяжении этих двух-трех минут все они принимали сигнал, отправленный к нам из космоса. Предупреждая ваш вопрос, могу сказать, что к работе нашего технического отдела сейчас подключились криптографы из компании «Цифровые технологии» в Йошкар-Оле. Я вам могу даже назвать фамилию начальника отдела, который занимается непосредственно дешифровкой. Гульнара Сафаргалеева — если хотите, могу дать ее телефон, она даст вам более подробную информацию о принципах и методах дешифровки.

— Благодарю… — улыбнулась Марина. — Я и из ваших-то слов половину не поняла, а уж принципы обработки сигналов и вовсе далеки от моей профессии, да, думаю, и от профессий большинства телезрителей.

— Могу сказать вкратце. Наше оборудование приняло сигнал, предположительно искусственного происхождения, исходящий из глубин галактики, и передало его сотовые наших абонентов. Я не исключаю того, что сигнал был отправлен разумной цивилизацией, и таким образом могу лишь поздравить тех, кто подключен к нашей сети, ибо у вас состоялся первый контакт с другой цивилизацией. Повторюсь, я не утверждаю этого, а лишь предполагаю. Выяснить это достоверно — задача «Цифровых технологий». «МедСота» не обладает для этого ни знаниями, ни оборудованием, ни персоналом.

— Может ли это… явление, это сигнал, повториться в будущем?

— Это опять же лежит вне области моей компетенции. Я могу лишь предположить, что будь я представителем другой цивилизации, и отправляй я сообщение в другие миры — я бы отправил с десяток пакетов сигналов, чтобы увеличить вероятность того, что хоть один из них достигнет цели и будет воспринят именно как послание.

— А не может ли это быть чьим-то розыгрышем? Или, быть может, кто-то из недоброжелателей «МедСоты» с помощью этого сигнала прервал на время связь вашей компании с телефонами абонентов? Ведь, согласитесь, именно это и произошло.

— Логика в ваших словах есть. Но какой смысл прерывать связь на несколько минут? Ну а розыгрыш такого масштаба обошелся бы авторам в десяток миллионов долларов. В нашей компании, ведь, не ламеры работают! Мы проверили, в момент получения этого сигнала над нами не было ни одного спутника, способного передать его на землю. По-моему, дальнейшие выводы напрашиваются сами собой.

Марина сделала знак Никите, и красный огонек на его камере погас.

— Ну, Ермолов! Ну загнул! — восхитилась она. — А если я и в самом деле этой твоей Гульнаре позвоню? Так сказать, для получения дополнительной информации?

— Узнаешь много интересного, — пожал плечами он. — О том, как расшифровывают сигналы, а также о том, что этот сигнал совершенно не поддается расшифровке, но он явно искусственного происхождения.

— Подожди… Я думала, ты ее придумал?

— Мариша, я вообще никогда и ничего не придумываю! Она существует, и более того, это действительно классный криптограф. А через пять минут после того, как я выйду отсюда, я поговорю с ней по «Аське» и сообщу о том, что только что устроил ее конторе не слабый пиар. Ну, и попрошу подтвердить мои слова, не вдаваясь в подробности.

— Леш, а ты не думаешь, что тебя попросту уволят?

— Меня? Попросту? Нет! Попросту со мной вообще ничего не получается.

Марина прыснула в кулак, и махнула рукой оператору.

— Все, Никита, собирайся, поехали! Здесь нам больше ничего не скажут… Итак, — договаривала она, уже выходя в коридор, и махнув Лехе на прощание рукой. — У нас действительно новая сенсация. Помимо неизвестного вируса, в Медянске собираются обосноваться инопланетяне… Стоп! — она вновь обернулась. — Леша, а что на самом деле-то случилось?

— А хрен его знает? — пожал плечами он, и тут же ответ, пусть и лишенный смысла, сам пришел в его сознание

fv

— FV случилось!

— Ах, FV, — попыталась улыбнуться она, но от Лехиных глаз не укрылась тень, пробежавшая по ее лицу. — Это, конечно, все объясняет. Я это FV уже неделю вижу!

Аня

Изначально планировали выехать в семь. Час — на то, чтобы Сергею с Мариной добраться до дома, побросать в багажник заранее собранные вещи, забрать Дашу с Лехой, и уже в семь — быть у нее. На практике, как обычно, все вышло совсем не так, как планировали. Марина с Сергеем вещи собрать не успели по той простой причине что из-за «Голого безумия» ночевали у Лехи. Леха задержался на работе, потому как его вызвал к себе президент компании, и у всех было одинаковое предчувствие, что его попросту уволят. Что не простит ему начальство рассказов на весь Медянск об инопланетном сигнале, пришельцах и прочей ерунде. Так что в итоге к восьми часам за ней приехали Марина, Сергей и Даша. По дороге еще предстояло забрать Леху из «МедСоты», и Женю, вот уже пол часа мерзшего на станции метро «Переправа».

Аня закинула вещи в багажник, подивилась тому, что переднее сиденье занято Дашей, а не Мариной, и забралась на заднее. Хорошая, все-таки, машина джип — ни в какой «Жигуленок» они бы не вошли вчетвером, как не утрамбовывайся. Разве что в багажник.

Тронулись… Посмеялись над Марининым репортажем о пришельцах. Она не поленилась — скорее из любопытства, нежели и в самом деле рассчитывая вставить это в репортаж, позвонила в Йошкар-Олу, и поговорила с Гульнарой. Та вывалила на нее гору информации о сигналах, их преобразовании, передаче и шифровке, и подтвердила, что переданный в ее отдел для расшифровки сигнал, и в самом деле инопланетного происхождения.

Все это Марина вставила в сюжет, уже и сама будучи уверенной в том, что сигнал действительно существовал, и большая часть телефонов города завибрировала именно потому, что почувствовала присутствие Чужих.

Сергею, правда, было не до смеха. После выхода сюжета в четырехчасовых новостях, ему позвонил Финогеев, и холодно поинтересовался, почему он не дал интервью сам, как ему, собственно, было поручено, и кто этот молодой человек с экрана, превративший «МедСоту» в архив «Секретных материалов», а самого Финогеева — в агента Малдера. Иного выбора, кроме как сдать Леху, который, по большому счету, сам виноват во всех своих бедах, да еще и его самого под удар подставил, у Сергея, собственно, не было. Однако после беседы с начальством Леха как минимум остался жив, ибо минут пять назад позвонил, и бодрым голосом сообщил что тоже едет на «Переправу», где можно будет подобратьи его, и Женьку.

Приехали. Подобрали. Вчетвером на заднем сиденье было, все-таки, тесновато, но вполне приемлемо. Женя чмокнул ее в щеку, дежурно улыбнулся остальным в ответ на приветствие, но выглядел, как ей показалось, несколько подавленным. Расспросить? Зная Женю — почти наверняка бесполезно. Быть может в «Дзержинском», в номере, когда они останутся вдвоем… Впрочем, захочет — сам расскажет, ну а не захочет… По опыту Аня знала, что в таком случае из него и слова не вытянешь.

Сергей избегал смотреть Лехе в глаза — Аня это подметила сразу. Как-то вяло поздоровался с ним, и вновь уткнулся в дорогу, убегающую под капот. Ситуация, действительно, была нестандартной. Вроде бы Леха и сам виноват в своих неприятностях, ведь чего ему стоило дать интервью, рассказав про «приченческие технины» и прочую ерунду? Так нет же, понесло его на инопланетян! Благо, хоть, вторжения не напророчил. Но с другой стороны, прояснить ситуацию вокруг сбоя сети, поручили Сергею, он взвалил ее на плечи друга, а потом еще и сдал его шефу…

Леха же, однако, лучился энергией, и улыбался всем машинам, рядом с которыми их «Крузак» останавливался на светофорах. Впрочем, он улыбался всегда, вне зависимости от того, что происходило в его жизни. И определить по этой улыбке, что именно произошло сегодня в кабинете у шефа, было невозможно. Быть может, тот сделал ему строгий выговор, а затем угостил коньячком, и они вместе посмеялись над Марининым репортажем? А может быть Леха уже официально безработный, и сейчас он с улыбкой предвкушает веселые поиски новой работы. Женька, глядя на него, тоже усмехался краешком рта, видимо думая о том же. А быть может, простояв с ним минут двадцать под мостом, он ужен был в курсе последних событий?

Первой не вытерпела, естественно, Даша.

— Леша, ну не молчи, а? Рассказывай! Побывал ты у Финогеева?

— Побывал!

— И что? Не томи! Ты уже уволен, или только понижен до грузчика?

— Ну, поговорили мы с ним… Он сказал, что я явно нахожусь не на своем месте, и даже тонко намекнул, что, быть может, «МедСота» может оказаться мне даже тесна.

— То есть, тебя все же уволили?

— Какая же ты пессимистка, Даша! Слушай, и не перебивай. Прошелся он и по поводу Трухачева. Сказал, мол, неисполнительный сотрудник! Ему поручили задание, а он его перепоручил кому-то. Просил передать, что нехорошо так делать, что ответственность надо брать на себя. Но, говорит, что поскольку господин Трухачев у него на хорошем счету, и со временем может даже занять его место, да и, к тому же, он делегировал его задание человеку, который справился с ним гораздо лучше… В общем, Серега, тебя увольнять никто не будет!

— Утешил! — буркнул Сергей. — Юморист-интиплитянин, блин! Знал бы я, какую ерунду ты перед камерой болтать начнешь — лучше бы правду сказал.

— Кстати, а какова правда? — вмешалась Марина. — У меня телефон уже неделю одно fv показывает, а сегодня за весь день — ни одной подобной шуточки. Вы починили ваш глюк?

— Подожди, дай Леше рассказать! — перебила ее Даша. — Продолжай!

— Спасибо! — театрально склонив голову, вновь заговорил Леха. — Итак, посоветовавшись со мной, Финогеев решил, что Трухачева увольнять не станет. Встал вопрос, что же делать со мной. Видите ли, после моего тщательно спланированного пиаровского хода, за один день был выполнен месячный план по подключению новых абонентов! Да какое там, за один вечер! Моя информация, грамотно поданная в репортаже госпожи Трухачевой, — Поклон в сторону Марины, — вкупе со слухами о взбесившихся телефонах, которую легко можно было проверить, позвонив любому знакомому, привела к тому, что люди просто ринулись в точки подключения, покупать себе именно наши симки. Как мне признался потом в доверительной беседе господин Финогеев, первой его мыслью, возникшей после просмотра новостей, было, прошу прощения у дам: «Трендец компании!» Он подумал, что опасаясь возможной опасности, которая может исходить от сотовых, через которые инопланетяне посылают свои сигналы, люди предпочтут подключиться к другим операторам, оборудование которых не улавливает волны из космоса. Однако, эффект получился строго обратным. Новых клиентов привлек именно возможный контакт с пришельцами!

— Звонить домой! — голосом умирающего ягненка проблеял Женя, пародируя Спилберговского инопланетянина.

— Именно так! — подтвердил Леха. — А вам, дамы и господа, не хотелось бы, чтобы на ваш телефон позвонили пришельцы? Вот и всем захотелось…

— А что будет, когда обман раскроется? — спросила Марина. — Когда сигнал так и не повторится, и вы вынуждены будете признать наличие простого сбоя?

— А с чего это мы будем его признавать? Сигнал был. Расшифровать его не удалось. Доказательств искусственного происхождения сигнала нет, равно как и доказательств обратного. А что он не повторится, так и это нормально. Сообщение пришельцы нам отправили — теперь наш ход! Не удивлюсь, если прямо сейчас десятки умельцев по всему городу направляют в сторону Альфы Центавра свои самодельные передатчики, и отсылают закодированное азбукой Морзе сообщение.

— А после этого — пьют за здоровье Центавриан! — подхватила Даша. — А ведь и правда, гениальный пиаровский ход. Может быть в Америке люди бы и действительно стали закапывать свои сотовые телефоны. Но мы ж не Америка! Помните, что у нас творилось во время землетрясения? Как люди сидели за столами с наполненными рюмками, и ждали, когда же вновь тряхнет, чтобы весело и с огоньком чокнуться, просто подвинув рюмки друг к другу?

Аня улыбнулась, вспоминая ажиотаж вокруг первого землетрясения Медянске, не утихавший, наверное, около года. Как люди ждали повторных толчков! Как гадали, устоит ли их дом, и пили за это. И как надеялись, что рухнет соседний, потому как на пятом этаже там живет сволочь, громко включающая музыку среди ночи, на шестом — кидающая бычки на газон, а на восьмом — муж, изменяющий своей жене.

Четыре года назад Алтай тряхнуло на семь баллов по шкале Рихтера. Были и разрушения, при чем очень даже неслабые, были и жертвы… До Медянска волна дрожи земли докатилась уже значительно ослабленной — всего 4 с небольшим балла. У кого-то покосилась дверь, у кого-то проползла трещина по стене, но, слава Богу, обошлось без жертв. Зато сколько шуму было…

До того момента даже старожилы — деды, помнившие еще царя, не могли припомнить ни одно землетрясения в Медянске. В 87–89 годах пару раз тряхнуло, и Аня, хоть и была тогда совсем ребенком, отчетливо помнила панику родителей, отца, бежавшего по лестнице с ней на руках, и весь дом, высыпавший вечером на улицу, кто в чем был. Кто в халате, кто в тапочках, кто и вовсе босиком… Уже потом, в середине девяностых, выяснилось, что это было никакое не землетрясение, а «всего-навсего» подземный термоядерный на Новой Земле.

К третьему такому искусственному землетрясению, люди уже настолько привыкли к ним, что даже не прерывали ужина, когда дом начинало покачивать.

А тут — настоящее землетрясение! И не просто покачивало — болтало, как на корабле во время шторма. Сама Аня жила на четвертом этаже, и хоть в первый момент и решила, что не смотря на мораторий на ядерные взрывы, на Новой Земле опять что-то рванули — все равно перепугалась не на шутку. Когда над головой закачалась лампочка — это еще мог быть ветер. Когда стали постукивать висящие на стене разделочные доски — это еще нормально, взрывы более чем десятилетней давности еще были свежи в памяти. Но когда из-под ног буквально ушел пол… Вот это уже действительно было страшно!

Впрочем, на улицу вместе со всеми она не побежала, рассудив, что бежать уже поздно. Что если дом собирается развалиться, то он развалится прямо сейчас, не дав ей и минуты на то, чтобы сбежать по лестнице. Но вообще-то она верила в искусство советских строителей… Оказалась права — дом устоял… Зато потом, напившись валерьянки, она долго стояла на балконе, с улыбкой наблюдая за людьми, заполонившими дворы. Где-то там стояли и ее папа с мамой…

Зрелище было презабавным! Старушки, устав стоять, расселись на скамеечках возле дома, совершенно не думая о том, что если дом действительно решит развалиться — их накроет таким количеством кирпича и цемента, что никаким экскаватором потом не откопаешь!

На газоне, опять же, возле дома, пили пиво мужики, отмечая первое в своей жизни землетрясение. В самом деле, был бы повод, а уж что выпить — мы всегда найдем. Хотя в тот вечер этот принцип дал сбой — в вино-водочных отделах магазинов стояли чудовищные очереди, и многие выходили из них неудовлетворенные покупкой. Сначала кончилось все сорокаградусное, затем вышли запасы вин, и под конец все желающие «догнаться» вынуждены были делать это пивом.

Наверное, такой выручки как в день землетрясения, магазины еще не знали! Так что в принципе тот факт, что люди не только не испугались возможных последствий, связанных с выходящими на связь инопланетянами, а наоборот стали активнее подключаться к «МедСоте», удивительным не был. Пожалуй, если бы в пригороде Медянска опустилась летающая тарелка — эффект был бы подобен эффекту от землетрясения. Снова напилось бы полгорода, отмечая столь важное историческое событие. И не исключено, что как раз сейчас местные умельцы действительно шлют послания в глубокий космос, предварительно осушив острограммившись (остаканившись, ополлитрившись и т. д.), а все остальные — поднимают бокалы за дружбу между планетами и перечитывают Дэвида Брина или пересматривают «Вавилон-5», пытаясь понять, какая именно раса вышла с ними в контакт…

И почти наверняка, сегодняшний бум подключений будет иметь продолжение в выходные, а то и на протяжении всей будущей недели. История о пришельцах будет обрастать подробностями и легендами… Не исключено, что кто-то получит ответ на свои отправленные в космос сигналы, и даст жизнь новой легенде….

— В конечном итоге, — продолжал тем временем Леха, — Финогеев доверительно сообщил мне, что судя по отчетам моего отдела, я — абсолютно бездарный менеджер, и это неудивительно, так как я талантливый пиарщик. О том, что талантливый человек талантлив во всем он, видимо, начисто позабыл. Ну а поскольку пользы от меня явно будет больше, если я буду работать на своем месте, то отныне я — руководитель отдела рекламы и пиара.

Даша захлопала в ладоши, и, перегнувшись через сиденье, поцеловала мужа, под аплодисменты всех остальных, включая и Сергея, бросившего ради такого случая руль.

— Живем! — воскликнула Даша. — Теперь есть что отметить! Молодец, Лешка! Так держать!

— Присоединяюсь! — протянула ему руку для рукопожатия Аня. — Молодец, иначе и не скажешь!

— А у меня сразу, как только я Маришку с этим ее оператором увидел, озарение было. Ну, думаю, надо что-то такое выдать, чтобы нашу контору разом по всей стране запомнили! Заодно и Гульнаре с ее «Цифровыми технологиями» неплохую рекламу сделали!

— Так может быть теперь, когда с твоим новым назначением все ясно, вы с Сережей все-таки расскажете нам, что произошло на самом деле? — спросила Марина. — Без ваших тонких пиаровских ходов, без шуток и инопланетян!

— Да тут и рассказывать нечего, — буркнул Сергей. После известия о Лехином назначении он повеселел, но, судя по всему, проблему компании он воспринимал как свою собственную, и переживал ее достаточно тяжело. — Как будто и в самом деле пришельцы поработали! Уже неделю как или у нас глючит оборудование, или кто-то через нас шлет на все телефоны это чертово FV.

— Может вирус? — спросил Женя.

— Наши техники сначала тоже так подумали. Логично — кто-то хочет дискредитировать нашу компанию в глазах пользователей, и рассылает всем вирус с помощью нашего же оборудования. У всех абонентов вешаются телефоны, все матерят «МедСоту» на чем свет стоит, и уходят к другим компаниям. Но нет, на вирус не похоже. Все проверили, все просканировали, и так ничего и не поняли. Как к нашей сети кто-то подключился? Подключился ли вообще, или это какой-то внутренний глюк системы? Серьезно, я уже скоро тоже в Лехиных пришельцев поверю. Так просто не бывает, понимаете? В сигнале, ушедшем на все телефоны, просто нет смысла, как будто он и в самом деле случаен.

— Или пришел из космоса! — вставил Леха.

— Да ну тебя, с твоими шутками!

— Нет, а в самом деле, — неожиданно даже для себя самой, вмешалась в разговор Аня. — Объясните, пожалуйста, мне, человеку, далекому от ваших технических терминов, почему это невозможно? Каким-то образом неизвестный сигнал, расшифровать который вы не в состоянии, был передан через телефоны компании всем ее абонентам. Так? Почему вы не допускаете, что это и в самом деле источник этого сигнала может находиться не на земле? Я не призываю поверить в версию об инопланетянах. Быть может он естественного происхождения. Излучение какой-то звезды, например? Ведь может же, чисто теоретически, такое быть? Могли его перехватить ваши приборы, и, приняв за сигнал от «МедСоты», распространить по всем телефонам?

— Нет, — возразил Сергей. — Будь это случайный сигнал, не поддающийся расшифровке уже просто потому, что в нем не заложено никакой информации, эта теория могла быть иметь смысл. Но сигнал искусственный, это однозначно!

— Откуда такая уверенность?

— Всю неделю весь Медянск получает FV на свои телефоны. Именно это сочетание букв. Разве может повторяющийся сигнал иметь естественное происхождение?

— Может! — теперь уже возразила Даша. — Я не свист, но я фотограф. Световая волна — это синусоида. Чем вам не повторяющийся сигнал, порожденный звездой, а не неким разумным существом? Почему вас не смущает, что от попадания ультрафиолета на кожу она стабильно приобретает коричневый цвет, но удивляет, но удивляет, что от попадания некой волны на сотовые телефоны, на их экране высвечивается FV?

— Даша, это все равно что доказывать, что летящая стрела покоится. Доказать это можно, но стрела от этого в воздухе не зависнет! На бытовом уровне — да, все логично. Но когда начинаешь заниматься этим всерьез, становится понятно что не все так просто. Я бы даже сказал, что все очень сложно, особенно в нашем конкретном случае.

— Так отдали бы этот ваш сигнал на расшифровку Лехиной Гульнаре! — сказала Марина.

— А и отдали, — вмешался Сергей. — Сразу как-то не додумались, хотели своими силами разобраться. А просмотрев Маринин репортаж, задумался, что это, собственно, за контора такая. Я отрекомендовал их как лучших специалистов в своем деле, кого я знаю, и Финогеев не сообразил поинтересоваться, со сколькими криптографами я, собственно, знаком. В общем, наши техники теперь работают совместно с их.

— А в самом деле, вы проверяли, мог ли этот сигнал быть послан со спутника? Находился ли над Медянском какой-нибудь спутник, который мог бы это сделать?

— Мы что тебе, Пентагон? — ответил Сергей. — Откуда мне знать, пролетал над нами кто-нибудь, или нет? Рассматриваем и такой вариант… Но понимаешь, это в принципе невозможно, чтобы ретрансляторы приняли какой-то сигнал, и разослали его по телефонам. Там идет специальное кодирование, чтобы исключить подобные случаи.

— Значит, наше оборудование решило, что сигнал идет от нас, — вмешался Леха. — Кто-нибудь проверил служебные данные этого входного сигнала?

— Да как бы мы их проверили, коли самого сигнала никто не видел?

— Так, ребята! — вмешалась в разговор, грозивший перетечь в профессиональный спор, Даша. — Кроме вас двоих все уже давно перестали понимать, о чем речь. И вообще, ну ее на фиг, эту работу, а? Неделька была тяжелая, едем отдыхать, так давайте поговорим о чем-нибудь хорошем?

Леха с Сергеем пристыжено умолкли. Действительно, едем отдыхать, а говорим о работе, да еще и спорить о ней начинаем.

Хотя ехать было еще очень и очень далеко, а темы разговоров, особенно у закадычных друзей, они, ведь, не вечные. Впрочем, не зря говорят, что друзья — это не те люди, которые могут вместе говорить, а те, которые могут вместе молчать. А уж когда в одной машине собираются трое друзей и трое их подруг, т. е. у каждой есть тот, с которым ей и в шалаше будет рай — можно и помолчать. Подремать, откинувшись на спинку сиденья, или следить за дорогой, навевающей философские мысли. Мысли о вечном, о прекрасном, о

смерти

бренности всего живого. Медянск давно остался позади — пробка на мосту через Медянку как обычно была чудовищной, но, слава Богу, занимала встречную полосу, а не ту, по которой ехали они. Ну а главное было проскочить мост — дальше уже пробок не предвиделось, да и разбитая сотнями тысяч колес городская дорога плавно перетекала в шоссе, по которому можно было не ехать, а лететь, что, собственно говоря, они и делали последние минут пять-семь. По бокам промелькнули последние жилые районы левого берега, вильнула и исчезла ветка железной дороги, насаженные вдоль дороги тополя постепенно сменялись казавшейся бескрайней степью.

— Бесконечность во всей красе! — прокомментировал Женя, думавший, видимо, о том же. — Тот, кто сказал что символ бесконечности — железная дорога, никогда не видел сибирской степи! В сравнении с ней все кажется ничтожным.

— Слушайте, а может сейчас свернем налево, а? — дремавший до этого Леха подпрыгнул на сиденье. — Поедем прямо по степи!

— Ага, до первого болота! — усмехнулся Сергей.

— Нет, болото мы объедем! Давайте свернем, а? Представляете, какая романтика! Мы — первопроходцы степей, мчимся там, где еще не ступала нога человека… Заночуем в машине… Тут тесновато. Девушки останутся в машине, а мы — по-мужски, заночуем у костра!

Аня слушала его излияния с улыбкой. Смешной он, все-таки… Порой она ловила себя на мысли о том, что завидует Даше. С Женей всегда было интересно, и кроме того, он в гораздо большей степени чем Леха походил на нормального мужа. Он был стабилен, имел четкую цель в жизни, и шел к ней, не размениваясь на мелочи. Не изобретая приключений вроде пешего похода в Казахстан, или скачки по степи на джипе… Он наверняка был бы хорошим отцом,

боже мой, о чем я, вообще думаю? Какой отец, какому ребенку? Я сама еще не до конца повзрослела!

верным мужем и надежной опорой. Но, почему-то, порою хотелось, чтобы он был чуточку более разбитным и беззаботным. Чтобы мог потратить последние деньги на поход в ресторан, а потом еще неделю до зарплаты жить на многочисленные, но мелкие заначки, распиханные по страницам книг.

Фантастика! Таким Женя не будет никогда!

В голове пронеслась даже крамольная мысль, а правильный ли она сделала выбор? Может быть еще не поздно все переиграть, ведь они даже не женаты, не смотря на то, что дело постепенно идет именно к этому.

А может быть даже не поздно отбить Леху? Может быть Даша еще спасибо мне за это скажет?

Что за ерунда в голову лезет? Гнать! Гнать ее в шею! Аня хотела встряхнуть головой, прогоняя плохие мысли, но голова, вдруг, сама мотнулась вправо, врезаясь виском в стекло. Аня испуганно взвизгнула, почувствовав, что машина резко набирает ход, одновременно закладывая крутой вираж налево. Почувствовала, как ее вдавливает в спинку кресла — будь прокляты японские машины, разгоняющиеся так, что перегрузки, действующие на пассажира становятся сравнимы с космическими.

Джип подбросило вверх, а вместе с ним подбросило и Аню, приложив макушкой о высокий потолок машины. Как-то отрешенно она слышала, как рядом кричит Марина, но разобрать слов она уже не могла. Что происходило за окном, она тоже не понимала… Почему-то пейзаж дергался, то подпрыгивая, то опускаясь, а если посмотреть вперед, то перед капотом и вообще творилось что-то невообразимое — то навстречу ему неслась земля, то он джип, вдруг, задирал нос к нему, будто собираясь взлететь.

Земля? Почему земля? А где шоссе?

На следующем ухабе Женя навалился на нее всем телом, прижимая к сиденью. Откуда-то раздавался голос Даши, кричавшей, кажется, «Разобьемся!» и «Стой!» И, наконец, тряска стала уменьшаться. Ее больше не мотало из стороны в сторону, и, слава Богу, больше не било головой об стекло и потолок. Возвращалась способность рассуждать…

Даша широко распахнула дверь, и выскочила из машины. Теперь она стояла, испуганно глядя на Аню через стекло, и хватала ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Слева от нее раздался Женин голос, и только тогда она поняла, что он обращается к ней уже вторично.

— Все в порядке?

Сергей лежал, положив голову на руль.

— Кажется, да… — ответила она, чувствуя что и в самом деле приходит в норму. — Только головой стукнулась. Не сильно.

— Марина?

— Здесь, — выдохнула она, зажатая между Женей и Лехой. — В порядке, только, кажется, инфаркт заработала.

— Серега!

Он не ответил. Так и лежал на руле, не шевелясь, и не поднимая головы.

В кармане завибрировал телефон, и Аня уже рефлекторно потянулась за ним, когда поняла что это жужжание разносится по всему салону — гудел не один лишь ее мобильник.

Сергей выпрямился, и достал из бардачка телефон. Гудение прекратилось разом у всех…

— Опять FV, — констатировал он.

— Ты цел? — вновь спросил его Женя.

— Целее не бывает.

— Что случилось? — спросила его Марина. — Почему ты съехал с дороги?

— Вы попросили, я и съехал.

— Чего? — Женя и Леха выкрикнули это одновременно, но продолжил Леха уже один. — Ты что, с елки упал, мудень ты полинезийский! Кто это тебя попросил нас угробить, а?

— Ты и попросил.

Согда Сергей обернулся, Аня не знала, что она больше боится увидеть. Кровь на его лице, или безумие в глазах… Но она не увидела ни того, ни другого. Сергей выглядел абсолютно нормально, а взгляд его был серьезным и каким-то грустным.

— Я??? — пожалуй, в первый раз Аня видела Леху в бешенстве. — Ты что городишь! Ты же нас чуть не угробил! Ты что, антифриза нажрался перед тем, как за руль сесть? Дурью какой обдолбался, а?

— Ты же сам сказал, давайте будем первопроходцами! Давайте поедем прямо по степи!

Леха поперхнулся собственными словами. Он попытался что-то сказать, но не смог — лишь беззвучно открывал рот, как несколько секунд назад Даша, едва выйдя из машины.

— Ты… Ты… Ну ты и мудак! — выдохнул он, наконец. — Меня, полудурка уму-разуму поучить решил? Показать мне прелести такой романтики? Ты хоть понимаешь, дебил, что ты всех нас чуть не угробил! Что ты жену свою чуть не убил. Сам! Своими руками, которыми ты, мудила, руль повернул, когда с дороги съезжал?

— Не ори, — спокойно и немного отстраненно ответил Сергей. — Вы попросили, и я поехал по степи. Понравилось?

— Какой, на хер, понравилось? — бесновался Леха. — Ладно я, придурок, брякнул, не подумав, что за рулем такой гандон сидит! А остальные-то в чем провинились?

— Они тоже этого хотели… Они улыбнулись твоим словам.

Ане хотелось свернуться в комок, стать как можно незаметнее и вжаться в кресло так, чтобы никто не смог ее видеть. Происходило что-то страшное, и ей не хотелось знать, что именно. Сергей был не в себе! В его глазах не блестело огонька безумия, взгляд не был затуманен. Он выглядел абсолютно нормально, но каким-то шестым чувством она ощущала, что что-то с ним не так.

Изменился и взгляд Лехи. Задорный огонек, не оставлявший его практически никогда, сейчас исчез. Взгляд его был тяжелым, не обещающим ничего хорошего тому, никого он направлен. Наверное, впервые она видела Леху злым. По-настоящему злым, готовым вспыхнуть от ярости.

— Ну-ка, выйди из машины! — сказал он, и раньше, чем кто-то успел сделать что-либо, Леха уже выбрался наружу, и секунду спустя распахнул водительскую дверцу, рванув Сергея, сидевшего в пол оборота, за воротник. — Пойдем-ка, поговорим.

Женька, промедлил несколько секунд, видимо не сразу сообразив, что сейчас произойдет. Аня поняла это тут же, только не успела ничего сделать. Да и, пожалуй, не смогла бы при всем желании.

Леха буквально выдернул Сергея из машины, и ударил его по лицу раньше, чем тот успел хотя бы попытаться защититься. Сергея отбросило на капот джипа, и Леха ударил его вновь, на этот раз ногой в бедро…

Аня впервые видела драку. Настоящую драку — не киношную, с ударами пяткой по носу, и не мальчишескую потасовку в школе или институте. Леха бил молча, без угроз, без матов — просто бил, и в глазах его читалось желание убить. Также молча, лишь негромко застонав, получив удар в бедро, Сергей принимал эти удары. Леха отошел чуть назад, не то остыв, не то просто размышляя, что делать дальше. Сергей, прижимая руку к разбитым губам, вставал на ноги, заметно припадая на левую, на которую пришелся удар.

Даша обегала машину, бежала к Лехе, и что удивительно, тоже не кричала, не просила его остановиться. Просто бежала к нему, видимо еще и сама не зная, зачем. Слева на траву выпрыгнул Женя, и тоже бросился к Лехе, с другой стороны. Одна лишь Марина сидела неподвижно, не предпринимая никаких действий.

Аня тоже выпрыгнула из машины, и побежала вслед за Дашей… Она тем временем уже повисла у Лехи на руках, бормоча что-то бессвязное. Она явно была в шоке. И непонятно было, чем он вызван в большей степени — бешеной гонкой по бездорожью, или тем, что сейчас происходило у нее на глазах. Женя остановился в паре метров от них, поняв, что его вмешательство не требуется. Казалось, что разнимать еже некого — Сергей с трудом стоял на ногах, Леха же больше не порывался набрасываться на него. Остановилась и Аня, не зная, что ей делать. Хотелось броситься к Сергею, взглянуть ему в глаза, взяв лицо в ладони — понять, что с ним произошло, и все ли с ним в порядке теперь. Но, по логике, это должна была сделать Марина, по-прежнему сидевшая в машине.

Через тонированное стекло лица Марины практически не было видно. Она по-прежнему сидела прямо, не пытаясь выйти из машины, и будто бы и не интересуясь тем, что происходило снаружи.

— Все нормально, Дашонок! — сказал Леха, и натянуто улыбнулся, отстраняя ее от себя. Эти слова словно разрядили обстановку, прорезав молчание, повисшее в воздухе. Аня не знала, почему ей так казалось, но тем не менее была уверена в том, что все убийства совершаются в молчании. Что если человек заговорил, да еще и попытался улыбнуться, то все будет в порядке. Что он выплеснул злость, и нового всплеска ярости уже не будет.

Только секунду спустя она поняла, что заговорил-то только Леха, разрушив вокруг себя ореол ярости и ненависти. Сергей все это молчал, собираясь с силами.

Забавно смотреть на рестлеров на экране телевизора. Когда один бьет другого кулаком в лицо, отправляет в нокдаун, и уже секунду спустя тот встает, чтобы нанести еще более мощный удар. В жизни все не так… В жизни уходит как минимум несколько минут, чтобы заставить руки вновь подчиняться приказам хозяина, чтобы собраться с силами и ударить. Ударить так, чтобы удар пришелся в цель.

У Сергея эти несколько минут были. Он шагнул вперед неуловимо быстро — так, что никто не успел среагировать. Даже Даша, стоявшая рядом с мужем, не успела ничего сделать. Впрочем, что она могла?

Удар Сергея пришелся точно в челюсть, и Аня показалось, что Лехины ноги на секунду оторвались от земли перед тем, как он медленно начал заваливаться назад. Второй удар догнал его еще в полете, придясь в солнечное сплетение. Даша повисла на руке у Сергея, но тот отшвырнул ее будто котенка. Аня бросилась к нему, сама не зная, зачем, а в голове пронеслась дикая мысль

Смерть

fv

о том, что он сейчас просто убьет их всех, что он

fv

сошел с ума. Спятил! Рехнулся!

Но Женя успел раньше нее.

Насколько Аня знала, Женя никогда особо не увлекался спортом. Бывало, когда нападал очередной заскок, и позволяло свободное время — начинал бегать по вечерам, и время от времени заглядывал в тренажерный зал. Но чтобы он когда-то ходил в какую-нибудь секцию бокса, или каратэ — такого за ним не замечалось. И тем удивительнее было видеть его сейчас…

Он шагнул вперед — как будто перетек с места на место, и одной рукой отстранил Дашу, пытавшуюся встать у Сергея на пути, а другой — уперся ему в грудь, вставая между ним и Лехой. Сергей отреагировал мгновенно — двинулся он умом, или нет, но действовал он быстро и решительно. Его правая рука легла на Женино запястье, а левая понеслась к подбородку.

Женя ушел… Едва заметно сместившись, ушел от удара, и каким-то образом перехватив руку Сергея, вывернул ее ему за спину, разворачивая его к себе спиной.

— Уймись, — отчетливо произнес он. — Всякое бывает. Почудили и хватит. А сейчас — уймись!

Сергей попытался что-то сказать, но вместо этого лишь зарычал, крутанувшись вокруг своей оси, освобождая руку. Насколько Аня могла судить, при всех ее более чем ограниченных познаниях в борьбе, этим движением он мог легко вывернуть руку из сустава, если бы Женя продолжал ее держать, но он отпустил ее, позволяя Сергею вновь повернуться к нему лицом.

— Уймись, — повторил Женя. — Как человека прошу, уймись.

Нога Сергея взметнулась к его паху. Настолько быстро, что Аня с трудом успела уследить за этим движением. Жене же не составило труда вновь уклониться в сторону, и ударить в ответ.

Это был даже не удар — толчок ладонью в грудь. Сергея не опрокинуло, а просто отшвырнуло назад. На этот раз ей не показалось, что его ноги оторвались от земли — на этот раз так и было, и пролетев добрых полтора метра, Сергей врезался спиной в капот автомобиля.

— Уймись! — словно заклинание, повторил Женя, делая шаг к нему, но на этот раз сползший на землю Сергей не делал попыток подняться.

Марина по-прежнему сидела в машине. Аня не понимала этого, не могла понять. Рядом ее муж устроил драку со своими лучшими друзьями, при чем драку жестокую, буквально не на жизнь, а на смерть. Она же лишь отстраненно взирала на происходящее из окна машины.

А потом холодок пробежал у нее по спине… Сергей, вдруг, погнал машину по бездорожью, а затем, словно обезумев, полез драться. Он ведет себя не логично, будто бы сошел с ума. А не вздумает ли он через несколько секунд сорваться себя одежду? И не сделает ли то же Марина, тоже делающая странные вещи. Вернее, не делающая вообще ничего, что было еще более странно, если не сказать страшно!

Кто сказал, что вирус «голого безумия» покинул Медянск, унесенный ветром на восток? Ученые, словам которых иногда действительно стоит верить? Нет, ученые или не обнаружили никакого вируса, или отказывались признавать его наличие. Скрывали… И не было никаких доказательств тому, что сейчас они могли чувствовать себя в безопасности.

В этот момент Аня показалась себе невероятно глупой. Какой глупостью было не принимать всерьез всего того, что происходило в городе! Какой глупостью было не обращать внимания на то, чем были обеспокоены все ее друзья. Что-то похожее она почувствовала в детстве, лет в 10–11, когда умер ее сосед по лестничной клетке. Его звали Вениамин Васильевич, и он был дедушкой, но не был стариком. Ему было от силы шестьдесят, но выглядел он как минимум на сорок. Впрочем, тогда Аня не задумывалась о том, на сколько лет он выглядит, и сколько лет ему на самом деле. Как и всякий ребенок ее возраста, она не задумывалась вообще ни о чем! И впервые услышав в разговоре родителей странное слово «саркома», которое со временем стало вся чаще упоминаться рядом с именем добродушного и всеми любимого соседа, она не уделила этому ни малейшего внимания.

Она уже знала, что это смешно звучащее слово «саркома» обозначает какую-то болезнь. Болезнь, от которой умирают. Это слово было страшным, пусть и не таким как слово «смерть». Смерть была понятной и знакомой — ее обильно демонстрировали по телевизору, и от этого смерть становилась какой-то далекой, не реальной. Ведь все, что показывают по телевизору — это обман, сказки, фантазии.

Но саркома фантазией не была.

И когда однажды, вернувшись домой. Аня увидела грусть в глазах родителей, и услышала от них «Вениамин Васильевич умер», то еще несколько минут думала, что это какая-то шутка. Нет, не шутка, недоразумение… Смерть — это когда Чак Норрис стреляет в преступника. Смерть — это то, что показывают в новостях, говоря о Чечне. Но смерть не могла случиться с добродушным дедушкой, частенько захаживавшим к ним на чашку чая, угощавших ее конфетками, и тайком от ее мамы носил к отцу в гараж самогон, чтобы как он, подмигивая, объяснял Ане, веселее было под машиной загорать.

Вениамин Васильевич умер… И то, что раньше было далеким и нереальным, вдруг оказалось близким и очень страшным. Несколько ночей подряд Аня просыпалась от одного и того же кошмара. Она видела во сне Смерть, представлявшуюся ей в виде сгорбленной старухи с длинным носом, напоминающим клюв, и пронзительным злобным взглядом. В этом сне Смерть поднималась к ней на этаж на лифте, пряча правую руку за спиной, и останавливалась, озираясь. Аня чувствовала взгляд старухи, проходящий сквозь стены, и ощупывавший ее. Смерть выбирала, кого бы забрать. Добродушного дедушку, больного саркомой, или маленькую Аню, свернувшуюся в клубок под одеялом, надеясь скрыться от ее всевидящего ока. Или, быть может, Аниных родителей?

Смерть некоторое время стояла в коридоре, переводя взгляд с одной двери на другую, а затем, приняв решение, делала шаг в сторону квартиры Вениамина Васильевича, одновременно вытаскивая руку из-за спины. На кончиках пальцев Смерти блестел металл — длинные когти, которыми она вырывала душу того, за кем явилась.

Ане казалось, что этот страх забылся, что ночной кошмар канул в небытие, но оказалось, что он лишь спрятался поглубже в ее сознание, выжидая, таясь до поры до времени. И сейчас это время настало!

Как тогда в детстве, Аня ощутила холодный липкий страх. Как будто Смерть прошла мимо ее двери. Как раньше она не принимала всерьез и ее, и саркому, до тех пор, пока они не разминулись с ней всего парой метров, так и сейчас она не придала значения «голому безумию», не смотря на то, что один из заразившихся этой болезнью напал на ее подругу.

Чей-то голос нашептывал в голове, что в прошлый раз Смерть просто ошиблась дверью. Что старуха с длинными когтями шла за ней, но просто пришла не по тому адресу, и потому забрала душу Вениамина Васильевича. А сейчас, приняв форму «голого безумия», пришла именно за ней… И сейчас уж точно не промахнется!

Неожиданно Аня почувствовала, как вокруг жарко. Странно, ведь на дворе сентябрь, да и солнце светит не слишком ярко… Ветровка, кажется, сама соскользнула с плеч, падая на пожелтевшую траву. Как же жарко! Все происходящее неожиданно отошло на второй план. Женя, что-то втолковывающий Сергею и Лехе, Марина, так и сидевшая в джипе, Даша, удивленно и испуганно глядящая на нее. Почему она так на нее смотрит? Почему удивление в ее взгляде постепенно сменяется страхом? Какого черта она показывает на не пальцем, теребя Женю за рукав? Что, она вообще себе позволяет?

Злость вскипела в груди, и от этого стало еще жарче. Кто, вообще придумал, что в Сибири холодно? Здесь же ужасная жара! Ноги, кажется, готовы вспыхнуть огнем. Надо снять джинсы… Действительно, все просто, надо снять джинсы, и сразу станет прохладнее. А потом отхлестать ими Дашку, чтоб не смела больше показывать на нее пальцем, как на какую-то вокзальную девку!

Где-то в подсознании всплыла мысль, в первое мгновение показавшаяся логичной, а во второе — уже глупой. На миг она подумала, что вокруг не может быть жарко, и что идея раздеться — не самая лучшая. Что Даша правильно показывает на ее пальцем, и что Женя не зря бежит сейчас к ней. Нет, все это глупость. На улице жара, и она должна раздеться, чтобы стало хоть чуть-чуть прохладнее.

С какой стати Женя хватает ее за руки? Как он смеет? Она попыталась отвесить ему пощечину, но он ловко перехватил ее руку, и вывернул за спину. Он что-то кричал ей… Вот только что? Почему она не слышит его слов? Почему не может понять того, что он пытается ей сказать?

Потому что ты сходишь с ума!

Стоило понять это, и все встало на свои места. Аня обрела способность слышать, и чувствовать. Чувствовать ветер, запускающий пальцы под блузку, чувствовать боль в вывернутой за спину руке.

— Очнись! — закричал ей в ухо Женя. — Очнись!

— Отпусти, — насколько могла спокойно, сказала она. — Мне больно.

Давление на руку ослабло.

— Ты понимаешь меня?

— Да, прекрасно понимаю. Я в порядке.

— Как меня зовут?

— Женя.

— А тебя?

— Аня. Тебе теорему Пифагора доказать, или так видишь, что я еще в своем уме?

— Не надо, — он отпустил ее руку, но держался настороже. Оглядевшись, Аня увидела Дашу, с ужасом взирающую на нее, и даже Леха и Сергей, позабыв про недавнюю стычку, не сводили с нее настороженных взглядов.

— Ты начала раздеваться, — заговорил Сергей, и я подумал…

— Все ты правильно подумал. Вирус, или что это еще такое, все еще здесь. Я действительно едва не тронулась умом. Я не понимала, что, и зачем делаю. Но потом меня отпустило… Может быть от боли, — Аня потерла ноющее запястье. — Может быть еще от чего-то.

— Извини…

Аня лишь отмахнулась. За что тут извиняться? Быть может, именно причинив ей боль, он вернул ее обратно, выдернул из-за грани безумия, за которую она уже практически шагнула.

— Но сейчас с тобой все нормально?

Нормально? Аня не знала, как ответить на этот вопрос. С ней и тогда все было нормально. Она не чувствовала боли, страха, или чего-то еще. Наоборот, она добровольно, практически с радостью шагнула в сумасшествие.

— Кажется, да, — ответила она, наконец.

Женя потянулся к ней — возможно, хотел обнять, но не успел. Так и застыл с выражением удивления на лице, глядя куда-то поверх ее головы.

— Господи! — услышала Аня Дашин возглас, и уже поворачиваясь, краем глаза увидела, как удивление на лице Жени сменяется ужасом.

На полной скорости, подпрыгивая на кочках и ухабах, будто взбрыкнувший мустанг, прямо на джип, в котором по-прежнему сидела Марина, мчался ЗИЛ-самосвал, показавшийся Ане не машиной, а свирепым чудовищем.

Ей хотелось закрыть глаза, но веки, почему-то, отказались подчиняться приказу. И Аня смотрела. Смотрела, как грузовик несется к джипу, чтобы смять его, и находившуюся в нем Марину. Она могла бы успеть… Даже сейчас у нее был шанс — рвануться к противоположной дверце, выпрыгнуть наружу, откатиться в сторону, и молиться. Молиться о том, чтобы отброшенный ударом джип не зацепил ее, чтобы грузовик не изменил траекторию. Чтобы произошло чудо!

Но Марина лишь сидела в машине, никак не реагируя на происходящее. Кажется, она даже не понимала, что спустя мгновение умрет.

Но вместо того, чтобы смести джип со своего пути, «ЗИЛ», словно налетев на невидимую преграду, взвился в воздух, и, сделав обратное сальто, грохнулся на землю вверх колесами, продолжая бешено ими вращать.

Позади нее, охнув, и закатив глаза, начал заваливаться на спину Женя. Аня подхватила его рефлекторно, все еще не опомнившись от увиденного секунду назад. Подхватила, но, не сумев удержать, лишь смягчила его падение. Леха оказался рядом почти мгновенно, и успел подхватить женину голову, чтобы мягко уложить ее на траву.

Сергей был уже возле джипа — распахнув дверцу, и забравшись туда по пояс, он что-то говорил Марине. Даша бежала к грузовику, еще на ходу пытаясь заглянуть в кабину. Кажется, в этой ситуации она оказалась единственным человеком, сохранившим способность мыслить логично. Марина была вне опасности, Жене, может быть и требовалась помощь, но какая, и была ли возможность ее оказать, выяснят они с Лехой. А вот каково пришлось водителю грузовика, и в каком он сейчас был состоянии — вот это был актуальный вопрос.

Но Аню сейчас больше волновал не он, а лежащий перед ней без сознания Женя. Она легонько потрясла его за плечо, позвала по имени. Безрезультатно. Леха приложил руку к его шее, чуть выше ключицы, и удовлетворенно кивнул.

— Пульс есть. Он без сознания.

С какой, интересно, стати? Особо впечатлительным Женя никогда не был, и не смотря на то, что у нее самой подкосились ноги, когда она представила, как «ЗИЛ» перемалывает в щепки джип с находящейся в нем Мариной — если уж даже она совладала с собой, то и с Женей ничего произойти было не должно.

— Ребята! — закричала Даша, стоявшая возле кабины «ЗИЛа». — Сюда! Помогите!

Аня оглянулась. Сергей что-то втолковывал Марине, уже полностью забравшись в машину и держа ее за плечи. От них обоих толку не было.

— Иди, — кивнула она Лехе. — Я попытаюсь привести его в чувство.

Он кивнул, и вскочил на ноги. Действительно, вдвоем них не больше толку, чем от нее одной. Аня погладила Женю по голове, и легонько шлепнула его по щеке.

— Очнись!

Дрогнули его ресницы, и только-то.

— Женя, очнись! — вспомнив о самом действенно способе приведения в чувство пьяного, Аня решила что и на потерявшего сознание оно должно подействовать, и принялась растирать ему уши ладонями.

Женя пошевелился, негромко застонал, а затем открыл глаза, заставив Аню отпрянуть. Это были не его глаза. Чужие, полные зла и боли. Аня отшатнулась, рефлекторно пытаясь вскочить на ноги, но тут же почувствовала что не может пошевелиться. Что-то держало ее! Какая-то сила сдавила грудь, не давая дышать, и не давая сдвинуться с места. Она попыталась закричать, но не смогла сделать даже этого — будто бы что-то застряло в горле, мешая ей говорить.

А потом пришла боль. Боль, зародившаяся где-то в животе, и расползавшаяся по всему телу. Как будто все ее внутренности пришли в движение, как будто кишки оплетали желудок, подбираясь к сердцу.

Аня застонала, безвольно обмякла, но не смогла даже упасть — удерживавшая ее сила держала ее на весу. А глаза Жени — нет, того, другого, что скрывался в нем все эти годы, продолжали буравить ее взглядом.

— Женя… — прошептала она, чувствуя, что боль разрывает ее. Сейчас она готова была умереть — все, что угодно, лишь бы больше не чувствовать чьего-то присутствия у себя внутри. И вдруг то, что удерживало ее, исчезло, позволяя Ане безвольным кулем упасть на спину. Над ее головой по темно-голубому небу плыли редкие облака, одно из которых сейчас как раз наползало на солнце.

— Аня… — услышала она рядом с собой встревоженный Женин голос. — Что с тобой?

— Кажется… — слова давались с трудом. В горле что-то заклокотало, и секунду спустя она поняла, что именно — определила по вкусу. Кровь… И страшные слова сорвались с губ сами. — Кажется, я умираю.

Наступала ночь. Синее небо наливалось грозой… А потом пришло понимание — темнеет не вокруг, темнеет у нее в глазах.

Женя

Он пришел в себя как всегда резко и неожиданно. Как обычно, когда он отключался, и где-то проводил несколько часов, приходя в себя то на незнакомой улице, то в автобусе, то где-нибудь еще. Только что он видел переворачивающийся в воздухе самосвал,

Это я отшвырнул его! Я!

прикрыл глаза, борясь с возникшей слабостью и головокружением, и вот уже он лежит на земле, и видит перед собой искаженное болью Анино лицо.

Бабай вырвался!

Он вскочил на ноги в тот же момент, когда ее голова коснулась земли. Случилось что-то плохое, что-то страшное, в сравнении с чем «голое безумие» казалось несущественной мелочью. И виной этому был он…

Нет, не я! Бабай вырвался!

Это я его выпустил! Я позволил ему выйти!

В памяти всплыло личико юной Насти, и ее губы, беззвучно шепчущие слова:

«Внутри вас зло!»

— Аня! Что с тобой?

— Кажется… — она захрипела, и из уголка ее губ побежала струйка крови. — Кажется, я умираю.

Она действительно умирала — Женя ощущал это шестым чувством. И это он убил ее! Не думая, что он делает, стараясь не думать — доверившись шестому чувству, Женя запустил руку под Анину блузку, положив ладонь на живот, чуть ниже пупка.

Тан-тьен…

Слово, мелькнувшее в голове, обозначало какую-то точку на теле. Нет, не «на» — «В» теле человека. Но откуда он знал ее название, и что такое этот тан-тьен?

Нет, не думать! Действовать! Довериться интуиции! Довериться живущей внутри него силе. Сейчас Бабай подчинялся ему, а не творил зло по собственной воле. И он заставит его исправить содеянное! Белая пелена затуманила зрение, и Женя испугался, что вновь потеряет контроль над собой. Вновь отключится, и натворит еще больше дел, но потом понял, что сегодня все не так, как было обычно. Сейчас он зол не на кого-то другого — он зол на себя. На свою слабость, и на пользующуюся этой слабостью силу. На то, что жило в нем, и что он за неимением другого слова называл Бабаем.

— Сегодня ты будешь делать то, что скажу тебе я! — прошептал он, крепко стиснув губы. — Ты исправишь то, что сделал! Ты спасешь ее!

— Зачем?

Теперь у Жени не оставалось сомнений, Бабай был личностью, его вторым «Я», осознававшим свою сущность и свою силу.

— Потому что… Потому что ты не имеешь права убивать!

— В самом деле? — Бабай был искренне удивлен.

— Да. Верни ее. Я знаю, ты можешь.

— Могу. Но стану ли? Она такой же человек, как те, кого мы с тобой убивали. Как те старики, как пропитые алкоголики. Пройдет лет тридцать, и она станет таким же ничтожеством. Такой же, как те, кого мы убили до нее.

— Не мы! Ты!

— Нет. Мы! Скажешь, ты не хотел их смерти? Вспомни старика, переломившего хребет коту. Вспомни того, который отдавил тебе ногу в автобусе, да еще и заявил что виноват в этом исключительно ты. Скажи, что не хотел их смерти?

— Ладно, хотел… Но Аня ничего не сделала!

— Пока не сделала! Только лишь пока! Ты еще не умеешь заглядывать в души, а я — умею. Через двадцать — тридцать лет она станет такой же, как те, кого мы убивали. Станет язвительной, нахальной бабой — одной из тех, кого мы с тобой так ненавидим!

— Но сейчас она не такая. И ты не можешь знать будущего! Верни ее, пока не стало поздно!

— А если я откажусь?

— Тогда я убью тебя!

Он чувствовал, что может это сделать. Легко! Просто нужно вообразить себе Бабая, и мысленно сдавить ему горло…

— Я бы на твоем месте не стал этого делать. Мы нужны друг другу. Видишь, что происходит? «Голое безумие» разрастается…

— Знаю. Но если ты сейчас же не вернешь Аню, я убью тебя!

— Хорошо… Просто делай то, что я велю тебе.

Он давал указания не словами — Женя чувствовал, что нужно сделать. Ладонь, лежащая на Анином животе, вздрогнула, а затем по ней растеклось тепло, переходящее в жар. Тан-тьен… Точка концентрации энергии человеческого организма, известная еще монахам Шао-линя. Человек умирает не от того, что останавливается его сердце, или перестают работать легкие. Он умирает от того, что иссякает энергия в Тан-тьене. И если влить в него новую порцию энергии — можно исцелить самые страшные раны и болезни.

Даже монахи, постигшие тайну Тан-тьена и научившиеся расходовать ее целенаправленно, например повышать ее выброс во время боя, и ставить Тан-тьен «на подзарядку» на ночь, не умели переливать энергию из одного тела в другое. Женя, руководимый живущим в нем существом, обладал этим знанием.

Его энергия, его жизненная сила сейчас перетекала в Анино тело. Он отдавал ей свою жизнь…

Уловив его мысли, Бабай ответил на невысказанный вопрос.

— Очень много сил ушло на то, чтобы остановить грузовик. Теперь еще она. Да, мы будем истощены почти полностью, но мы не умрем. Мы можем втянуть в себя чью-нибудь жизнь. Это легко…

— Ты уже делал это?

— Мы! Мы делали это! Мы с тобой едины и неделимы. Перестань думать обо мне как о самостоятельном существе, как о втором сознании, живущем в твоей голове. Я — не пришелец, поселившийся в твоем теле. Я — это ты!

— Ты чудовище!

— Мы — чудовище! Называй меня Бабаем, если тебе так нравится это детское словечко, но не забывай о том, что я — часть тебя. Да, ты можешь убить меня, но тем самым ту убьешь и частичку себя.

— А ты? Ты можешь убить меня?

Женя почувствовал, что его слова попали в цель. Догадка была верна. Он мог убить Бабая, и потерял бы при этом многое, но он мог бы жить без этого кусочка зла, ютящегося в его душе. Бабай же зависел от него. Его смерть была бы и смертью Бабая. Это было приятной новостью…

Анины веки едва заметно дрогнули — она приходила в себя. Женя же с каждой секундой все больше и больше ощущал растущую слабость.

— Нам нужно подпитаться…

— Потом! Все потом! Все равно сейчас рядом нет никого.

— Как никого? А они? Твои друзья?

Женя вздрогнул, поняв, что только что согласился с тем, чтобы забрать чужую жизнь, чтобы восстановить свои силы. Он легко примирился с тем, что ему придется полностью «выпить» другого человека, впитав его жизнь. Но мысль о том, что этим кем-то мог бы стать, кто-то из его друзей, привела его в ужас.

Его рука остывала. Бабай счел, что передал Ане достаточно сил, чтобы залечить нанесенные ей раны.

— Что ты с ней сделал? — запоздало спросил Женя.

— Порезал ее желудок на шестнадцать частей, и намотал левое легкое на позвоночник…

— Ты шутишь?

— Я никогда не шучу.

Женя вспомнил своего воспитателя. Проклятого извращенца, которого он убил бы сейчас сам, не сделай это тогда за него Бабай. Вспомнил и мамины слова.

«Его выпотрошили, расчленили, содрали кожу».

«Ты был укрыт лоскутом кожи, будто одеялом!»

— Да, — подтвердил правильность хода его мыслей Бабай. — Для этого нам с тобой не нужен был ни нож, ни какое-то другое оружие. Ты помнишь, как он умирал? Медленно, и очень мучительно. И не мог даже закричать, потому что мы заткнули ему рот. Он лишь мычал, да таращил на нас глаза… Жалею об одном, он так и не понял, что убил его тот маленький мальчик, которого он хотел заставить отсосать у него.

Женя тоже жалел об этом… Ублюдок заслуживал смерти. Жестокой, страшной — такой, на какую обрек его Бабай. Нет, они с Бабаем…

— Ты не помнишь… Позволь напомнить тебе? Сначала мы открутили ему яйца. Вращали по часовой стрелке, пока они не повисли на лоскуте кожи. Потом стали ломать пальцы. Сначала на руках, потом на ногах… Нет, не ломать — резать. Сначала мы разрезали кость, а потом отрывали весь палец, державшийся на коже и сухожилиях. А приятнее всего было сдирать с него кожу… Он трижды терял сознание, и мы трижды приводили его в чувство. Начали с живота и спины — там больнее всего… А умер он только тогда, когда мы дошли до его ступней. К тому моменту у него уже не было кистей рук!

— Замолчи!

Аня открыла глаза, и посмотрела на него.

— Это ты? — спросила она. Ее голос дрожал, а в глазах стоял страх.

— Я, кто же еще. Тебе стало плохо, и…

— Не обманывай меня, — страх исчез, но дрожь в голосе все еще оставалась. Хотя, быть может, это было лишь последствием ран… — Мне не стало плохо. Тот, что внутри тебя, хотел меня убить.

«И убил бы, не вмешайся я вовремя…»

— Почему, когда я спросил, «зачем нам возвращать ее», ты не дал самого простого ответа на этот вопрос? Почему не сказал «Потому что я люблю ее»? Не счел этот довод убедительным? Может быть подумал, что такому чудовищу как я любовь чужда? Нет, ты просто не хотел мне лгать, потому что знал, нельзя лгать самому себе! Ты можешь спать с ней, можешь даже приглашать ее стать полновластной хозяйкой в твоем доме. Но ты не любишь ее, потому что знаешь, что я прав! Что однажды она превратиться в того, кого мы с тобой ненавидим.

Мы с тобой видим их каждый день. Их сотни, если не тысячи. Девушки, призывно покачивающие бердами, а потом обвиняющие мужчин в домогательстве. Купившие права «обезьяны с гранатами», перестраивающиеся из третьего ряда сразу в первый! Отъевшиеся, толстые бабы, занимающие своей громадной жопой сразу два места в автобусе, и сажающие на колени своих детей и внуков так, чтобы они вытирали ноги об одежду всех проходящих мимо пассажиров.

Она станет одной из них! Я вижу это, чувствую! Убьем ее сейчас? Высосем ее силу!

Должно быть, Аня прочла эти слова Бабая в его глазах, потому как вздрогнула и попыталась отползти.

— Не подходи ко мне!

Глупая! Неужели она еще не поняла, что ему, способному остановить несущийся на полном ходу грузовик, не нужно даже приближаться к ней, чтобы вырвать из груди ее сердце! И на секунду, только на секунду, он взглянул на нее другими глазами. Глазами своего второго «Я». Ему было жаль ее. Это было не дружеское сочувствие, это была брезгливая жалость. Жалость к мухе, у которой дети, играя, оторвали крылья. Жалость к дождевому червяку, который выполз на асфальт и угодил под чей-то острый каблук. Жалость, близкая к презрению.

Но секунду спустя наваждение исчезло, перед ним снова была Аня. В памяти всплыла ее улыбка, ее ласковый голос, нежные руки… Как он мог даже на секунду признать правоту Бабая? Как он мог взглянуть на нее его глазами?

— Аня, это я! Все в порядке! Все хорошо…

В ее глазах вновь зажглась надежда.

— Все в порядке!

Он протянул ей руку, чтобы помочь встать. Он знал, что раны, нанесенные ей изнутри, уже зажили — его жизненная сила исцелила ее, и сейчас она могла быть испугана, могла испытывать шок или отголоски той боли, когда Бабай рвал ее внутренности, но она была здорова и ее жизни больше ни что не угрожало.

Аня взяла его руку, и он потянул ее к себе, помогая встать.

— Тебе стало плохо… — повторил он.

— Нет! — Анина рука дрожала. — В тебе что-то есть! Кто-то другой! И он… Он словно резал меня ножом изнутри!

— Тебе просто стало плохо… Наверное это последствия вируса. Ты упала, у тебя изо рта пошла кровь. Тебе что-то привиделось?

Она сомневалась. Теперь она уже не была так уверена в том, что произошло.

— Что ты помнишь? — продолжил он, прижимая ее к себе и гладя по голове, будто котенка. — Помнишь, как пыталась раздеться?

— Да… «голое безумие»… Оно все еще здесь.

— Наверное, что-то подобное произошло и с ними! — он кивнул головой в сторону Лехи и Сергея, вытаскивавших водителя из кабины перевернувшегося грузовика. — Не зря же они друг на друга так набросились? Может быть, вирус изменился, и стал действовать по-другому?

— Я все помню… — Аня отстранилась от него. — Помню, как грузовик чуть не врезался в нашу машину, и как он перевернулся. Он как будто взлетел… А потом ты потерял сознание…

— Да… У меня закружилась голова, — он не врал, в голове у него действительно помутилось, слишком много сил единовременно пришлось выплеснуть, чтобы спасти жизнь Марине. Он сделал это инстинктивно, еще не умея пользоваться своей силой. Нет, не своей, их с Бабаем силой. Теперь они едины и неделимы.

— Я пыталась привести тебя в чувство, и ты открыл глаза. Только это были не твои глаза…

— Ага… Не мои глаза! — он улыбнулся ей, насколько мог добродушнее и обезоруживающе. — Тебе просто стало плохо. Я как раз пришел в себя, когда увидел, что ты падаешь. Даже подхватить тебя не успел!

— Ты не понимаешь… Это был не ты! В тебе кто-то живет, и он хотел меня убить! Он словно резал, рвал меня изнутри. Я думала, я умру…

— Анют, сейчас ты в полном порядке, не так ли? У тебя что-нибудь болит?

Она прижала руки к груди, затем к животу. Даже не зная о его существовании, Аня положила ладонь именно на Тан-тьен.

— Ничего… — выдохнула она. — Все в порядке.

— Я не знаю, что это было, но оно так или иначе подействовало на нас всех, — без колебаний солгал Женя. — С каждым что-то произошло. У тебя, вот, были галлюцинации!..

— Женя! — Лехин крик сбил его с мысли, и заставил обернуться. — Если с тобой все нормально, помоги нам! Хоть скорую вызови, у нас ни у кого сотовые не пашут!

— В общем, с тобой все в порядке? — спросил он у Ани, уже зная ответ, и когда та нерешительно кивнула, обнял ее за плечи. — Пойду, помогу Лехе, а ты садись в машину, отдохни. И выкинь из головы всю ту ерунду, что туда затесалась. Все в порядке, поняла?

— Да…

— Видишь, насколько она глупа? Она видела своими глазами, как ты изменился. Видела, чувствовала меня, и ту силу, которой мы с тобой обладаем! Но всего несколько слов, произнесенных уверенным тоном, и она поверила в вирус и свои галлюцинации!

«Исчезни!» — мысленно приказал Бабаю Женя, и тот послушно умолк, лишь продолжал посмеиваться где-то в уголке сознания.

Даша склонилась над водителем «ЗИЛа», которого парни вытащили из машины. С ходу Женя отметил, что Леха и Сергей смотрят друг на друга без вражды. Что бы между ними не произошло, и были ли они в здравом уме, или под воздействием «голого безумия», но сейчас оба были вполне адекватны, и, по-видимому, не собирались сцепляться друг с другом. Оба держали в руках сотовые, время от времени нажимая на кнопки, но, не добиваясь, видимо, никаких результатов.

Водитель выглядел скверно — для того, чтобы понять это, не нужно было иметь медицинское образование. Лицо было залито кровью, а во лбу торчали крупные осколки стекла. Должно быть, когда машина перевернулось, лобовое стекло просто брызнуло ему в лицо.

Левая рука, была сломана, и сломана страшно. Осколок кости выпирал из раны в локтевом сгибе. Кровь была везде — на руках, лице, одежде, поэтому понять, где именно находятся раны не представлялось возможным.

Но не это было самым страшным, и не это подсказало Жене, что водителю долго не протянуть. Безумие не просто коснулось его, он полностью поглотило его разум. Глаза мужчины, вылезшие из орбит, беспрестанно бегали, не останавливаясь ни на секунду, словно он пытался одновременно держать в поле зрения все, что происходило вокруг. Рот то открывался, то закрывался, издавая звук, отдаленно напоминающий мычание, а руки и ноги конвульсивно подергивались.

— Звони в скорую! — велела ему Даша.

Женя достал из кармана сотовый, набрал 03, приложил к уху. Ничего. Ни звука, ни треска помех.

— Сдох, — констатировал он.

— У нас у всех сдохли! — ответил Сергей. — «МедСоте» конец!

— Это нам конец… — Женя обернулся на голос. Марина была бледна, и покачивалась влево — вправо, так что в первый момент он подумал, что безумие добралось и до нее, и уже внутренне собрался, готовясь броситься на нее, чтобы обездвижить ее, не позволив причинить вред себе и окружающим. Но, слава Богу, не пришлось — Марина была до смерти напугана, но в здравом уме.

— Все будет нормально, — попытался успокоить ее Женя.

— Нормально? — Марина почти кричала, а в глазах ее блеснули слезы. В подсознании ворохнулся Бабай, предупреждая об опасности — возможно, она тоже заразилась безумием. — Да ты посмотри туда!

Женя обернулся…

Бешеная скачка по ухабам степи показалась ему коротким мгновением, но, судя по всему, Сергей как свернул с трассы на скорости далеко за 80 километров, так и не сбавлял скорости. Шоссе виднелось далеко вдали — проскакать по кочкам, отбивая макушки об потолок, они исхитрились не меньше километра.

Зрелище было жутким и страшным, но еще страшнее было то, что только сейчас они, занятые своими проблемами и гадая, кто же из них безумен, а кто в здравом уме, только сейчас задумались о том, что неведомый вирус коснулся не только их и злополучного водителя ЗИЛа. Дорога представляла собой подобие знаменитой сцены автокатастрофы из «Пункта назначения — 2». Побоище, конечно, было не столь жестоким — на обочине не догорали машины, горы покореженного железа не возвышались над дорогой на несколько метров, но все равно авария была страшной. Как минимум десяток машин встретились на этом участке дороги. Кто лоб в лоб, кто влетел в зад остановившемуся автомобилю, кто просто перевернулся, пытаясь избежать столкновения.

— Это ты называешь «нормально»?

— Еб твою мать! — выразил общее мнение Леха. — Это что ж творится-то такое?

Женя не успел подумать, не успел среагировать, не успел даже понять, что происходит. Бабай сделал все сам! Мгновение, и лишившийся разума водитель грузовика, так и оставшийся для Жени безымянным, лишился и жизни. На сей раз Бабай обошелся без сдирания кожи или разрывания внутренностей, он просто убил его, в мгновение ока вырвав его жизненную силу из его тела.

«Вот теперь мы в порядке!» — констатировал он, позволив Жене насладиться ощущением силы, наполняющей каждую клеточку его тела. Чужой силы! Чужой жизни!

«Зачем ты это сделал? Чем он-то тебе не угодил?»

«Мы слишком много сил потратили на то, чтобы вернуть в мир живых твою подружку. Взамен нужно было взять чью-то жизнь, всю, до капли. А ему и так не долго оставалось, ты же видел сам. Он не был больше человеком!»

Страшно было признавать это, но Бабай был прав. Этот человек все равно умер бы, это было лишь вопросом времени. Пусть лучше его смерть не будет напрасной.

«Пора брать руководство в свои руки! Твои друзья слишком растеряны, чтобы принимать решение, а делать это нужно незамедлительно!»

И снова чертов Бабай был прав! Глупо стоять на месте и ждать, что же произойдет дальше. Может быть людям там, на дороге, нужна была помощь, да и самим им пора было отсюда выбираться.

— Серега! — крикнул он, заставив его вздрогнуть. — Ты машину вести сможешь?

— Не знаю…

— Значит сможешь! С Лехой вы больше морду друг другу бить не будете?

— Нет, — решительно ответил Леха. — Это было…

— Умопомрачение? — подсказал Женя. — Я так и подумал. Даша? Ты в норме? Тогда давай в машину. Поехали отсюда.

— А он? — Даша кивком указала на тело водителя грузовика.

— А он мертв, — сам поразившись своему равнодушному тону, ответил Женя. — Нужно помочь тем, кто еще жив, если такие остались.

Даша отвернулась, прижав руки к груди, заставив Женю удивиться тому, что труп, лежащий у самых его ног, не вызывает в нем ни малейших эмоций. Леха, поняв все правильно, приобнял жену за плечи и повел ее к машине. Следом за ним двинулся и Сергей, попытавшийся увести за руку Марину, но она вырвала руку, и, негромко сказала: «Иди, я сейчас».

Сергей удивленно перевел взгляд с нее на Женю, но, в конце концов, пожав плечами, тоже пошел к джипу. Женя хотел пойти следом, но Марина заступила ему дорогу.

— Постой…

Он остановился в шаге от нее, вглядываясь в ее глаза. Взгляд Марины был вполне разумным, пусть и испуганным.

— Мариш, потом поговорим. Надо выехать на дорогу, и решить, что делать дальше.

— Пожалуйста… — прошептала она. — Несколько секунд.

— Пусть будут несколько секунд. Что такого ты не можешь мне сказать при всех?

— Женя… Творится что-то страшное… — она сделала паузу, словно ожидая что он подтвердит ее потребление, но он не ответил. — Если со мной что-то произойдет… Обещай, что… Что поможешь мне уйти.

— Обещаю!

Он едва не закрыл лот ладонью, поняв, на что Бабай только дал согласие.

«Не смей больше говорить за меня! Не смей вообще ничего за меня делать!»

«Молчу, молчу!» — легко согласилось чудовище внутри него. — «Но что мы должны были сказать? Разве она не заслуживает быстрой смерти? Или ты предпочел бы, чтобы лишившись разума она задушила собственного мужа, а потом разбила себе голову об стену? Мы же можем подарить ей легкую смерть, которая и нам с тобой пойдет на пользу. Даже если она лишится разума, ее энергия все равно останется живительной силой».

— Спасибо! — Марина кивнула так, будто он дал согласие сбегать за хлебом в ближайший магазин. — Наверное, я должна была попросить об этом Сережу. Но я знаю, он не сможет, даже если пообещает, чтобы успокоить меня. Он слишком любит меня.

— А я — смогу? Мариша, мы, ведь, друзья. Я… Я тоже люблю тебя. Как друг.

— Сможешь. И… Только не обижайся на меня, пожалуйста, но ты никого не любишь. Даже себя. Поэтому ты единственный, кого сегодня не коснулось это сумасшествие.

Марина повернулась, направившись к машине, но Женя рефлекторно схватил ее за руку.

— С тобой тоже произошло что-то? Леха с Сергеем передрались, Аня… У Ани были галлюцинации. А ты? Почему ты так и не вышла из машины?

— Наверное у меня тоже были галлюцинации, — ответила она. — Какова бы ни была природа этого безумия, у всех оно проявляется по-разному. Не задело только тебя…

— И Дашу!

— И Дашу… — согласилась Марина, смутившись. Кажется, его слова нарушили какие-то ее логические построения. — Я не знаю! Я ничего не понимаю… Но творится что-то страшное!

— Прорвемся! — успокоил ее Женя, и первым направился к машине. — Поехали, там разберемся.

Сергей тронулся с места осторожно, напряженно глядя вперед и по возможности объезжая все выбоины, по которым он совсем недавно так лихо гнал машину. Шоссе приближалось… В нескольких метрах от дороги, спиной к ним, сидела женщина. Видимо услышав гул мотора, она вскочила на ноги, и оскалив зубы бросилась на машину, словно увидев в ней добычу. Сергей крутанул руль влево, но за секунду до этого она вдруг прыгнула в противоположную сторону. Даже не прыгнула, а словно бы взлетела в воздух. А уж о том, что обратно на землю она упала уже мертвой, знал один лишь Женя.

«На этот раз ты не возражаешь, что я сделал все за тебя?»

«Нет, на этот раз нет. Только я предпочел бы, чтобы ты не убил ее».

«И чтобы она набросилась на нас, когда мы выйдем из машины? Она уже не человек! Она — хищное растение! А так ее смерть принесла пользу, мы полностью восполнили потерю сил».

«Вдруг ей еще можно было помочь?»

«Нельзя!» — отрезал Бабай, и исчез.

Джип выпрыгнул на дорогу, в стороне от основного скопления машин. Сергей остановил машину, но мотор глушить не спешил, оглядываясь по сторонам. Собственно, то же делали и остальные, пытаясь понять, что происходит вокруг, и чего им теперь ожидать.

— Что-то страшновато мне выходить из машины… — сказал он, наконец. — Как-то не тянет встретиться с полоумной вроде той, что чуть нам под колеса не бросилась.

— Ну не все же здесь помешанные! — ответил Женя, кивая на трех мужчин и женщину, медленно приближавшихся к их машине. Они шли осторожно, вглядываясь в стекла джипа, пытаясь понять, что же происходит за ними. — Я выйду. Эти четверо кажутся мне нормальными.

Не дожидаясь ответа, он распахнул дверцу, и шагнул на асфальт. Никто не сказал ни слова, не попытался его остановить, и тем более не вышел вместе с ним. От этого на душе стало горько… Вспомнился виденный пару лет назад ужастик о нескольких девушках-спелеологах, спустившихся глубоко под землю и столкнувшихся там с какими-то существами, более всего напоминающих Горлума из «Властелина колец». Твари эти были абсолютно слепыми, но зато чутко реагировали на любой звук, и девушки разбежались в разные стороны, чтобы залечь в каком-нибудь гроте, и лежать там, не издавая ни звука. Но одна из них, еще не успевшая понять, как скрыться от этих маленьких злобных созданий, стала громко кричать, зовя на помощь остальных. И хоть бы кто откликнулся, хоть бы кто пришел ей на помощь! «Сейчас же все эти твари побегут к ней!» — шепнула одна другой, «А мне наплевать! Лишь бы не ко мне!» — ответила она.

Увидев, как он выходит из машины, четверка осторожно направилась к нему. В руках двоих мужчин поблескивали неумело зажатые ножи.

«Они нормальные?» — спросил он у своего второго я.

«А то сам не видишь?» — ухмыльнулся Бабай. — «А давай мы их на всякий случай выпьем?»

«Только попробуй!»

«Не волнуйся, шучу!»

«Ты же сказал, что никогда не шутишь?»

«Да соврал я!»

Женя против своей воли улыбнулся. Его второе я, вначале представлявшееся ему безликим злом, оказывается, не было лишено чувства юмора, да и в такой критической ситуации как распространившееся по всему городу «голое безумие» Бабай был ему не просто нужен, а жизненно необходим.

— С вами все в порядке, — осторожно спросила женщина, когда разделявшее их расстояние сократилось до пяти метров. Подходить ближе она явно боялась…

— Да, — ответил он, поднимая вверх руки. — Я в норме, в сознании, и в здравом уме.

Кажется, ее спутников это убедило, и они опустили ножи.

Движение на дороге встало до самого горизонта. Здесь, в месте аварии, машины сбились в кучу, дальше, как в сторону Омска, так и в сторону Новосибирска, они просто выстроились в очередь у обочины. Это не было пробкой — центр шоссе был свободен. Машины просто останавливались у обочины. В некоторых, поближе к месту аварии, Женя различил движение — в салоне были люди. Знать бы, нормальные, или лишившиеся рассудка?

На степь опускались сумерки — солнце уже коснулось края земли, и медленно опускалось за него… Вместе с ночью подступал и страх. Подступал, обволакивая, просачиваясь в душу через кожу. Женя боялся не за себя — до сих пор безумие обходило его стороной, и у него были все основания предполагать, что так будет продолжаться и дальше. Вирус ли это был, или галлюциногенный газ — он, похоже, ничего не мог поделать с его раздвоенным сознанием. Бабай был его проклятьем, но сегодня он был и его спасением!

А вот за друзей он боялся… Когда Сергей набросился на Леху, не виде перед собой ничего, он испугался не на шутку. Испугался, почувствовав внутри себя силу, способную остановить драку за секунду, просто разорвав Сергея пополам, и испугался того, что другого способа может и не быть. Что Сергей полностью и бесповоротно утратил разум, и что ему придется убить его, чтобы предотвратить убийство.

— Вы понимаете, что здесь происходит? — обратился к нему один из мужчин. — И вообще, откуда вы взялись? Вы, ведь, выехали на дорогу с поля?

— Да, мы были там, — Женя неопределенно махнул рукой в сторону, откуда она приехали. — Моему другу, который был за рулем, стало плохо, и мы съехали с дороги.

— Он обезумел?

И как же ответить на такой вопрос? «Ну да, слегка! Самую малость, но потом пришел в себя!»

Остальные, видя что никто не торопится на него нападать, тоже вышли из машины. Даже девушки, которым сам Бог велел сидеть в джипе и не высовываться!

— Нет. Ему просто стало плохо, помутилось в голове. Сейчас все в порядке… Мы не видели, что происходило здесь. Видели только грузовик, съехавший с дороги и едва не протаранивший нас.

Лежавший вверх колесами «ЗИЛ», освещенный закатными лучами солнца, был отлично виден.

— Здесь с ума посходили многие… — ответила женщина, подходя к нему еще на пару шагов. — Просто выворачивали руль вправо или влево, и гнали не сбавляя хода, пока не влетали в кого-то.

— А вы?

— Нам повезло. У нас в машине никто не рехнулся. Мы успели затормозить, и видели как бились другие. Те, кто уцелел в аварии, выпрыгивали из машин, оглядывались по сторонам и иногда сцеплялись друг с другом, а иногда…

Она не смогла продолжить, и один из ее спутников продолжил за нее.

— Таких было мало. Обычно из машин не выходили — кажется, они или умирали там, или… не знаю, думаю, что тронулись умом не все. Мы тоже долго боялись выйти, а когда все вроде бы улеглось — выбрались, и пошли заглядывать в окна. Большинство от нас просто отшатывались, чуть ли не прятались под сиденья. Многие — мертвы… Они разбивали себе головы об руль, резали горло всем, что попадалось под руку. Массовое самоубийство. Один из тех, кто выбрался из машины после аварии, открыл багажник, достал из него лом, и просто всадил его себе в грудь! Какое-то массовое самоубийство! Но мне кажется, остальные, кто сидит сейчас в машинах, в норме. Просто боятся выйти.

Подтверждая его слова, открылась дверца стоявшей поодаль иномарки. Выглянувшее из нее лицо было белее первого снега!

— Телефоны так и не работают! — сказал подошедший Сергей. — Даже скорую не вызвать!

— Скорая тут уже, похоже, никому не нужна! — возразил Женя. — Разве что психолог, помочь тем, кто выжил, вернуться к нормальной жизни.

— Как думаете, это тот вирус? — спросила женщина, не переставая озираться по сторонам.

Женя согласно кивнул.

— «Голое безумие». Только оно почему-то перестало быть голым. Зараженные теперь ведут себя по-другому…

— Но Аня пыталась раздеться! — вклинилась в разговор Даша.

— Раздеться? — переспросил мужчина. — Вы говорили что у вас все в порядке?

— Так и есть. Она не сошла с ума… У нее было кратковременное помешательство, но сейчас все в норме. Аня, иди сюда…

Он приобнял ее за плечи, и ободряюще улыбнулся.

— Видимо, вирус ослаб?

— Может быть. Но он явно изменился…

Видя, что десять человек, стоявшие рядом друг с другом, не торопились набрасываться друг на друга, или кончать жизнь самоубийством, из машин начали выходить люди. Как из попавших в аварию, так и из стоявших поодаль и не попавших в общее месиво.

— Телефон работает! — воскликнул Сергей, все это время, оказывается, не прекращавший экспериментов со своим мобильным. — Алле? Скорая?..

— Извините, — сказал Женя, тоже доставая из кармана мобильный. Звонить он собирался, естественно, не в скорую.

— Мама? — крикнул он в трубку, едва услышав щелчок.

— Да, — в голосе матери не слышалось ни страха, ни волнения, и ее спокойствие мгновенно передалось Жене.

— В городе ничего… странного не происходит?

— Странного? Кроме того, что у нас во дворе не смогли разминуться две машины? — мать усмехнулась. — Права купили, видать…

— А люди… Во дворе есть сейчас кто-нибудь?

— Есть… Мальчишки разглядывают побитые машины. Хозяева о чем-то спорят… А что?

— Мама, слушай меня внимательно. И не перебивай! Тот вирус… Или не вирус, в общем, я не знаю, что это — то, что назвали «голым безумием», оно никуда не ушло. Вирус изменился, и теперь пораженные им люди ведут себя по другому, большинство из них теперь не раздевается перед тем как напасть. В общем, срочно, прямо сейчас, начинай складывать вещи. Только самое ценное, и очень быстро. Бери отца в охапку и на первый же поезд, или автобус — главное, выбраться из города. Катерина Ивановна же в Новосибирске живет? Езжайте к ней!

— Женя, да что случилось-то? По радио же сказали что все в порядке? Что вирус ушел как раз в сторону Новосибирска.

— Мама, мы сейчас на трассе, сразу за городом по омскому направлению. Тут побоище из машин, и десятки умалишенных. Вирус никуда не делся, и, я так чувствую, скоро в Медянске начнется сущий дурдом, если еще не начался. Все бросятся вон из города, и выбраться уже будет невозможно. Выбирайтесь на попутках, со знакомыми — на чем хочешь, но чтобы когда я позвонил тебе через пару часов, тебя в городе уже не было!

— Так ночь же на дворе!

— А мне плевать! — Женя сорвался на крик. — В Медянске происходит что-то страшное. Я не знаю, с плотины ли это пошло, или наоборот пожар на ней был первой ласточкой вируса. Но ты бы знала, как я хочу оказаться не правым! Беги из города! Если никакой катастрофы не произойдет — просто вернетесь. Потраченные деньги, по-моему, не слишком большая плата за такую перестраховку. Ставка-то великовата будет! Вся жизнь! А я нутром чувствую, что смертей только за эту ночь будут сотни!

— Женя, ты говоришь это так, как будто…

— Как будто чувствую, мам! Мне страшно, как никогда в жизни!

— Сам-то что будешь делать? Вы не пострадали?

— Нет, все целы… — Ну, может быть, кроме Лехи и Сергея, в кровь измолотивших друг другу морды! — Мы поедем дальше, в «Дзержинский». В город возвращаться не будем… Думаю, в санатории будет все же безопаснее.

— Женя… — мать на секунду задумалась. — А ты не думаешь, что… В общем, что если это вирус, то мы просто развезем его по другим городам.

«Это не вирус» — подсказал Бабай.

— Это не вирус!

— А что это тогда? Газ? Его бы уж точно снесло ветром.

— Это не вирус, мам. То, что сейчас происходит в Медянске, к биологическому оружию отношения не имеет. И не спрашивай, откуда я это знаю. Я просто чувствую, и все. Вирусы так себя не ведут… В общем, если ты сейчас уедешь из Медянска, то может быть все будет хорошо.

— Может быть? — переспросила мать. — Ты сказал, «Может быть»?

— Да… Мам, я не понимаю, что происходит. Это не вирус, это что-то другое. Но что… Может быть это локальное явление. Может быть Медянск справится с этим, и больше о «голом безумии» никто не услышит. А может быть Медянск — первый город на пути распространения этой дряни. Может быть, следом она поразит всю страну, а потом — весь мир? В общем, мама, срывайся, и прочь из города! Даже не раздумывай!

— Но…

— Никаких «но»! Обещай мне, что через час ты уже выйдешь из дома, и что через два тебя не будет в городе!

— Женя…

— Обещай! — твердо повторил он. — Мама, не хочу тебя волновать, но вокруг меня — разбитые машины, и внутри некоторых из них — мертвые люди. В городе творится черт знает что, и мне страшно при мысли, что придется туда возвращаться. Впереди у меня дорога в «Дзержинский», в котором, я надеюсь, все в порядке. Но надеяться-то я надеюсь, а что там на самом деле — неизвестно. И со мной пятеро друзей, четверых из которых эта болезнь едва заметно коснулась, и я не знаю, что с ними будет в дальнейшем. Так вот, сделай, пожалуйста, так, чтобы я не волновался хотя бы за тебя!

Она не отвечала несколько секунд, а потом, тяжело вздохнув, сказала:

— Ладно. Пойду, скажу отцу… Поедем в Новосибирск, к Катерине Ивановне. Если ты прав, и эта зараза, чем бы она ни была, захватит весь Медянск, то мы, не дожидаясь, пока она доберется до Новосибирска, съезжаем во Владивосток к Содбаковым. Ищи нас там, когда все закончится. Только ты… береги себя, ладно?

— Ты тоже… — впервые за эти несколько минут Женя спокойно вздохнул. Хоть одна проблема была решена. — Все, мам, у меня нет времени. Будь осторожна, хорошо?

— Буду.

— Удачи!

— И тебе.

Женя нажал на отбой, чувствуя, что если не сделает этого сейчас, то через секунду его голос сорвется. В горле поднимался комок, на душе было гадко. По логике, он должен был сейчас сорваться и нестись в город, к родным и близким, но логика-логикой, а шестое чувство… хорошо, не шестое чувство, Бабай! Бабай подсказывал, что ехать нужно в «Дзержинский». И теперь ему предстояло еще и уговорить на это остальных…

«Ты что-то знаешь о „голом безумии“?» — спросил он у своего второго «Я».

«Не больше чем ты. Только я лучше тебя умею делать выводы».

«И какие выводы из всего происходящего ты сделал?»

«Не сейчас. Поговорим потом. Главное ты понял. В городе сейчас опасно, и отправившись туда ты делу не поможешь. Ты сделал все правильно, выставил оттуда родителей, все твои друзья — с тобой. В Медянске тебе больше делать нечего! Теперь убеди остальных в том, что вам нужно продолжить путь, а не поворачивать назад».

Женя оглянулся. Все, все до единого, говорили по сотовым. Судя по обрывкам фраз, и его спутники, и попавшие в аварию люди, все звонили друзьям и знакомым, пытаясь узнать, что происходит в это время в Медянске.

«Погоди-ка! А с чего это я должен тебе верить? Вдруг ты наоборот хочешь загнать нас в ловушку в „Дзержинском“, потому что знаешь то, чего не знаю я?»

«И зачем мне это?» — Женя почувствовал, как его собственные губы складываются в презрительную усмешку, и пресек это действо на корню. Еще не хватало, чтобы на его лице отражались эмоции Бабая! — «Зачем мне желать твоей смерти?»

«Моей — незачем. А вот их…»

«Не глупи. Если бы я хотел их смерти — я бы убил их гораздо раньше. И ты, ведь, знаешь, что я мог бы это сделать! Когда ты отключался, я мог делать все что заблагорассудится. Но я не хочу этого! Я — это ты. Мы едины! Мы должны идти на компромиссы, чтобы действительно стать единым целым».

Женя покачал головой. В том, что Настя называла злом внутри него именно Бабая, он больше не сомневался. Но в то, что зло это оказалось таким… циничным, с садистскими наклонностями, но готовым действовать на его благо — до сих пор поверить не мог.

«Ладно, потом поговорим. Ты прав, сейчас заботы другие».

— Жень, — увидев что он смотрит в его сторону, Сергей махнул ему рукой. — Садись, поехали!

Дорога оживала. Кто-то, поняв что опасность хотя бы временно миновала, объезжал создавшуюся пробку. Большинство ехавших из города, поворачивали обратно. Разглядеть детали происшедшего было уже невозможно, солнце окончательно село за горизонт, и сумрак сгущался с каждой секундой.

Остальные все еще говорили по телефону, не отходя, впрочем, далеко друг от друга…

— Куда поехали? — спросил Женя, подходя.

— Назад, в город.

— Тогда без меня, — безапелляционно заявил он. — Я еще жить хочу. Я и родным своим позвонил, чтоб убирались из Медянска, и сам туда ни ногой, пока весь этот дурдом не закончится.

— А куда же ты собрался? — опешил Сергей. После драки он заметно припадал на левую ногу, а под носом так и осталась запекшаяся кровь. Не до приведения себя в порядок было.

— В «Дзержинский», куда же еще? Куда ехал, туда и поеду. Не в город же возвращаться?

Сергей открыл рот чтобы что-то сказать, но вновь закрыл его, не находя слов.

— И не смотри ты на меня так, — продолжил Женя. — Я наперед знаю, что ты хочешь мне сказать. Что в Медянске остались все наши родные, друзья, что мы должны быть с ними и все такое. А теперь подумай сам, чем мы можем им помочь? То, что произошло здесь, с нами, почти наверняка происходит повсеместно. Сейчас разговаривал с мамой — она говорит, что у нее под окнами, во дворе, где столкнуться-то попросту негде, и то авария. «Голое безумие» теперь действует как-то иначе, и никаким ветром его никуда не сдуло. Оно здесь… Представь себе, что мы приезжаем в Медянск только ради того, чтобы, сойдя с ума, перебить своих родных? Или, как вариант, всадить себе в грудь фомку у них на глазах.

Сергей поморщился, видимо вообразив себе эту картину.

— Я своим тоже сказал, чтобы из города выбирались, — задумчиво сказал он.

— Вот и правильно. Что ты еще можешь сделать? Им нужно бежать оттуда прямо сейчас, а не ждать тебя. Ты, допустим, будешь в Медянске еще через час… и…

«Как раз через час его семья соберет вещи, запрягнет к нему в джип и исчезнет из города, — услужливо подсказал Бабай. — Не самый лучший аргумент ты выбрал!»

и своих родных забрать сможешь. А мы? Получается, нас ты отвезешь в Медянск и там оставишь? Машина-то у тебя не резиновая! Я, допустим, пойму. А Леха? А Даша? А Аня? Как ты объяснишь им? «Ребята, извините, но я привез вас погибать обратно в город, чтобы забрать своих папу и маму?» А родителей Марины ты в багажник засунешь?

Сергей молчал, прикусив губу, и оглядываясь то на Женю, то на машину, то на все еще говоривших по телефону друзей.

«Молодец, — одобрил Бабай. — Прирожденный оратор и политик!»

— За последние два дня мы не слышали ни об одном случае «Голого безумия» за пределами Медянска. Может быть сейчас нас «накрыло» только потому, что мы еще недостаточно далеко отъехали? Мы же только-только выбрались из города… Поэтому я думаю, что в «Дзержинском» мы будем в безопасности.

— Но если это вирус, то мы попросту…

— Это не вирус! — отрезал Женя. — Я не знаю, что это, но это не вирус! И мы не занесем его в санаторий просто потому, что нам нечего заносить.

— Но я не могу просто так бросить своих родных!

— А ты их и не бросил. Ты предупредил их, велел выбираться из города как можно скорее. Если это все же вирус, то либо через несколько дней его локализуют, и те, кто вовремя покинул Медянск будут в безопасности, как мы в «Дзержинском», либо эпидемия расползется и дальше, по другим городам, и в безопасности уже не будет никто. А если не вирус, как берусь утверждать я, то опять же либо через несколько дней будет определено, что это такое, и причина будет ликвидирована, либо…

Договаривать он не стал.

К ним, смахивая слезы, подошла Марина, выдавив из себя некое подобие улыбки.

— Вы приняли решение? — спросила она.

Сергей удивленно вскинул на нее глаза, видимо ожидая от нее совета, что делать дальше, и недоумевая, почему она готова подчиниться принятому мужчинами решению. Женю же это ничуть не удивило. В критические моменты решение должен принимать мужчина. Он же впоследствии должен отвечать за них… Леху можно было не брать в расчет — решительных действий от него ждать не приходилось. Вопрос лидерства решался между ним и Сергеем, и Марина понимала это как никто другой.

— Женька предлагает ехать дальше, в санаторий. Считает, что там безопаснее.

Марина взглянула ему в глаза, и тут же отвела взгляд.

— Согласна, — сказала она. — Сама я об этом почему-то не подумала.

— Ты с родными говорила? — спросил ее Женя.

— Да… В мамином доме четверо выбросились из окон. Во дворе, прямо у нее под окном, девушка набросилась на ротвейлера, попыталась вцепиться зубами ему в горло. Собака ее загрызла… — Она вновь сняла очки, чтобы вытереть слезы. — Что происходит, а?

— Ничего хорошего, — хмуро ответил Женя. — Твоя семья, я надеюсь, уже пакует чемоданы?

— Не знаю…

— Так позвони им, и скажи, чтобы убирались из Медянска! Чтобы уже через час духу их там не было! На поезде ехать, наверное, бесполезно… Сейчас все, у кого голова на месте, бросятся на вокзал. Пусть уезжают на перекладных, уходят пешком по трассе, ловя машину. Садятся в электрички… Что угодно! Поняла?

— Поняла, — всхлипнула Марина, доставая сотовый.

— Постой, Мариш! — Сергей схватил ее за руку. — Я так не могу! Ведь сейчас действительно билетов на поезд просто не будет. Не одни же мы такие умные, что додумались до того, что из Медянска надо уезжать? Я не могу бросить родителей!

— А чем ты им поможешь? Впрочем, езжай! Скажи только об этом Лехе с Дашей. У них-то машины нет. Объясни, что иногда приходится делать выбор, кто тебе больше дорог, и кого ту будешь спасать любой ценой, а чью жизнь доверишь судьбе? Сам-то ты этот выбор сделал?

— Он прав, Сережа… — выдавила из себя Марина. — Я пойду звонить…

Сергей поник головой, и согласно кивнул.

— Черт, ведь верно. Я отцу сказал, чтобы он выбирался на Омскую трассу, что там я их с мамой подберу. А как я их подберу, когда у меня в машине и так пятеро? Черт! Сейчас, перезвоню им…

Он отошел на пару шагов в сторону, и достал телефон… Тем временем к машине подошли остальные. Леха обнимал жену за плечи, что-то втолковывая ей на ухо, Аня же держалась поодаль, и смотрела только себе под ноги. Не нужно было уметь заглядывать в души людей, чтобы понять, что-то случилось.

Он шагнул к ней навстречу, и раньше, чем она успела отстраниться — крепко обнял.

— Звонила маме?

— Звонила… Отец не берет трубку, — нехотя ответила она. — Я сказала маме, что мы скоро приедем, но она велела мне не возвращаться. Велела ехать как можно дальше от города. Там творится какая-то чертовщина! У нас во дворе — мертвые тела. Мама говорит, что прямо перед ее окном пролетел человек… У нее под оконном несколько трупов самоубийц, понимаешь? Они все покончили с собой! А наша соседка разбила себе голову об угол дома! Разбежалась, и ударилась об угол, понимаешь? Это какое-то сумасшествие!

— Это происходит везде, по всему Медянску, — ответил он, понимая, что вряд ли ее утешит. — «Голое безумие» стало действовать по-другому. Теперь это вирус самоубийства…

— Мама сказала, чтобы мы ехали дальше, в санаторий, чтобы быть как можно дальше от города. Чтобы я не вздумала пытаться вернуться за ней. Она обещает сама выбраться из города. Но она никуда не поедет без папы, понимаешь? А его нет! На звонки он не отвечает! Я боюсь, что…

«Что он уже сиганул с балкона или с крыши какого-нибудь дома, а если не нашел себе удобной возвышенности, то проломил себе голову ударом об асфальт! Или его подстрелили менты, на которых он кинулся, оскалив зубы! Или на него упал самоубийца, решивший сигануть с 14-го этажа. Упал, и размазал по асфальту!»

«Заткнись! Исчезни!»

— Аня… — он отстранил ее от себя, все еще держа за плечи. — Сейчас не та ситуация, когда я должен был бы тебя утешать, и говорить что все в порядке. Я не знаю, что происходит, не знаю, где твой отец, и также как и ты думаю, что не исключено, что с ним что-то случилось, хоть и надеюсь на лучшее. Но ничего изменить я не могу. И ты не можешь! Поэтому сейчас ты вытрешь слезы, встряхнешься, и мы будем думать, что делать дальше. Хорошо?

— А если нет? — неожиданно резко спросила она. — Если я не смогу, или не захочу встряхнуться? Что тогда?

В ее словах был вызов. Вызов не ему, а тому, чей взгляд она видела в его глазах. Бабай понял это, и рванулся вперед — Женя почувствовал, как вспыхнули его щеки, и как тепло прилило к его рукам. Зло внутри него хотело разделаться с назойливой девушкой раз и навсегда. Одним движением показать, кто здесь главный…

«Назад! Назад, я тебе сказал! Исчезни, или я убью тебя!»

Пусть неохотно, но Бабай подчинился. Он снова был самим собой…

— Тогда я останусь рядом с тобой до тех пор, пока ты не сможешь вновь рассуждать здраво. А если так и не сможешь никогда — мы вместе узнаем, чем же закончится эта история с «Голым безумием». Вот на этом самом месте и узнаем…

Аня пристально всматривалась в его глаза, но, видимо, так и не увидев там ожидаемого, опустила взгляд.

— Со мной все в порядке… Мама сказала, чтобы мы ехали дальше. Она думает, что за городом пока безопасно, как и в других городах.

— Я думаю также. Она уедет из города?

— Без отца — нет… — на глаза Ане вновь навернулись слезы. — Но я надеюсь…

— И я надеюсь, — Женя обнял ее, как можно крепче прижав к себе. — Но мы не сможем ей помочь.

— Я понимаю…

— Значит, мы едем дальше…

Он не спросил, он констатировал факт. Ее ответ он знал и без слов…

Обернувшись, он обнаружил что Леха с Дашей все это время стояли у него за спиной, прислушиваясь к разговору.

— Садитесь в машину! — вложив в голос как можно больше уверенности, сказал он.

— Я так понял, вы все решили ехать в «Дзержинский»? — спросил Леха.

— Да.

— Тогда мы с Дашей попробуем уговорить кого-нибудь подвезти нас в город.

Женя перевел удивленный взгляд на Дашу, и та кивнула.

— Да, мы так решили. Там наши родные, наши друзья.

— Ваши друзья — это мы все!

Сергей стоял возле машины, прижав к себе жену. Лидерство их компании целиком и полностью было передано Жене, и ему теперь предстояло доказывать на практике, что лидер из него достойный… Для начала, Ермоловы должны были отправиться с ними, для их же блага!

— Давайте рассуждать логически… — начал он, но Леха перебил его.

— А давай не будем? Какая уж тут логика? По Медянску гуляет какой-то вирус, природы которого не понимает никто, и известно только что вирус этот смертелен. В городе остались дорогие нам люди, и мы возвращаемся за ними!

— Пока вы вернетесь, они могут уже выбраться из города! Не будут же они вас ждать? Каждая минута промедления может стать последней минутой!

— Мы догоним их! И у моих родных, и у Дашиных, есть родственники на Дальнем востоке, туда они и отправятся.

— Как вы собираетесь их догнать? Без копейки в кармане? На своих двоих нагоните поезд, в котором они будут ехать? А вот интересно, в этих своих планах вы предполагали обогнуть Медянск, потратив на это еще черт знает сколько времени, или пересечь его, наплевав на то, что он теперь — опасная зона, в которой лучше не появляться? — по тому, как они переглянулись между собой, Женя понял, что попал в цель. Никакого плана просто не было, они собирались действовать наобум. И, скорее всего, действительно стали бы сейчас ловить попутку в сторону Медянска.

— То есть сейчас, в течение как минимум ближайших нескольких часов, которые как раз и потребуются вашим родным на то, чтобы покинуть Медянск, вы с ними встретиться не сможете, и ни о какой помощи им с вашей стороны говорить не приходится?

— Может быть ты и прав, но если бы…

В Женином кармане вздрогнул мобильник. Вздрогнул и завибрировал, наращивая темп. По тому, как дернулась Лехина рука, он понял, что сотовый ожил не у него одного.

«Надвигается! — выкрикнул в его сознании Бабай. — Я чувствую что-то!»

Женя и сам ощущал приближение чего-то, сравнимого с волной. С девятым валом, надвигающимся на качающийся на легких волнах теплоход. Вот стена воды уже видна, и становится понятно что кораблю конец, но палуба все еще неподвижна. Сам пароход, привыкший чувствовать лишь колебания воды, еще не осознает, что на него надвигается сама смерть.

— Голова кружится… — прошептала Даша, и, подломившись в коленях, стала оседать на асфальт. Леха успел подхватить ее, но мгновение спустя и его взгляд «поплыл», а сам он стал падать вместе с женой, так и поддерживая ее на руках.

Волна накатила. Женя не понял, что произошло, но почувствовал, как что-то прокатилось через него. Прошло сквозь его тело, легонько коснувшись души, и понеслось дальше.

Он метнулся к Лехе, с трудом подхватив и его и Дашу, и уже чувствуя как слабеют руки, плавно опустил его на асфальт, и подхватил Дашу на руки. За его спиной сползал по дверце машины Сергей, стоявшая же рядом Марина почему-то даже не попыталась поддержать его.

«Что это было? Что с ними?»

«Потеряли сознание, — в голосе Бабая, звучавшем в его голове, сквозил испуг. — Я не понимаю, что произошло. Что-то прошло мимо, коснувшись всех…»

«И нас с тобой?»

«И нас, но на нас оно почему-то не подействовало!»

«А что с ними?»

«Не знаю! почему ты все время спрашиваешь меня? Я — это ты! Неужели ты сам не чувствуешь?»

«Чувствую что?»

«Изменения!»

Смутно, но он понимал, о чем говорит Бабай. Как он чувствовал приближение волны, также он ощущал и ее последствия. Видел, но не глазами, а каким-то новым, до сих пор неизвестным ему органом чувств. Это было как… как удерживать в руках две сумки с яблоками, определяя по весу, какая из них тяжелее. Мысленно «взвесить» тело Даши до того, как на нее накатила волна, и после того, как она схлынула. Да, он чувствовал изменения, чувствовал что они совсем незначительны, что Даша по-прежнему оставалась Дашей, только на какое-то время погрузилась в беспамятство. То же самое было и с Лехой… В нем самом же изменений не произошло. Никаких!

«Как привести ее в чувства?»

«Могу попробовать распилить ее палец изнутри. Хочешь? Тогда она наверняка очнется! — зло ответил Бабай. — Я — твое второе „Я“, а не всемогущий демон, живущий в твоей душе, как тебе казалось. Я также не понимаю, что происходит, как и ты сам!»

Даша открыла глаза также неожиданно, как упала в обморок. Повернулась голову к нему, и спросила:

— Женя, а почему ты меня держишь?

Ответить он не успел, потому что в это мгновение Марина закричала…

Даша

Перед глазами, вдруг, все поплыло, и она почувствовала что падает. Чьи-то руки подхватили ее, а затем мир погрузился во тьму. Словно бы кто-то вдруг выключил в мире свет и звук, оставив лишь ощущения. Даше казалось, что она летит по воздуху, парит в небесах…

Почему именно в небесах, если вокруг царит непроглядная тьма?

Кто-то держал ее. Наверное, Леша… Летел вместе с ней…

fv

Знакомое, надоевшее до колик, и приевшееся сочетание букв, ворвалось в сознание, промелькнув в нем алой стрелой. И удерживавшие ее в небе руки исчезли.

fv

Стало страшно. Страшно как никогда в жизни. Ощущение полета сменилось ощущением падения, близость любимого человека — близостью чего-то страшного. Что-то надвигалось, неотвратимо приближалось к ней. И откуда-то Даша знала, что у этой приближающейся силы есть имя. FV. Бессмысленное сочетание букв обрело смысл.

И вдруг все кончилось. Темнота рассеялась, она вновь ощутила удерживающее ее сильные руки. FV ушло, отступило, не сумев противостоять силе этих рук. Даша открыла глаза, и повернула голову, ожидая увидеть лицо мужа, но вместо него увидела Женю.

— Женя, а почему ты держишь меня? — спросила она, но едва он открыл рот чтобы ответить, как позади раздался крик. Истошный крик боли, от которого Дашино сердце сжалось в комок, и нырнуло куда-то вниз, заслонившись от внешнего мира желудком.

Кричала Марина!

Кричала, конвульсивно дергаясь на асфальте возле машины, обеими руками разрывая одежду у себя на животе. Не пытаясь снять, а именно разрывая, пытаясь порвать свитер ногтями, и, кажется, она преуспевала в этом.

Раньше, чем Даша успела крикнуть что с ней все в порядке, Женя резко поставил ее на ноги, и бросился к Марине, перешагнув через лежащего на асфальте Лешу. Получилось это как-то настолько обыденно, что стало еще страшнее. Как дети, заигравшиеся в комнате, перешагивают друг через друга, если одного из них вдруг позвали родители… Как будто лежащий на земле Леша был таким же естественным элементом пейзажа, как играющий на ковре ребенок!

Мгновение Даша разрывалась между желанием остаться с ним и броситься к Марине, и в конце концов выбрала второе. Леша скорее всего просто без сознания, и сейчас парит в черных небесах, как несколько секунд назад парила она, чтобы в конце-концов вернуться обратно. Вернется и он. Марина же страдала, и ей нужна была помощь.

Если, конечно, они смогут чем-то ей помочь…

Женя уже был возле нее, и, прижав Марину к земле пытался удержать ее руки.

— Даша, помоги! — крикнул он, и она, поняв его замысел, всем весом навалилась на правую руку подруги, в то время как Женя прижимал к земле левую. Крик Марины перешел в пронзительный визг. Она не пыталась что-то сказать, не звала на помощь — она просто кричала, словно пытаясь выплеснуть из себя этим криком терзающую ее боль, извиваясь всем телом и пытаясь вырваться.

— Что ты делаешь?

Женя не ответил. Задрав на Марине свитер и блузку, он положил руку ей на живот. На мгновение, только на мгновение ей показалось, что живот отреагировал на это прикосновение. Будто бы дернулась не сама Марина, а кто-то изнутри попытался оттолкнуть Женину руку…

ребенок

fv

смерть

Череда слов, пронесшихся в голове, превратилась в череду образов, накладывающихся друг на друга.

FV — новое имя Смерти!

Марина умолкла и обмякла. Не постепенно успокоилась, а обмякла резко и сразу, безвольно опустив руку, которую Даша только что с таким трудом пыталась удержать. Она вопросительно взглянула на Женю, и тот кивнул, разрешая опустить ее. Сам же он, не убирая руку с Марининого живота, сел на асфальт рядом с ней, и, уложив ее голову себе на колени, положил вторую руку ей на лоб.

Леха поднялся с земли, тряся головой. Чуть в стороне от него вставала на ноги Аня. Кажется, все они были в порядке… Открыл глаза и Сергей, удивленно смотревший теперь на то, как Женя гладит по голове его жену, баюкая словно маленького ребенка.

— Что случилось? — ошалело спросил он.

— Долго объяснять, — отмахнулся от него Женя, не сводя взгляда с лица Марины.

Даша встала на ноги, и огляделась… Вокруг, насколько позволяла увидеть это вечерняя заря, да включенные фары автомобилей, люди поднимались с земли, расспрашивая друг друга о том, что произошло. Судя по всему, никто не мог дать внятного ответа на этот вопрос. Но, что не могло не радовать, никто не торопился бросаться на других, раздеваться, и разбивать себе голову о капот ближайшей машины. Никто за исключением Марины, руки которой теперь были покрыты ссадинами, а одежда порвана во многих местах… Но она не лишилась рассудка, ее просто сводила с ума боль.

Что причинило ей такие страдания?

fv

ребенок

смерть

Так ли уж гладко протекает ее беременность, как говорит врач? Или в свете треволнений последних дней что-то разладилось в ее организме? Может быть удар струей воды пришелся все же в живот, по плоду, а не в солнечное сплетение, как говорила сама Марина…

Или же FV имеет какое-то отношение к Марининому ребенку?

Сердце слишком уж сильно ударилось о ребра, заставив Дашу вздрогнуть, а затем забилось в ритме спринтера, пробегающего последние 5 метров финишной прямой.

Или ребенок имеет отношение к FV.

Все происшедшее в последние несколько дней было взаимосвязано. Сбои в работе сотовых телефонов, «голое безумие», временная потеря «МедСоты» контроля над собственным оборудованием. Наконец, то, что только что все они на несколько минут потеряли сознание. Только ли они? Может быть весь Медянск сейчас находится в глубоком ауте…

Даша вздрогнула, представив себе возможное число смертей и разрушений, если под воздействием какой-то силы весь город разом потеряет сознание. Нет, Женя был прав, возвращаться в Медянск было опасно. Наверное, лучше действительно поехать дальше, в «Дзержинский», надеясь только на то, что до него FV еще не добралось. А сейчас — позвонить родителя, еще раз напомнив им о том, что из города нужно выбираться как можно скорее. Впрочем, если по всему Медянску происходит то же, что и здесь — они это поняли и без ее советов.

Она достала сотовый, ничуть не удивляясь тому, что на его экране вновь написано FV. Нажала отмену, нажала вторично — без изменений. FV прочно прописалось на ее мобильном.

Набрала телефон отца, приложила трубку к уху — ни гудка, ни белого шума, ничего. Телефон умер, кажется, окончательно и бесповоротно.

Даша вздрогнула, когда подошедший к ней Леха положил руку на ее плечо.

— Ничего? — спросил он, кивая на сотовый.

— Ничего.

— Мой тоже умер… Может еще заработает? В «МедСоте», кажется, происходит полнейший дурдом.

— Мне почему-то кажется, что теперь мы без связи окончательно.

Почему ей так казалось, она не знала. Просто было ощущение, что телефоны сыграли в происходящем предопределенную им роль, и теперь больше не нужны. Не нужны тому, кто затеял эту партию, в которой все они — лишь пешки.

— Похоже, Женька прав, — сказал Леха. — Не стоит нам соваться в Медянск. Да и родителей мы теперь точно не догоним. Связи-то нет, откуда мы узнаем, где они? Переждем денек в «Дзержинском», посмотрим на развитие событий… Может быть завтра жизнь уже войдет в нормальное русло.

— Нет, — покачала головой Даша. — Не войдет.

Где-то у самой линии горизонта, в стороне Медянска, в небо взметнулся столб огня, кажущийся с такого расстояния новогодним салютом, а спустя несколько секунд до нее докатилось и эхо далекого взрыва.

Марина

Первым, что увидела Марина, открыв глаза, были склонившиеся над ней обеспокоенные лица Жени и Сергея. Поняв, что лежит на земле, она попыталась подняться, и тут ойкнула, почувствовав под ладонью острый камень.

— Лежи, Мариша! — велел ей Сергей, предостерегающе коснувшись ее плеча. — как ты себя чувствуешь?

Новое осознание — она лежит на асфальте не всем телом. Ее голова и плечи — у Жени на коленях. Она подняла руку, поправила сползшие на нос очки. Нормально, руки ей подчиняются — это уже хорошо. Правда, почему у нее вся кисть в ссадинах, а рукав свитера порван в двух местах?

— Она в порядке, — сказал Женя. — Мариш, попробуй встать…

— Попробую…

Надо же, ей подчиняются и ноги. Ничего не сломано, ничего не болит… Мать честная, а почему же свитер на животе так разорван? Как будто она с Фредди Крюгером подралась, или зверь какой на нее набросился… Память, почему-то, отказывалась рассказать о происшедшем.

— На ногах твердо стоишь? — спросил все еще поддерживающий ее Женя. — Голова не кружится? В обморок падать не будешь?

— Да вроде бы нет…

В голове действительно было свежо и чисто. Ни следов головокружения, ни следов воспоминания о том, что же с ней произошло. Как отрезало.

когтями

Марина поморщилась, прогоняя из головы этот образ. И почему когти? Потому что пришло в голову слово «отрезало»? От Сергея это движение не укрылось, и он тут же заглянул ей в глаза, видимо ища в них признаки боли.

— Что-нибудь болит?

— Нет, — ободряюще улыбнулась ему Марина. — Все в порядке. А что со мной случилось? Я упала?

— Я не знаю, — смутился Сергей. — Я сам был без сознания. Когда я очнулся, Женя тебя уже держал на коленях.

Она повернулась к Жене, ожидая от него ответа на свой вопрос, взглянула ему в глаза, и едва не отпрянула. На секунду ей показалось, что это не его глаза. На нее смотрел кто-то другой — придирчиво, оценивающе, оглядывал с ног до головы, словно лошадь на торгу.

В его взгляде изменилось что-то неуловимое — не цвет глаз, не их прищур, что-то другое. Как будто Жениными глазами на нее смотрел другой человек. Словно глаза не его неотъемлемой частью, а лишь дверным глазком, подойти к которому, и выглянуть наружу, мог любой желающий.

Но секунду спустя наваждение пропало, и Марина даже моргнула, пытаясь понять, не привиделось ли ей это? А что, собственно, привиделось? Она не видела — чувствовала на себе чужой взгляд. Скорее всего, она просто ударилась головой при падении…

К ним подошли остальные — Леха, обнимающий Дашу за плечи, Аня, инстинктивно жавшаяся к Жене. Она и сама чувствовала себя увереннее, ощущая рядом с собой мужа. Верила в то, что он не даст ее в обиду…

— Все упали в обморок, — просто сказал Женя. — Все вы. Меня, почему-то, только рикошетом задело — почувствовал легкое головокружение, и все. Я бросился ловить Леху, который пытался удержать Дашу, но падал уже и сам. Они просто ближе всех ко мне были, я и среагировал.

От Марины не укрылся неодобрительный взгляд, брошенный на него Аней. Женщина всегда остается женщиной, даже в критической ситуации, когда, казалось бы, не должно быть места обидам.

— Даша уже пришла в себя, — продолжал Женя. — Когда закричала ты. Закричала, забилась, стала рвать на себе одежду. Мы с Дашей навалились на тебя, прижали к земле… И через минуту ты успокоилась. Я надеялся, это ты расскажешь нам, что с тобой было? Не знаю, что произошло, но, по-моему, это очередное проявление «Голого безумия». Опять подействовало оно на всех по-разному, но на этот раз уже действительно на всех. У меня лишь закружилась голова, остальные попадали в обморок. Ты… Кажется, у тебя заболел живот. По крайней мере, выглядело это так, как будто тебя без ножа резали…

когти

fv

Марина поежилась, и поплотнее прижалась к мужу.

— Пойдемте в машину, а? — попросила она. — Тут холодно…

Никто не возражал. Сергей сел за руль, Марина — рядом с ним (Даша, ехавшая на этом месте всю дорогу, не только не возражала, но и сама настояла на том, чтобы поменяться с ней местами), остальные утрамбовались на заднее сиденье. Решение о том, чтобы продолжать путь в «Дзержинский» теперь было единогласным… Однако, трогаться Сергей не торопился, да и никто не предлагал ему как можно скорее трогаться с места. Ни у кого еще не выветрилась из памяти сумасшедшая гонка по степи, а перспектива ее повторения (а предположить, каким будет следующее проявление «голого безумия» никто не мог) была вполне реальной.

Трасса вымерла. Движение остановилось полностью, и хотя по большей части машины останавливались на обочине, все равно кое-где образовались заторы, объезжать которые пришлось бы по кочкам и колдобинам. Благо, «Land Cruiser» — не «Жигули», и застрянет лишь там, куда другая машина и вовсе не доедет.

— Поедем минут через десять, а? — сказал Сергей. — Я, вроде бы, в порядке, не мутит, голова не кружится. Но представляете, что будет, если я потеряю сознание прямо за рулем? Пускай кто-нибудь первым тронется, может и я тогда смелости наберусь.

Возражений не последовало.

Какое-то время все сидели молча, ощупывая себя, и прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. Наверное, активнее всех это пыталась сделать Марина, прокручивая в памяти все происшедшее за последние несколько часов, и надеясь что память, подобно разогнавшемуся локомотиву, не станет тормозить, и так и выедет на участок, который сейчас почему-то не может вспомнить.

Вот они выезжают из города, обсуждая Лехино интервью. В шутку говорят о сигналах, о FV, о пришельцах. Вот Сергей сворачивает с дороги, и словно сумасшедший несется по степи. Ее трясет, швыряет то влево, то вправо, бьет головой о потолок. Впрочем, почему «как» сумасшедший? На тот момент он действительно лишился рассудка, и не отдавал себе отчета в своих действиях. Как и Леха, набросившийся на него с кулаками.

Как и она сама…

Марина не знала, что чувствовал Сергей, сворачивая с дороги. Осознавал ли он себя, или, как она сейчас, не помнил, что с ним произошло. Но свои ощущения в тот момент, когда Леха набросился на ее мужа, и она потянулась, было, к ручке двери, чтобы выскочить из машины, она помнила отчетливо.

Страх. Панический, давящий страх, с которым невозможно бороться. Страх, буквально вдавивший ее в сиденье, и не позволявший пошевелиться из опаски, что ЭТО, снаружи, заметит ее. Услышит, как она дышит. Услышит, как скрипит под ней сиденье. Или, не дай Бог, услышит, как она открывает дверцу. Стоит ей выйти наружу, и спасения не будет! И ей оставалось только наблюдать за происходящим снаружи, время от времени слыша, как ЭТО проводит когтями по машине. Скрежещет ими, и ждет ее! Именно ее — остальные ему не были нужны, и оно позволяло им делать все, что угодно. Но если бы из машины вышла она — оно набросилось бы на нее в ту же секунду.

Марина не знала, что именно бродит вокруг машины, поджидая ее. Существо было низкорослым, и не доставало до окна, да и сама Марина, скованная ужасом, не решалась выглянуть в окно чтобы рассмотреть его. Но оно было там. Маленькое, с длинными когтями, которыми оно скребло по машине.

Потом был грузовик. Огромный, страшный, несущий смерть! Она рванулась, было, к дверце, но потом вспомнила о том существе, что ждало ее снаружи, и отпустила ручку, за которую, было, схватилась. Лучше такая смерть, чем та, что готовит ей нечто с длинными когтями. Почему грузовик взмыл в воздух, не доехав до нее каких-то десяти метров, она не понимала. Должно быть, так подскочил на кочке… Впрочем, в тот момент она и не задумывалась об этом, просто молилась, благодаря Бога за спасение.

Когда Сергей заглянул к ней, распахнув дверь, она сначала попыталась втянуть его в машину, и вновь закрыться, чтобы не позволить существу снаружи проникнуть к ним. И только спустя несколько минут, когда никто так и не ворвался в салон, и не начал рвать ее своими

когтями

она поняла, наконец, что это лишь галлюцинация, порожденная «голым безумием».

Поняла, но не поверила! До тех пор, пока не обошла машину и не убедилась в отсутствии на ней каких-либо царапин. Только тогда она смогла, наконец, заставить себе перестать озираться по сторонам.

Что было потом? Это она тоже помнила хорошо. Пережитый страх еще не успел выветриться из ее сердца, когда она увидела лежащего на земле водителя грузовика, залитого кровью, и бешено вращающего глазами. В тот миг она отчетливо увидела на его месте себя. Лишившуюся разума, израненную, жалкую, беспомощную, но при этом еще и опасную для самой себя, и тех, кого она любит. Тогда она и попросила Женю убить ее, если это случится с ней. Попросила, и почему-то совершенно не удивилась, когда он легко согласился сделать это.

Потом… Снова скачка по бездорожью. Сумасшедшая, почти бросившаяся им под колеса. Обсуждение того, что же делать дальше, и… И что?

Нет, не получилось. Память наткнулась на глухую стену и никак не хотела проскакивать дальше. Пустота. Что с ней произошло, и почему она оказалась на земле — побитая, вся в ссадинах, в разорванной одежде.

В разорванной одежде!

Когти! У того существа были когти!

Значит оно не плод ее воображения? Оно действительно существует, и оно напало на нее?

Стоп. Тогда почему остальные не видели ничего подобного?

«Ты закричала, забилась, стала рвать на себе одежду».

Почему? Зачем? Что с ней произошло?

Стоявший неподалеку «Жигуленок» заурчал мотором, и, осторожно тронувшись с места, покатил в сторону Медянска.

— В город поехали… — прокомментировал это молчавший до того Сергей, и попытался в очередной раз набрать номер на мобильном. Вновь безрезультатно.

— Может и нам? — подал голос Леха.

— Чего «нам»? — спросил тот. — В город что ли?

— Да нет… В смысле, просто ехать пора!

— Боюсь я… Давайте еще минут десять подождем, а? В прошлый раз накатило с интервалом минут в пятнадцать — двадцать, так может и в этот также будет. Если еще минут за десять ничего не произойдет — поедем. Давайте, может, пока планы обсудим? Что мы собираемся делать?

— А что, есть выбор? — спросил Женя. Девушки пока не торопились вмешиваться в беседу парней. Оно и верно — для чего еще существуют мужчины? Именно для того, чтобы брать на себя ответственность в такие, вот, минуты. И, как обязательно добавил бы Леха, чтобы потом, если что-то пойдет не так, служить козлами отпущения!

— У дороги только два направления, — продолжил он. — Вперед, и назад. Позади у нас Медянск, в котором сейчас творится неизвестно что, и в который лучше не соваться. Впереди — Омск, в котором никто нас не ждет, и рад нам не будет. А на пол пути к Омску — затерянный в глухой степи «Дзержинский», который, как мы предполагаем, «голое безумие» обошло стороной, а точнее — просто до него не добралось. «Дзержинский», который пустует с самого лета, и в котором у нас забронированы три номера. Переждем там как минимум день, узнаем, что происходит в мире вообще, и в Медянске — в частности. Тут и обсуждать-то нечего. Может, кстати, радио включим? Может повезет новости какие услышим?

Возражений не последовало. Сергей покрутил ручку радиоприемника, но на всех волнах был лишь белый шум. Значит сдохли не только сотовые.

— Вы заметили, что каждый раз что-то происходило сразу после того, как начинал вибрировать мобильный? — спросила Даша после непродолжительного молчания? — И это FV, которое на нем вечно высвечивается? Вы чувствуете, что оно имеет какое-то значение?

— Лично я заметила, — ответила Марина. — Это же началось с понедельника? Кажется, тогда я впервые увидела это FV. Сначала это просто было глюком телефона. Завибрировал, на несколько секунд выдал FV и умолк опять. А потом оно стало появляться чаще… И знаете, почему-то я боюсь этого слова. Как будто оно что-то значит. Оно иногда как будто само в голове всплывает… Оно вызывает какие-то жуткие ассоциации. Стоит о нем подумать, и как-то жутко становится, как будто… ну, не знаю, как будто увидела сбитого машиной кота!

— Знаешь, Мариш, — остановил ее Сергей. — Сейчас, вот, задумался об этом… И действительно, каждый раз перед тем как что-то плохое случалось, у меня вибрировал телефон и там появлялось это слово. Но вот на счет того, что оно какое-то жуткое. Ну да, в принципе, жуткое. Да. Но жуткое почему? Потому, что оно постоянно появлялось перед чем-то жутким. Вот и навевает ассоциации. Я теперь однозначно всегда пугаться буду, как только у меня на телефоне это слово появится. Ведь действительно, каждый раз когда что-то такое происходило, появлялось FV.

— Давайте попробуем разобраться, — заговорил Леха. — Систематизировать все, что мы знаем. Я, вот, например, даже не задумывался о том, что FV предшествует каким-то событиям. Теперь вспоминаю, и действительно так… То есть FV как-то связано в «голым безумием». Так? Так. А теперь вопрос, как думаете, появление FV на наших мобильниках — это предупреждение о том, что начинается очередная волна сумасшествия? Или это следствие этой самой волны?

— Или причина! — добавил Женя.

— Причина? То есть ты хочешь сказать что появление FV на экране мобилы вызывает приступ сумасшествия?

— Не совсем так. Смотри: нам точно известно что кто-то транслирует сигнал, вызывающий вибрацию телефона и появление FV через оборудование «МедСоты». И кто, и как это делает — мы не имеем ни малейшего представления. Знаем только, что приходит какой-то сигнал, попадает на ваши ретрансляторы, и расходится дальше. А зачем его посылают, вы не задумывались? Чтобы внести разлад в работу компании? Чтобы испортить ее имидж в глазах клиентов? А что, если тому, кто отправляет этот сигнал, плевать на «МедСоту» и на ее клиентов? Если цель сигнала — как раз «голое безумие»?

— Но это же попросту невозможно! — возразил Сергей, насколько Марине было известно — более подкованный в технических вопросах.

— Почему? Все это время мы исходили из того, что имеем дело с каким-то вирусом или газом, который, предположительно, был выброшен в атмосферу при взрыве на ГЭС. Даже если не принимать во внимание тот факт, что я никогда не слышал ни о чем подобном, и что всегда считал, что вирус, действующий на психику, существовать не может — все равно эта теория критики не выдерживает. Потому что не может быть вируса, который проявляется далеко не у всех, да к тому же еще и эпизодически, и еще и каждый раз по-разному. Сначала люди раздевались и становились агрессивными, потом все затмила склонность к суициду, а потом все поголовно попадали в обморок! Ну а если бы это был газ, его бы давно снесло ветром.

— Не скажи, — покачал головой Леха. — С газом — да, теория критики действительно не выдерживает. Но не с вирусом. Грипп тоже косит не всех. У кого-то иммунитет, на кого-то просто никто не чихал. А на счет разнообразного действия, опять же, тот же грипп может проявиться по-разному. У одного сначала заболит горло. У другого организм покрепче, и первичного проявления гриппа он не заметит. Он поймет что болен только когда у него подскочит температура. Третий окажется настолько закаленным и здоровым, что боль в горле минует его стороной, а температура повышаться не станет. Он или не заболеет совсем, или с удивлением обнаружит у себя пневмонию, и будет уже поздно. Спроецируем этот пример на наше «голое безумие». Самых слабых, самых восприимчивых к болезни, подкашивает непосредственно «голое безумие». Они раздеваются, нападают на других, и затем кончают жизнь самоубийством. У менее восприимчивых к болезни эта стадия проходит мимо. Они сразу переходят к более серьезным симптомам — сразу накладывают на себя руки. И уж самых крепких все равно валит с ног третье проявление болезни — обмороки.

— Что-то не сходится у тебя. У гриппа, значит, следующие симптомы, идущие по нарастающей. Боль в горле — температура — пневмония. У «голого безумия» же: сумасшествие с нападением на всех кто находится рядом и последующим самоубийством — сумасшествие с самоубийством — падение в обмороки. Тебе не кажется, что тут как-то все не по нарастающей идет? При чем голое сумасшествие подкашивало единиц, сумасшествие с самоубийством — очень многих, а в обморок попадали почти все! Странный какой-то вирус…

— А что, так что он странный было непонятно? — буркнул Леха, и губы Марины на мгновение тронула улыбка. — Может он наоборот на спад пошел? Может обмороки — как раз последняя, и самая безвредная стадия.

— А почему все падают в обморок хором, как сговорившись? И как в это укладывается FV? Никак! А вот вам моя теория. Кто-то, используя оборудование «Мед Соты», передает по всему городу некий сигнал. Его цель — не сотовые телефоны, а сами люди. Сигнал, который улавливается каким-то органом чувств, и привносит какие-то изменения в мозг. Сводит с ума! Я не хочу сказать что виной всему — сотовые. Тут связь другая… Просто они тоже получают этот сигнал, и реагируют на него, выдавая нам на экран это FV. Это как… Даже не знаю, какой пример привести. Вот ультразвук собаки слышат, а мы — нет. Однако у некоторых людей граница диапазона слуха немного смещена, и они ультразвук не слышат, а как-то ощущают. Так и наши телефоны. Сигнал предназначен не для них — для нас! А они на него реагируют.

— Сводящий с ума цифровой сигнал еще более невероятен, чем не сносимый ветром газ, — скептически ответил Сергей. — Как ты себе это представляешь?

— Да никак я себе это не представляю… — буркнул Женя. — Просто чувствую. Определенным сочетанием цветов, выданным на монитор, можно вызвать у человека эпилепсию. Звуки, частотой близкие к ультразвуку, создают ощущение паники. Да, я знаю, что радиоволны человек не воспринимает в принципе… Но вдруг мы просто еще не знаем того, что в каком-то определенном, быть может, очень узком диапазоне, мы все же можем принимать радиоволны. И именно такие волны и вызывают «голое безумие». Ну, согласитесь, иного объяснения, кроме разве что совсем уж мистического, у связи FV, проблем «МедСоты» и «голого безумия» просто нет!

— Я мало что понимаю в технике, — вставила Даша. — Но последнее замечание выглядит логично.

— А что, если это не вирус, не газ, и никакие не радиоволны? — заговорила Марина, и сама испугалась звуков собственного голоса. Он был чужим… испуганным, дрожащим. Стоило попытаться озвучить свои мысли, как вновь вернулось ощущение что то существо с длинными когтями все еще бродит снаружи. Стоит сейчас возле ее дверцы, и ждет ее… И никуда они не поедут, потому что оно уже проткнуло своими когтями все четыре колеса! Оно не отпустит их! Нет, не отпустит ее!

— Что, если это что-то… Что-то действительно необъяснимое? Может быть что-то из другого мира пытается проникнуть к нам, и каждый раз, когда оно… Когда оно пытается это сделать, происходит FV. Как будто кто-то пытается выломать дверь в наш мир? И каждый раз, когда он налетает с разбегу плечом на дверь, содрогается весь дом. На людей это действует так, на сотовые — иначе… Понимаете?

Да, они понимали. Все они раньше не задумывались об этом — им не приходило в голову, что у «голого безумия» может быть нерациональное объяснение. Что его причиной может быть не газ и не вирус, а что-то, что сложно себе даже вообразить!

— Мариш, а как ты думаешь, кто там, за дверью? — тихо спросила Даша.

Она помолчала немного, собираясь с мыслями. Рассказать, или не рассказать? Не сочтут ли они ее сумасшедшей? А, впрочем, после всего пережитого только за последний час, она и сама уже не была уверенна в своей нормальности.

— Помните, когда в нашу машину чуть не врезался грузовик, я сидела в ней и даже не попыталась выйти? Я тогда отлично видела все, что происходило вокруг. Видела и грузовик этот… Но выйти не могла. У всех «голое безумие» проявлялось по-разному, у меня это выразилось в галлюцинации. Мне казалось, что вокруг машины бродит какое-то существо. Маленькое — оно даже не достает макушкой до окон машины, и с острыми когтями. Это все, что я о нем знаю. Я не видела его, просто чувствовала, что оно рядом… И я думаю, что там, за дверью, множество таких созданий, и все они хотят проникнуть сюда.

По повисшему в салоне молчанию Марина поняла, что вряд ли ее слова восприняли всерьез. Скорее всего решили, что она повредилась рассудком — или все же не вышла из состояния «голого безумия», или слишком сильно приложилась головой об асфальт…

— Так, ладно… — прервал затянувшееся молчание Леха. — Выношу на повестку дня другой вопрос. На всех нас, так или иначе, подействовал этот вирус. Давайте назовем его вирусом, чтобы как-то определиться с терминологией. Предлагаю покопаться в этом. Что мы все чувствовали, находясь под действием вируса? Может быть это поможет… — он замялся, подыскивая слова. — Ну, в общем, поможет нам понять что-то.

В салоне машины вновь повисла тишина, и Марина понимала, почему. Никто не хотел говорить о пережитом в тот момент, когда безумие захватывало их сознание. Она сама вспоминала многочисленные появления FV на своем телефоне, и следовавшие за этим события, и… И не хотела рассказывать о них. Хотя бы потому, что она не хотела говорить о своей беременности.

ребенок

кровь

fv

смерть

Почему? Во-первых, потому, что эта новость должна была стать сюрпризом. Шокирующим, неожиданным, и безмерно радостным сюрпризом для Сережи. Он не должен узнавать такие новости вот так, с разбитой губой, весь в пыли и грязи, напряженный и отовсюду ожидающий опасности. Известие о том, что он станет папой, должно было стать для него самым светлым событием жизни. По крайней мере до тех пор, пока его не затмит другое, еще более счастливое — рождение малышки. А во-вторых… Она почему-то боялась говорить об этом. Навязчивые образы

ребенок

когти

fv

смерть

возникали в голове каждый раз, когда она думала о своем будущем ребенке. При мысли о том, что придется не только подумать, но и заговорить об этом, Марине становилось еще страшнее. Вдруг эти образы, поселившиеся в ее голове, станут еще сильнее, если она произнесет вслух слово «ребенок». Слово, которое она раньше смаковала, наслаждаясь его звучанием, а теперь боялась даже близко подпустить его к своему разуму.

Ребенок, дочка, пама, мама, беременность. Все эти слова как-то незаметно стали запретными и вызывающими неприятные ассоциации. Нет, не неприятные. Жуткие и пугающие!

— Ладно, — видя что никто не торопится рассказать о себе первым, вновь заговорил Леха. — Тогда начну я. Я за собой особых приступов агрессивности не заметил, за исключением одного. Там, когда Серега с дороги съехал. Потому и не тороплюсь рассказывать, что рассказывать нечего. Сознания я не терял, раздеваться не собирался, все осознавал, но остановиться не мог. Серега, я тебя прямо скажу, я на тебя действительно зол был. Просто в ярость пришел, а тут еще и что-то накатило, и я вообще озверел. Мысли дурацкие какие-то появились… Помню что подумал, что сейчас ты нас чуть не угробил, а значит завтра можешь кого-то действительно в могилу свести. И что тебя нужно проучить, чтобы больше такого не повторялось!

— Ты уверен, что это были не твои мысли? — спросил Женя. — Пойми меня правильно, я помню, как за секунду до того как вы подрались, у всех загудели мобильники. Просто я в тот момент оставался абсолютно нормальным. Никаких дурацких мыслей, никакой ярости. Ты уверен, что само по себе желание набить Сереге морду у тебя возникнуть не могло?

— Могло, и возникло. Только не такое сильное. Я хотел его избить так, чтобы он неделю на ноги встать не мог! Народ, ну вы же меня знаете! Сам по себе я на такое не способен. Меня как будто подтолкнули, усилили мою злость…

— Верим, — сказала Даша, глядя ему в глаза. — Мы все не первый год тебя знаем. И верим…

Стоявшие поодаль машины постепенно разъезжались. Движение по трассе восстанавливалось, хотя теперь машины и текли непрерывным и невероятно медленным потоком. Такая скорость объяснялась, наверное, в первую очередь боязнью водителей снова потерять сознание, только на этот раз — на полном ходу. А может быть позади, в стороне Медянска, уже создался страшный затор — кто знает, сколько машин побились в той стороне…

Движение в сторону Медянска было непрерывным, из него же бежал лишь жиденький ручеек автомобилей, аккуратно огибающий скопление машин, возле которого стоял и их джип.

Время от времени Свет фар выхватывал из темноты лежащее на спине мертвое тело с торчащим из груди ломом. Более страшного способа самоубийства нельзя было и придумать.

— Ну? — Леха положил Сергею руку на плечо. — Теперь ты?

— Пусть буду я, — со вздохом согласился он. — Начну, пожалуй, с конца. У меня было почти также, как и у Лехи. Когда он понес свою обычную ахинею о первопроходстве, о том, как бы здорово было бы сейчас поехать прямо по степи, там где еще нога человека не ступала, я подумал, что надо бы его проучить. Сначала подумал об этом в шутку — вот бы сейчас свернуть с дороги, и напрямик! Вот бы вы все перепугались. Я не собирался этого делать! Просто подумал об этом как о шутке. Хотел даже сказать вам всем. Мол, вот однажды заражусь я Лехиными идеями, и как понесусь по степи, как на вороном коне! А потом, вдруг, как коротнуло в голове что-то! Злость вскипела… На Леху, на вас всех! Я и крутанул руль… Самому было страшно — думал, что разобьемся сейчас, но была и какая-то решимость! Разобьемся, так разобьемся, главное — Леху проучить. А когда остановились, меня только-только отпускать начало… И ты на меня накинулся! И снова понеслось! Опять злость закипела, и мысль одна и та же крутилась: «Да как он смеет!» Мне показалось, Жень, что если бы ты нас не разнял… Ну, то есть, если бы меня не оттащил, я бы его и убить мог. Я и тебя убить мог! Когда ты вмешался, я и тебя проучить хотел. А потом как-то неожиданно, раз, и… и все! И я стою, все болит, во рту кровь, и думаю: а чего это я разошелся-то? Это ж вы, Леха, Женька. В машине Маришка моя сидит… А я тут руками машу, на вас кидаюсь…

В его голосе было столько горечи, что Марина не могла не потянуться к нему, не обнять, и не поцеловать в лоб.

— Все нормально! — сказала она. — Все уже прошло.

— Пройти-то прошло… но понимаешь. Мариш… Понимаете, я вас убить мог! Правда! Собирался даже…

— И я тебя… — пробормотал Леха. — Даже хотел!

— Ладно, ладно, — перебил его Женя, словно опасаясь что друзья сейчас полезут обниматься друг с другом и просить прощения. — С этим все понятно. Ты говорил что начнешь с конца? Значит, с начала тоже что-то было?

— Погоди-ка, — остановил его Леха. — Ничего не понятно. Мы пока вывели только одну закономерность, что FV предшествует неприятностям. А с Серегой все наоборот. Сначала у него шарики за ролики заехали, и только потом FV появилось.

— Тут все как раз замечательно укладывается в наши теории, — возразил Женя. — Ну, точнее — в мою, с радиосигналом, потому что теория вирусов и всего прочего вообще никак появления FV на телефонах не объясняет. Допустим, сигнал нарастает. Сначала его улавливают те, кто по какой-то причине наиболее к нему восприимчив. В их число попадает Серега. Дальше он достигает того уровня, который могут воспринять мобильники, и только потом накатывает на всех остальных.

— Ладно, допустим. Серега, продолжай. Что с тобой еще было?

— Я вам этого не рассказывал… Сначала не до того было, а потом… Потом все решили что «безумие» ушло, и я подумал что это не важно. Это во вторник было, когда ГЭС горела… Марина тогда была на выезде, на ГЭС, а я сидел в офисе. И вдруг прямо явственно ощутил, что с ней что-то случилось. Я стал звонить ей на мобилу, но мне отвечали только что абонент временно недоступен. Позвонил на работу — оказалось, что она на задании. Испугался еще больше. А потом вдруг зазвонил телефон… То есть, мне показалось, что он зазвонил. В общем, на тот момент я был уверен, что мне звонит Марина. Ее номер определился. Беру трубку, кричу: «Марина, Марина» — ничего, только шумы.

— А FV?

— Что FV?

— Было?

— А, ну да. Незадолго до того, как я беспокоиться начал. Раза два или три… но оно и раньше появлялось — я его и в понедельник видел, но ничего плохого не случалось. Вообще ничего не случалось. В общем, Марина мне не ответила, а потом… Потом я вообще плохо помню, потому что плохо соображал. Никаких приступов ярости, ничего похожего на то, что было сегодня. Была галлюцинация, реальная до невозможности. И страшная!

— Что именно ты видел? — Женя поджался вперед, жадно вслушиваясь в его рассказ.

— Ребенка.

Марина вздрогнула, когда перед ее мысленным взором пронеслись проклятые слова, перетекающие в жуткие символы.

ребенок

fv

смерть

— То есть это был не ребенок… — продолжал Сергей. — Не человеческий, во всяком случае. Красноватая кожа, хотя я толком не понял — он был весь в крови, клыки, когти… И он летал! Завис над противоположным концом моего стола, и тянул ко мне руки. А потом полетел на меня! Вцепился мне в горло… Я попытался отбиться от него, и упал с кресла… Да, и вот еще что странно… После звонка Марины, которого, кстати, не было — я потом проверял список входящих вызовов, так что я не знаю, или это была часть моей галлюцинации, или глюк сотового, вызванный очередным FV. В общем, после этого звонка на меня такая слабость навалилась, как будто весь день мешки таскал. Когда этот ребенок на меня кинулся, я с трудом руки поднял чтобы защититься. Сил не было вообще! У кого-нибудь было что-то подобное? Слабость во всем теле?

Выждав несколько секунд, и получив в ответ только качание головой, Сергей продолжил.

— В общем, когда я поднялся с пола, никакого ребенка уже не было. А потом… Потом я потерял сознание. Отключился! Все это было около 11-ти, а когда я пришел в себя, было уже около двух. Жень, ты помнишь, как звонил мне сказать на счет радиаторов?

— Помню…

— Меня этот звонок и разбудил. Мне казалось, что между моим падением с кресла и звонком сотового прошло несколько секунд, а оказалось — почти три часа. Что я все это время делал — не знаю, но когда я очнулся, я стоял голый у стенки.

Марина ахнула. Не от того, что ее муж, как выяснилось, тоже раздевался, как все погибшие в первый день эпидемии «голого безумия», а от того, что соотнесла его рассказ с происшедшим с ней. Сравнить бы все точно, соотнести бы время с точностью до минуты, но по крайней мере сейчас это не представлялось возможным. Там, на ГЭС, после того как ее сбило с ног струей воды, у нее страшно болел живот. Она просто теряла сознание от боли. А потом был телефонный звонок, в котором слышны были лишь шумы и помехи, но как по волшебству, стоило ей взять трубку, как боль отпустила, и она почувствовала себя гораздо лучше. Если здесь связь с тем, что произошло с Сережей? А что, если есть? Что это, передача энергии через сотовый телефон? Или нет, высасывание энергии!

Все больше и больше Марина склонялась к своей версии о мистическом объяснении происходящего. К версии о «стуке в дверь».

— То есть, ты не помнишь, что в это время делал? — допытывался, тем временем, Женя. — Кстати, погоди, не отвечай. Скажи мне лучше, ты оклемался? В смысле, человеком себя чувствуешь?

— Ну да…

— Тогда может поедем? На ходу и поговорим. А то уж больно хочется оказаться под надежной крышей и подальше от Медянска!

Марина вздохнула, в который раз думая о том, где сейчас ее родители? Все ли с ними в порядке?

— Ладно, поехали… — Сергей завел мотор, и положил обе руки на руль. — С Богом!

Первые несколько минут ехали молча и напряженно. Сергей не сводил взгляда с дороги, все остальные — с него. Марина перебирала в памяти все происшествия последних дней, так или иначе связанные с FV, и все больше понимала, что рассказать о них не сможет. Все они были связаны с ее беременностью,

ребенок

fv

смерть

а упоминать о ней она не хотела и не могла.

Наконец Сергей почувствовал былую уверенность, прибавил скорость до шестидесяти, и вновь обрел способность шутить:

— Даже если влетим куда-то — не зря же я покупал такую машину? Японцы не дураки, на счет безопасности продумали все, что только можно было продумать, и предусмотрели все, что только можно было предусмотреть!

— Кроме «голого безумия», — осадил его Леха. — А в остальном — ты прав.

— На сей раз твое чувство юмора тебе изменило! — буркнул Сергей, и на какое-то время в салоне вновь повисла напряженная тишина.

— Ладно, — прервала затянувшееся молчание Аня. — Теперь, кажется, очередь за мной. Меня зацепило только раз… Ну, то есть дважды, если учитывать тот раз, когда мы все повалились без сознания.

— Что ты при этом почувствовала? — спросила ее Даша.

— Почувствовала? Да, кажется, ничего. Просто в голове помутилось, и я упала… А до того… Когда Сережа съехал с дороги, у меня тоже было что-то подобное приступу агрессивности. И стало жарко! Настолько жарко, что мне захотелось раздеться, что я бы и сделала, не останови меня Женя. И злость была. Дикая такая злость… На тебя, Даша, просто за то, что ты показала на меня пальцем. Сейчас вспоминаю — кажется такой глупостью, а на тот момент это было серьезно и важно! А с тобой что было?

Даша помедлила несколько секунд, прежде чем ответить.

— Со мной… Пожалуй, ничего. Несколько раз за последние дни появлялись какие-то дурные предчувствия, но было ли это связано с FV, я не помню. Помню только одно, когда у «МедСоты» в первый раз отказала сеть, и несколько минут у всех не переставая звонили телефоны, мне стало плохо. Даже не то, что плохо — как-то дурно. И предчувствие беды навалилось со страшной силой. И все… никакие существа ко мне не являлись, ничего такого не было. Только это.

— То есть, если принять теорию вируса, то наша компания подразделяется на более устойчивых к его воздействию, и, соответственно, менее устойчивых, — резюмировал Леха. — Ну, и абсолютно устойчивых. Это я про Женьку. У тебя же вообще никаких приступов не было?

— Не было… — согласился Женя.

— Нет, как минимум один — был, — поправила его Аня. — Ты ж в обморок падал, когда… Ну, в общем, когда и мне плохо стало. Вот, кстати, почему-то забыла рассказать… Когда на машину чуть не влетел тот грузовик, Женя упал в обморок, а затем и я. И какие-то странные галлюцинации у меня были. Больно было, где-то вот здесь, в животе — как будто меня на кусочки изнутри режут. И я даже упасть не могла, словно меня кто-то в воздухе поддерживал. И все так реально было… Мне была уверена что умираю. А потом очнулась — ничего. Наверное, головой ударилась, когда падала.

— Мне кажется, что мне тогда все же просто плохо стало, — возразил Женя. — На нервной почве, наверное. Галлюцинаций у меня не было, приступов ярости… тоже. Когда во время последнего FV все начали в обмороки падать, я что-то почувствовал. На секунду в голове помутилось, сердце в комок сжалось, как будто я на американских горках лечу. И все… Больше никаких ощущений.

— У меня примерно то же самое, — неожиданно даже для себя самой, солгала Марина. — До сегодняшнего дня — никаких проявлений этого вируса. А сегодня — сначала это существо, которое ходило вокруг машины, а потом… Что было потом, я вообще не помню. Мне казалось, я просто как и все упала в обморок. Все поплыло, я успела подумать что теряю сознание, и больше ничего не помню.

— Позвольте резюмировать все вышесказанное, — заявил Леха, к которому бодрость духа, кажется, вернулась окончательно. — У каждого из нас разные симптомы, и на кого-то FV оказывает большее воздействие, а на кого-то — почти не оказывает. Из чего можно сделать вывод о невозможности сделать какой-нибудь вывод. Мы по-прежнему ничего не знаем!

— Не скажи… — возразил Женя. — Раньше, после Марининого репортажа с ГЭС, после нападения на Дашу, мы знали, что происходит что-то плохое. Теперь мы знаем, что происходит что-то ОЧЕНЬ плохое. И, при этом, глобальное.

Никто не ответил. Даже Леха счел за благо промолчать, не отпустив по этому поводу очередной шутки. Марина думала о том, насколько глобальным окажется происходящее, если верна ее теория. Дверь между мирами, которую сейчас пытаются взломать маленькие существа, преследующие ее в кошмарах и галлюцинациях… Дверь, открывающаяся куда-то на улицы Медянска. Что будет, когда она слетит с петель? Сколько этих созданий заполонит город, и каковы будут последствия?

Джип мягко летел по шоссе, время от времени высвечивая фарами редкие идущие навстречу машины. Лишь единицы спешили в Медянск — все его жители, как раз наоборот, сейчас наверняка стремились как можно скорее его покинуть. Если, конечно, это еще было возможно.

Где-то там, в городе, сейчас были ее родители. И Сережины… И родственники всех остальных. Соседи, школьные друзья — все те, кто был им дорог. Кто-то — больше, кто-то — меньше. Сейчас их, и тех, кто остался в городе, разделяла незримая стена. Мир разделился на те, кто успел покинуть гибнущий город, и тех, кто остался запертым в нем. Казалось бы, ей нужно было радоваться что хотя бы она сама, и ее муж, отец ее ребенка

ребенок

fv

смерть

сейчас рядом с ней, но все равно не могла отделаться от ощущения, что она должна бы быть там, в Медянске, вместе с родными и близкими. Как ни банально это звучало, но все было неправильно. Неправильно было то, что она едет сейчас куда-то, в то время как ее семье нужна помощь. И не важно, что Женя прав, и что помочь им она не сможет ровным счетом ничем, разве что наоборот навредить, задержав. Неправильным было то, что она соврала своему мужу и своим лучшим друзьям, не рассказав всего, что произошло с ней за последние дни. Всего, что связывало ее с FV.

Машина летела вперед, с каждой минутой все быстрее и быстрее, помогая своему хозяину вернуть былую уверенность в своих силах. За окном было темно, как и у самой Марины на душе. Она утешала себя. Утешала тем, что папа и мама благополучно выберутся из города. Быть может, УЖЕ выбрались, УЖЕ сейчас сидят в поезде и думают о ней. Пыталась вернуть себе покой мысля о том, что обязательно расскажет Сергею о том, что происходит с ней на самом деле. И, быть может, тогда она сумеет вспомнить, что же произошло во время последнего FV.

Как-то незаметно это не имевшее ранее смысла слово из двух букв стало заменять любую часть речи, служа ответом на любой вопрос. «Что происходит? — FV!», «Полное FV!»

Она расскажет ему обо всем… И вообще, все будет в порядке. Все вернется на круги своя. Дверь в другой мир так и не откроется, маленькие существа с острыми когтями не проникнут в Медянск. Город восстановится после «голого безумия», и вскоре оно отойдет в прошлое, став историей. Печальной, трагичной, но давно прошедшей.

Все будет в порядке…

Но стоило ей только на секунду, на короткую секунду поверить во все это, как иллюзии обрушились в мгновение ока.

Все это время они ехали по трассе Медянск — Омск, пролегавшей вдоль железной дороги. Автомобильная, и железная дорога, словно сестры, старались всегда идти рука об руки. По крайней мере, так было в Сибири. Уж что появилось раньше — купеческий тракт, или железная дорога — Марина не имела понятия, хотя и предполагала что скорее всего дороги строились одновременно. Опять же, словно сестры, во всем поддерживая друг друга. И пересекая Сибирь, они всегда бежали рядом. То одна сделает петлю и уйдет чуть в сторону, чтобы захватить какой-нибудь городок или поселок, то другая метнется прочь, огибая сопку или озеро. Но в конце концов они всегда встречались, и бежали рядом, чаще всего будучи разделенными всего одним двумя километрами, а то и вовсе узкой лесополосой.

Сейчас Транссиб как раз ушел в сторону… Или наоборот сделала петлю трасса? — не важно. Две сестры-дороги разделились, и последний десяток километров бежали порознь, но сейчас постепенно шли на сближение. И как раз в том месте, где они должны были сойтись, чтобы продолжить свой путь дальше, от основного шоссе отпочковывалась второстепенная дорога, которая, собственно, и вела в сторону «Дзержинского», перескакивавшая через железную дорогу высоким мостом.

Подъезжая к развилке Сергей сбавил скорость — отнюдь не из опасения столкнуться с кем-то на пустующей трассе, а просто боясь свернуть не туда, или не свернуть там, где нужно было это сделать. И теперь, когда джип на скорости в 20–30 километров в час подбирался к развилке, то, что неслось параллельно им по железной дороге, настигало их.

Остальные, как и Сергей напряженно вглядывавшиеся вперед, чтобы не пропустить поворот, похоже еще не видели того, что настигало их сзади. Нет, не похоже — точно не видели. Ни у кого на лице не было выражения ужаса.

— Господи, — прошептала Марина, не в силах оторвать глаз от страшного зрелища. В это время Сергей как раз крутанул руль вправо, и машина начала взбираться на мост, открывая из окон по правому борту вид на две колеи железной дороги, растворявшиеся во тьме в стороне Медянска. Теперь приближающийся поезд увидели все…

Поезд походил на гигантскую волосатую гусеницу, вот только ощетинился он не тонкими волосками, а языками пламени. Все вагоны, кроме самого локомотива, пылали. Огонь вырывался из окон, цеплялся за стены вагонов, полз по крыше, оставляя позади поезда след из роя искр и клубов черного дыма. Он не ехал — он именно несся, наверняка давно побив все известные рекорды скорости для своего класса. Он исчез под мостом, и в тот же миг появился с другой стороны, стремительно уносясь дальше, в сторону Омска.

Поезд-призрак, душа которого сгорела в огне.

В тот миг, когда он проносился под мостом, Марину бросило в холод. Она почти физически ощутила, как внизу, под мостом, под машиной, под ней, беснуются лишенные покоя души умерших мучительной смерть. Как пытаются покинуть поезд, но огонь не отпускает их…

В руках билет, чтоб мог ты с поезда сойти,

Ты не игрок в игру чужую,

Но нет того, кому ты можешь предъявить

Свой тайный пропуск в жизнь другую!

Строчки из давно забытого и пылившегося на полке альбома «Арии» сами всплыли в голове. Огненная стрела… Вот он, тот поезд, о котором сложена эта песня. Поезд смерти…

Кем были люди, на которых огонь набросился пока они спали, под равномерный стук колес? Многие ли из них сумели спастись? А многие ли умерли, выбрасываясь из поезда на полном ходу, спасаясь от обжигающих языков пламени?

Никто не сказал ни слова. Слова были лишними, и все равно не смогли бы выразить возникших чувств. Сергей вновь нажал на газ, вцепившись в руль побелевшими пальцами. Аня спрятала голову на Жениной груди. Даша тихо всхлипнула, закрыв ладонями лицо.

Горящий поезд исчезал вдали, уносясь в сторону Омска. Сколько душ он еще заберет с собой, нагнав другой поезд, или, еще хуже, домчавшись до самого вокзала… Поезд-призрак, привет из погибающего Медянска.

«Что случилось? — FV! Полное FV!»

Леха

Пылающий поезд отбил у него не то что охоту шутить, но и охоту вообще открывать рот. Не так он себе представлял эту поездку. Не бегством из родного города в траурном молчании, когда каждый замыкается в себе и борется с собственными страхами и сомнениями! Сейчас они должны были веселой толпой, балагуря и болтая о пустяках, подъезжать к санаторию, потом еще как минимум пол ночи провести на берегу Балаха у костра, говоря обо всем о чем угодно, но только не о смерти, не о FV.

А теперь… Получалось так, что они не едут отдыхать, а бегут, спасая свои жизни.

Он пытался пробудить в себе какие-то светлые чувства, убедить себя, что уже завтра, быть может, по телевизору или по радио они услышат о том, что в Медянске восстановлен порядок, и что не смотря на несколько десятков смертей, происшедших за эту ночь, ситуация под контролем. Он надеялся на это, но не верил. Горящий поезд, домчавшийся почти до самой границы Медянской области, говорил об обратном. О том, что в городе царят хаос и смерть. И что, быть может, утром они услышат по радио о том, что Медянска больше нет. Что неизвестный вирус за ночь убил все его население.

И что вирус уже в Омске, добравшийся туда на горящем поезде.

Будь ночь безлунной, они вполне могли бы не заметить поворота дороги, и так и улететь в возникший, вдруг, на пути Балах. Озеро, длиной в четыре или пять километров, и шириной как минимум в полтора, появилось перед ними будто широченное шоссе, или взлетная полоса военного аэродрома. Нет, космодрома из фантастических фильмов.

Сергей вовремя сбавил скорость, и прошел поворот, не отрывая взгляда от блестящей в свете луны поверхности озера. Ничто, ни малейшая рябь, не нарушали его покоя. Казалось, что Балах спит, утомленный за день рыбаками, то и дело достающих рыбу из его вод — из его тела, да ветром, лишь ненадолго переставшим гладить сонное озеро своей морщинистой рукой.

Картина была настолько спокойной и умиротворяющей, что за считанные секунды и «Голое безумие», и все, что с ним связано, остались далеко позади. Должно быть, тоже залюбовавшись прекрасным озером, и отстав от машины.

Наверняка в другое время девушки заохали бы и заахали, попросили остановиться, чтобы постоять на краю этой безмятежной красоты, но сейчас они созерцали ее молча. Созерцали и завидовали! Маленькому, по меркам Байкала, но гигантскому по меркам городских прудов, Балаху было не ведомо FV, «голое безумие», и порожденный ими страх. Санаторий с трудом виднелся впереди — темный, без единого фонаря, освещенный лишь луной. Во всем здании горела лишь пара окон, да и это было, по большому счету, удивительно, учитывая что стрелка часов перевалили одиннадцать, и устремилась к полуночи.

Самое время для какой-нибудь чертовщины!

А вдруг из дверей санатория им навстречу сейчас выбежит голый псих, протягивая вперед руки, словно зомби в дешевых ужастиках? Или в той комнате, в которой горит сейчас свет, они увидят кровавое месиво из изрубленных лопатой тел, лопата будет лежать поодаль, а в центре комнаты расположится престарелый кочегар, размозживший себе голову об угол стола. Или нет, вонзивший эту лопату себе же в живот.

Леху передернуло. Казалось бы, столько лет воспитывал в себе стойкость к виду крови, путем просмотра разнообразных жутиков, а теперь получается что вместо воспитания стойкости он как раз наоборот, развил у себя больное воображение и способность пугать самого себя!

— Нам туда? — спросил Сергей, и это были первые слова произнесенные за последний час, с того момента, как под ними промчался пылающий поезд.

— А тут больше некуда.

На другом берегу Балаха искрился огнями поселок Дзержинец. Собственно говоря, «искрился» — громко, очень громко сказано. В большинстве окон трех — и пятиэтажек горел свет, и не более того. Дзержинец не давал, да и не мог дать той яркой иллюминации, что характерна крупным городам.

«Город стреляет в ночь дробью огней…» — пел в свое время Цой, и пел, естественно, не про маленький поселок, а про крупный мегаполис вроде Медянска.

Однако несколько домов стояли практически на самом берегу озера, и свет их окон, отражаясь в спокойных водах Балаха, создавал впечатление той самой дроби огней, которой поселок пытался отогнать зло, затаившееся во тьме. Судя по тому, что свет в нем еще горел, а над домами не взвивалось пламя — у него это получалось. Кажется, FV еще не добралось сюда, а значит, не тронуло оно и санаторий.

Они подъехали к крыльцу санатория, постояли несколько секунд, озираясь по сторонам, и Сергей сдал назад, «устаканивая» машину в импровизированное место для парковки — под сенью плакучих берез.

— Ну что? — спросил он. — Будем выходить?

— Будем! — раньше, чем кто-то успел среагировать, ответил Женька. Не смотря на стресс последних нескольких часов, Леха отчетливо видел что он метит в лидеры, и, собственно говоря, вполне заслуженно. До сих пор Женька был единственным человеком, сохранившим способность трезво мыслить в критических ситуациях. — Не для того же мы сюда ехали, чтобы посмотреть на озеро и укатить обратно? Выбора у нас все равно нет.

Они вышли из машины. И вновь Леха подметил что все вышли настороженно оглядываясь, а Женька — как ни в чем не бывало. Как будто он знал, что здесь, в «Дзержинском» им не угрожает никакая опасность. Он же первым направился и к двери, своим примером вселяя уверенность в остальных.

— Ну? — позвал он замешкавшуюся Аню, и когда она подошла — обнял ее за плечи и увлек с собой. — Не отставай. Бояться тут нечего.

— Откуда ты знаешь? — не выдержал Леха. — Только потому что последние три часа у нас телефоны FV не выдавали? Потому что они вообще молчат?

— Нет. Просто я чувствую, что сюда эта зараза еще не доползла.

Не сказать, чтобы этот ответ его удовлетворил, но Леха, почему-то, поверил. Вот так, просто и сразу. Поверил в то, что FV они оставили позади, и что Женька каким-то образом это чувствует.

И в этот момент распахнулась дверь! Распахнулась рывком, и на секунду в Лехиной голове вспыхнули кадры из десятка боевиков и ужастиков. В них если кто-то вот так распахивает дверь, то оттуда либо выпрыгивает неизвестное науке существо, либо палит из обоих стволов ополоумевший сторож с двустволкой. Однако за дверью оказалась лишь женщина лет сорока, в наброшенном поверх домашнего халата плаще, и затаившимся страхом в глазах.

Несколько секунд она смотрела на шестерых молодых людей, кучкой стоявших перед дверью в санаторий, они, в свою очередь, на нее, и никто не решался заговорить первым. Первым сориентировался Леха…

— Елена Семеновна? — спросил он, шагнув вперед. Женщина вздрогнула, но тут же совладала с собой, видимо, узнав его голос.

— Да. А вы, наверное, Алексей.

Действительно, перед ними была главврач санатория, с которой он и разговаривал по телефону.

— Он самый. А это мои друзья. Можно войти?

— Пожалуйста, — с облегчением выдохнула она, отходя в сторону. — Я уж думала, что вы не приедете. Вы, ведь, из Медянска?

— Да. Какие оттуда новости?

— В том-то и весь ужас, что никаких! Я и вас-то уже не ждала, а тут смотрю, машина подъезжает. Я уже и не думала, что это вы… Просто посмотреть решила. Не ждать же тут, у моря погоды.

Она тараторила без передышки, радуясь возможности поговорить с кем-либо. Поделиться с ними своими страхами, рассказать о пережитом, и расспросить их, о том, что пережили они.

— Вот, возьмите ключи, — Елена Семеновна протянула им три брелка. — Комнаты рядом, на первом этаже, одна за другой… Чтоб далеко не ходить…

— А можно… — робко попросила Марина. — Можно нам комнаты на третьем? Там есть свободные?

Свободные? Санаторий, судя по всему, пустовал полностью.

— Можно, конечно, — немного опешила главврач. — Но… Вообще-то вы правы. Хоть в окна никто не залезет.

Она повесила выбранные ключи обратно, и протянула Лехе другие.

— Ну что, — бодро сказал он, раздавая ключи девушкам. — Дамы — в комнаты, наводить марафет. Остальные — в машину, за вещами. Вопросы?

Вопросов не было. Уже в дверях он услышал на лестнице топот, и молодой мальчишеский голос:

— Мама, это постояльцы?

— Я же сказала тебе сидеть в комнате! — цыкнула на него главврач.

Должно быть, это и был тот мальчишка-юморист, представлявшийся Джеком Торренсом. В тот момент аналогия с «Сиянием» показалась смешной. Тогда, но не сейчас. Не после горящего поезда, на всех парах промчавшегося под ними.

— Надо ее сейчас расспросить о новостях, — высказал общую мысль Женька. — Видели, как она напугана. Наверняка что-то по телевизору показывали. Ну, если в этой глуши телевизор есть. Или хотя бы по радио слышала.

— Расспросим. Меня больше интересует, чем можно тут пожрать? Время-то к полуночи, в санатории явно только она одна. Кормить нас явно нечем…

— Так у нас же с собой колбаса есть.

— Хороший ужин, ничего не скажешь…

— Лучше, чем ничего.

Комната главврача, она же — ее рабочий кабинет, также находилась не третьем этаже, прямо напротив отведенных им комнат. В целом санаторий оказался именно таким, каким Леха его себе и представлял. Старый, побитый, давно отслуживший положенный ему срок, и требовавший не просто ремонта, а чуть ли не полной перестройки. Старые, наклеенные еще в 80-х годах обои, высоченные потолки, под которыми спокойно можно было построить антресоли, на которых мог бы легко разместиться еще один номер. Разумеется, обои в некоторых местах были оборваны, шторы — не стираны с лета, в ванной комнате кое где отвалился кафель, а мыться в этой жутковатого вида чугунной ванне Леха не стал бы и за большие деньги, но каким-то непостижимым образом все это создавало какой-то странный, советский уют. Создавалось ощущение путешествия во времени, в прошлую эпоху, давно описанную в учебниках истории.

Быть может, в этом самом номере когда-то отдыхал Брежнев, а в холле отеля в окружении высших чинов партии смотрел по телевизору новости сам Андропов.

Такую романтику в состоянии понять далеко не каждый. Леха не раз убеждался в том, что его ровесникам, недавно закончившим институты и разбредшимся по различным коммерческим структурам, радоваться безграничным перспективам карьерного роста, гораздо приятнее было отдохнуть в фешенебельном отеле. Попариться в дорогой сауне, полежать в джакузи. Мало кто из них согласился бы пожить хотя бы несколько дней в месте, подобном «Дзержинскому». Никаких признаков цивилизации! Ни привычного спутникового телевидения, ни Wi-Fi, и ноутбуки приходится подключать к жутко медленному GPRS…

Для него же «Дзержинский» был раем. Ну, был бы раем, если бы не обстоятельства, при которых они здесь оказались.

Даша, полностью разделявшая его чувства, выглядела подавленной, но уже не настолько, как всего пол часа назад. Санаторий произвел впечатление и на нее. Но ничто сейчас не могло отодвинуть на задний план ее тревогу о тех, кто остался в Медянске.

— Пошли, — поторопила его она, побросав сумки и бегло осмотрев номер. — Не до достопримечательностей сейчас.

Все они должны были встретиться в холле, едва оставив вещи в номерах. Главврач санатория была первым человеком, встреченным ими за последние несколько часов, равно как и они были для нее весточкой из Медянска.

Елена Семеновна уже сидела в кресле, напротив старенького телевизора «Изумруд». Сын — шустрый парнишка, на вид лет двенадцати, расположился рядом с ней, и, казалось, с трудом удерживает себя на месте. Его глаза так и бегали, ни секунды ни задерживаясь на одном человеке. Сергей с Мариной уже сидели напротив нее. Марина так и не сняла ветровки, и сейчас зябко поеживалась, не смотря что в санатории было достаточно тепло. Спустя минуту появились и Женя с Аней… И стоило Лехе открыть рот, чтобы задать волновавший его вопрос, как Женька перебил его, не дав сказать и слова.

— Скажите, а чего тут можно поесть? На ужин мы, я так понимаю, опоздали.

Все без исключения непонимающе воззрились на него. Сам Леха, грешным делом, подумал, что от пережитого его друг повредился рассудком. У всех в голове только «Голое безумие», сейчас наверняка свирепствовавшее в Медянске, он же говорит о чем то абсолютно не важном. О еде! Какая тут может быть еда, когда там, возможно, и даже скорее всего, остались их родные и близкие! И его родные в том числе!

Поймав направленные на него взгляды, а может быть, почувствовав отвешенный Аней тычок локтем под ребра, он виновато пожал плечами.

— Ну, понимаю что не к месту. Понимаю, что не до того сейчас. Но есть-то хочется!

— В поселке есть круглосуточный магазин, — сказала главврач. — Можете съездить туда, прикупить чего-нибудь. Я бы вас угостила, конечно… Но, уж простите, нечем. Мы тут привыкли жить по распорядку. Завтрак, обед, ужин. После ужина столовая закрывается, повара расходятся по домам, а у нас только молоко до какие-нибудь пряники, чтобы на ночь перекусить, если захочется. Вам принести?

— Нет, нет! — замахал руками пристыженный Женька. — Потом, все потом…

Он тоже сел в кресло рядом с Аней, вновь пожав плечами в ответ на ее удивленный и даже рассерженный взгляд.

— Ладно… — проворчал Леха, — Если есть, пить, или делать что-то еще больше никто не хочет…

Он запнулся, почувствовав острую боль справа в груди. Как будто к его ребрам приложили дефибриллятор, и дали небольшой разряд. Рука сама дернулась к груди, но боль тут же ушла — должно быть, ущемление нерва. Рановато, вроде бы, в его-то двадцать четыре года. На секунду ему показалось что Женька как-то пристально и зло смотрит на него — должно быть, обиделся на его последние слова. Ладно, не в первый и не в последний раз они говорят друг другу что-то обидное. Друзья для того и нужны, чтобы напоминать друг другу о том, кто они на самом деле, чтобы не позволить заболеть звездной болезнью.

— В общем, Елена Семеновна, из города мы выехали часов в семь, и последнее FV застало нас уже в дороге, часов в восемь…

— Последнее что?

— FV… — удивленно ответил Леха. — Мы просто подметили, что все проблемы начинаются после того, как на телефоне высвечивается надпись: «FV».

— У меня ничего не высвечивалось…

— Как так? — он удивленно переглянулся с остальными. — Вы к «МедСоте» подключены?

— Ну да.

— И никакого FV?

— Никакого.

Это было странно. Впрочем, с одной стороны — логично, так как до «Дзержинского» «Голое безумие» пока не добралось, и это лишний раз доказывало его связь с появлением на сотовых FV. Но с другой — как объяснить, что это слово появлялось не на всех подключенных к «МедСоте» телефонах? Впрочем, разобраться в этом сейчас он и не надеялся.

— Странно… — пробормотал он. — Мы подмечали что приступы «голого безумия» у людей случаются в аккурат после того, как на телефоне FV появилось. Около восьми вечера, на трассе, оно, вдруг, накатило на нас всех. Чуть не убились на машине, а потом еще и у всех был повальный обморок! Что после этого творилось в городе, мы не знаем. Радио в машине почему-то не работало, сотовые как выключились, так больше и не включались. У вас здесь какая-нибудь связь осталась?

— Тоже почти никакой. С жутким хрипом и шумом ловится одна омская радиостанция. Там сложно что-то разобрать, слишком много помех, но по обрывкам фраз можно понять что со всем Медянском, целиком и полностью потеряна связь. Не берут ни сотовые, ни обычные телефоны. Радио — нет, телевидения — нет. Никакой связи!

— А я то думал, конец пришел только «МедСоте»…

— Если бы. Потом мы ухитрились поймать «Маяк». Он тоже ловится худо-бедно, временами пропадает, так как все радиостанции у нас вещали через ретранслятор в Медянске, который теперь молчит. Но из того, что удалось услышать по «Маяку», понятно что Медянск у них там — главная тема новостей. С городом нет связи. Что происходит в самом городе — неизвестно. Вроде как туда отправлены спасатели из МЧС, но и с ними нет связи. На подходах к городу обрывается любая связь. Вот она есть, а вот ее нет — словно ножом отрезало!

— А телевидение?

— Не ловится вообще ничего. Видимо все каналы вещали у нас через ретранслятор. Сами понимаете, спутникового телевидения у нас нет.

— Интернет?

— Откуда? Может у кого в поселке и был, но не у нас.

Леха вкратце пересказал все, что произошло с ними, чем тоже не слишком-то порадовал свою собеседницу.

— У меня в Медянске брат… — прошептала она, услышав о горящем поезде. — Мы еще вчера с ним созванивались, он сказал что в городе что-то странное творится, и он намеревается оттуда уезжать. Собирался в Омск, к армейскому другу.

Никто не проронил ни слова. Обошлись без традиционного «Я уверен, с ним все в порядке», или «Наверняка он ехал не на этом поезде». Потому как о том, сколько еще подобных катастроф произошло в самом Медянске и его окрестностях, страшно было и подумать.

И вновь никаких вестей, ничего нового. Елена Семеновна знала не больше их самих.

Женя

После почти часа сидения в холле санатория, при чем сидения бессмысленного, потому как ему было понятно сразу, что ничего путного они не узнают, Аня начала клевать носом. Она буквально засыпала на ходу, но не решалась сказать об этом. В конце концов, решался вопрос первостепенной важности, пусть и не имеющий решения.

Женя не понимал этого стремления как можно скорее узнать подробности катастрофы в Медянске. Что бы им это дало? Разве что стало бы еще страшнее. Страшнее за судьбу своих близких, да и за свою собственную. Ему самому вполне хватало знания того, что к Медянску опасно приближаться на пушечный выстрел, и что сейчас они в безопасности, пусть и жутко устали и проголодались.

Когда сын докторши, которого, как выяснилось, звали Максимом, тоже стал засыпать, она опомнилась и предложила всем разойтись по комнатам. Утро вечера мудренее. Хотелось бы в это верить, конечно… Как было бы здорово проснуться, включить телевизор, и услышать о том, что связь с городом восстановлена, что в Медянске погибли несколько сотен человек, а разрушения исчисляются миллионами долларов, но ситуация под контролем.

Разумеется, в идеале хотелось бы проснуться в собственной кровати, обнимая Аню, и обнаружить, что все события последней недели ему просто приснились. Но злорадный чертик в душе напоминал, что чудес на свете не бывает.

Хотя нет, не чертик. Чертов Бабай, напоминавший о себе в самые неподходящие моменты. Стоило Лехе отпустить в его адрес какую-то шпильку, как Бабай тут же вырвался из-под контроля, и у Лехи тут же сжалось в комок легкое.

«Да как он смеет?!!» — возмущался он, когда Женя «запихивал» его в самый темный уголок своего сознания, мысленно возводя вокруг кирпичную стену.

«Так и смеет!» — урезонил его Женя, уже окончательно смирившись с тем, что в его голове живет вредный и нахальный квартирант. — «Даже будь он не прав, я б тебе не позволил и пальцем его тронуть! Если мы станем крошить друзей в капусту, как только они нам обидное словцо скажут — на земле вообще никого не останется».

Только потом, запихнув Бабая так глубоко, что даже голос его стал едва различимым, Женя осознал что как и Бабай стал говорить о себе во множественном числе. Принял как факт, что Бабая ему не избавиться, и уже готов был принять и то, что избавляться от него он не слишком-то и хочет.

Какая-то часть его сознания любила это злобное и вредное второе «Я». Любила за то, что все эти годы Бабай жил в его тени, ютясь на задворках его сознания, появляясь как раз тогда, когда он был нужен. Ведь именно он спас его от воспитателя-извращенца. Он делал то, о чем сам Женя не раз думал, но никогда не смог бы решиться — убивал тех, кто по его мнению был лишним в этом мире. Старый пропойца, сломавший хребет коту… Не факт, что даже владей он тогда той силой, которую Бабай усердно скрывал от него — умением остановить сердце даже не приближаясь к жертве, он решился бы убить того старикашку. Нет, не убить — слово было каким-то неприятным. Ликвидировать.

Бабай же не боялся ничего и никого, и готов был вступить в бой с любым, кто покусился бы на их с Женей общие жизнь, здоровье и достоинство. Впрочем, нет, понятия о достоинстве у них все-таки немного разнились. По мнению Бабая смертью должно было караться любое нанесенное ему (то есть Жене, то есть им обоим) оскорбление. И не важно, высказано ли оно посторонним человеком, или лучшим другом. Бабай вообще отрицал понятие дружбы, вечно ожидая ото всех подвоха.

Застелив кровати в комнате, они с Аней повалились на них как подкошенные. Отдых в «Дзержинском» получался совсем не таким, каким изначально планировался. Не было романтики — ужина на берегу Балаха, попыток вдвоем поместиться на узкой кровати, чтобы потом так и заснуть, тесно прижавшись друг к другу, оставив открытым окно, чтобы холодный воздух осенней ночи вползал в комнату, и чтобы они так всю ночь и согревались теплом друг друга. Ничего этого не было. Аня, измотанная дорогой и поминутно поглядывавшая на свой сотовый — не включится ли он, и не появится ли на нем проклятое FV, предвестник новых бед.

Сам он, хоть и устал, по большей части физически, но заснуть сразу не смог. Слишком о многом хотелось подумать, и слишком о многом хотелось поговорить. Поговорить с самим собой…

Бабай вышел из-за разобранной кирпичной стены, за которую Женя упрятал его, чтобы тот вновь не попытался добраться до кого-то из его друзей. Вышел, поворчал, и растворился в сознании.

«Можешь мне кое что объяснить?» — спросил его Женя.

«Как в Москве, так чукча, а как в пустыне, так ЛЮДИ!» — проворчал тот, но больше для проформы, чем в самом сердился за то, что ему не дали запихнуть одно Лехино легкое в другое. — «Спрашивай!»

«Откуда ты взялся?»

Это было странно, разговаривать с сами собой. Вести настоящую мысленную беседу, задавая вопросы и получая на них ответы.

«А сам-то ты, откуда взялся?» — усмехнулся Бабай.

«Папа с мамой сделали!»

«Ну вот, и меня сделали они же. А если серьезно — не знаю. Сколько я помню себя, столько помню и тебя. Ты помнишь, как мы с тобой в детском саду играли?»

«Нет».

«А я помню. Ты к остальным детям не слишком хорошо относился. Считал их глупыми, недалекими… Тебе с ними скучно было. А я до того момента прятался у тебя в голове. Не помню, почему — мы же с тобой вместе росли, я тоже маленьким был, не все осознавал. Просто знал, что мне нужно скрываться. Что если меня увидят, узнают о моем существовании — будут проблемы. Ведь это не нормально, когда в одном теле живут два человека, пусть и столь похожие, как мы с тобой».

«Да уж», — усмехнулся Женя, пропустив мимо ушей слова об их похожести. — «Это действительно немного ненормально. Хотя, откуда нам с тобой знать, может быть у каждого в голове живет вторая личность, а они о ней, как и мы с тобой, помалкивают, чтобы в психушку не загреметь».

Бабай рассмеялся вместе с ним. Слышать в своей чужой смех было еще более странным, нежели говорить со своей второй личностью.

«Нет, вряд ли. Мы бы их почувствовали».

«Еще и этого я не понимаю. Если мы с тобой, как ты говоришь, одно целое…»

«…А так и есть!» — вставил Бабай.

«…Если мы с тобой — одно целое, то почему ты можешь, как ты говоришь, заглядывать в души людей, можешь сдирать с человека кожу даже не прикасаясь к нему… В общем, много чего можешь, а я — нет?»

«Я тоже об этом думал, правда, еще в детстве. Я видел, что ты не можешь и половины того, что могу я, в то время как мы с тобой — одно живое существо, пусть и с двумя сознаниями. Знать я этого, конечно, не знаю, но предположения у меня есть. Допустим, ты — правша. Но если тебе отрезать правую руку, то хочешь — не хочешь, а научишься все делать левой! Так и со мной. В детстве ты бегал, прыгал, играл — развивал навыки управления собственным телом. Я же прятался у тебя в голове, старался не показываться, но должен же я был себя чем-то занять? Я учился управлять разумом».

«Почему я этого не помню? Никаких провалов в памяти, как в последние годы».

«А ты, как я вижу, вообще ничего не помнишь! Сначала я прятался днем, а ночью, пока ты спал, учился делать все то, что умею сейчас. Учился двигать предметы силой мысли, заглядывать в души и много чего еще. А потом… Странно, что ты этого не помнишь. Тебе было года четыре, когда я решил тебе показаться. Там, в детском саду, ты был таким свободолюбивым, таким непосредственным, что я подумал: этот не сойдет с ума, поняв, что в его голове живет кто-то еще. И оказался прав. Сначала ты, естественно, испугался. Потом заинтересовался. Потом выяснилось, что мы с тобой легко можем играть вместе, и что это нравится нам обоим. Ты учил меня управлять нашим телом, я — управлять нашим разумом. И могу тебе сказать, что у меня это обучение получалось гораздо лучше, чем у тебя».

Бабай снова рассмеялся, и Женя, вопреки всякой логике, рассмеялся вместе с ним.

«Я этого не помню! Как и многие воспоминания из детства это стерлось из памяти».

«Думаю, что не само стерлось, а ты его стер. Тот случай с твоим воспитателем был для тебя шоком. После него я несколько раз пытался с тобой заговорить, но ты отгонял меня, запихивал вглубь, как сделал это сейчас».

В голосе Бабая звучала обида, и это было бы смешно, если бы не было так грустно. Женя не мог даже представить, каково ему было тогда. Каково это, прятаться всю свою жизнь? Прятаться даже не в подворотнях, спасаясь от кого либо, а в собственной голове, которая вроде бы и твоя, а вроде бы и нет.

«Извини…»

«Да брось ты! За что извиняться, когда ты этого даже не помнишь? Так вот… Ты же вспомнил, что любил играть за верандой, где этот извращенец тебя и встретил? А с кем ты там играл, ты не помнишь? Ведь не один же?»

«С тобой?»

«Естественно! С кем же еще? Кто бы видел нас со стороны! На земле сидит мальчик, и задумчиво смотрит на свою руку, то сжимая, то разжимая кулак! Мне первое время это было так интересно, ведь до того я ни разу не пытался управлять нашим общим телом! Не во сне же я это буду делать? А тебе очень нравилось видеть с закрытыми глазами… Поднимать в воздух камешки у тебя так ни разу и не получалось, но вот поднять самого себя ты мог!»

«Даже не верится. Видеть с закрытыми глазами? Это как?»

«Ну, не совсем видеть… Видеть мы можем только людей. Ощущать направление, в котором они находятся, узнавать их, и чувствовать их эмоции. Попробуешь потом!»

«Ты говорил, что у тебя есть предположения, по поводу того, почему я всего этого не умею. Пока ты высказал только одно».

«А что, оно не кажется тебе логичным? По-моему — вполне. У человека, лишенного слуха, лучше развивается зрение. У лишившегося одной руки лучше начинает работать другая. У меня, лишенного тела, остро отточился разум. Но ладно, вот тебе вторая гипотеза, хотя она не так уж и сильно отличается от первой. Мне просто было нечего делать! Ты запер меня, а потом я, хоть и сумел выбраться, все равно опасался вновь заговорить с тобой. Тела у меня не было, и мне оставалось лишь наблюдать за происходящим вокруг, да оттачивать свое мастерство во владении разумом. Мне кажется, если тебя запереть на двадцать лет в библиотеку, в которой все полки заставлены только книгами по высшей математике, то спустя уже лет пять ты не только будешь знать все, что в них написано, и многократно проверишь все теоремы на практике, но и изобретешь десяток своих, ранее неизвестных науке.

В общем, мне кажется что верны обе гипотезы, что имело место и то, и другое».

«Может быть… Я, правда, совершенно не помню тебя в своем детстве».

«Но я был там, можешь мне поверить. Мы с тобой быстро стали друзьями… Еще бы нам не подружиться, такая дружба крепче солдатской! Солдаты вынуждены проводить время вместе, в одной воинской части, а мы с тобой — в одном теле. Мы с тобой сидели за той верандой, говорили, учили друг друга пользоваться нашими общими возможностями. Иногда туда заглядывали другие дети, и мы прогоняли их, чтоб не мешались. Это-то помнишь? Как пугал их Бабаем? Приелось же тебе это имечко, а? В детстве ты меня по-другому называл».

«Как?»

«Второй Женя!» — Бабай рассмеялся. — «Мы думали, что мы с тобой братья-близнецы! Круче сиамских! Мы — не сросшиеся, мы вообще не разделившиеся! Ты ко мне так и обращался: „Второй Женя, а покажи мне то-то и то-то!“»

«Мне имя Бабай все же нравится больше».

«Мне, если быть честным, тоже! В детстве ты меня так представлял всем тем, кто к нам за веранду заглядывал. А если дети не верили, что вон там, в кустах, Бабай засел, ты просил меня или кинуть в них камушком, или просто легонько приподнять их и встряхнуть! А от себя я добавлял им еще и мысль — вкладывал ее им в голову. Что о том, что они увидели, они не должны никому рассказывать! Взрослых мы с тобой не пугали — им что-то внушить гораздо труднее, и мы боялись что если кто-то узнает про меня, нас могут разлучить. Разделить, как сиамских близнецов».

«А когда ты чуть не убил Аню, это ты ей вложил в голову мысль, что ей все это померещилось?»

«Что ты! Нет, конечно! Мог бы, ей что-то внушить достаточно легко, но я этого не делал. Хотел показать тебе, насколько ее легко убедить, пользуясь одними лишь словами! Убедился?»

«Убедился. Но поверила она не потому, что так глупа, как ты хочешь ее выставить, а потому, что хотела поверить. Искала любое объяснение случившемуся, кроме того что во мне живет злобный Бабай, который сначала чуть ее не убил, а потом вернул к жизни».

«Ладно, ладно. Не о ней речь. Хоть я все равно не понимаю, что ты в ней нашел. Когда все это кончится, я научу тебя заглядывать в души, и ты увидишь все то, что вижу я. Она пустая! У нее очень бедная душа, и все, что она умеет делать — это мило улыбаться и строить глазки! Даже о том, что такое смерть, она задумалась только сегодня!»

«Ты умеешь читать мысли?»

«Мысли — нет. Чувства и характер. Характер — это то, что осело на душе. Чувства — то, что вертится вокруг нее. Их легко увидеть, я тебя научу».

«А скажи-ка мне, чего ты сейчас-то вылез? Почему когда мы с тобой повзрослели, ты вновь не попытался заговорить со мной, как в детстве? Почему именно сейчас? И какого черта ты раньше оттеснял меня, и убивал выведшее меня из себя быдло? Ты, ведь, их убивал?»

«Убивал. Они выводили из себя не только тебя, но и меня! И поскольку я знал, что ты на это никогда не решишься, то сам брал дело в свои руки».

«Как ты их убивал? Как того извращенца-воспитателя?»

«Нет, не так мучительно и не так долго. Хотя с моей подачи даже у самых отъявленных маразматиков перед смертью вновь просыпался разум. Я вел их до дома, чтобы это не выглядело какой-то загадочной смертью. Мне, ведь, не нужно даже подходить близко — я чувствую человека на расстоянии в десяток метров. Главное — хорошо запомнить его, и тогда свободно можно делать с ним все, что угодно прямо через стены дома. Как правило они у меня умирали в своих же постелях… А ты все выискивал в новостях сообщение об убийстве! Какое там убийство — смерть от старости. Доковыляла старая сплетница домой, успела рассказать дочке, которой она надоела хуже горькой редьки, о том, какая нынче молодежь пошла, как она в автобусе с каким-то пареньком поцапалась, легла на кровать, и больше и не встала. Инфаркт. А что морда у нее перекошенная, так это бывает — болезненный инфаркт! Никому, ведь, и в голову не придет, что я просто ее сердце по ребрам размазал!»

«Я не хотел убивать никого из них!»

«Да ну? А того живодера, который кошку палкой дубасил? Не вмешайся я, ты бы его так там, на остановке, ногами и запинал. И сел бы потом лет на пять — семь! А так — естественная смерть. Остановка дыхания! Никто, ведь, не знает, что я его семь раз душил до посинения, и семь раз позволял ему вновь немного подышать. Он у меня не один раз умер — целых семь».

Женя ненадолго замолчал, обдумывая услышанное. Нет, даже не услышанное, а саму реакцию на него. А именно — никакой реакции. В душе не всколыхнулась волна протеста, не появилось ненависти или отвращения к Бабаю, за то, что тот так жестоко убивал старых маразматиков и пропитых алкашей, в сущности, безобидных. Не возникло ненависти и к себе — за то, что позволял жить такому чудовищу. Разве что радость. Радость от того, что мертв старый живодер, что отдал Богу душу дед, отдавивший ему ногу и еще и заявивший что виноват в этом он сам.

Вроде бы и ненависти к ним он не испытывал, разве что только презрение. Разве ж они виноваты в том, что под конец жизни лишились остатков разума? Или что тяжелая, беспросветная жизнь, заставила их искать истину на дне бутылки?

Хотя нет, все же виноваты. В этом они с Бабаем сходились во мнении — в том, что человек обязан оставаться человеком, не скатываясь до уровня животного, чего бы это ему не стоило. Но в любом случае, была ли их вина в том, что они перестали походить на людей, или нет — они заслуживали смерти. Просто потому, что своим присутствием отравляли жизнь другим. Быть может, не такой мучительной, а быстрой и безболезненной? Может быть… А может быть и нет!

«Все равно, лучше бы ты раньше объявился».

«Боялся, что услышав в своей голове чужой голос, ты пойдешь к психиатру».

«Я и так к нему скоро пошел бы! Уж лучше голоса в голове, чем отключки на несколько часов, во время которых ты, оказывается, для моего же блага устранял всякое чмо и быдло!»

«Не подумал!» — рассмеялся Бабай.

«Думай в следующий раз!» — без какой либо злости ответил ему Женя. — «Так чего сейчас-то объявился?»

«Помощь тебе моя нужна, вот я и решил, что пора показаться. Без меня ты из всей этой заварушки с FV не выберешься! Вот я и подумал, что самое время вмешаться. Особенно когда увидел несущийся на тебя грузовик!»

«Ты спас Марину…»

«Не я, ты! Ты его остановил, я и не думал, что ты такое можешь. В детстве у тебя с трудом получалось камушек-то в воздух поднять, а тут — на тебе, перевернул ЗИЛа… Ну, хотя, если быть честным, помог я тебе немного».

«Спасибо. Действительно самый подходящий момент выбрал, чтобы проявиться. Хотя в тот момент, когда Леха с Сергеем поубивать друг друга решили, мне показалось, ты мне тоже помог».

«Ну, было малость. Поддержал тебя чуток. Ускорил, усилил…»

«А вот Аню ты зря!»

«Зря, зря!» — передразнил его Бабай. — «Вот подожди, закончатся все эти заморочки с FV, сам в ее душу заглянешь, и сам меня попросишь ее прирезать. А я откажусь! Скажу: „Давай-ка сам! Я тебе раньше предлагал? — предлагал. Ты отказался? — отказался. Вот теперь и выкручивайся!“ Посмотрим, что ты мне тогда скажешь!»

«Тебе только волю дай, ты пол мира прирежешь!»

«Да! И остальной половине от этого станет только легче!»

Да уж, с этим трудно было поспорить. Наверное, они с Бабаем действительно были братьями-близнецами, уж больно схожи были их представления о мире. Женя, порою, тоже думал о том, как было бы здорово сократить население земного шара на половину. Хотя от дальнейшего развития этой мысли его удерживала другая: что, если сокращать население планеты будет кто-то другой? Не попадет ли он тогда в ту половину, от которой надлежит избавляться? Бабая эта проблема, похоже, ничуть не волновала.

«А о FV ты что-нибудь знаешь? Может быть, тоже чувствуешь что-то, чего пока не научился чувствовать я?»

«Вряд ли. Я чувствую людей, они для меня — открытая книга. И когда накатывает волн… я не знаю, как еще назвать то, на что телефоны выдают свое FV, я чувствую как что-то в людях меняется. Меняется бесповоротно, не уходит вместе с волной. Но что такое эта волна — я понять не могу?»

«А на нас она действует?»

«Нет. И сразу тебе скажу, я не знаю ни почему на нас она не оказывает влияния, ни что она меняет в остальных. Не знаю!»

«Та девочка в автобусе говорила, что это зло, которое пришло сверху, и теперь расползается. Кажется как-то так…»

«Девочка?» — переспросил Бабай.

«Настя. Голубоглазая маленькая прелесть. Помнишь, когда мы возвращались домой, после того старика, что нам ногу отдавил?»

«Не помню… Я… Я как будто отключался на час, или около того. Как мы убивали маразматика — помню. Потом… Потом не помню!»

«Кажется, провалы в памяти есть у нас обоих!» — отшутился Женя. — «Не важно, долго объяснять. Понять бы, что она имела в виду, при том, что сама толком не понимала».

Бабая известие о провалах в его памяти, кажется, задело за живое. Видимо до сих пор такого не случалось. Про себя Женя отметил две любопытные вещи, во-первых, их с Бабаем память не была общей, а значит он мог скрывать от него свои мысли и чувства, равно как и сам не знал, о чем думает его близнец, сидя запертым в дальнем уголочке его сознания. Иногда чувствовал его эмоции, когда Бабай ощущал сильную злость или радость, и, скорее всего, он точно также чувствовал его настроение. А во-вторых, почему-то Бабай не видел Насти, называвшей его не иначе как «злом у него внутри». И не была ли причиной этого сама Настя, каким-то образом, быть может, сама не осознавая этого, блокировавшая его, запиравшая внутри Жениного сознания гораздо глубже, чем мог это сделать он сам?

«Ладно, давай спать, что ли?» — предложил Женя. — «Поглядим, что день завтрашний нам готовит…»

«Уже сегодняшний», — недовольно буркнул Бабай. — «За полночь уже давно перевалило».

Аня спала, негромком посапывая во сне, лежа боку и обернувшись одеялом так, как умела это делать только она. Голые ноги, зато ухо укрыто! Он наклонился над ней, поцеловал в щеку, легонько коснулся губами Аниного плеча, провел ладонью по волосам.

«И что такого ты видишь в ее душе?» — спросил он Бабая, и не надеясь услышать ответа.

«В том-то и дело что ничего!», — проворчал он в ответ. — «Пуста, как бочка из-под пива. Аромат остался, а пить уже нечего. Лучше задумайся, и скажи мне… Нет, лучше скажи самому себе! Ты ее действительно любишь?»

Женя счел за благо промолчать. Он не знал ответа на этот вопрос.

Марина

Она проснулась рано, не было еще и восьми часов. Проснулась от того, что ребенок в животе начал двигаться, легонько толкая ее изнутри своими ножками. Или ручками? Толчки были достаточно чувствительными, и, положив руки на живот, от чего дочурка тут же успокоилась, Марина подумала, а не рановато ли ребенку ТАК пинаться, когда беременна она меньше трех месяцев? Впрочем, доктор сказал, что все нормально, а значит нужно только радоваться, что дочка растет акселераткой, и стала такой подвижной уже на десятой неделе…

Дочка успокоилась, и Марина встала с постели, потягиваясь. Сергей спал как сурок, и, как она успела убедиться за проведенное вместе время, разбудить его мог только артиллерийский залп под окном. Хотя, чтобы уж со стопроцентной гарантии, пальнуть бы следовало прямо у него под ухом.

Марина на ощупь нашла на тумбочке очки, и как была, обнаженной, подошла к приоткрытому окну. До чего, все же, приятно находиться в такой глуши, где напротив твоего дома не возвышается стена соседнего, за одним из окон которого вполне может стоять какой-нибудь извращенец с биноклем. Здесь посторонних взглядов можно было не бояться — окно номера выходило на озеро, безмятежно сверкающее в лучах только что взошедшего солнца. Ну а если проснется Сережа… Его взгляд посторонним считаться не может…

Стоять у окна, чувствуя, как тянущая из него прохлада холодит кожу, было настолько приятно и легко, что в памяти даже не сразу всплыли события вчерашнего дня. «Голое безумие», FV, множество смертей и горящий поезд, проносящийся под мостом.

Марина закрыла глаза, прогоняя это воспоминание. Это было вчера. Это уже в прошлом, как и все остальное. Сегодня новый день! Под этим ярким солнцем, на берегу этого озера, не может существовать зло! Сюда не может добраться FV. Не может, и не доберется! Не тронет ни ее саму, ни ее еще не родившуюся дочку.

Что-то было не так. Как-то непривычно, не так как раньше. Не так как вчера!

Марина не сразу поняла, что именно, а потом, осознав, не сразу смогла заставить себя мысленно произнести это слово еще раз.

Дочка!

Ничего! Страшные образы, ставшие уже привычными за последние несколько дней, не появились. Она набралась смелости, зажмурила в глаза, и мысленно произнесла еще одно заветное слов: «ребенок».

Вновь ничего.

FV ушло! Или, может быть, просто-напросто они вырвались из его сетей. Покинув Медянск, покинули зону, зараженную этим вирусом, облучаемую этими волнами, или чем-то еще! Здесь и сейчас его больше нет!

То-то дочка так зашевелилась сегодня утром, должно быть танцевала от радости, что FV больше не давит на нее! Марине и самой хотелось пуститься в пляс! Хотелось разбудить Сергея, покрыть его лицо поцелуями, обнять так крепко, как она только сможет, и когда он обнимет ее в ответ — прижаться к нему, и еле слышно прошептать ему на ухо: «Ты скоро станешь папой!»

Сотовый, лежавший на тумбочке, вдруг завибрировал, отчего сердце Марины остановилось. Но нет, вслед за гудением полилась и музыка, а взяв его в руки Марина увидела на экране мамину фотографию. Ей звонила мама!

— Мама! — крикнула она, от чего Сергей буквально подскочил в постели. Но в порыве радости это совершенно ее не волновало. Пора просыпаться! Пора радоваться жизни! FV больше нет! — Мама, ты как?

— Нормально! — раздался в трубке родной голос. — А как ты? Все в порядке?

— В полном! Мы в санатории, как и планировали! Я хотела тебе позвонить, но телефоны не работали! Где ты?

— В Новосибирске, в гостинице. С нами все в порядке, только отец… Отец руку сломал. Врачи говоря. Перелом легкий, все обойдется.

Динамик сотового был достаточно громким, Марине даже пришлось немного отстранить телефон от уха, чтобы не оглохнуть, и Сергей прекрасно слышал практически каждое слово. И с каждой секундой все шире и шире расплывался в радостной улыбке.

— Что случилось? Как вы добрались?

— Мириша, давай я тебе потом все расскажу. Сейчас отца в больницу повезем, гипс накладывать, да и денег на телефоне нет. Все потом, ладно?

— Ну хоть в двух словах, мама! Что творится в Медянске?

— Кошмар, Мариш, — разом растеряв всю звеневшую в голосе радость, ответила она. — Полный кошмар! Нам повезло, что мы быстро сориентировались. Когда накатило, и все попадали без сознания, мы как только очнулись, не стали даже вещи собирать. К черту вещи, живыми бы остаться! Побросали в сумки документы, и к Михалу Дмитричу! Он же один живет, и машина у него… Он нас и забрал… По дороге в аварию попали, там отец перелом свой и заработал. Но все в порядке… Это если вкратце. Давай потом поговорим, когда увидимся. По телевизору говорят что завалы разбирают, что скорее всего через пару дней в Медянск можно будет вернуться. Если наш дом, конечно, цел…

— Мама, плевать на дом! — в порыве радости крикнула Марина. — Главное, с вами все в порядке!

— Все, Мариша, давай. Созвонимся потом, как только поймем что можно возвращаться.

Она положила трубку, и сделала именно то, о чем думала минуту назад. Бросилась к Сергею, обвила руками его шею, и прижалась к нему так крепко, как только могла.

— Ты все слышал?!!

— Слышал! — он повалил ее на кровать, и сел рядом, держа ее ладони в своих. — Мобильники работают, связь восстановлена. С твоими родителями все в порядке! Сейчас, своим позвоню!

Он сделал попытку встать, но Марина удержала его, и сама рывком села на кровати, обняв его и положив голову ему на плечо. Ее переполняла радость. FV ушло! Теперь все будет в порядке! Теперь можно и сказать ту главную новость, которую она так долго носила в душе.

— Сережа… — прошептала она, щекоча губами его ухо. — А ты скоро станешь папой!

Он стремительно повернулся к ней, и несколько секунд пристально смотрел ей в глаза, а потом расплылся в улыбке.

— Насколько скоро?

— Через шесть с небольшим месяцев!

— С ума сойти! Так вот почему тебя подташнивало по утрам! И давно ты это знаешь?

— Чуть больше недели!

— И ты молчала?

— Сначала хотела сюрприз сделать. А потом началось все это… Как-то даже говорить об этом было страшно. В своем-то будущем уверенности не было, не то что… Ну, ты понимаешь!

— Понимаю…

Она попыталась подняться, но теперь уже он повалил ее на кровать, сам вытянувшись рядом.

— Мальчик? Девочка?

Его пальцы пробежали по телу Марины от груди до пупка, и там, развернувшись в теплую и ласковую ладонь, легли на живот.

— Девочка! Егоза та еще!

Еще несколько минут они лежали рядом, крепко прижавшись друг к другу. Только он, она, и их малышка, все остальное было не важно. Пение птиц за окном было фоном. Страшные события ушедшего дня были прошлым. Важно было лишь то, что они — семья! Семья из трех человек.

— Ты рад? — спросила, наконец, Марина. Она и не сомневалась в ответе, просто… Просто не знала, что сказать еще.

— Безумно! Даже слов не нахожу! Думаю, вот, что теперь делать…

— А что теперь делать?

— Ну, во-первых, теперь я каждый день буду делать дома уборку. Никакой пыли! Ни малейшей пылинки! Никаких теперь вин, даже самых лучших, и даже по праздникам! Каждый, кто рискнет закурить в твоем присутствии, должен будет съесть свою сигарету! И с работы ты, наверное, должна будешь уволиться!

— Сережа, я еще только на втором месяце!

— Ну и что! Зарабатываю я прилично, а у тебя на работе вон какие ужасы в последнее время творятся! Нет, ты будешь сидеть дома, писаться зеленью, и наслаждаться жизнью!

— Ну хорошо! — рассмеялась Марина. — Да будет так! А сейчас вставай и звони своим. Я думаю, что с ними тоже все хорошо, но будет лучше, если об этом ты узнаешь от них. Заодно, пусть по крупицам, но соберешь какие-нибудь новости, что в городе творится…

А в городе творился кошмар. С Сережиными родителями тоже все оказалось в порядке, и даже более того, не смотря на то, что покинуть Медянск они не то что не успели, но даже и не попытались, логически рассудив, что при том ужасе, что творился на улицах, в своих четырех стенах будет все же безопаснее, у них обошлось даже без бытовых травм.

— Практически сразу, как ты мне позвонил, — говорил Сережин отец, Александр Петрович. — Началось полное сумасшествие. Строго говоря, оно началось и до этого, но после твоего звонка стало и вовсе полным. Мать кричит мне что во дворе драка, что два мужика пытаются друг другу в горло зубами вцепиться, и тут я чувствую, что падаю. Все как-то поплыло, поехало. Я к ней, успел подхватить, и мы вместе упали на пол. Без сознания были минут десять, не знаю точно, не засекал. Потом очнулись — все в порядке, при чем с обоими. Никаких намеков на агрессивность, на желание раздеться — в общем, вирус перешел в совершенно иную стадию. И, скажу я тебе, эта стадия была похуже предыдущих!

Трухачев старший, отставной майор ВДВ, рассказывал спокойно, подпуская в свой рассказ минимальное количество эмоций. Делился информацией, а не выплескивал ужас от пережитого. И от звуков его голоса становилось еще спокойнее, все сильнее в душе Марины укреплялось чувство, что самое страшное позади.

— Сначала хотели, как ты и сказал, выбираться из города, но стоило только раз глянуть в окно, как это желание отпало начисто. Аварий — хренова туча. Без чувств падали все — кто шел, кто ехал, кто стоял у плиты. Смотрю, «Волга» в столб влетела, «Жигуленок» перевернувшийся лежит. И это во дворах! Что творилось на трассе — вообще подумать страшно. Где-то вдалеке виден столб дыма — что-то горит. Я как представил, что во всем городе творится — решил, что из дома не выйду вообще, пока все это не закончится. Тут самое страшное, что могло случиться — это то, что мы могли с ума сойти, но это могло произойти и в дороге. От этого, ведь, не убежишь?

Еще боялись пожара, но опять же, дом кирпичный, весь не заполыхает. А как в окно выгляну, смотрю, там — горит, там — горит. Представляешь, сколько водителей заживо сгорели на дорогах? В общем, решили остаться дома. И ведь Бог миловал, в нашем доме ничего не загорелось. Не повезло тем, у кого газ был подведен. По телевизору передавали, что по всему городу взрывы гремели. Как минимум, десятка — двух домов больше нет в принципе. Разнесло по самый фундамент…

Связь тоже отрубилась вместе с нами. Ни телефона, ни радио, ни телевизора. Что происходит — могли судить только по тому, что видели из окна. Минут, наверное, через пол часа, накатило еще раз. Но мы к этому готовы были, сидели на диване, чтобы ни обо что головой не стукнуться. Когда очнулись, первое что бросилось в глаза — столб дыма через пару домов от нас. Утром в новостях сказали что там милицейский вертолет упал. Где-то часа через два снова теряли сознание. Город к этому моменту как будто вымер. Все или разъехались, кто успел, или сидели по домам, как мы. Повсюду пожары, но никто их не тушит. Пожарники боятся из гаража выехать, чтоб по дороге не отключиться, или, еще того хуже, не отключиться стоя в огне. Если пожар начинался в одной квартире, и его не тушили за несколько минут своими же силами — полыхать начинал весь дом. Кое где до сих пор горит, хотя Медянск теперь похож на муравейник. Кругом солдаты, медики, пожарные. МЧСовцев в городе больше, чем жителей! Всем страшно, но вроде бы с ночи ничего больше не происходило.

— А связь давно восстановили? — спросил Сергей.

— А черт ее знает, восстанавливал ли ее кто, и почему она отключалась. Домашний телефон не фурычит. Телевизор и радио включились часа два назад — благо, что электричество не отключалось. Хотя, это нам так повезло — в новостях говорят что во многих районах обрыв линий электропередач. А сотовые мы как-то и проверить не додумались, рассудили, что раз домашний сдох, то и сотовый наверняка скончался. Мы вообще их в руки брать боимся. Ты заметил, что каждый раз перед тем, как все в обморок выпадали, мобильники, которые все это время молчали как мертвые, начинали жужжать, а потом на экране появлялось FV.

— Заметили, пап… Вот только мы сознание теряли всего один раз, после чего телефоны умерли, и до утра признаков жизни не подавали.

Поговорив с отцом еще минуты две, затребовав маму, и расспросив еще и ее, Сергей все-таки отключился, лучась радостью.

— Отец считает что это еще не конец. Что все это — подготовка к чему-то, и что дальше будет хуже. Мама в это не верит, но его послушает, поэтому они сейчас собирают вещи, и через пару часов, если опять в обмороки падать не начнут, уезжают из города.

— Ну и пусть уезжают, если им так спокойнее будет! — воскликнула успевшая одеться Марина. — А я твердо знаю, что все позади. Я это чувствую, понимаешь? Все плохое, что могло произойти, уже произошло, и теперь жизнь будет постепенно налаживаться. И наладится!

Она не могла объяснить своей радости и переполнявших ее чувств. Не смогла бы объяснить, даже если бы захотела, что все плохое кончилось просто потому, что теперь она снова может и вслух и про себя произносить заветные слова.

«ребенок»

«дочка»

«мама»

«папа»

И больше никакого FV! Больше никаких чудовищ, бродящих вокруг нее, и с каждой минутой побирающихся все ближе. Маленьких, от силы полуметровых, но смертельно опасных. FV ушло, и она это знает точно, потому что больше не чувствует страха.

— Пошли остальных будить, порадуем новостями!

Леху с Дашей будить не пришлось — на стук в дверь им открыла одетая, вполне выспавшаяся Даша, глаза которой буквально светились от счастья.

— Вы уже тоже все знаете, да? — спросила она, едва открыв дверь, и взглянув на них. — Вижу, что знаете. Мобильники заработали, Лешка радио поймал. Половины радиостанций в эфире нет, но это уже что-то. И все только и говорят что о Медянске. Погибших сотни, если не тысячи, но все налаживается!

— Знаем, знаем! — воскликнула Марина, обнимая подругу. — С родителями-то созвонились?

— Созвонились! Мои — на пути в Хабаровск. Лешины в Новосибирске, в гостинице. Переждут там день, и решат, ехать ли дальше, во Владивосток, или возвращаться в Медянск.

Леха сиял, как начищенный пятак, и Марине пришла на ум неприятная, темная мысль: «А не сменилось ли „Голое безумие“ новым проявлением, „Ярым оптимизмом“ или „Заводным счастьем“?» Однако мысль эта пропала, стоило им, уже вчетвером, постучаться в комнату Жени. Он открыл сонный, едва продравший глаза, и видимо с трудом понимающий, где он находится. И почему-то от его взгляда у Марины засосало под ложечкой. Каким-то чужим, незнакомым был этот взгляд, да к тому же тяжелым. Словно свинцом налитым.

— Не будите, да не будимы будете! — буркнул он, видимо, на автопилоте. Но увидев перед собой четыре счастливые физиономии, тут же проснулся. — Что, новости какие-то?

— Не какие-то, а радостные!

Аня тут же стала набирать номер мамы. Женя промедлил несколько минут, сначала расспросив у них все, что они знали, чем вновь удивил Марину. Что-то в нем изменилось за эти дни, прошедшие под знаком FV. Он и раньше был прагматиком, с процессором, заложенным в мозг, но даже за ним такого раньше не наблюдалось. Где-то в Медянске его родные, и неизвестно, все ли с ними в порядке, а он же, вместо того чтобы как все остальные тут же броситься к сотовому телефону, первым делом выясняет подробности того, что узнали все они.

Сейчас он больше походил на робота, чем на человека. Или на солдата, этакого сына полка, который в армии с детства, и не представляет себе другой жизни. Который после боя сначала размечает на карте, какую территорию удалось отвоевать, и сколько высот занять, и только потом интересуется потерями. Какой ценой удалось занять эти высоты.

По весне этого года Даша предложила ей и Ане, чисто женской компанией отправиться в сауну, отметить восьмое марта. Мол, праздник наш, женский, и мы хотим отдохнуть, а не радовать весь день взгляды мужчин своей природной красотой. Предложение с восторгом было принято, при чем как женской половиной их компании, так и мужской. Парни отправились в один номер пить пиво и говорить о футболе и борьбе, а девушки — в другой, чтобы поговорить, естественно, о парнях. И естественно о своих.

Слово за слово, шутка за шуткой, и Аня, после третьего стакана пива, заговорила о Жене.

— Наверное, за это я его и люблю, — говорила она. — За его непохожесть на других. Но иногда он кажется мне каким-то странным. Вот мы оба с ним бухгалтеры, но почему-то я не могу мыслить одними цифрами, так как он. Он вроде бы нормальный человек… Да о чем я, вы его тоже не первый год знаете. Бывает веселым, бывает, что злится. Но у него какой-то другой образ мышления. Он все пытается делить на белое и черное, верное и не верное, и уходит глубоко в себя, если не может в чем-то определиться, отнести что-то к той или иной категории. Первый раз такого человека вижу!

— Действительно, — рассмеялась тогда Марина. — Я уверена, что именно за это ты его и любишь.

Тогда они посмеялись над этим, и, вроде бы, забыли. Не забыла, наверное, одна Аня, которой с Жениными странностями приходилось не только мириться, но и жить. И теперь, вот, Марина сама задумалась, как же мало она знала о нем… О человеке, которому в минуту отчаяния доверила свою жизнь, или, вернее будет сказать, свою смерть.

Как же легко он тогда ответил ей, что сможет ее убить, если…

Если со мной что-то произойдет… Обещай, что… Что поможешь мне уйти.

А как легко ей дались эти слова, обращенные к нему! Смогла ли бы она также легко попросить у Сережи прекратить ее мучения, если… Если что-то произойдет? Нет, не смогла бы. Почему-то она знала, что с подобными просьбами обращаться нужно именно к Жене.

Где-то в груди вновь проснулась смутная тревога. В живот заворочалась малышка, получившая от нее порцию беспокойства. Прославленная женская интуиция пыталась что-то сказать своей хозяйке, но то ли не могла сформулировать, то ли… То ли это была никакая не интуиция, а просто страх, боязнь всего на свете, возникший после пережитого.

После десятка безрезультатных попыток, Аня спрятала телефон в карман.

— Никто не берет трубку, — сказала она. — Ни мама, ни отец.

Вот уж чего Марина не ожидала от Жени, так это того, что он, секунду назад определявший количество захваченных (а точнее — потерянных) высот, обнимет ее, прижмет к себе, и позволит заплакать, уткнувшись лицом ему в рубашку, да еще и весьма выразительным взглядом потребует от остальных, чтобы они ретировались из его комнаты.

Выходя Марина только пожала плечами. Действительно, как же многого она о нем не знала, не знает, и, вероятнее всего, и знать не будет.

Женя

Многие считают, что красивым девушкам обязательно присущ набор штампов: глупая, обожающая тратить чужие деньги, и умеющая эффектно и картинно плакать. Люди, знавшие Аню настолько близко, как знал ее он, наверняка не стали бы относить ее к красавицам, просто на всякий случай. Потому что ни одному из упомянутых выше критериев она не соответствовала.

И плакала она сейчас не эффектно, роняя слезы в специально распланированные места, а тихонько, почти беззвучно, заливая слезами его рубашку. Плакала так, что сердце разрывалось не в переносном — в прямом смысле.

И умом он понимал, что плачет она не зря. Что, скорее всего ее родителей больше нет, равно как и его. Он так и не позвонил им — Бабай отсоветовал делать это. Сам не будучи в состоянии объяснить природу своих чувств, Бабай уверял его, что телефоны не ответят. Ни сотовый, ни городской. Предчувствие будущего? В мирные времена, когда по улице табунами не ходили самоубийцы, а люди падали в обморок лишь от нехватки воздуха, или избытка чувств — этому предчувствию цены бы не было. Но сейчас… Впрочем, ему и сейчас нет цены. Вот только как-то жутко знать, что твоих родных больше нет, не зная этого.

Знать, не зная этого… С тех пор, как Бабай проявил себя, Женя начал ощущать себя одним большим противоречием.

Он обнимал ее, и молча гладил по голове, не находя слов. Даже бесчувственный Бабай, и тот не подавал признаков жизни. Может быть потому, что понимал — скажи он сейчас хоть одно неприглядное слово в Анин адрес, не миновать беды.

— Мама не отвечает… — всхлипнула она, и подняла на него глаза, полные слез. — Она сказала что не уедет из города без папы. Что пойдет его искать. Наверное… Наверное она и пошла…

— Серегины родители тоже остались в Медянске, — возразил он. — Но с ними все в порядке. Может быть, она просто потеряла сотовый? Или… Ну, я не знаю. В общем, совсем не обязательно сразу предполагать самое худшее.

И вдруг Аня улыбнулась. Совсем чуть-чуть, сквозь слезы, но все же улыбнулась. При чем улыбка эта была не напускной, не попыткой подбодрить саму себя. Эта улыбка шла от души.

— Знаешь, любой другой сейчас стал бы меня утешать, говорить что все в порядке, что он это знает, и что сам Господь не допустит, чтобы с такими чудесными людьми как мои родители случилось что-нибудь плохое. Но не ты! Ты только предполагаешь! Я так и жду, что ты скажешь: «Да, скорее всего с ними действительно что-то случилось. Но с вероятностью в 20 % можно предполагать, что они оба живы, и просто по каким-то причинам не могут взять трубку. А раз есть эти 20 %, то не нужно впадать в панику. И знаешь, самое удивительное, что это действительно успокаивает!»

— Естественно! — ободряюще улыбнулся он. — Тем более, что вероятность того, что с ними все в порядке, гораздо больше. Как минимум 50 на 50!

Про себя он подумал, что Аня, скорее всего, значительно завысила шансы на выживание своих родителей. Он бы сказал, что процентов пять, не больше!

— А ты своим звонил?

— Нет еще. Сейчас позвоню.

Он набрал номер, просто так, уже зная, что на том конце провода ему не ответят, равнодушно выслушал длинные гудки на протяжении полутора минут, и нажал отбой. С отцовским номером картина была та же — никакого ответа.

— Не отвечают.

Аня, уже успевая вытереть слезы, смотрела ему в глаза.

— Удивляешь ты меня, Женя.

— Чем же?

— Да не знаю, как объяснить. Вроде ты и не бесчувственный, а вроде и на робота похож.

Он невесело усмехнулся.

— Знаешь, Анют… Сейчас, наверное, не время и не место, но все же хочу тебе кое что рассказать. Ты почему-то никогда не расспрашивала меня, как мы с моей бывшей разошлись.

— А меня это особо не интересовало, — ответила Аня, садясь рядом с ним на кровать. — Разошлись и разошлись. Ты никогда этой темы не касался, вот я и не спрашивала.

Да, сейчас было не время и не место, но зато это могло отвлечь ее, да и его самого, от мыслей о том, что произошло в Медянске.

— Она тоже называла меня роботом! — улыбнулся он. — Терминатором. Не за то, что я большой, сильный, и сигареты об ладонь тушить могу. Просто… ладно, не с того начал.

Ты же знаешь, мы пожениться хотели. Думали, что любим друг друга. Мои родители нам даже квартиру в «Сосновке» подарили. Как чувствовали, отец меня как-то в сторонку отвел, и говорит: «Женя, мы тебе квартиру дарим. Тебе, а не ей, и до свадьбы, чтобы она потом на нее прав никаких не имела. Но с условием, что вы прежде чем пожениться, пол года вместе проживете, в этой самой квартире!» И прав он был, мы и пол года вместе не выдержали. Одно дело — встречаться, даже проводить вместе целые недели не расставаясь, и совсем другое — жить вместе. Именно жить, под одной крышей, вместе решая проблемы, которые и возникнуть-то могут только когда вместе живешь!

Аня кивнула, соглашаясь.

— Так вот, — продолжил Женя, сам удивляясь тому, как легко ему удается говорить о том, о чем он до сих пор старался даже не вспоминать. — Мы съехались, стали жить вместе. И первое время все было хорошо, а потом… Потом понеслось. Ты же знаешь, какой я вспыльчивый, как быстро выхожу из себя.

— Но ты так же быстро и остываешь.

— Ядерный взрыв тоже быстро остывает, но кого это потом интересует? Так Лена про меня говорила. Так, постепенно, мы с ней и выяснили, до какой степени мы разные. Говорят, что противоположности притягиваются. Да, притягиваются, но только чтобы потом взорваться. Мы и взорвались. Как-то плавно выяснилось, что я в доме хозяин! Что за все отвечаю я, и ответственность за все решения лежит на мне. Что если мы опоздали на работу, потому что она долго собиралась — виноват я, потому что вовремя ее не поторопил. Если у нее убежал суп, да так убежал, что в кастрюле почти ничего не осталось — виноват тоже я! Почему она одна должна за ним следить, если есть еще и я. У нас это называлось разделением обязанностей. За первую половину отвечаю я, а за вторую — мы вместе.

— Это, наверное, и называют «бытовухой», — прокомментировала Аня. — Когда домашний быт убивает романтику.

— Если бы только это. Во мне всякую романтику убила ее романтика. Еще через месяц начались упреки. То я на работе на час задержался, хотя объективных причин тому не было, то с друзьями допоздна засиделся.

— Подозревала в измене?

— Вряд ли. Скорее просто ревновала. К работе, к друзьям, ко всему на свете! И понимаешь, даже скандалов не было! Просто приду домой, а она грустная такая, как будто у нее любимая собачка померла, а я ее труп хоронить отказался!

Аня прыснула со смеху, кажется, окончательно приходя в себя.

— Ну и сравнения у тебя!

— Какие есть. Я ее спрашиваю: «Лена, что случилось? Чего ты такая грустная?» думаю, сейчас поговорим, все выясним, во всем разберемся. И она поймет что я ее люблю, но любому мужику нужно время от времени пить пиво с друзьями. Так нет же, «Все в порядке, просто взгрустнулось». Как будто я не понимаю, почему ей взгрустнулось, и как будто она не понимает что я все понимаю. А потом вдруг как ее прорвет! И мягко так говорит, а на деле как будто стальными болванками в меня кидает. То ей вдруг стало страшно одной дома, а меня нет. То подруге на работе муж розочку подарил, а я — только шоколадку, да и то месяц назад.

— А почему ты ей правда розочки не дарил?

«Женская солидарность!» — недовольно проворчал Бабай. — «Аж коробит от этого!»

— Анют, ну тут же известный конфликт мужчин и женщин. Мы не понимаем, зачем вам цветы, а вы — зачем нам бокс и футбол! Просто у нас с Леной этот конфликт был выражен слишком уж сильно. Однажды, во время ссоры, она сказала мне, что наши с не отношения напоминают ей известный анекдот: «А почему ты до свадьбы дарил мне цветы и украшения, а потом взял да и перестал» — «А где ты видела, чтобы рыбак цеплял червяка на крючок уже ПОСЛЕ того, как рыбка поймана?» И более того, напомнила мне, что она еще не поймана, что мы еще не женаты. Я в запале крикнул, что расположение двери она знает, и может идти на все четыре стороны. Я настолько разозлился, что боялся что… что накричу на нее еще сильнее!

«Ну-ну! Скорее уж ты боялся что разозлишься настолько, что потеряешь контроль над собой, и тогда появлюсь я!»

— Она ушла на целую неделю, ушла к маме. Потом вернулась, признала, что была не права, и мы помирились. Но, наверное, уже тогда мы оба понимали, что это ненадолго, что скоро поссоримся вновь.

— Причина опять был та же? Невнимание к ней?

— И да, и нет. Началось все с раздолбайства. За два дня она начудила столько, что я в ужас пришел. Оставила на ночь включенной печку, посмотрела не в то расписание электричек, в результате чего мы час провели на вокзале, и на десерт повторила в точности ту же ошибку, когда мы ехали обратно. Я, конечно, все понимаю, у всех бывает. Зазевался, задумался, был на взводе, или наоборот, счастья полные штаны. Хотя предел должен быть у всего. Но причиной для ссоры было даже не это. Когда я ей мягко, насколько мог, конечно

«Лена, такой тупости я не видел никогда в жизни!» — напомнил Бабай

сказал, что она сегодня какая-то слишком уж расхлябанная, то услышал в ответ: «Ну ты же знаешь, какая я? Зачем ты меня тогда о чем-то просишь? Посмотреть расписание, например!»

На этот раз Аня не просто улыбнулась, она расхохоталась.

— Тебе смешно, а представь себе меня, и мое состояние? А теперь помножь это на мою вспыльчивость. В общем, я построил ей простую логическую цепочку: «Моя жена не может готовить, потому что если она включает плитку, то забывает ее выключить, что чревато пожаром. Следовательно мою жену нельзя подпускать к плите. Следовательно она никогда не будет мне готовить. Следовательно на кой мне жена, с которой я все равно бутербродами питаться буду?»

— Жестоко…

— Вот и она так сказала. А еще обозвала Терминатором. Сказала, что у меня логика робота, а не живого человека. Я это воспринял как комплимент, потому как вырос на «Терминаторе-2», и мне на всю жизнь запала в душу фраза оттуда. Помнишь, Сара Коннор наблюдает за Терминатором, играющим с Джоном, и думает, что из всех мужчин, которые у нее были, именно он, машина, больше всего подходит на роль отца.

— Помню! — подхватила Аня. — Потому что он никогда не напьется, не ударит ребенка, и вообще, будет защищать его пока сам не умрет.

— И чем плохо быть Терминатором? Нет, даже не так, чем плохо, что твой будущий муж — Терминатор? В общем, на том и расстались. Она сказала, что не хочет жить с роботом, а я — что не хочу жить с девушкой, которая ни к чему не может относиться серьезно, и не может понять такого простого слова как «ответственность». Вот скажи мне, неужели я правда бываю похож на бесчувственного робота?

«Уж лучше я буду роботом, чем романтичной дурочкой, как твоя бывшая» — не обошлось без комментария Бабая.

— Как тебе сказать… — Аня прижалась к нему, и положила голову ему на плечо. — На бесчувственного робота ты, конечно, не похож. Но вот на Терминатора — того, который добрый и положительный, ты, пожалуй, похож.

«Интересно, это она сейчас нам с тобой комплимент сделала, или обидеть хотела?»

«Растворись, а? Исчезни!»

— Так это хорошо, или плохо?

— Это нормально! — улыбнулась Аня. — Ты слишком много думаешь, и слишком многое пытаешься анализировать, и в этом твоя проблема.

«Это ты-то слишком много думаешь? Просидел бы ты взаперти, в собственной души, не имея даже тела — вот тогда ты бы действительно много думал! Заняться-то больше нечем!»

Он оставил комментарий Бабая без внимая, и тот умолк, скорее всего потому, что больше не нашел что сказать, а не потому, что решил побыть тактичным и не мешать их с Аней разговору. Впрочем, надолго его все равно не хватило.

— Аня…

«О, нет! Не вздумай!»

Она подняла голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Что?

— Когда все закончится, когда мы вернемся в город… Ты выйдешь за меня замуж?

Бабай спроецировал в его сознание образ широкоплечего мужика, в отчаянии хлопающего себя ладонью по лбу, и валящегося в обморок. То ли он хотел продемонстрировать этим свое отношение к этой, несусветной по его мнению глупости, то ли рассчитывал рассмешить Женю, чтобы тот рассмеялся в самый торжественный момент своей жизни. И у него почти получилось!

«Вот там и лежи!» — велел ему Женя. — «И не встревай!»

Аня отстранилась от него, села прямо, и несколько секунд просто смотрела ему в глаза. Он не отводил взгляда, ожидая ответа. Первый раз он делал предложение девушке вот так… Их с Леной решение пожениться не было неожиданным — оно родилось как-то само собой, а не возникло спонтанно. Зародилось, выкристаллизовалось, пожило немного и рассеялось как дым. Но и этот момент почему-то не был волнующим. Сердце гулко не билось в груди, дыхание не замерло — он просто ждал Аниного ответа, ожидая что скорее всего он будет положительным, но не будучи уверенным в этом до конца.

— О чем ты сейчас думаешь? — спросила Аня вместо ответа.

— О тебе! — без запинки солгал он. — О том, как мы будем жить вместе…

— А не думаешь, что я могу сказать «нет»?

Разумеется, он думал. Такой шанс, пусть и очень маленький, все равно оставался, и где-то на заднем плане сознания Женя, а вместе с ним и Бабай, обдумывали его.

— Нет, не думаю. То есть, ты, конечно, можешь и отказаться, но я об этом не думаю.

— Знаешь, — задумчиво сказала Аня. — Там, на дороге, после того как я потеряла сознание, ты тоже показался мне Терминатором. Помнишь, я спросила, что ты будешь делать, если я откажусь поехать в «Дзержинский», и решу отправиться в город, искать родных?

— Помню. Я сказал, что в таком случае тоже не поеду и останусь с тобой. И мы оба поедем в Медянск, и оба там погибнем, потому что эта затея была бы самоубийством.

— Ну, примерно так. И знаешь, я тебе не поверила.

— Ты думала, я смогу тебя бросить?

— Нет, хуже. Мне в тот момент показалось, что скажи я: «В таком случае, нам в Медянск», ты бы двинул меня чем-нибудь по голове, запихнул в Сережин багажник, и силой увез сюда, в санаторий. Потому что считал, что так будет лучше. Поэтому я и согласилась ехать сама. И не говори ничего. — вскинула она руку, видя что Женя открыл рот чтобы что-то сказать. — Я знаю, ты наверняка скажешь что ничего такого тебе и в голову не приходило. Ты ничего другого сказать и не сможешь, даже если все действительно обстояло так, как говорила я. Вот поэтому ты мне и напомнил Терминатора. Уверена, ты бы стал защищать меня любой ценой, вне зависимости от того, прошу я об этом, или нет. Потому что ты считаешь, что так будет лучше, и полностью исключаешь возможность того, что ты ошибаешься.

— Это не так!

«Да не оправдывайся ты, все равно не поверит!»

— Женя, ну я же просила, не говори ничего! Можно, я пока не буду тебе отвечать ни да, ни нет? Давай подождем немного…

— Немножко — это сколько?

«Покуда мы не помрем своей смертью!»

— Ну, по крайней мере, пока мы не вернемся домой. Женя, пойми, дело не только в тебе, и даже не только во мне. Еще и обстоятельства… Сам понимаешь, не время сейчас для таких решений, и не время что-то праздновать. Может быть дома придется еще траур одевать…

Она снова погрустнела…

«Смени тему, балбес! Она сейчас снова расплачется!»

«Тебе то что? Ты ж ее терпеть не можешь?»

«На нее мне плевать! Меня беспокоит то, что мы, ну, то есть ты, выглядишь круглым идиотом!»

Верное наблюдение.

— Анют, пошли к остальным? К тому же, уже, наверное, и завтрак готов. Если, конечно, нам его вообще сегодня кто-нибудь готовил…

На удивление, завтрак был действительно готов. Две поварихи из Дзержинца, получавшие свою копеечную зарплату в любое время года, и не важно, были ли в санатории отдыхающие, или нет, приходили сюда каждый день, кормя персонал. К числу персонала принадлежала уже знакомая Жене главврач с сыном, две уборщицы (в летнее время их число увеличивали до четырех), бухгалтер, и семь медсестер различного профиля, проводивших лечение отдыхающих.

Летом вся эта команда круглосуточно жила в санатории, зимой же все предпочитали обитать в своих домах и квартирах в поселке, тем не менее, прибегая в «Дзержинец» три раза в день, на завтрак, обед и ужин. И вкусно, и бесплатно… В обед уборщицы пробегались по пустым комнатам, создавая иллюзию порядка, и исчезали до ужина.

Одним словом, санаторий был просто островком во времени! Кусочком Советского Союза, дожившим в этой глуши до наших дней. С каждого по способности, каждому — по потребности. «Нет» капитализму! «Нет» стремлению получить прибыль! «Нет» логике и здравому смыслу! И летом «Дзержинец» существовал от силы «в ноль», обслуживая приехавших по выданным соцзащитой путевкам отдыхающих, а в остальное время — и вовсе работал «в минус». По хорошему «Дзержинскому» требовалось сделать ремонт, устроить грамотную пиар-компанию, и уволить к чертовой бабушке все руководство. И тогда санаторий превратился бы в рай для туристов. Тогда забыты были бы и Алтай и Баргузин! Но пока… Пока «Дзержинский» оставался «Дзержинским». Памятником эпохе!

В столовой, рассчитанной на две сотни человек, а от того казавшейся каким-то гигантским гротом с высоченными потолками, собрались все постояльцы и весь обслуживающий персонал. Женя и Аня вошли последними, и сели за заботливо накрытый к их приходу стол.

— Я не стал вам мешать, и звать вас на завтрак — объяснил Леха. — Но стол попросил накрыть. Налетайте, пока не остыло! Все как домашнее!

Собственно, почему «как»? Оно домашним и было. Великолепный завтрак из трех блюд, настоящих, а не размороженных в микроволновке, без сои, и прочих атрибутов современной пищи. Каша, котлетка, вкусный чай…

За завтраком завязался активный разговор с обменом новостей, когда кто-то то и дело вскакивал из-за стола и подсаживался за соседний, чтобы рассказать что-то, идущее вразрез с тем, что говорят там.

— По всем каналам новость одна — Медянск! — вещал с набитым ртом Леха. — И у всех на уме только один вопрос, что это было? Какая-то природная аномалия, какое-то космическое излучение, или наоборот, излучение из глубин земли. Погибших за эту ночь — как минимум две тысячи, точные данные еще неизвестны. МЧС обходит квартиры…

— По ОРТ передавали, что это был вирус самоубийства! — авторитетно заявила с соседнего стола не молодая уже медсестра. — Любой, кто заражался, выпрыгивал в окно.

— В одном верно, — подтвердил Леха, рассказывающий в первую очередь для Жени и Ани, не видевших утренних новостей. — Большинство самоубийц именно прыгали. Единицы пытались зарезаться, или сделать что-то еще!

— Может быть потому, что сделать это было проще всего? — спросил Женя. — Просто когда ты живешь на десятом этаже, и решаешь, что пора завязывать с этой жизнью, то первым что тебе придет в голову будет именно шаг из окна? Просто потому, что окно у тебя рядом, и лететь из него далеко!

— А может быть за столом поговорим о чем-нибудь более приятном? — проворчала из-за соседнего стола Марина. — У меня и так кусок в горло не лезет, а еще вы тут…

Леха пристыжено умолк, но персонал санатория Маринина просьба не остановила. У большинства были если не родственники, то как минимум знакомые в Медянске, и все, естественно, не спали большую часть ночи, ожидая что телевизор оживет и поведает им о происшедшем в городе. Однако очнуться телевизор, равно как и сотовый и стационарные телефоны, пожелал только около семи утра, когда все, утомленные ночными бдениями, уже крепко спали.

И теперь те, кто успели ухватить до завтрака хоть кусочек информации, делились ею с теми, кто сделать этого не успел, или ухватил другой кусочек, ничуть не менее интересный и пугающий!

— Многие дома разрушены…

— Еще ночью, когда в Медянск прибыли МЧСники, они не могли понять почему на определенном расстоянии от города полностью прерывается всякая связь! Как будто силовое поле в каком-нибудь фантастическом фильме!

— Передавали, что мэр воткнул себе в ухо отвертку!..

— Да не отвертку, шило!

— Да не мэр, а какой-то его зам!

— За ночь весь город раза три терял сознание! Представляете, все разом!

— А говорили, что все из-за сотовых! Что это какое-то их излучение! Я, вот, свой дома оставила, и тазом медным накрыла! Я с ума сходить не собираюсь!

Даша

Какое-то предчувствие давило на грудь. Сначала было весело и радостно! Радостно, что с ее родными все в порядке, как и с Лешиными. Радостно, что сами они — здесь, в «Дзержинском», вдали от всех катастроф и бедствий, в окружении лучших друзей. Но радость быстро померкло.

Родители Жени и Ани не выходил на связь. От них не было ни весточки… В новостях передавали что количество смертей в городе не поддается исчислению. Две тысячи человек! Так мало, в сравнении с полутора миллионами жителей города, и так много, если представить их все вместе. Две тысячи мертвых тел! Две тысячи оборвавшихся жизней! А сколько жизней искалечено навсегда? Сколько детей лишились родителей, сколько родителей потеряли детей? Сколько любящих сердец никогда уже не встретятся…

К тому же между Аней и Женей что-то произошло. И дело было не только в их печали по пропавшим без вести родным, что-то произошло именно между ними. Они и словом не обмолвились о том, о чем говорили, оставшись вдвоем, но по настороженным взглядам, которые они бросали друг на друга, становилось понятно что что-то между ними не так.

Знать бы, что именно? И не последствия ли это FV? Не очередное его проявление? Да, сотовые работали исправно, больше не порываясь вибрировать, или выдавать на экран это ненавистное сообщение. Да, по всем каналам крутили новости о Медянске. О том, что связь восстановлена, о том, что силы МЧС в городе, и оказывают любую помощь всем, кто в ней нуждается. Что дела идут на лад, и если утром высказывалось предложение эвакуировать весь город, то уже к обеду было принято решение просто расчистить дороги, позволив выбраться всем желающим, и, соответственно, вернуться в город всем, кто пожелает это сделать. Глава МЧС склонялся к мысли о том, что город безопасен. Что «Голое безумие», чем бы оно ни было, больше не представляет ни для кого опасности.

Некстати вспомнилось, что когда-то так думало и руководство Чернобыльской АЭС, затянув эвакуацию Припяти. А что, подымит реактор, пофонит немного, и успокоится!

Даша не помнила число жертв Чернобыльской катастрофы, но от чего-то ей казалось, что «Голое безумие» уже может сравниться с ней по масштабу. А если Медянск по-прежнему опасен? Она совершенно не разделяла оптимизма Марины, уговаривавшей всех вернуться в город уже завтра. Сама она уговаривала Лешу остаться в «Дзержинском» еще как минимум на неделю, посмотреть, как дела пойдут дальше. Или, как вариант, объехав Медянск по широкой дуге, уехать на Дальний Восток, к родителям. Слава Богу, чтоб хотя бы он не рвался домой. Его родные были в безопасности, «Дзержинский» его вполне устраивал, а провести несколько дней вне большого и шумного Медянска он не отказывался и когда Медянск еще был просто городом, а не зоной бедствия.

Даша не понимала своего дурного предчувствия. Вроде бы все было хорошо, все шло на лад, и не было никаких объективных причин для страхов и опасений. И тем не менее, что-то не давало ей покоя. Как будто-то она чего-то не учла, чего-то не заметила… При чем чего-то, лежавшего на самом видно месте.

Она поделилась своим ощущением с Мариной, но та лишь рассмеялась, обняв ее, слово маленького ребенка.

— Дашонок, я тебе скажу, как человек, большую часть жизни проходивший в очках. Мне это чувство знакомо! Вот бывает, встаешь утром, первым делом, еще не проснувшись, нашариваешь на тумбочке очки, одеваешь их, и идешь одеваться. Приводишь себя в более-менее божеский вид, параллельно просыпаешься, и идешь искать очки, которые давно у тебя на носу. Бродишь, бродишь по квартире, ищешь их, и все время тебе кажется, что ты их положила куда-то на видное место! На самое видное, чтоб найти было легче, и что именно из-за того, что оно, это место, настолько видное, ты очки найти и не можешь. А потом ты, плюнув на очки, решаешь что рано или поздно все равно найдешь, и идешь в ванную чтобы умыться. Чтобы плеснуть в лицо холодной водой, взбодриться, открыть слипающиеся глаза, и вернуться к поиску проклятых очков. Заходишь, набираешь в ладошки воду, плещешь в лицо, и понимаешь, вот они, очки-то! Так что, Дашонок, я тебя прекрасно понимаю. Кажется что что-то забыли, что-то просмотрели, что-то не учли. Скорее всего, уезжая из города, ты просто забыла что-то взять. Что-то нужное тебе, вот теперь и гадаешь.

Такой ответ оптимизма Даше, естественно, не добавил. Не в забытой вещи дело было… В чем-то еще, но вот понять бы, в чем именно!

К обеду обсуждение «Голого безумия» в столовой стало плавно сходить к нулевой отметке. В Медянске продолжали разбирать завалы, уточнять списки погибших и пропавших без вести. Аня и Женя не отходили от телевизора, ища в выводимых на экран списках знакомые имена, и молясь о том, чтобы не найти их. Сергей пытался выйти в Интернет через свой сотовый, но тот, с удовольствием принимая звонки, подключаться к сети почему-то не захотел.

В итоге ничего нового и полезного из новостей они не узнали. Все, что говорилось там, можно было почерпнуть от знакомых, оставшихся в городе, посредством тех же мобильников.

После обеда все они пошли на экскурсию в Дзержинец. Поселок оказался именно таким, как Даша его себе и представляла. Самым обыкновенным, каких сотни по всей России. Единственной его достопримечательностью было озеро, которое Даша активно пощелкала фотоаппаратом, без которого она, как правило не выходила из дома. Настроение у всех было средней приподнятости. Даже грустная и подавленная Аня улыбалась Лешиным шуткам, и любовалась вместе с Мариной на водную гладь Балаха, как и все остальные мечтая искупаться.

Там же, на берегу озера, и ей, и всем остальным стала ясна причина улыбки, не сходившей с лица Сергея. Оказывается, утром Марина рассказала ему новость, которую так долго приберегала для какого-нибудь романтического момента. Поздравления будущих родителей немного подняли Даше настроение, но вскоре на заднем плане сознания вновь начала свербить мысль о том, что она никак не может увидеть что-то, лежащее на самом видном месте.

Побродив по поселку, наевшись мороженого («Когда нам в следующий раз доведется поесть Омского мороженого? — заявил Леха. — В Медянск его не завозят, так что давайте закупаться по полной!»), и от скуки побродив по рынку, чтобы послушать слухи о происходящем в городе (но так и не услышав ничего достойного внимания), они повернули назад. Возвращаться в санаторий тоже не хотелось, поэтому, наверное с час они сидели на берегу озера, любуясь его красотой.

— Знаете, а я бы хотела жить здесь! — сказала Марина. — Построить домик прямо вот тут, на берегу озера, чтобы видеть его из окон спальни!

— А что, вариант, — улыбнулся Сергей. — Купим землю, построим дом, фермерствовать станем. Представляешь, стадо бычков, свинюшки, курочки. И поле капусты, поле картошки! Романтика!

— Ага, и я в теплушке и в резиновых калошах, пахнущая землей и навозом. Как-то не слишком романтично.

— А больше здесь заниматься нечем, — вмешался Женя. — работать здесь негде. Поселок маленький, все работают либо в санатории, либо… Что тут еще есть? Почта? Пара магазинов? И на тутошние зарплаты дом вряд ли купишь.

— А мы станем миллионерами, и приедем сюда доживать остаток дней!

— А может нам всем скинуться, и купить санаторий? — предложила Даша. — Ну, в смысле, образуем акционерное общество, возьмем кредит на развитие, или найдем инвесторов, купим «Дзержинский», отремонтируем его и отпиарим его так, что сюда снова генсеки партии приезжать начнут?

Сначала все рассмеялись. Потом, видя что Даша даже не улыбнулась, задумчиво посмотрели на нее.

— Ты это серьезно, что ли? — первым спросил Леха.

— А почему нет? Или вообще, не будем его ремонтировать и переделывать. Подрехтуем немного, и станем рекламировать как «Последний кусочек Советского Союза»! «Реликвия СССР»!

— Ага, «Парк Советского периода».

— Вот только без плагиата…

Теперь и остальные стали понимать, что она не шутит.

— И кто ж нам столько денег даст? — поинтересовался Женя.

— Для начала надо бы выяснить, во сколько нам это обойдется. Санаторий, ведь, в государственной собственности? Значит надо ухитриться придумать, как его оттуда вывести. А денег… Попробуем — посмотрим.

— Фантастика! — вынес вердикт Женя.

Даша укоризненно посмотрела на него. Вот уж от кого она не ожидала такого прагматизма, такого не желания даже помечтать вместе с ней!

— Когда я свою студию открывала, все тоже говорили что фантастика. Все говорили, что я из долгов не вылезу никогда в жизни. А ведь уже почти вылезла, немного осталось по кредитам платить, а студия моя живет и здравствует.

При воспоминании о студии сразу же вспомнились и сильные руки Николая, впившиеся ей в бока. Синяки заныли — организм требовал не вспоминать больше о плохом, лишь наслаждаться последним теплом, которое солнце дарило земле, да мечтать. Мечтать о том, что все будет хорошо, и все получится! Ведь нужно только верить!

— А что? — поддержала ее Марина. — Вот и моя мечта сбудется! Я буду жить на берегу этого озера! Да, Сережа?

— Пора завязывать с работой «на дядю»? — спросил Сергей. — Предлагаете начинать строить свою жизнь и свое дело?

— Да! — воскликнула Даша, все больше загораясь собственной идеей. — У меня в санатории будет своя студия. Полная монополия на фотодело! Буду снимать клиентов на память, устраивать фотосессии на берегу озера. Марина займется пиаром «Дзержинского». Аня с Женей возьмут на себя все финансовые дела. Сережа будет заведовать хозяйственной частью, а ты, Леша… Ты у нас будешь директором! Управляющим санатория!

— Почему это он будет директором, а не я? — возмутился Сергей.

— Или не я? — поддержал его Женя.

— Шовинист! — пихнула его локтем в бок Аня. — И ведь никто из вас троих даже и не подумал, а почему бы директором не быть кому-то из нас, женщин?

— Потому что Леша подходит на роль директора идеально! — остановила спор Даша. — Работать он не любит, зато умеет напускать на себя умный вид, имеет подвешенный язык и может убедить весь Медянск в том, что «МедСота» вступила в контакт с пришельцами! Ведь в чем заключаются обязанности директора, если у него подобрана великолепная команда? Быть лицом фирмы! Улыбаться клиентам и, если потребуется, журналистам, и время от времени махать рукой, говоря: «У нас все идет хорошо!»

Смеялись все, и Леха, кажется, громче всех.

Не смотря на то, что ее идею восприняли больше в шутку, чем всерьез, Даша чувствовала, что ее слова все же легли друзьям в душу. Легли словно семена, и теперь начинали потихоньку прорастать. Ну а почва, насколько она знала, была плодородной.

В самом деле, они молоды, полны энергии и мечтаний. Они — крепкая компания друзей, которые не передерутся между собой из-за доли в бизнесе, из-за лишней тысячи долларов. Иными словами, у них есть все, что нужно для того чтобы потеснить сильных мира сего, и вежливо попросить освободить для них небольшой кусочек Олимпа, на котором они могли бы посидеть, свесив ножки вниз, и поболтать о жизни.

Им же, в принципе, и многого не надо. Доход, которого хватило бы чтобы построить себе по домику вот на этом самом берегу озера, и чтобы хватало на пропитание. Не на черную икру и рябчиков, а на… Ну, впрочем, черная икра и рябчики тоже бы пригодились, по крайней мере по праздникам.

Даша задумалась… А действительно, много ли им нужно? Смогут ли, и станут ли они довольствоваться именно кусочком Олимпа, маленьким плато, с которого смогут любоваться пейзажами вокруг? Или, если продолжать пользоваться этой аналогией, то не захочется ли им через пол года — год иметь плато пошире и повыше? Не захочется ли водрузить свой флаг на вершину, и изрисовать своим логотипом весь склон Олимпа?

Нет, — решила она. — Не захочется. Кусочек славы, кусочек богатства на каждого, но только кусочек, не более того. Чтобы зарабатывать деньги ради того, чтобы жить, а не жить ради того, чтобы зарабатывать деньги. Строить свой бизнес, но не посвящать ему всю свою жизнь без остатка.

И вообще, «Дзержинский» — настолько лакомый, и пока не прибранный никем к рукам кусочек, что упустить его будет самой большой в ее жизни глупостью. И если все остальные, включая Лешу, не решатся сделать столь решительный шаг вперед — его сделает она сама. Еще не знает, как именно, но сделает! Взберется на Олимп!

В холе санатория сидела Елена Семеновна со своим сыном, бухгалтер и две медсестры. «Дзержинский», казавшийся вчера мертвым и заброшенным, как выяснилось, просто-напросто спал. И теперь он ожил, наполнившись болтовней уборщиц, доносившейся с первого этажа, музыкой, доносившейся из телевизора, и разговорами собравшихся в холе.

Главврач помахала им рукой, махнув на свободные кресла.

— Сейчас новости будут, обещали прямой репортаж из Медянска.

Женя, единственный из всей компании все еще носивший на руке часы, бросил на них короткий взгляд и констатировал: «Через семь минут». Все разошлись по своим комнатам переодеваться, и через пару минут вновь встретились у телевизора в полном составе.

Репортаж новостей ОРТ из Медянска скорее всего был тем источником информации, которому можно верить. Конечно, все телевизионщики время от времени выдавали на экран телеверсию «желтой прессы», но первый канал, пожалуй, делал это несколько реже других, а значит стоило ждать реальной картины происходящего без фантастических теорий и упоминания правительственных заговоров.

Максим вертел в руках сотовый телефон, который время от времени попискивал, протестуя против столь жестокого обращения, и от чего-то это нервировало Дашу, вновь вызывая ощущение что она забыла о чем-то важном. Не увидела чего-то, находящегося под носом.

Телефоны… Что могло быть связано с ними?

Друзья расселись. В виду малого количества свободных кресел, парни уступили девушкам кресла, а сами — кто устроился на подлокотниках, а кто и вовсе встал позади них, облокотившись на спинку.

Пошла заставка новостей, темы сегодняшнего выпуска. На первом месте, естественно, стояло сообщение о трагедии в Медянске. После краткого вступления диктор дала слово специальному корреспонденту, откомандированному в Медянск. Ольге Котовой…

Котова… фамилия показалась Даше знакомой. Котова, Ольга Котова. Ах да, конечно же! Стоило увидеть ее на экране, как все встало на свои места. С Ольгой они несколько раз встречались пару лет назад, когда она еще работала на репортером на ГТРК, занимая ту должность, которую сейчас занимала Марина. Судя по ее выражению лица, Марина тоже узнала бывшую коллегу, с которой они, кажется, встречались только мимолетом, когда Марина проходила на телевидении практику.

Котова была легендой в определенных кругах Медянска, начав свое шествие к Олимпу еще со школьной скамьи. Легенда гласила, что однажды, будучи еще пятнадцатилетней девочкой, она, накануне новогодних праздников, пробралась в учительскую, чтобы не то исправить оценки в журнале, не то подглядеть их. А в учительской готовилось праздненство — столы были накрыты и заставлены шампанским, салатами, бутербродами и т. д. учителя готовились встречать новый год. Исполнить задуманное Ольга не успела — кто-то вошел, и ей пришлось в спешном порядке прятаться под стол, благо, скатерти были длинными. Выбраться оттуда она уже не смогла — учительская стала наполняться народом. И так и просидела под столом три часа, с интересом слушая беседы изрядно поддатых учителей. А о чем говорят учителя, хорошенько поддав, и оставшись в своем, педагогическом коллективе? Правильно, о детях…

Так в одной из молодежных газет города появилась статья с названием «Учитель — тоже человек», или что-то вроде этого. О тяжелых трудовых буднях простых педагогов, о том, что они — вовсе не злобные «Мариванны», которые только и мечтают о том, как бы испортить аттестат бедным детям.

Даша не знала, насколько правдива эта история, то есть, действительно ли Ольга провела под столом в учительской несколько часов, но статью эту читала с огромным удовольствием.

Потом Котова пошла учиться на журналиста, время от времени напоминая о своем существовании то победой на конкурсе молодых поэтов, то очередной оригинальной статьей, а под конец — и созданием крупнейшего в Сибири аниме-клуба. С блеском закончив институт поработала немного репортером на ГТРК, а потом ее пригласили в Москву, где она, как оказалось, и осела на ОРТ.

— … точное количество погибших на данный момент — три тысячи двести семьдесят три человека, — говорила тем временем с экрана Котова, казавшаяся какой-то неестественно маленькой на фоне развалин дома. — На данный момент — не потому, что бедствие продолжается, а потому, что все еще неизвестны истинные масштабы трагедии. Милиция и бригады добровольцев продолжают обходить квартиры, в которых могут оказаться погибшие. Наиболее распространенная причина смерти — травма головы при падении….

— Уже три тысячи человек… — прошептала Марина. — Боже мой!

— А мне интересно, как они обходят квартиры, — сказал Женя. — Выламывают дверь, обнаруживают, что там нет ни живых, ни мертвых, и так и оставляют дверь открытой?

— Да нет, наверное, бумажкой опечатывают! — буркнул Сергей. — У меня поэтому родители уезжать и не хотят. Боятся, что по возвращению в квартире только голые стены обнаружат.

— Да тише вы!

— … за последние двенадцать часов ни одного случая болезни, которую в Медянске окрестили «Голым безумием», не зафиксировано. Город оживает, жители наконец-то решаются выйти на улицу. Все пострадавшие госпитализированы, тела погибших, совершивших самоубийство под воздействием «Голого безумия», убраны с улиц города, и захоронены. Команда ученых, занимающаяся расследованием причин трагедии, пока воздерживается от комментариев, однако по неподтвержденным данным ученые полностью исключают возможность заражения неизвестным вирусом, приписывая происшедшее какому-либо газу или иному виду психотропного оружия. Это подтверждает и тот факт, что в Медянске не объявлен ни карантин, ни всеобщая эвакуация. Власти считают, что ситуация находится под контролем, и все силы сейчас брошены на то, чтобы не допустить мародерства.

Однако въехать в Медянск гораздо проще, чем выехать из него. Дороги забиты многокилометровыми пробками — жители потоком устремляются прочь из города, опасаясь повторения прошлой ночи с ее массовыми самоубийствами и потерей сознания. Самая распространенная теория, по поводу которой официальные лица и чрезвычайная комиссия пока хранят полное молчание — что «Голое безумие» каким-то образом связано с работой сотовых телефонов. Дело в том, что каждый раз, перед тем как по городу прокатывалась волна самоубийств, сумасшествия или потери сознания, все сотовые телефоны начинали вибрировать, и на экране появлялось сообщение из двух букв. Латинские F и V, из-за которых Медянская трагедия может войти в историю как «Эпидемия ФэВэ»!

Медянск — один из немногих городов России, являющийся исключением из правил работы сотовых операторов. В большинстве российских городов безраздельно царит «большая тройка»: «Билайн», «МТС», «Мегафон». В Медянске же ключевую роль играет «МедСота» — «Медянская сотовая компания», являющаяся однозначным монополистом в регионе, так как к ней подключены более 80 % всех абонентов города и области. И именно телефоны «МедСоты» на протяжении последней недели и выдавали своим владельцам эти две латинские буквы. Буквы, лишенные всякого смысла, но теперь кажущиеся всем жителям города зловещими.

Документально зафиксировано, что появление «ФэВэ» на экране сотового предшествовало какому-либо трагическому происшествию. Начальник смены Медянской ГЭС вспомнил, что его телефон завибрировал непосредственно перед тем, как на плотине вспыхнул пожар, ставший первым вестником «Голого безумия». И чем дальше, тем более массовый характер принимали как появление этого сообщения, так и следующие за ним события. Лишь единицы людей не теряли сознания прошлой ночью, и у всех опрошенных абонентов «МедСоты» на телефонах появлялось «ФэВэ» — вестник беды.

На телефонах абонентов других сотовых компаний, которых в Медянске, повторюсь, ничтожно мало, никаких сообщений не появлялось!

Все это, казалось бы, однозначно говорит о том, что «Голое безумие» неразрывно связано с «МедСотой», что именно сигналы с ее станций вызывают обмороки, галлюцинации и массовые самоубийства. Однако в защиту «МедСоты» хочу сказать, что готовясь к этому репортажу специально позвонила нескольким своим знакомым, подключенным к другим сотовым операторам. Эти сведения уже не укладывается в общую картину — эти люди тоже теряли сознание прошлой ночью!

А теперь к главному… — Котова выдержала театральную паузу. — Напоминаю, этой ночью во всем Медянске прервалась связь. Замолкли телефоны, телевизоры, радио! Не работали даже рации въехавших в город сил МЧС, и что еще интереснее — была найдена даже точная граница, проходившая приблизительно в ста километрах от города, за которой исчезала всякая связь. Напоминает фантастические фильмы, не правда ли? Особенно если учесть, что за день до катастрофы руководство «МедСоты» прокомментировало сбой в работе телефонов как вызванный сигналом внеземного происхождения, каким-то образом ретранслированный их оборудованием на телефоны всех абонентов.

Но гораздо более фантастично другое. Сегодня, около семи часов утра, связь была восстановлена. Вновь включились телефоны, ожили рации и радиоприемники. Ожили и сотовые телефоны, но только подключенные к «МедСоте»! При том, что никто из персонала компании, как управляющего, так и технического, на работу сегодня не вышел! «МедСота» не работает, но каким-то непостижимым образом продолжают работать подключенные к ней телефоны!

Котова попрощалась со зрителями, и на экране вновь появился диктор, комментировавший ее репортаж, но Даша не слышала его.

Вот оно. То, что не давало ей покоя все это время. То, что было на поверхности. Телефоны! Сотовые, которые не должны были работать, но работали!

— Твою ж мать! — воскликнул Сергей. — Как я сам-то не догадался? «МедСота» наверняка вся по домам попряталась, а телефоны работают как миленькие! Конечно, какое-то время связь бы продержалась и без человеческого вмешательства, но что-то не верится мне, что… Черт! Да так просто не бывает! Не может быть!

Даша вертела в руках свой сотовый телефон. Смотрела на него так, словно видела его впервые в жизни. Как может работать телефон, если обслуживающая его сотовая компания перестала фукнционировать?

— Леха, что ты там говорил про пришельцев? — с сарказмом спросил Сергей. — Что на какой-то момент все наше оборудование перестало быть нашим, и транслировало сигнал внеземного происхождения? Снимаю шляпу, ты, кажется, был прав. Кроме пришельцев такое никому не под силу. День независимости, мать его! Зачем это им?

— Кому «им»? — спросила Марина.

— Кому-кому… Пришельцам! Инопланетянам! Тому, кто все это устроил! Я начинаю верить в Женину теорию сводящего с ума сигнала, который передает «МедСота»! Вот только КТО такой сигнал мог сотворить? И зачем? И почему только в Медянске?

— А в мою теорию стука в дверь ты не веришь? — Даша заметила, что руки у Марины дрожали. — Кто-то за пределом нашего мира хочет проникнуть в наш, и толкает эту дверь. Сначала — слегка, потом все сильнее и сильнее, и вот, наконец, с разбега, врезается в нее плечом! И как думаете, все затихло потому, что они, там, у себя, поняли что выбить дверь им не по силам, или потому, что двери больше нет, что они уже здесь?

Все молчали. Было слышно лишь как бормочет диктор, комментируя очередное обострение ситуации на Ближнем востоке, да как всхлипывает Максим, уткнувшись маме в плечо. Страшно было не только ему одному… Даше нестерпимо хотелось схватить сотовый и вышвырнуть его в окно. Нет, дойти до озера, и швырнуть его на самую его середину! Останавливала ее только мысль о том, что это ничего не изменит. Что все не может быть так просто: выкинул телефон — остался в живых. Те, кто затеял все это, кто подчинил себе аппаратуру «МедСоты», случайно, или намеренно, не могли действовать так узко.

Да и вряд ли дело именно в сотовых. Ведь Котова говорила, что теряли сознание и те, кто не был подключен к «МедСоте». Наверняка были и те, у кого вообще не было мобильных, но кто, не смотря на это, все равно попал под действие сигнала, или… или этих самых пространственных волн, возникающих от того что кто-то неведомый ломится в дверь с той стороны.

Нет, избавившись от телефонов делу не поможешь. Телефон — лакмусовая бумажка. Выдавая свое FV он лишь реагирует на пришедший сигнал, но не усиливает его, не передает своему обладателю. Скорее уж наоборот, телефоны могут предупредить об опасности, пусть и за секунды до того, как страшное случится.

— Так что же нам делать? — отрешенно глядя в одну точку спросила Марина. — Как думаете, все закончилось, или это только затишье перед чем-то… Перед чем-то еще страшнее?

Ей никто не ответил.

Женя

Аня заворочалась у него под боком, пытаясь поудобнее улечься на тесной одноместной кровати. Он и так уже вжался спиной в стену, лежа в совершенно неудобной позе, давая ей возможность улечься, чтобы спокойно уснуть. Спать на своей кровати одна Аня отказалась категорически. Боялась… Сама не понимала, чего, и скорее всего просто хотела чувствовать его рядом, не смотря на все попытки воззвать к ее здравому смыслу и логике. Что если «Голое безумие» развивается по спирали, и следующим его проявлением вновь будет, собственно, безумие, и если оно коснется его — она будет первой его жертвой.

— До сих пор FV тебя вообще не касалось, и я думаю, что так будет и дальше, — безапелляционно заявила Аня, забираясь к нему по одеялу. Судя по всему, этот вопрос не подлежал обсуждению.

Она все же заснула, прижав к своей груди его руку, и накрыв ее сверху своей. Так было спокойнее… Ей. У любого другого рука бы давно затекла и посинела, но, спасибо Бабаю, непревзойденному знатоку человеческого тела как в плане жестокого убийства, так и в плане лечения — кровь в руке продолжала циркулировать, а пальцы все еще не теряли подвижности.

Аня-то заснула, а вот ему этого сделать не удавалось уже второй час. Голова была пустой, как бочонок, и почти также гудела… Наверное, можно было попросить Бабая разобраться и с головной болью, но почему-то не хотелось. Он цеплялся за свою головную боль как за последний якорь реальности — слишком уж невероятным казалось происходящее вокруг. Если голова болит, значит она есть…

Никаких мыслей. Ни об Ане, прикорнувшей под боком, ни о самом себе, ни о FV. Пустое ожидание. Наверное, именно это Бабай, откуда-то понабравшийся терминов монахов Шао-Линя, называл оптимальным боевым состоянием, когда в голове ни остается ни одной мысли, и боец реагирует на выпады врага на уровне подсознания, а потому успевает отразить удар, и нанести его первым. Ну, при условии, что противник тоже не успел войти в это состояние пустоты в голове.

Знать бы еще, на чьи удары отвечать, и кто противник?

«А вот и мысли появились!» — саркастически подметил Бабай. — «Вот ты и начал думать!»

«Начнешь тут! Как считаешь, что нас ждет?»

Этот вопрос все обитатели «Дзержинского» обсуждали на протяжении всего вечера. Что же ждет их в будущем? Закончилось ли «Голое безумие», или просто затаилось, чтобы вернуться с удвоенной силой?

«Думаю, что нас всех ждет большой кирдык!»

«Вижу, ты оптимистически настроен!»

«А как мне прикажешь быть настроенным еще? Я не представляю, с кем или с чем мы имеем дело, и чего он, оно или они добиваются! Может быть мы вообще имеем дело с природным явлением! Представь себе, что ты стоишь на склоне вулкана во время его извержения. Как ты будешь настроен, видя катящуюся на тебя реку лавы? Бежать — бесполезно. Бороться — тем более».

Да уж, действительно, оптимистичнее некуда. Женя действительно чувствовал себя беззащитным перед надвигающейся лавой — силой, с которой не совладать не то что ему — никому вообще. Как будто над ним занесла свой гребень гигантская волна…

Стоп! Волна!

Это ощущение… Этот мороз по коже, это ощущение камня, летящего тебе между лопаток. Та самая волна, которую он ощущал вчера на дороге, прежде чем все вокруг стали падать в обморок!

«Ты тоже чувствуешь?»

«Да!»

Короткая и неяркая вспышка на миг высветила узор на обоях — на секунду загорелся экран сотового телефона, и тут же потух. Высветилась ли на экране знакомая надпись, или нет, Женя выяснять не торопился. Волна накатила — он чувствовал ее, чувствовал как что-то проносится сквозь него, не вызывая изменений, кроме вставших дыбом волос. Во сне негромко застонала Аня, силясь свернуться в клубочек на тесной кровати… Волна пронеслась и сквозь нее, тоже не оставив изменений. На что был нацелен этот удар? Должен ли он был лишить их сознания, или же ввергнуть в яростное безумие? Навеять манию самоубийства? В любом случае, ничего из этого с ними не произошло.

Тогда в чем же цель этой волны?

За стеной раздался крик. Громкий, пронзительный, полный ужаса и боли, эхом разнесшийся по всему санаторию и раскаленным ножом вошедший в мозг. Так не кричат, увидев перед собой мертвеца. Так не кричат, когда умирают. Такой крик может издать только человек, которого медленно мучительно убивает мертвец!

Эта аналогия пришла Женя в голову уже на бегу — он сорвался с кровати одним прыжком, совершенно не думая о том, что полностью раздет. Кричала Марина, и он, не раздумывая ни секунды, бросился ей на помощь.

От удара в дверь кости плеча, казалось, сместились до самого позвоночника.

«Помоги!»

Дверь открывалась наружу, и выломать ее плечом можно было только вместе с косяком, а то и со значительной частью стены. Вот если бы ему помог кто-то изнутри… Или кто-то, умеющий силой мысли подбрасывать в воздух грузовики, дернул бы дверь на себя снаружи!

«Отойди!»

Он едва успел отскочить. Дверь, вместе с частью косяка, вылетела в коридор, ударившись в противоположную стену так, что, казалось, в движение пришел весь «Дзержинский». Женя рванулся вперед, через облако не осевшей пыли, и замер как вкопанный на пороге, не в силах осмыслить увиденного. Даже Бабай, «зло внутри него», с наслаждением рвавший на части маразматиков и алкашей, забился в дальний уголок сознания, не желая видеть происходящего.

Сергей сидел на кровати, беспомощно перебирая ногами, будто пытаясь вдавить себя как можно глубже в стену за его спиной. В его глазах застыл ужас, рот открылся в беззвучном крике, а пальцы намертво вцепились в край одеяла. А на противоположной кровати, все вокруг которой было забрызгано кровью, билась в судорогах Марина, обеими руками вцепившаяся в какой-то окровавленный ком у себя на животе. Она свернулась в клубок, поджав ноги к животу, потом вновь развернулась, извиваясь всем телом, и непрерывно крича.

Женя, так и не успевший до конца понять, что происходит, рванулся к ней, потянувшись к ее рукам, чтобы помочь. Оторвать от ее тела этот окровавленный комок, без сомнения являвшийся каким-то животным, напавшим на нее, вцепившимся в нее зубами… Его руки легли на этот ком, вцепились в него, и Марина закричала еще громче, пытаясь оттолкнуть его прочь. А потом… Потом что-то острое полоснуло Женю по пальцу, и он, рефлекторно отдернув руку, увидел… Маленькую руку, торчащую между ладонями Марины! Из ее живота… И даже когда он услышал тоненький визг, пробивающийся через крики и стоны Марины, становившиеся все тише, он все еще не до конца осознал происходящее. Отказывался осознать!

Ему в лицо брызнула кровь, и он отшатнулся, шестым чувством понимая, что Марине уже не помочь. Она обмякла, перестав удерживать то, что силилось выбраться из ее живота — крошечную фигурку, подобие маленького человечка, вгрызавшегося в ее тело своими маленькими острыми зубами, расширяя рану, чтобы выбраться наружу.

— Помоги! — прошептала Марина, глядя Жене в глаза. — Больно…

Она больше не билась в конвульсиях, лишь дрожала мелкой дрожью, а ее крик перешел в едва слышимый шорох.

— Помоги!

И он вспомнил. Вспомнил свое обещание… Мысленно поискал в голове Бабая, но не увидел его. Этот мерзавец спрятался, закрылся от всего мира в его голове, столкнувшись с чем-то по-настоящему страшным.

«Да помоги ты мне!»

Бесполезно! Бабай то ли не слышал, то ли не хотел слышать, а сам Женя чувствовал, что не может сделать того, что так легко делало его второе «Я» — высосать жизнь до капли, быстро и безболезненно. И тогда он, едва не поскользнувшись в луже крови, стекавшей с алых простыней, шагнул к изголовью кровати, и, обхватив голову Марины, крутанул ее вправо. Оглушительно громко хрустнули позвонки, и тело, все еще продолжавшее дрожать, полностью обмякло. Но перед этим Жене показалось, что он услышал полный облегчения шепот: «Спасибо…»

Существо полностью выбралось наружу, и теперь стояло на животе Марины, поводя головой то в одну, то в другую сторону — озираясь, и оценивая обстановку. Маленькое, омерзительное, похожее на младенца, но в то же время не являющееся им. Большие черные глаза время от времени моргали, стряхивая с ресниц капли крови, губы шевелились, приоткрывая два ряда маленьких острых зубов, будто бы существо пыталось что-то сказать. Ноги, чуть присогнутые ноги, казавшиеся такими неуклюжими, твердо удерживали эту тварь в вертикальном положении, а руки, чуть-чуть не доходящие до колен, заканчивались тонкими пальцами с птичьими когтями.

Сергей замер на своей кровати, прижав одеяло к подбородку и мелко дрожа. Жене казалось даже, что он слышит стук его зубов друг о друга… Или это стучали его собственные? В дверях с широко раскрытыми от ужаса глазами, стоял Леха, а из-за его плеча выглядывала Даша, беззвучно шептавшая что-то, кажется, слова молитвы. А за ней, вцепившись ей в руку, стояла Аня. Эти трое, в отличие от него, успели одеться, а не сорвались с места в чем мать родила. Впрочем, сейчас его волновала вовсе не собственная нагота, а существо, стоявшее на теле Марины!

В груди закипала ярость, хорошо знакомая ему по тем моментам, когда управление его телом брал на себя Бабай. Но сейчас Бабай не придет… Это трус спрятался где-то в глубине его разума, трусливо поджав хвост. Сейчас ему предстоит убивать самому!

Ярость разгоралась все сильнее, затмевая все. Оставалось только стремление убить эту тварь. Даже не потому, что она убила Марину, а потому что сейчас она стоит на ее мертвом теле, как будто так и должно быть! Как будто считала что Марина была рождена только для одного, чтобы помочь ему родиться, умереть, и служить подставкой для него! Обзорной площадкой, с которой это создание будет обозревать мир, в котором появилось на свет.

Черта с два!

Он не успел ничего сделать. Тварь остановила взгляд на Сергее, и, видимо, приняла решение. Она прыгнула! Прыгнула как белка-летяга, вытянув руки и буквально взлетев, красной стрелой понеслась к Сергею.

Он не то что не успел среагировать, он даже не попытался. Он был в глубоком шоке, и, судя по всему, не понимал, что происходит вокруг него.

Зато Женя понимал! Сквозь застилавшую глаза белую пелену он явственно видел красную фигурку, изготовившуюся к прыжку, и бросился ей наперерез, рассчитывая сбить тварь в прыжке. Размазать об стену, швырнуть на пол и затоптать ногами!

Удар получился не таким, как он рассчитывал. Он попал по ней не кулаком, а предплечьем, но все равно ударил сильно, не просто сбив тварь с траектории движения, а отшвырнув ее к стене. Придись такой удар в голову человеку — он ушел бы в нокаут. Придись в голову младенцу, настоящему, человеческому, а не порожденному какими-то неземными силами — проломил бы ее. Но эта тварь не была ни человеком. Ни, тем более, ребенком. Противно пискнув при ударе об стену, она зацепилась когтями за обои, и повисла на них — легко и непринужденно, даже не как кот, повисший на шторе — как муха, севшая на стену.

На то, чтобы вернуть координацию движений у существа ушло лишь меньше секунды. Оно развернулась, и, найдя новую жертву, оттолкнулось ногами от стены, бросаясь на Женю. То же движение, отработанное до автоматизма — стремительный летящий прыжок вытянутого как струна, напряженного как пружина тела.

Время замедлило бег… Он не раз слышал рассказ давно умершего деда о том, как во время боев под Москвой в сорок первом тот видел пролетающую мимо него пулю. Не раз слышал о том, что в критических ситуациях организм работает на пределе, достигая невиданных ранее высот, но никогда не испытывал ничего подобного. Слава Богу, никогда до сих пор, и не приведи Господь испытать это еще раз.

Тварь метила ему в горло — Женя видел это, как в замедленной съемке. Видел разинутый в визгливом крике рот, видел когти, тянущиеся к нему. Видел, но уже ничего не мог сделать, понимая что не успеет уклониться от столь стремительного броска. Руки рефлекторно метнулись вверх, чтобы вцепиться к горло твари раньше, чем она доберется до его собственного. Но потом что-то большое врезалось в бок существа, отбрасывая его прочь.

Настольная лампа, стоявшая возле кровати Сергея! Бабай!

«Ты вовремя! Добей его!»

Тварь скорчилась на полу, то ли повизгивая, то ли постанывая, и потирая ушибленную ногу. Сергей со стоном втянул ноги под одеяло, стоявший в дверях Леха даже не попытался броситься на это создание, и Женя прекрасно понимал их всех. Прикоснуться к этой твари было выше его сил. В ней было что-то мерзкое, отталкивающее… чужое! И ту часть руки, которой он ударил эту тварь, нестерпимо хотелось засунуть под горячую воду, и тереть, тереть, тереть!

Тварь поднялась на ноги.

«Добей его! Ну!»

Лампа вновь взлетела в воздух, но тварь была быстрее. Она вновь повисла на стене, взирая на самовольно летающую лампу. Даже только что появившись на свет это существо явно имело какие-то понятия о логике и об устройстве мира — Женя был уверен, что в его глазах застыло удивление.

«Да давай же! Убей его!»

Лампа ударилась об стену в том месте, где только что сидела тварь. Одним прыжком она перемахнула комнату, и повисла на противоположной стене, над головой перепуганного насмерть Сергея, с головой забравшегося под одеяло. Однако человек ее, похоже, больше не интересовал. Тварь искала выход, возможность выжить!

«Да хватай же ее! Выпусти ей кишки! Намотай их на сердце!»

«Не могу!»

Лампа ударила еще раз, приземлившись на голову Сергея, взвывшего под одеялом не то от боли, не то от испуга. И одновременно с его криком раздался звук бьющегося стекла. Тварь выпрыгнула окно, оставив на осколках стекла капли крови. Скорее Марининой, чем своей…

Женя бросился к окну, и успел увидеть существо, исчезающее в кустах, бегущее на двух ногах…

Он обернулся, посмотрел на лица друзей. Все были мертвенно бледны, и молчали, стараясь не смотреть на него. Негромко стонал под одеялом Сергей…

Женя вышел в коридор, отстранив стоявшего как истукан Леху.

— Помогите ему, — кивнул он на Сергея, и одна лишь Даша кивнула в ответ. Из своей комнаты выглядывала Елена Семеновна, так и не решившаяся ни о чем спросить проходящего мимо нее, нагого, залитого кровью Женю. И правильно, все равно ему нечего было ей сказать.

Он вернулся в свою комнату, не потрудившись закрыть за собой дверь. Вошел в ванную, взял в руки душ, и открыл воду, даже не встав в ванну. Вода обжигала, и он сделал ее чуть-чуть похолоднее. Совсем чуть-чуть! Пусть он весь обварится кипятком, лишь бы смыть с себя кровь, и это. Ощущение, оставшееся после прикосновения к твари.

Перед мысленным взором пульсировали две алые буквы: «FV», затмевая все, мешая думать и сводя с ума. И когда что-то коснулось его плеча, Женя вскрикнул и едва не ударил кулаком наугад, уже видя как тварь взбирается ему на плечо и впивается своими зубами ему в горло.

Но это была Аня… Она что-то говорила, гладила его по волосам и щеке, вынимая душ из его намертво сжатого кулака. Он не слышал ее, голос доносился до него откуда-то издалека, искаженный настолько, что уже нельзя было разобрать слов. Не слышал, но доверился ее рукам. Позволил отвести себя в комнату, уложить на кровать и укрыть одеялом, которое Аня заботливо подоткнула со всех сторон.

А потом он долго еще лежал с открытыми глазами, не видя ничего вокруг, кроме алого FV на темном фоне, и чувствуя Анину руку у себя на лбу. А потом, наконец, FV ушло, сменившись темнотой забытья.

Сергей

Он почти не помнил происшедшего. Смутно-смутно, когда он пытался вспомнить, как именно умерла Марина, в памяти всплывал уже знакомый образ ребенка с красноватой кожей, и когтями на рукам и ногах. Существо, присутствовавшее в его галлюцинациях в день пожара на ГЭС, целую вечность назад. Наверное, о нем же говорила и Марина. Наверное, это оно ходило вокруг машины, выжидая удобный для нападения момент. И вот, дождалось.

Оно убило ее. Марина умерла.

Они допоздна говорили в тот вечер. Было страшно, на сердце давил груз неизвестности и безысходности. Что там происходит в Медянске, и во всем мире? Оба звонили родителям, и оба убеждались что с ними все в порядке. Медянск возвращался к жизни, и казалось, что все будет хорошо… Казалось, но уверенности в этом не было.

Они говорили о будущем. Об их будущем, и будущем их ребенка. О том, в какую школу отдадут дочку, когда придет пора это сделать, как будут воспитывать ее, на что делать упор…

Занимались любовью… Сначала ласково, а потом исступленно, как в последний раз. Да, эту фразу произнес именно он. «Как в последний раз»… только имел в виду он совсем другое! Что, быть может, это последний секс до самых родов, потому как он боится потревожить ребенка…

Марина смеялась, и шептала ему на ухо, что заниматься любовью они спокойно могут месяца еще как минимум месяца два, а то и три… Смеялся и он…

«Как в последний раз…»

Когда она заснула, он ушел на свою кровать. Кровати в «Дзержинском» совершенно не были рассчитаны на молодоженов и просто влюбленных. Спать на них можно было, конечно, и втроем, но только штабелями… Чувствовалось, что санаторий строили в годы СССР, в котором, как известно, секса не было… Он уснул практически мгновенно, и даже видел какой-то сон. Скорее всего кошмар, вот только какой — уже вспомнить не мог. Кошмар реальности затмил собой все!

Он даже не сразу проснулся, когда Марина начала кричать… Сначала ему казалось, что ее крики — тоже часть сна… Но когда он открыл глаза…

Все остальное было как в тумане. Крики Марины, кровь на полу, на белых простынях, на стенах… на нем. И ребенок! Тот ребенок из галлюцинации. Тот, именно тот, хотя был и отличия. Он явственно помнил клыки во рту у того, виденного в собственном офисе, у этого же зубы были маленькими, но, судя по всему, очень острыми. И клеймо «FV» на лбу у его галлюцинации… У существа из реальности его, естественно, не было.

Марина умерла…

Эта мысль отрезвляла, заставляла бороться.

Марина умерла!

Так он заставил себя открыть глаза. Потолок. Стены. Комната? Точно такая же, как та, в которой умерла Марина, но не она.

— Сережа… — Дашин голос. А, вот и она сама, в глазах забота, доброта… впрочем, доброта в глазах Даши светилась всегда, стоило ей их открыть. Но сейчас в них был еще и страх. — Сережа, это я…

— Знаю…

Боже, какой странный у него теперь голос. Какой-то сухой, безжизненный!

— Серега, ты как? — а вот и Леха. Куда ж без него!

— Нормально я! Где Марина?

— Ты… — Даша опустила глаза. — Ты не помнишь?

— Черт! Все я помню! Где Марина?

Он не мог заставить себя сказать «тело Марины»! Не мог даже мысленно произнести этих двух слов… Она умерла, но только здесь, в этом мире. В его душе она все еще жила, и будет жить всегда!

— Я не думаю, что тебе сейчас стоит ее видеть!

— А ты не думай! — он взлетел с кровати, и схватил Леху за грудки, параллельно делая еще одно открытие — он одет. Пока он спал (был без сознания?) они одели его… — Я тебя не об этом прошу! Где Марина?!!

— В холодильнике!

— Где?!!

— В холодильнике! Не в комнате же ее было оставлять? Когда все закончится мы отвезем ее в город и похороним.

— Когда все закончится? — передразнил его Сергея, отступая на шаг назад. — Да все уже закончилось!

Новое открытие, за окнами светло. Сколько же он проспал? Судя по всему, сейчас часов десять утра.

— Вы еще не поняли? Все уже закончилось! Вот скажите мне, телефоны работают? Нет… Так я и думал. Отвезем ее в Медянск, говоришь? Да некуда везти! Скорее всего Медянска уже нет! Вы видели тварь, которая уби… напала на Марину? — он больше не мог произнести этого слова. Он знал, что Марины больше нет, и в то же время отказывался в это верить. — Это же то самое существо, о котором она говорила! То самое, которое и она и я видели в своих кошмарах! Оно не из нашего мира. Они выломали дверь, и теперь толпой валят сюда. И дверь эта — в Медянске, чувствую!

— Пожалуйста, успокойся! — Даша попыталась взять его за руку, но он вырвался.

— Да я спокоен! Со мной все нормально, кроме того что…

«Что Марины больше нет! Марины, и нашей дочки!»

… что вы положили Марину в холодильник! Я хочу похоронить ее! Сейчас же!

— Сережа…

— Что, «Сережа»? Опять скажешь, что мне не стоит ее видеть? Я видел, как эта тварь… как она набросилась на нее! Думаешь, это менее страшно, чем увидеть… Маришку сейчас…

Ему казалось, что он сейчас заплачет. В голосе появились те надрывные интонации, что свойственны людям, готовым разрыдаться. И он хотел этого, хотел выплеснуть боль, но… Но не мог. Что-то перегорело внутри него, ушло вместе с Мариной.

— Я хочу видеть ее! Мы похороним ее, понятно?

— Хорошо, пошли! — сдался Леха. — Но Серж, постарайся успокоиться, ладно?

Сергей лишь покачал головой, следуя за другом по пустым коридорам «Дзержинского». Судя по всему, после происшедшего, весь персонал разбежался по домам, то ли боясь что та тварь, что уби… что напала на Марину, прикончит и их, то ли поспешив защищать свой дом, чтобы подобные ей не напали на их родных и близких.

А где, собственно, та тварь? Сколько он не старался — так и не мог вспомнить, прикончил ли ее Женька. Он потянулся почесать голову, и обнаружил у себя на макушке приличных размеров шишку… Ощупал ее, пытаясь вспомнить, где мог ее заработать. Что-то мелькнуло в памяти. Настольная лампа! Точно, на него упала настольная лампа. А что она делала над ним? Покопавшись в размытых обломках памяти он вспомнил что именно этой лампой кто-то швырял в напавшую на Марину тварь… Но кто? Наверное, Женька… Он прибежал первым… Он еще что-то сказал Марине, перед тем как она перестала кричать. Подошел к ней, обнял, шепнул что-то на ухо, и она уме… и она больше не кричала.

«Она умерла! Умерла! Умерла!»

Он стиснул зубы, прогоняя эту мысль. Нет, хватит! Больше не думать об этом! Эта мысль отрезвила, помогла открыть глаза, вернуться в реальный мир — спасибо ей за это. Но теперь хватит! Он больше не хочет знать, что его жены больше нет!

Они спустились в подвал, и Леха открыл дверь холодильника. По ногам дохнуло холодом, заставив Сергея отшатнуться. В детстве, лет в семь, когда он отдыхал в лагере, именовавшемся тогда еще пионерским, повариха отправила его, и других ребят в такой, вот, холодильник, принести оттуда какие-то продукты. Один из мальчишек из их компании был ее сыном, и потому она легко дала ему ключ… Сначала холодильник впечатлил. Целая комната, примерно десять на десять метров, в которой, посреди жаркого лета, можно было попасть в зиму. Там было настолько холодно, что все без исключения пожалели о том, что не послушались доброго совета взрослых, рекомендовавших одеть теплые свитера. Но когда это дети прислушивались к подобным советам?

Там висели на крюках тушки кур, лежали в углу несколько бараньих ног… Там было много всего, и где-то там пережидала лето зима… И почему-то Сергею стало страшно. Страшно находиться там, чувствуя дыхание зимы. Пока остальные мальчишки набирали того, за чем их отправили, он настороженно озирался по сторонам, ища ее. Зиму! Быть может, она явится ему в облике Снежной Королевы, и заморозит его сердце? Из холодильника он выскочил первым, опасаясь, как бы ребята шутки ради не закрыли его там. Он понимал, что если они и пошутят так, то оставят его на холоде не более чем на пару минут… Но Зиме может хватить и этого времени чтобы превратить в ледяную скульптуру того, кто осмелился нарушить ее покой.

Теперь он понимал, чего испугался тогда. Не Зима жила в таких холодильниках, Смерть. Смерть, жившая в выпотрошенных тушах свиней и коров, в замороженной заживо рыбе… В обжигающем холоде, взбирающемся по ногам. А теперь где-то здесь лежала Марина. Нет, ее оболочка! Ее душа живет в его сердце. Она останется с ним! Навсегда! И никто, будь он из этого, или иного мира, не сможет отнять ее у него! И даже ее тело он не оставит Зиме!

Он увидел ее почти сразу, как только нашел в себе силы перешагнуть порог холодильника. Белый сверток с бардовыми пятнами, лежавший у стены. Как же страшно было к нему прикоснуться… Но он сумел заставить себя. Отогнул угол покрывала, и взглянул в лицо Марины… Кто-то умыл ее, но недостаточно тщательно — на мертв… на бледном как снег лице остались следы алого и бардового. Ее глаза были закрыты — спасибо и на этом, Сергей не знал, как смог бы посмотреть в ее глаза, в которых читался бы вопрос, почему он не сумел ее уберечь. Ее, и их дочку…

Дочку… Снова проклятая память подбросила кусочки событий прошлой ночи. Тварь, бросающаяся на него. Тварь, бросающаяся на Женьку. Она знала, куда бить, знала, что горло — самое уязвимое место человека. Почему же Марине она вцепилась в живот? Ведь ей достаточно было лишь подкрасться, и впиться зубами в горло… Почему? Тварь почему-то хотела убить их ребенка?

— Серега, — позвал Леха. — Ты в порядке?

— Да, коротко ответил он, и, подхватив Марину на руки, двинулся к выходу.

— Куда ты?

— Я же сказал, мы должны похоронить ее! Сейчас!

— Но…

— Если не хочешь, я сделаю все сам! Найди, по крайней мере, лопату! Я не хочу ходить с Маришей по всему санаторию, а ее я одну больше не оставлю. Ни на минуту, пока не предам земле.

Леха отшатнулся от него, когда он проходил мимо…

— Что? Марина сегодня не так хорошо выглядит, как обычно? Интересно, кто перенес ее сюда? Помогал ли им ты? Или также боялся даже посмотреть на нее?

Леха промолчал, опустив глаза. Не важно… Сейчас важно только одно, предать Марину земле. Там ей будет хорошо… Он похоронит ее на самом берегу Балаха, ведь она хотела жить там… Теперь каждое она будет встречать рассвет, и провожать закат, как и мечтала. И воды озера будут петь ей колыбельную… Навевать ей и малышке приятные сны.

И он останется здесь! Действительно, ведь ему больше некуда возвращаться, Медянска больше нет! Он построит дом у озера. Нет, прямо на могиле Марины. Он будет защищать ее! Защищать от этих созданий, пришедших из-за двери, пришедших за их малышкой.

Точно, поэтому она и чувствовала их приближение! Потому что им зачем-то нужна их дочь! И они вернутся за ней, попытаются вернуться. Но он будет рядом! Он встретит их!

Прохладный свежий ветер дохнул ему в лицо, как только он спустился с крыльца. Дохнул ободряюще, взъерошив ему волосы, и легонько пошевелив слипшиеся от крови волосы Марины. «Все будет в порядке, — сказал ветер. — Все будет хорошо, ты только держись!» Или эти слова лишь послышались ему? Нет, не померещились, ведь в мире, где могут открываться двери в потусторонние миры, из которых приходят маленькие хищные твари, ветер может говорить! И ветер на его стороне!

Сергей дошел до берега Балаха, и опустил Марину на траву. Опустил мягко и нежно, как живую, заботливо поддерживая неестественно повернутую голову. Сколько раз он раньше носил ее на руках… Подхватывал, кружил по комнате, пока у них обоих не начинала кружиться голова, а потом бережно опускал на диван, ложась рядом с нею. Она была легкой, словно пушинка… Не он поднимал ее — она сама взлетала в воздух, к нему на руки. Но теперь… Теперь Марина была непривычно тяжела. Как будто он держал на руках не любимую жену, а тяжелый камень, статую.

С крыльца санатория спустился Леха с лопатой в руке. Молча подошел к нему, и протянул ее, словно боялся подойти ближе.

— Серега, я не знаю, что тебе сказать… Я не представляю, каково тебе сейчас. Но может быть все-таки унесем Марину назад? Похороним ее в городе, когда вернемся, а? Ей там будет лучше!

— Она хотела жить здесь, на берегу озера.

Как-то незаметно рядом оказалась Даша.

— Сережа… Нельзя хоронить ее здесь, пойми! Она должна лежать на кладбище, а не…

— Она хотела жить здесь! — упрямо повторил Сергей, чувствуя, как в грузи поднимается злость.

— Но… — Даша не знала, куда деть руки. То скрещивала их на груди, то опускала вдоль туловища, то прятала за спину. — Здесь же земля влажная. В могилу будет просачиваться вода… Ей… Ей будет холодно!

— А в холодильнике, куда вы ее запихнули, ей холодно не было?!! — он сорвался на крик, и Даша отшатнулась, схватив мужа за руку. — Не хотите помогать — не помогайте! Но хотя бы не мешайте мне!

— Сережа…

Раньше, чем он успел понять, что делает, он замахнулся на нее лопатой.

— Я сказал, не мешайте мне! Не подходите! Я похороню ее здесь, и точка! А потом построю на этом месте дом, понятно вам? Я останусь с ней, слышите?! Они больше не тронут ее!

Они пошли прочь, к санаторию, время от времени оглядываясь назад, на него. А как они смотрели на него… С сожалением, с жалостью! Он не нуждался в их жалости! Не нуждался в них! Он сам выкопает могилу, сам построит здесь дом, и сам защитит тех, кого любит!

Даже не смотря на то, что их уже нет в живых…

Женя

Он видел во сне Настю. Того прелестного маленького медиума, рассказавшую ему о Бабае. Они снова ехали в автобусе, только на этот раз не с людьми. Все сиденья, кроме того, на котором сидели они с Настей, были заняты малышами с кожей красноватого отлива, и все они улыбались им своими зубастыми ртами. Дети-убийцы, кошмарные создания из иного мира.

— Внутри вас зло, — напомнила Настя.

— Да какое это зло, — отмахнулся Женя. — Всего лишь Бабай. Он безвреден, если его контролировать.

Дети-убийцы не обращали на них никакого внимания. Глазели в окна, наблюдая как мимо проносятся деревья и фонарные столбы, и лишь время от времени поворачивались к ним, улыбаясь своей кровожадной улыбкой.

— Вот об этом я и говорю, зло есть внутри каждого из нас, но обычно оно сидит под замком. Ваше же достаточно сильно, чтобы сломать любые замки.

— Он не станет этого делать. Он — это я. Нам друг без друга не выжить.

— Тогда стоит ли жить вообще?

— Жить стоит всегда!

— И всем? — спросила Настя, заглядывая ему в глаза.

— Нет. Вот им, — он обвел взглядом автобус. — Жить не стоит!

— А почему? — допытывалась она.

— Они — чудовища! Одно из них убило Марину.

— А если у него не было выбора? Оно всего лишь хотело жить. Что будете делать вы, встреться на вашем пути гадюка?

— Обойду ее стороной.

— А если не получится? Если она лежит на узеньком мосту через бурную реку?

— К чему ты клонишь?

— Да так, ни к чему… — погрустнела она. — Я и сама не понимаю. Мы их не звали, а они пришли. Но у них не было выбора… Они даже не задумывались о том, кто мы, чего мы хотим, и зачем живем. Они просто пришли, сочтя, что на эти вопросы нет ответа и у нас самих. А в самом деле, есть ли они у нас?

— Кто они такие? Откуда они взялись?

— Я называла их злом… — еще тише сказала Настя. — Помните, я сказала, что зло пришло сверху. Вы говорите, что я ошиблась с вашим злом, что оно вовсе и не зло, просто… Просто это Бабай, как вы говорите. Так может быть я ошиблась и с ними? Может быть они вовсе и не зло, просто они такие, какие есть. И когда они будут убивать меня, я буду думать о них как о животных, которые тоже заслуживаю права на жизнь. А они будут думать обо мне… Что я — животное, пригодное в пищу, и все! Или что я — опасный зверь, который мог убить кого-нибудь из них. Я, ведь, вообще не знаю, какими они видят нас.

— Да о чем ты! Что это значит: «Оно пришло сверху!» Эта тварь на моих глазах выбралась из моей близкой подруги! Как она попала в нее?

— Все, что я знаю — это то, что они пришли со звезд, и что они так передвигаются между планетами и галактиками. Они создают себя заново, и рождаются, помня все, что с ними было ранее. Это как… как телепортация, только намного надежнее и сложнее. То, что вы видели, когда-то было ребенком вашей подруги. Они перестроили его, превратили в себя.

— Как?

Настя не ответила, и Женя повернулся к ней. Рядом с ним сидело одно из этих существ, только в отличие от остальных, у этой твари были не пустые черные глаза, а вполне человеческие, голубые. Настины глаза!

— ТЫ ОБЕЩАЛ НАЙТИ МЕНЯ! — провизжала тварь, и бросилась ему в лицо. — ТЫ СОЛГАЛ! ТЫ ОСТАВИЛ МЕНЯ УМИРАТЬ!

Острые когти вонзились ему в глаз, зубы впились в щеку, прокусив ее насквозь. Он закричал, нелепо замахал руками, пытаясь отбиться, и уцелевшим глазом увидел как оборачиваются на него остальные пассажиры — краснокожие малыши-убицы, и как все они бросаются на него, распластавшись по воздуху в стремительном прыжке.

Он забился, рванулся вперед, пытаясь вырваться из удерживающих его рук, и… и услышал испуганный голос Ани, кричавшей где-то на заднем плане, звавшей его по имени.

Он открыл глаза, и в них ударил яркий свет, отраженный от белого потолка. Он в «Дзержинском»! Нет никакого автобуса, никаких малышей-убийц…

— Женя! Женя! Ты меня слышишь?

— Слышу, и вижу, — он сел на кровати. — Я в порядке. Просто кошмар приснился. Как будто…

Стоп, а что из этого было кошмаром? Автобус с маленькими монстрами? Настя? Смерть Марины?.. Кошмаром было все, но последнее, помимо этого, было еще и правдой. Женя застонал, закрыв руками глаза.

— Я так надеялся, что мне это приснилось! — сказал он севшей рядом с ним Ане. — Но это правда…

— Ты сам-то как? Ночью я подумала, что…

Что же он сделал ночью? Ах да, принял душ из кипятка… Вот почему болит все тело. А потом? Потом, кажется, просто потерял сознание.

— Нет, я в порядке. А как остальные? Как Серега?

— остальные — нормально. А вот Сережа… Копает могилу у нас под окнами. Даша с Лешей не смогли его переубедить.

Женя встал, только тут заметив что не одет. Почему-то этот факт его изрядно смутил, и заставил вновь накрыться одеялом.

— Анют, ты не передашь мне мою одежду?

Она подала ему ее без тени улыбки, хотя в другое время наверняка поиронизировала бы на тему «Что это ты такой застенчивый?» Он оделся и подошел к окну… Сергей действительно копал могилу, всего в паре метров от берега озера. Копал с остервенением, без устали швыряя комья влажной земли, углубившись уже на добрые пол метра.

— Давно он там?

— Около часа…

Рядом с Сергеем лежало завернутое то ли в простыню, то ли в одеяло, тело Марины. Лицо ее было открыто, и на Жене показалось, что она смотрит на него, и в ее взгляде читается благодарность. Нет, глупости. Не мог он увидеть этого с высоты третьего этажа!

— Я долго спал… Что вообще происходит? Больше никто от этой твари не пострадал?

— Никто… Ты понял, что это было?

— Ребенок Марины. Точнее, то, что заменило его в ее утробе. В этом была цель FV! Все случаи «Голого безумия», все эти надписи на телефонах, все — побочные эффекты. Я не знаю, как они это делали, не знаю, кто они… Единственное что знаю — задачей сигнала, который они передавали с помощью оборудования «МедСоты» — перестройка организма еще не рожденных детей.

— Откуда ты это… В общем, почему ты так считаешь?

Он пожал плечами. Не сознаваться же, что видел это во сне, и что он уверен в том, что сон этот навеяла ему виденная единственный раз в жизни девочка-медиум. Быть может, она рассказала бы ему еще многое, если бы в их сон не вторгся кто-то еще. При чем скорее всего этим «кем-то еще» была его собственная советь. Ведь он обещал найти ее… И до этого момента так легко данное обещание просто вылетело у него из головы.

— Просто знаю. Считай это еще одной теорией. Но согласись, все говорит «за» ее правдоподобность. Или тебе ближе теория что Марина изменила Сереге с каким-то демоном из антимира?

— Не говори так! Она же…

— Прости…

Он и сам пожалел о своих словах, оставивших в душе какой-то неприятный, темный осадок. Нельзя так говорить об ушедших, тем более о своих друзьях. О тех, кого любил.

«И ты меня прости, Мариша… — мысленно произнес он. — С языка сорвалось. Глупость какая, да?»

— Пойду, говорю с ним, — он кивком указал на окно, на Сергея.

— Будь осторожен, он не в себе. Леша уже пытался, так он чуть не ударил его.

Последний вопрос застал его уже в дверях.

— То есть, по твоей теории выходит что эта тварь была не одна?

— Думаю, что в Медянске их тысячи. По числу беременных… Хотя, может быть им для переселения подходили только женщины на определенном месяце беременности. Не знаю, но скоро выясню.

— Как?

На этот вопрос он уже не ответил.

Сергей копал могилу… Под его ногами вода еще не хлюпала, но земля уже была влажной, и не вызывало сомнений что еще через час он будет стоять по щиколотку в воде. Женю передернуло при мысли о том, что туда, в эту мокрую могилу, он собирается опустить Марину. Нет, не такой участи она заслуживала… Увидев его, Сергей встал, опершись на черенок лопаты.

— Что? — с вызовом спросил он.

— Да нет, ничего. Просто вышел прогуляться, посмотреть на озеро. С тобой поговорить.

— Помог бы лучше!

— Помочь я тебе могу только отнести Маришу обратно. Нельзя ее здесь хоронить, понимаешь?

— Это наше дело!

«Да ты ему в глаза посмотри» — проснулся Бабай. — «Он же умом тронулся!»

«Без тебя вижу!» — зло ответил ему Женя. Он никак не мог простить ему бездействия ночью, когда чертова тварь убивала Марину.

В том, что Сергей повредился рассудком, он не сомневался. И дело было не в «Голом безумии» — теперь оно ушло окончательно. Та волна, пришедшая ночью, была последней, и, скорее всего давала команду пришельцам появиться на свет. Странно только, что она докатилась до «Дзержинского», ведь последние проявления FV до них не добирались. С тех пор, как они покинули Медянск, «Голое безумие» не касалось ни кого из них. Хотя, может быть, последний сигнал просто-напросто был самым мощным, чтобы его услышали все эти создания…

Вопрос был в другом, что теперь делать… Не связывать же его, и не держать в таком состоянии до тех пор, пока в Медянске не наведут порядок? Особенно учитывая то, что он очень сомневался что порядок теперь когда-нибудь вообще наведут. Сколько пришельцев появилось на свет в самом Медянске? Сколько беременных женщин уехали в другие города, и как далеко докатился сигнал, дававший команду на пробуждение? При том что всякая связь отсутствовала полностью, страшно было предположить, какие масштабы могла принять эпидемия FV.

Но вслух он сказал лишь:

— Ладно, ваше, так ваше. Я все равно просто прогуляться вышел…

Сергей проводил его напряженным, подозрительным взглядом, словно ожидая что сейчас он бросится к Марине, подхватит ее с земли, и бросится бежать. И только когда Женя удалился на достаточное расстояние, он вновь вернулся к прерванному занятию…

«Что будем с ним делать?» — спросил Бабай. — «Нельзя же позволить ему похоронить ее здесь!»

«А тебе-то что?» — зло ответил Женя. — «Если бы ты вчера в штаны не наложил, мы, может быть, смогли бы ее спасти!»

«Хочу тебе напомнить, что это ты свернул ей шею!»

«У меня не было выбора! Ты мог бы сделать это безболезненно, а еще лучше — мгновенно убить ту тварь, что вылезала у нее из живота».

«Да не мог я! Потому и испугался, что не мог! Я не знаю, как тебе объяснить…»

«То мы — единое целое, а то ты мне чего-то объяснить не можешь!»

«Да пойми ты, мы — разные половинки одного и того же! Мы шли разными путями, жили разными жизнями, а потому и мыслим разными категориями. У тебя всю жизнь было тело. У меня — только дух, только разум. Что увидел ты, когда вбежал в комнату? Какую-то дрянь, которая рвет твою подругу на куски? А сказать тебе, что увидел я? Я, если ты до сих пор не понял, вижу не глазами! Когда мы вбежали в комнату, я увидел только Марину, которую что-то разрывало изнутри на куски. А что — я не видел! Я чувствую предметы и людей… Это сродни зрению, но немного другое. Я их как бы мысленно ощупываю. Поэтому я и могу сделать с ними все, что угодно. Могу сжать человеку сердце, смять трахею так, чтобы она закупорила саму себя. С неодушевленными предметами, почему-то, сложнее, но и тут мои, то есть наши с тобой возможности, очень велики. Я тебя всему этому научу, это просто… В общем, если я чувствую предмет, я могу с ним многое сделать. А этой твари для меня попросту не было, понимаешь? Она не отсюда, не из нашего мира!»

«Начинаю понимать. Но ведь иногда тебе должен встречаться предмет, которого ты не видел раньше?»

«Бывает… Тогда эта вещь будет для меня размытой, не четкой. И мои возможности по воздействию на нее несколько ограничены. Но я все равно буду ее видеть. Любой новый для предмет все равно состоит из совокупности старых. А в этом существе не было ничего знакомого, ничего земного, привычного мне. Для меня он был полностью невидим! Неужели ты бы не испугался, впервые в жизни столкнувшись с невидимкой? Да к тому же если бы увидел этого невидимку в деле…»

«Все равно ты… Мог бы хоть чем-нибудь помочь!»

«Да испугался я, понимаешь? Никогда в жизни не было так страшно!»

«Ладно, проехали… Но ведь ты потом как-то научился видеть этого невидимку? Ты же лампой в него швырял… Не попал, правда».

«Потому и не попал, что не видел. Опять же, этого я тебе объяснить не смогу, пока сам не попробуешь. Мне пришлось заглянуть в твои глаза, чтобы увидеть его. Я должен был одновременно смотреть в твои глаза, держа его в поле зрения, и смотреть своими, удерживая то, что я хотел бросить. Шанс попасть в него был мизерным… Ну и, естественно, я не попал. Уж извини…»

Удивительно, но раскаяние Бабая было искренним. До чего же это было странно чувствовать кого-то внутри себя! Говорить с ним, злиться на него, а потом проникаться его чувствами и начинать ему сопереживать.

«Так что с другом твоим будем делать? Он сейчас, мягко говоря, не в себе. Кто знает, не опасен ли он? Если только для себя, то это еще ладно, но ведь может быть что и для других!»

«Какой ты все же циник! Он, ведь, жену потерял!»

«Я не циник, я реалист! Давай трезво смотреть на вещи, ладно? Ему нельзя позволить похоронить ее здесь, и вообще, нужно как-то привести его в чувства».

«Есть предложения как это сделать?»

«Только связать его, или отключить на пару часов. Может поможет!»

«Даже не думай! Можешь заглянуть ему в душу? О чем он сейчас думает?»

«Ты это и сам можешь сделать. Он весь погружен в себя, заблокирован со всех сторон, и думает только о Марине. О том, что если он ее похоронит здесь, на берегу озера, ей будет хорошо и спокойно».

«Да, это и я чувствую…»

Говорить с Сергеем сейчас было бесполезно, и для того чтобы понять это вовсе не обязательно было обладать их с Бабаем способностями. Выражение «убит горем» больше не было гиперболой — Сергей был именно убит. Раздавлен и изничтожен. Или… Раз уж все летит в тартарары, раз по Медянску разгуливают эти хищные коротышки… Быть может, Марина действительно хотела бы быть похороненной на берегу так понравившегося ей Балаха?

Марина… Как странно было видеть сейчас белый сверток на земле, и знать, что это — она. Та сама Марина, не раз звонившая ему домой, и, пытаясь говорить серьезно и гневно, но с трудом сдерживавшая смех, спрашивала, где шляется ее муж, и когда он намеревается вернуться домой. А за его спиной в это время размахивал руками Сергей, подавая знаки что ни в коем случае нельзя говорить ей, что он сейчас здесь, потому что он обещал ей выпить не больше бокала пива, но сейчас уже с трудом может внятно изъясняться… И он сам, не многим трезвее друга, смеясь, врал ей, прекрасно понимая что она прекрасно понимает что он врет. Говорил, что они с Лехой только что вышли из дома, и скоро он уже будет дома… Чтобы потом Сергей, немного протрезвев, позвонил бы ей сам, и сказал что автобусы из Сосновки уже не ходят, и что он вынужден (хотя больше всего на свете он сейчас хочет быть рядом с ней!) остаться у Жени с ночевкой.

Марина, которая отродясь не сидела на диете и могла уплетать пельмени тарелками, но при этом всегда могла похвастаться идеальной фигурой… Марина, на которую он сам однажды залюбовался, увидев ее в вечернем платье, позабыв о том, что она — его друг, да еще и жена его друга!

Марина, постоянно терявшая свои очки, забытые у себя же на носу!

Раньше он никогда не задумывался о том, что она для него значила. Она была просто Мариной, чаще — Маришкой или Маришей. Близким другом, которого, как это всегда и бывает, не ценишь, покуда он рядом. А Марина была рядом всегда… Всегда радушно принимала его у себя, даже когда он, в основательном подпитии после разрыва с Леной, ввалился к ним домой, излить душу. Хотелось мужского разговора с Серегой, под пивом, с обсуждением того, какие бабы все-таки сволочи, а получилась задушевная беседа втроем. Беседа о счастье, о справедливости, доброте… И о том, что счастье рано или поздно приходит к каждому, кто его заслуживает. А значит, если сейчас оно ему не улыбнулось, то либо было вовсе и не счастье, либо… либо он его попросту не заслужил…

Марина… В тот день он завидовал Сереге, заполучившему такую прекрасную жену. Впрочем, кажется, он завидовал всем. Лехе — потому, что у него есть Даша. Сереге — потому что у него есть Марина. Даже Лене, с которой едва не пошел в ЗАГС — потому, что у нее хватило сил бросить его и забыть, а у него… У него сил так и не хватило!

В тот момент, когда Аня, в ответ на его предложение обещала лишь подумать, он снова задумался: а заслужил ли он свое счастье, или оно снова минует его стороной?

И даже сейчас он завидовал Сергею! Где-то в глубине души, прекрасно осознавая всю абсурдность этого чувства. Завидовал его горю — тому, что у него было о ком горевать.

«Может быть ты просто не умеешь любить?» — ядовито спросил Бабай, и Женя мысленно кинул в него воображаемой вареной картофелиной!

«Исчезни!»

«То спрашиваешь, почему я не показываюсь, то прогоняешь! Ты уж определись!»

К черту Бабая… К черту все! Пусть Сергей хоронит Марину прямо здесь, ведь действительно, более красивого места не найти! Ну и что, что могила будет влажной — не все ли равно мертвому телу, где лежать. Похороны, они, ведь, не для тела… Телу уже все равно, оно мертво. Могильный холмик, памятник и оградка — они для души… Она будет время от времени возвращаться сюда, чтобы встретиться с теми, кто ее помнит и любит.

Пусть!

Он поднялся, в последний раз окинув взглядом гладь Балаха. Красиво… Невероятно красиво… Он направился к санаторию, успев краем глаза увидеть мелькнувшее в окне лицо Ани. Наблюдает… Интересно, просто так смотрит? Ждет, сможет ли он убедить Серегу оставить Марину в холодильнике до тех пор, пока они не смогут вернуться в город и похоронить ее там, как подобает? Или волнуется за него? Скорее все же первое.

— Эй! — окликнул его Сергей. — Может поможешь? У меня уже руки отваливаются.

Голос его был нормальным, может быть только каким-то чуточку неестественным, суховатым… Но без истерии, без надрыва, без… без сумасшедшинки!

А пошло оно все!

— Давай лопату!

Пару секунд Сергей просто стоял, видимо не веря услышанному. А может быть пытаясь понять, не подвох ли это? Не станет ли он, заполучив лопату, ЗАКАПЫВАТЬ могилу, вместо того чтобы углублять ее? В конце концов доверие к другу, видимо, победило опасения.

— Держи! — сказал он, выбираясь из ямы, скрывавшей его уже выше колена.

Земля под ногами хлюпала. Лопата с комом этой влажной земли, была неподъемно тяжелой, быстро натерла руки и отбила всякое желание копать дальше. Но Женя копал, стиснув зубы и утирая со лба пот… В этом было спасение от тяжелых мыслей — в тяжелой, напряженной работе.

— Давай я, — предложил Сергей, когда прошло минут пятнадцать.

— Еще немного… — пыхтя отозвался Женя. — Я не устал.

— Женя… — сказал он снова, но на этот раз каким-то другим тоном, как будто собирался о чем-то спросить или попросить. — Я хочу построить здесь дом… Ты поможешь мне?

— Дом? — Женя выпрямился, глядя на друга снизу вверх. — Зачем дом?

— Мариша хотела жить здесь… И я хочу остаться. Прямо вот здесь, на ее могиле. Я буду защищать ее, и она как бы всегда будет со мной. Я боюсь что та тварь, что уби… что напала на нее, вернется. Я не знаю, зачем, но ей зачем-то нужна наша малышка.

До этого моменте Женя никогда не видел, как сходят с ума. Разве что в кино… В кино всегда все было понятно — когда герой начинает говорить, или делать какие-то странные вещи, на заднем фоне начинает звучать тяжелая, напряженная музыка. Но в жизни… Сергей был нормальным. Полностью нормальным. Смотрел на него также, как смотрел всегда. День, неделю, месяц назад. Он говорил абсолютно серьезно, обдуманно, взвешенно. Но говорил то, чего говорить не должен был, не мог говорить!

Он вылез из ямы, воткнул лопату в землю, бросил взгляд на окна… Цирк, мать его! Нашли зрелище! В одном окне — Даша, Леха и Аня, в другом — главврач и ее сын. Нет бы выйти, поговорить, помочь! Нет, то ли боятся, то ли брезгуют… А скорее всего, и то и другое вместе.

— Серега… Знаешь что, пойдем, отдохнем? Попьем чаю, перекусим чего-нибудь на кухне, а? — только сейчас он осознал, что у него с прошлого вечера во рту не было и матовой росинки, и что он просто умирает с голоду.

— Зачем? — вполне искренне удивился тот. — Если ты устал — иди, отдохни. Я покопаю… Я должен докопать… Они могут придти ночью, я не могу оставить Маришу здесь. Они, ведь приходят только ночью, да? Ведь они не могут придти днем?

— Не знаю… Вроде бы не должны. Я думаю, они боятся света.

— Вот и я так думаю, — и все равно Сергей выглядел нормально, не был похож на сумасшедшего. Хотя, наверное, в этом и заключается первый признак шизофрении — абсолютно серьезно, с полной уверенностью в своих словах, бредить. — Поэтому я должен закончить до темноты… Ты иди, отдохни…

«Оставь его, это бесполезно! Поговоришь потом, когда похороните ее. Может быть тогда ему станет легче».

Бабай был прав, и хлопнув друга по плечу, он пошел в санаторий. К этому разговору они еще вернутся. Потом!

Леха

Дурацкий был день. Впрочем, после ужасной ночи это было закономерно. Сначала Марина… Страшно было даже подумать о том, что она носила ЭТО, убившее ее, в себе, принимая за своего ребенка. То есть, когда-то оно и было ее ребенком… Впрочем, знать этого наверняка он не мог, просто принял как единственно существующее объяснение, когда Аня рассказала им то, что утром рассказал ей Женька. Оно было немыслимым, страшным, но… но логичным и правдоподобным. Оно объясняло и «Голое безумие», и FV, и то, что произошло этой ночью.

Не все, конечно… Он, ведь, своими глазами видел, как настольная лампа сама летала по комнате, пытаясь зашибить это мерзкое создание. Но об этом как-то не говорили, даже не вспомнили ни разу…

И вроде бы он не первый раз в жизни видел мертвеца… Но почему-то сердце до сих пор замирало, когда он вспоминал, как нес Марину на руках, а одеяло, в которое они ее завернули, постепенно пропитывалось ее кровью, и прилипало к рукам. И этот запах… Раньше он думал что выражение «запах крови» — это какая-то метафора, просто фраза из вампирских романов. Ведь кровь не пахнет… Нет, не пахнет порез, нанесенный ножом, когда ты чистишь картошку. А когда крови столько, что она растекается по полу маленькими лужицами, она пахнет, и еще как. Приторно, жутко, не давая вздохнуть.

А потом Серега сошел с ума… Ушел копать могилу… В довершение всего к нему еще и присоединился Женька. Правда, к счастью, оказалось что с ним-то все в порядке, что хоть он не повредился рассудком. С Женькой случилось другое — он стал каким-то злым, раздражительным, угрюмым.

Пока они стояли у окна, наблюдая за Серегой, который вот уже четвертый час ворочал лопатой, Женька не проронил ни слова. Казалось, что он даже не дышит — так он и стоял, безмолвной тенью, просто наблюдал. А потом вдруг развернулся, и, коротко бросив: «Пойду, помогу ему», ушел, чтобы вскоре появиться под окном и отобрать у Сереги лопату. Они копали по очереди еще с час, после чего, коротко переговорив о чем-то, опустили тело Марины в вырытую яму, и стали забрасывать землей.

Елена Семеновна с сыном заперлись в своей комнате, и выходили за день, кажется, всего раз — чтобы поесть. Весь остальной персонал санатория исчез, а точнее, даже и не появлялся. На ночь все как всегда разбрелись по домам, а утром первая же пришедшая медсестра увидела кровь в коридоре, услышала про нападение маленького чудовища, и пулей умчалась обратно в поселок, видимо пустив там слух что в «Дзержинском» в скором времени, загрызут всех, кто там находится.

Так они и остались единственными обитателями «Дзержинского». Ели то, что находили в кухне. Ели прямо там, у плиты, на которой разогревали вчерашние котлеты, не утруждая себя тем, чтобы накрыть на стол. Естественно, долго так продолжаться не могло, и все это прекрасно понимали, но пока, в период полной неизвестности, другого выбора не было.

Телефоны не работали. Ни сотовые, ни городские. Радио хрипело, время от времени выдавая обрывки фраз, но не более того. О телевизоре можно было и вовсе забыть. Никаких новостей из Медянска. Никаких новостей откуда-нибудь вообще! Полнейшая тишина, жуткая, пугающая.

Вернулись Женька с Сергеем. Женька ушел в душ, а выйдя оттуда улегся на свою кровать, полностью игнорируя присутствие в комнате их троих. Единственный раз он открыл рот, чтобы сказать: «Не трогайте его» — когда они попытались остановить Серегу, который выгреб из своей комнаты все постельные принадлежности вместе с матрасом, и пошел обратно на улицу. Там он разложил матрас возле могилы, и улегся на него, глядя на холмик земли…

Даша порывалась пойти к нему, но они остановили ее. Все равно бесполезно. Сергей сейчас был не в том состоянии, чтобы прислушиваться к разумным доводам. Страшно было смотреть на него — видеть, как он стелит себе постель на голой земле, чтобы быть поближе к Марине. Чтобы, как он говорил, защитить ее.

Тогда он впервые задумался о том, что бы было с ним, случись это с Дашей. Если бы судьба распорядилась так, что беременна была бы она, а не Марина, и ИХ ребенок был превращен в чудовище, убившее собственную мать. Смог ли бы он сам выдержать это? Вряд ли…

Так пролетела пара часов… Женька лежал на своей постели с открытыми глазами и, кажется, о чем-то думал. Они втроем то сидели, то вставали, ходили на кухню перекусить, и снова возвращались обратно в комнату. Время от времени пытались настроить радио, да выглядывая в окно, посмотреть, как там Сергей.

Однажды ему удалось поймать какую-то волну. Аня и Даша тут же прилипли к радиоприемнику, Женька же даже не пошевелился, не выказал ни малейшего интереса к происходящему.

Впрочем, из обрывков услышанных фраз, перекрываемых треском помех, понятно стало не многое. Они не поняли даже, радиостанцию какого города поймали. Может быть Москвы, а может быть и соседнего Омска.

В Медянске введено чрезвычайное положение. В город введены войска, а все въезды и выезды из него перекрыты. Идет эвакуация, с тотальным осмотром всех эвакуируемых, но на предмет чего — понять не удалось. Количество жертв сообщалось, но когда диктор называл число, его заглушили помехи. Потом связь оборвалась, как будто ее и не было — снова лишь шелест и скрежет на всех частотах.

Леха собрался, было, выйти, рассказать Сергею об услышанном, выглянув в окно увидел что матрас пустует.

— Серега куда-то исчез, — сказал он. — Пойду, поищу…

— Не стоит, — ответил Женя, не меняя позы. — Ему нужно побыть одному.

А потом, спустя пару минут, когда Леха решил, что даже если и найдет Сергея, то не будет знать что ему сказать, Женя, вдруг, вскочил с постели, и дрожа всем телом сказал:

— Оно убило Серегу!

Даша закрыла лицо руками. Аня смогла лишь вымолвить: «Откуда ты это знаешь?», но ответа так и не дождалась. Леха и вовсе промолчал, просто проглотив комок в горле. Он поверил. Как поверил раньше в то, что Женька чувствует что в санатории безопасно… Поверил во все! В пришельцев, каким-то образом переносящих себя в тела не рожденных еще детей, в то, что Женька может чувствовать смерть на расстоянии…

— Как это случилось?

— Кажется, оно спало, — откинувшись назад ответил Женя. — Не помышляло даже об охоте… А Серега нашел его лежку. Попытался убить его, хотел зарубить лопатой… Оно было быстрее. Вы видели, как оно двигается, как прыгает? Как стрела из лука…

Заплакала и Аня.

Что дальше? Оно убьет их всех, по одному? Может быть стоит попытаться убить его раньше?

— Ты знаешь, где это произошло? — спросил Леха.

— Приблизительно.

— Может быть… Пойдем туда, и попытаемся убить эту тварь, пока она не пришла за нами?

— Я не пойду!

— Почему? Оно же убило Марину, Серегу… Оно придет и за нами! Ты что, боишься?

— Не знаю. Просто не пойду и все…

Возможно они не были правы, в очередной раз решив, что «Голое безумие» ушло? Возможно вот оно, в своей очередной форме, в новом проявлении. Вирус шизофрении! Сначала Серега, теперь Женька… Может быть все его слова о Серегиной смерти — бред, плод воображения? Может быть они зря паникуют?

Но сердце подсказывало, что не зря… Что Сергея действительно больше нет.

Сергей

Не хотелось ничего… Даже жить! Впрочем, и умирать тоже не хотелось. Было холодно. Сначала он хотел и вовсе лечь на голой земле, рядом с могилой Марины, но потом подумал что если замерзнет, то не сможет дать достойного отпора пришедшим из-за двери, а ведь именно для этого он здесь! Пришлось оставить Марину на несколько минут. Немного поесть, так как живот уже сводило от голодных спазмов, да перенести на улицу постельные принадлежности со своей кровати. Он хотел прихватить матрас и с Марининой — все теплее будет, но он пропитался ее кровью, и он не смог заставить себя взять его в руки.

Он не знал, сколько прошло времени. Просто лежал рядом с Мариной, смакуя в памяти лучшие моменты из их совместной жизни. Какой недолгой она была… Какой прекрасной могла бы быть, если бы… Если бы не это существо, пришедшее из другого мира! Маленькое, хищное, омерзительное! Лопата лежала на земле рядом с ним — Сергей так многого и не вспомнил из событий прошлой ночи, но хорошо помнил одно, манеру движения этой твари. Ее стремительные броски. Если она подберется к нему, и прыгнет вот так, как в прошлый раз, он перерубит ее лопатой пополам еще в воздухе…

Если сумеет встать. Все же на дворе не лето — сентябрь, и хотя солнце еще пытается греть, получается у него это уже достаточно посредственно. Холод пробирал до костей…

Сергей встал, немного размялся, огляделся по сторонам… На другом берегу Балаха можно различить несколько человеческих фигур, жителей поселка. Что они там делали? Впрочем, не важно. Его взгляд остановился на дальнем берегу озера — там, где дорога раздваивалась, и одна уходила к санаторию, а другая — в «Дзержинец»… Что-то привлекло его внимание… Камыши! Тот уголок озера густо порос камышом. Почему-то Сергей подумал о том, что камыши — идеальное убежище для маленького ночного хищника, чтобы переждать дневное время. Быть может тварь сейчас залегла там, в камышах? Отсыпается после охоты, набирается сил чтобы напасть вновь… Как здорово было бы найти его сейчас, и убить не дожидаясь наступления темноты!

Но для этого придется оставить Марину!

Если бы его друзья поняли его… Согласились бы посидеть здесь хотя бы часок. Но нет, они смотрят на него как на психа, думают что он спятил. Они не понимают что тварям нужна Марина! Зачем — он и сам не знал, но знал что дело именно в ней и в их малышке. Они хотят добраться до него.

Женька оказался способен хоть немного его понять. Помог копать могилу… От остальных помощи вообще было не дождаться. А еще эта кралья, главврачиха, явилась к нему и казала что он, видите ли, не имеет права хоронить Маришу здесь, у ее санатория. О каких правах она вообще может говорить, когда рушится мир? Когда открываются двери и в наш мир пробираются эти создания!

Конечно, Женька говорил, да и он сам склонялся к этому, что они активны только ночью. Но вдруг они ошибаются? Вдруг тварь только и только и ждет, когда он отойдет, чтобы раскопать могилу. Добраться до Маришки!

Позвать Женьку? Попытаться уговорить его занять на время его пост? Нет… Сергей был уверен в том, что он его не послушает и не поймет. У Женьки всегда была своя правда, и сейчас у него в голове какие-то свои мысли. Он чувствовал это…

Наверняка тварь спит сейчас в камышах, и не помышляет ни о чем кроме того, чтобы набраться сил. Нужно просто найти ее и убить!

Но оставить Марину…

Понимание пришло само, и Сергей улыбнулся своим мыслям. Все просто. Леха время от времени выглядывал в окно, видимо чтобы убедиться что он все еще здесь, а значит он, или девушки, будут продолжать поглядывать в окно и если он уйдет. Даже нет, особенно если он уйдет… Они, ведь, не верят в то, что твари охотятся за Мариной и их ребенком, считают его сумасшедшим. И если он уйдет на поиски твари — будут волноваться за него, быть может, даже не отходить от окна. И если тварь появится и станет раскапывать могилу — они увидят ее. Увидят, и тогда поверят ему, и уж наверняка попытаются убить это создание или хотя бы прогнать его.

Поудобнее перехватив лопату он направился к дороге…

Натруженные мышцы болели, но эта боль была сладкой. Напоминала о том, что он предал Марину земле, что теперь она надежна защищена от любых посягательств холмиком земли, а ее душа теперь каждое утро будет любоваться восходом солнца, и алой солнечной дорожкой в воде Балаха на закате.

А он, ведь, так ни разу и не видел ни солнечной, ни лунной дорожки! Как можно было прожить почти четверть века, и не увидеть такой красоты вживую? Видел на фотографиях, видел в кино, видел в своем воображении… Но никогда не видел в реальности!

Он вообще мало что видел. Мало видел жизни… Это было областью Марины, встречаться с новыми людьми, заводить знакомства, бывать в новых местах и восторгаться красотой той же солнечной дорожки. Он был мужчиной. Добытчиком, гарантом стабильности и безопасности. Строил карьеру, не забывая о семье. На кой черт ему нужна была карьера? На кой черт нужны деньги, статус, этот чертов джип, если все это никак не помогло ему уберечь Марину?

Он вошел в камыши, осторожно раздвигая их и стараясь ступать бесшумно… Может быть это все глупость, пришедшая ему в голову — то, что тварь может прятаться где-то здесь? Нет, не глупость… Коричневые пятна на стеблях не могли быть ничем другим кроме крови. Она действительно где-то здесь…

Он шел осторожно. Делал шаг, замирал, прислушиваясь и оглядываясь, затем делал второй, и снова останавливался. Следы крови вели вглубь зарослей камыша… Вот же оно! Мерзкое создание… Издалека его вполне можно было принять за ребенка. Обыкновенного человеческого ребенка, только с красноватой кожей… И спало оно совсем по-человечески, подстелив под себя стебли камыша, свитые на манер гнезда, и свернувшись калачиком. Оно умылось — видимо поэтому и направилось к озеру, хотело смыть с себя кровь, и это выдавало в нем разумное существо, а не простого хищника.

На миг Сергей заколебался. Занес лопату для удара, намереваясь ударить ею как штыком, отсечь ею голову твари, и остановился в нерешительности. До этого момента он думал о ней как о чудовище, о пришельце из другого мира, свирепом, убивающем любого кто попадает в его поле зрения. Но сейчас он смотрел на спящего младенца… Малыша, ростом не более двадцати сантиметров, свернувшегося клубком как спящий котенок. Пришельцы из иных миров, они, ведь, не такие! Они внушают ужас и отвращение, у них громадные клыки, острые когти…

Но он же видел этого «малыша» прошлой ночью! Видел его острые зубы, длинные когти, которыми он убил Марину. И его страшные черные глаза, пустые и бездонные! Это пришелец! Как бы хорошо он не маскировался под ребенка — ничто не изменит его чудовищной сути. И он убил Марину!

Тварь вздрогнула всем телом, и подняла голову — должно быть ее разбудил какой-то звук, а может быть само присутствие Сергея. Времени на раздумья больше не было! Он рубанул лопатой, метя в шею, но за мгновение до того как острие перерубило бы ей хребет, тварь проворно вскочила на ноги. Лопата лишь разрубила ее камышовое гнездо…

Теперь она была именно тварью, растеряв всякое сходство с младенцем. Нет, внешнее-то, конечно, осталось, но разведенные в сторону руки с когтями, и оскаленные зубы сводили это сходство нет. Она не торопилась нападать — замерла на чуть присогнутых ногах, и внимательно разглядывала Сергея… Он потянул вошедшую в землю лопату к себе, чувствуя, как гулко стучит его сердце. Надо было бить сразу, не раздумывая. Это существо убило Марину, и как бы трогательно оно не выглядело во сне — он знал его истинную природу!

Лопата взвилась в воздух — на этот раз он бил сверху вниз, с замахом, способным разрубить голову и человеку, и вновь промазал. Тварь, казалось, точно знала, куда вонзится лезвие, и не отскочила — просто отступила в сторону, продолжая рассматривать его, склонив голову на бок.

Издевается, скотина!

Он рубанул лопатой, едва выдернув ее из земли. Коротко, без размаха, пытаясь обмануть — рубнул острием по ногам твари. Точнее — по тому месту, где только что были ее ноги. Мгновение, и она сидит на черенке, обхватив его руками и ногами, вызывая ассоциации с пауком. Еще мгновение, и начинает карабкаться по нему вверх. Он вскрикнул выпуская черенок, и пытаясь ударить врага кулаком, но пришелец даже его руку использовал только как опору, и, оттолкнувшись от нее, взлетел к нему на плечо.

Шею пронзила боль — коротышка впился в нее зубами чуть пониже уха. Куснул, и тут же спрыгнул на землю, сплевывая что-то, попавшее ему в рот. Кусок плоти!

Он рефлекторно коснулся раны рукой, и наткнулся на что-то влажное. Кровь… Боли, как ни странно не было, зато кровь била фонтаном. Тварь вырвала из его шеи кусок мяса… Он попытался поднять лопату, но лишь упал на ее, не удержав равновесия. В голове помутилось, острые когти впились ему в спину, но сил на то чтобы стряхнуть тварь уже не было.

Последняя его мысль была о Марине… О том, что теперь ее некому будет защитить.

Аня

Только вчера все было хорошо! Ведь только вчера! Казалось что «Голое безумие» позади, что с ними все будет в порядке… Она даже убедила себя в том, что и ее родные живы, просто потеряли свои сотовые, или выбросили их к чертовой матери, от FV подальше! Ведь остались же Сережины мама и папа в Медянске, и ничего страшного с ними не произошло!

А потом… Потом все закрутилось со страшной силой, и казалось что хуже становится с каждой минутой! Марины не стало, Сергей, кажется, сошел с ума от горя. Женя… Что происходило с ним, она понять не могла, и ужасно этого боялась. После того как они с Сергеем похоронили Марину, он вернулся, улегся на кровать, и вставал лишь чтобы отлучиться в уборную, да перекусить. Взгляд у него был не то задумчивый, не то наоборот пустой и бессмысленный. А временами, когда Аня сидела к нему спиной, ей казалось что его взгляд колет ее между лопаток. Чужой, взгляд — не тот ласковый, который она привыкла на себе ощущать.

Ей было страшно.

Отдалились от нее и Леха с Дашей. Они остались в их комнате, но, тем не менее, были где-то далеко. Далеко и от нее, и от Жени, и друг от друга. Вечный весельчак Леха теперь даже не улыбался, уж не говоря о том, чтобы пытаться шутить.

И когда Ане стало казаться, что хуже уже быть не может — судьба вновь преподнесла сюрприз. Нет, не судьба. FV! Этим словом она теперь про себя называла все, что было связано с чужаками, вселившимися в тела еще не родившихся детей. FV добавило в ее жизнь еще немного черных красок, хотя светлых в ней и так, казалось бы, уже не осталось.

Не стало Сережи… Тварь — пришелец, или чудовище из какого-то параллельного мира, добрался и до него. Ощущение, что старуха с длинными когтями вновь прогуливается где-то рядом, вернулось. Где-то в подсознании вертелась даже жуткая мысль о том, что все происходящее — из-за нее. Смерть пришла за ней, тогда, много лет назад, когда саркома кости разрослась и убила ее соседа по лестничной клетке. Пришла, но почему-то промахнулась, повернула не туда. И вот, она пришла вновь… За ней!

Каждый взмах ее руки, предназначенный Ане, уходит в «молоко». Ее страшные когти, отнимающие душу, проносятся мимо нее, задевая ни в чем не повинных людей. Тех, кого она случайно встретила в пути. Пассажиров пылающего поезда. Марину. Сережу…

Смерть приняла облик FV и пришла за ней!

Глупо, безнадежно глупо было так думать, и Аня гнала эти мысли прочь. Получалось не слишком хорошо…

Ей так хотелось, чтобы кто-нибудь ее обнял, прижал к себе, сказал, что все будет в порядке. Даже не кто-нибудь, а кое-кто конкретный! Но этот кое-кто стал каким-то другим. Отстраненным, чужим, не похожим на себя. Даже о смерти Сережи он сказал как-то… равнодушно! Как будто ждал, что это случится.

И почему они все поверили ему? Может быть, где-то на подсознательном уровне тоже почувствовали, как Сережина душа покидает тело? Быть может, существует какая-то телепатическая связь между лучшими друзьями — сродни той, что есть у матери с ее ребенком?

Или это опять происки FV?

— Ты что, боишься? — спросил Леха, предлагая выйти на охоту за этим существом. В его глазах — в глазах добродушного Лехи, который и в драках то никогда не чувствовал, читалась такая ненависть, что Ане становилось холодно, когда этот взгляд мимолетом касался ее.

— Просто не пойду, и все… — ответил Женя, и вновь отвернулся к стенке.

Аня была согласна с ним. Выходит из относительно безопасного номера, искать это существо, уже убившее двоих ее друзей — нет, она бы и сама просто не отпустила его. Она видела, на что способна эта тварь. Видела ее молниеносные прыжки, за которыми практически невозможно уследить, видела ее острые зубы и когти… Нет, она бы не позволила Жене идти. Не позволила бы, если бы смогла его остановить! Но его реакция была странной.

Он действительно не боялся. Ночью, она видела, как он бросился наперерез этой твари, спасая Сереже жизнь. Сейчас он просто не хотел вставать с кровати!

— Тогда я сам! — рявкнул Леха, и повернулся к двери. Даша повисла у него на руке, бормоча что-то бессвязное. Ей тоже было страшно… Только в отличие от Ани у нее был кто-то, кто мог обнять ее и успокоить!

А ведь вчера она почти согласилась ответить «да» на его предложение. Почти согласилась сказать ему, что согласна быть его женой! Но это было вчера. Вчера он не был таким бесчувственным, таким… неживым!

— Серегу не вернешь! — резко сказал Женя, поворачиваясь к Лехе. — А тварь эту тебе, поди еще, и найти-то не удастся. И вообще, кто знает, не найдет ли она тебя первой. Мстить ей — бессмысленно. Представь, что Серегу на охоте загрыз волк. Ты пойдешь мстить волку? Вряд ли. Вот и об этой твари думай не как о злобном инопланетянине, а как о несознательном существе, которое и само не понимает, что вокруг него происходит.

— Откуда ты знаешь, что эта тварь понимает, а что нет? Она вылезла из Марины, как гребаный Чужой! Она еще тогда пыталась загрызть тебя, а теперь убила Серегу! Она заберется к нам в форточку, когда мы заснем, и перегрызет нам глотки во сне!

Даша заплакала… Леха обнял ее за плечи, привлек к себе, но тона не сбавил…

— Я хочу найти ее, и убить, пока она не добралась до Даши! Или до Ани!

Хоть кто-то здесь вспомнил о ее существовании.

— Ты меня вообще слышишь? — спросил Женя. — Я тебе еще раз говорю, это не Чужой, это волк! Волки не имеют привычки забираться ночью в форточки! Они вообще предпочитают не нападать на людей. И это существо не напало бы само. Оно защищалось! Серега первым напал на него

— Черт! Да откуда ты знаешь, как это все было?

— Знаю.

От этого спокойного тона мурашки бежали по коже. Как, откуда он мог знать обо всем, что произошло с Сергеем? Не должен был! Не мог!

— Ну, давай на секунду допустим, что ты его выследишь, — продолжил Женя, садясь на кровати. — Ты его, а не оно тебя. Допустим даже, что ты его убьешь. Я не верю в это — оно чуть не прикончило меня тогда, едва родившись, но давай просто предположим. Итак, ты убил его. И что?

— Как что? — Леха опешил. — Все! Его больше нет!

— Ну да. Его больше нет. А что дальше?

— Дальше… — он пытался говорить уверенно, но Аня видела, что вся его ярость испарилась под градом простых, нерушимых Жениных аргументов. Она уже понимала, куда он клонит, и как бы она этому не противилась — все равно соглашалась с ним. — Дальше мы садимся в машину, и едем… В Омск! Я уверен, еще на трассе нас встречают спасатели, и отвозят в какой-нибудь палаточный городок, или куда-нибудь еще. Куда-то, ведь, эвакуируют людей? А потом начнем пробираться к своим родителям. Когда выясним, где они, и что с ними.

— Вот эта мысль мне нравится. Водить ты умеешь, поэтому просто садишься за руль, и едешь. По большому счету, так надо было сделать сразу же, сегодня утром, после смерти Марины.

Господи, до чего же обыденно это звучало. Как доклад по истории! «После смерти Сталина Советский Союз вышел на новую ступень развития…» «После смерти Марины…» Аня боялась даже мысленно произносить эти слова. Боялась вспоминать неестественно повернутую шею Марины, ее остекленевший взгляд, и приторный, просачивающийся везде запах крови.

Пару раз в голове мелькала мысль о том, что если тварь, вселившаяся в Марининого ребенка, выбралась у нее из живота, то почему у Марины была сломана шея. Только пару раз — Аня гнала эту мысль прочь, как и многие другие, сама прекрасно отдавая себе отчет в том, что она просто еще не вышла из шокового состояния, и не может трезво и взвешенно рассуждать. Сломанная шея Марины, настольная лампа, взлетающая в воздух… Было ли это все? Хотелось верить, что не было.

— …Но мы все растерялись и испугались, что, собственно, не удивительно, — продолжал, тем временем, Женя. — Нужно отсюда уезжать, поближе к официальным властям, к спасателям, к войскам. Но зачем эта охота? Зачем пытаться выследить волка? Ты что, вернешь этим Серегу, или Марину? Даже, если каким-то чудом ты его найдешь, и убьешь! Леха, я тебе напоминаю, у тебя еще жена осталась! Ты о ней подумай! Что с ней будет, если тебя не станет?

— Но мы же не можем…

— Можем! — перебил его Женя. — И сделаем! Ну убьешь ты это существо, и что? Сколько их в Медянске? Тысячи! Не твоя это забота, на них охотиться! А вот убираться отсюда надо. При желании можно прямо сейчас.

Аню пугали эти перепады настроения. Пол дня Женя был совершенно другим. Отстраненным, отрешенным, ушедшим себя. И вот за секунды он преображается. Вновь начинает что-то предлагать, вновь становится лидером компании — единственным, кто может трезво рассуждать в сложившейся ситуации. Вот только взгляд у него по-прежнему чужой. Как будто говорит он одно, а думает о чем-то другом. Не о них…

Не о ней!

А помнит ли он вообще, что вчера утром сделал ей предложение? Аня не была в этом уверена.

Леха задумался. Кажется, Женины доводы показались ему разумными, и согласиться с ними мешали лишь гордость, да злость на друга. Даша же, кажется, уже согласилась, и теперь молча, но с мольбой в глазах смотрела на мужа.

— Ладно, — наконец, сказал Леха. — Ты прав. Лучшей местью этой твари будет просто выжить! Тогда что, скидываем вещи в багажник, и помчались? Можно и Елену Семеновну с собой прихватить, если согласится. Место в машине есть, а ей, кажется, некуда идти. Если мы сюда вшестером доехали, то и отсюда вшестером уедем!

— Впятером! — поправил его Женя.

— Почему?

— Я с вами не еду. Мне надо в Медянск.

— В Медянск??? — хором воскликнули все трое.

Теперь Аня, кажется, поняла причину его странного поведения. Смерть Марины оказалась слишком трудным испытанием не только для Сергея, но и для Жени. Он тоже сошел с ума! Иначе как объяснить, что он собирается идти туда, откуда все бегут? В Медянск, ставший теперь логовом этих созданий, пришедших из иного мира. В Медянск, улицы которого усеяны телами людей! — Именно таким представлялся ей теперь родной город.

— Зачем? — Леха первым обрел дар речи. — Там же они!

— Плевать! Мне нужно в Медянск. Я потом вас догоню.

И тут Аню прорвало… За мгновение забылось все — и страх от того, что существо, убившее ее друзей, может быть где-то поблизости, и треволнения последних дней, и усталость, и страх за Женин рассудок. Осталась лишь обида. Чисто женская обида, не поддающаяся определению и классификации, которую могут понять лишь женщины — понять, но не выразить словами.

— Значит, ты бросаешь меня? — крикнула она ему в лицо. — Значит, отправляешь в Омск, с друзьями, а сам отправишься черт знает куда, потому что тебя на чем-то переклинило? Кто у тебя там? За кем ты едешь? Скажешь, что за родителями — не поверю! За последние два дня ты о них, кажется, и не думал! У тебя там девушка, да? Как ее зовут?

Она выплеснула из себя все, и ждала ответного выплеска эмоций. Пусть он обзовет ее дурой, пусть скажет, что всегда любил ее и только ее, и что в город собирается возвращаться именно из-за родителей.

Но Женя ответил спокойно — как, собственно, и всегда. Практически без интонаций…

— Настя.

— Ах, Настя?!!

Она залепила ему пощечину! Впервые в жизни, если не считать детских драк, когда для девочки еще не считалось зазорным побить кого-либо, а тем более мальчишку, Аня ударила кого-то. Ударила раскрытой ладонью, со всех сил, и руку тут же словно обожгло кипятком. Женя же даже не пошатнулся… Словно не ударила его по лицу, а натолкнулась на невидимую стену.

Или его лицо было каменным!

Аня расплакалась, уткнувшись в свитер обнявшей ее Даши. Сквозь слезы она услышала Лехин голос:

— Какая еще Настя? Что ты несешь?

— Просто Настя. Я обещал, что приду за ней, если случится что-то страшное. И я приду!

— А как же… как же Аня?

— Ты позаботишься о ней.

— Жень, ты рехнулся?

— Очень может быть…

Ане захотелось умереть!

Весь этот год он был рядом с ней. Она принимала как должное его ухаживания, его улыбку, его ласковые руки. Легко мирилась с множеством его недостатков — с излишней принципиальностью, порою граничащей с глупостью, с упрямством, с равнодушием, которое порою казалось ей напускным, а порою и настоящим. Мирилась, говоря себе: «Мы просто пара»… Никаких обязательств, никаких оков. Свободная любовь…

Вспомнила свои мысли, пришедшие в голову всего шесть дней назад, теперь кажущиеся вечностью — «Поеду хоть на край света, если он будет рядом. Но не „для того, чтобы быть рядом с ним“… Просто „Если он будет рядом“»…

Сейчас она готова была поехать с ним в Медянск, навстречу неизвестности, навстречу этим зубастым детям с красноватой кожей, навстречу FV. Только чтобы быть рядом с ним.

Даша, вдруг, отстранилась, и Аня почувствовала у себя на плечах Женины руки. Он легонько встряхнул ее, заставив поднять на него взгляд.

— Это не любовь, — тихо, так что его слова слышала одна лишь Аня, сказал он. — Ты просто боишься. Боишься что-то менять. Боишься отпускать меня. А ведь я вернусь!

Она больше не пугалась и не удивлялась. Да, Женя читает ее мысли. Ну и что? В мире, в котором Марина могла родить маленькое краснокожее чудовище, это нормально.

— Ты не вернешься! — ответила она, и ее сердце сжалось в маленький трепыхающийся комочек. Стало страшно! Страшно, как никогда в жизни! Как ей не было страшно даже в тот момент, когда Женя посмотрел на нее чужими глазами, и кто-то стал резать ее изнутри, не давая пошевелиться.

Пришел на ум приснившийся в понедельник сон о выпавших ночью зубах. Выпавший зуб — к покойнику. Выпавшие зубы — к покойникам. К концу жизни! К концу ее жизни! К гибели всего, что она любила.

И когда за открытым окном раздался приглушенный расстоянием рев моторов, Аня, в отличие от остальных, даже не повернула в ту сторону головы. Она знала, кто едет в одной из этих машин. Старуха с длинными когтями! И на этот раз она не ошибется дверью! На этот раз она едет именно к ней!

Бежать? Прятаться? Чтобы вместо нее снова умер кто-то дугой? Нет уж, довольно! Она встретит Смерть, глядя прямо ей в глаза. Смерть заслужила это, ведь она так долго охотилась за ней, и почему-то не могла поймать.

Женя

У него не было ни малейшего желания говорить. Отвечать на вопросы, решать что-то за них — за друзей, таких родных, таких близких, но таких беспомощных и глупых. Ему хотелось лишь лежать, забывшись, отключившись от внешнего мира, и слушать. Впитывать то, что говорила ему Настя.

Это не было разговором в прямом смысле слова. Это не было чтением мыслей, как тогда, в автобусе, когда он слышал мысленно произнесенные ей слова. Сейчас, через разделявшее их расстояние, да через неведомые силовые поля, блокирующие всякую связь, это было как… Как стоять на лугу, принюхиваясь к приносимым легким ветерком запахам. Вот до его сознания долетела толика страха, вот примчалось немного одиночества, а вот в эти ароматы вкралось запустение, царившее в Медянске.

Поэтому он и не участвовал в разговорах. Настя говорила с ним, навевала какие-то мысли, и звала… Звала на помощь. Ни разу она не упомянула о его обещании, ни разу не попросила приехать и забрать ее из этого ада, из которого она не могла выбраться одна. Она просто слала и слава в сторону «Дзержинского» ветерок своих мыслей, адресованных ему…

Ее родители погибли. Деталей Женя не уловил, знал лишь, что это сделали не пришельцы. Несчастный случай — последствия FV с его потерей сознания? Или они просто оказались более восприимчивыми к волнам, основной задачей которых была перестройка организма нерожденных детей, но которые имели и побочное действие — изменяли психику людей?

Он чувствовал эти изменения в Сергее, в Ане, в Лехе… Они были не сильными — едва заметными, и невозможно было понять, в чем они заключались. Они с Бабаем воспринимали эти изменения подобно треску тонкого льда на озере. Трещит, прогибается, но держит. И вроде бы должен выдержать, должен дать перейти на другой берег, но одно неосторожное движение, и лед проломится!

И нет возможности определить, где именно он проломится, где даст слабину. Так же было и с разумом его друзей, которых так или иначе коснулось «голое безумие». Он казался надежным, но на деле достаточно было одного неверного движения — одной неверной мысли, чтобы разум начал осыпаться, скатываться, подобно лавине.

Теперь он знал, почему сошел с ума Сергей. Дело было не в шоке от гибели Марины, не в том, что он видел, как пришелец выбирался из ее живота. Во всем вместе… Какая-то мысль, какой-то образ стал той точкой на льду, на которую наступать было ни в коем случае нельзя. И FV оставило такие точки практически в каждой голове — во всех, кто «голое безумие» накрыло хоть на секунду. И какая это точка — о чем именно нельзя думать, предугадать было невозможно.

Все это он узнал от Насти. Она каким-то образом отчетливее него чувствовала эти изменения, и понимала их суть. Наверное, их с Бабаем способности имели какие-то общие корни, и не потому ли на те мгновения, когда «ветер» доносил до него «запах» ее мыслей, Бабай исчезал? Пропадал полностью, растворялся в нем.

Бабай не улавливал Настиных мыслей. Он шарахался от них, как муравей от сигаретного дыма. При чем шарахался неосознанно, сам не понимая этого. И от того он бесновался, негодуя по поводу минут, полностью выпадавших из его памяти.

Он не чувствовал изменений лишь в себе самом, да в Даше. Ее сознание оказалось наименее восприимчивым к FV. Ну а его, пожалуй, не накрыло из-за Бабая. FV не было рассчитано на людей, в голове которых живут два самостоятельных «Я»…

Даже смерть Сергея он ощутил не сразу — настолько хорошо он заблокировался от внешнего мира, настроившись только на ветер Настиных мыслей, собирая из разрозненных кусочков некое подобие полной картины.

Медянск обезлюдел… Люди с измененным сознанием разъехались по всей стране, и теперь неизвестно в какой момент их разум даст трещину. Это может случиться завтра, через год или никогда — никаких гарантий… В самом городе остались лишь несколько сотен людей. Либо те, кого безумие, спровоцированное FV, уже коснулось, и чей разум уже не станет прежним, либо мародеры, надеющиеся поживиться в умершем городе.

Среди всего этого сами пришельцы были наименьшим злом. Они были хищниками, но очень редко нападали на людей, то ли считая их не вкусными, то ли уважая их право на жизнь, а может быть и просто опасаясь. Людей в Медянске убивало либо безумие, либо другие люди. Пришельцы же, сбиваясь в стаи, обживали брошенный город.

Эвакуировать полуторамиллионный город за двенадцать часов — дело не простое, но вполне выполнимое, особенно когда добрая половина жителей к моменту эвакуации уже разъехалась сама. Эвакуация началась ночью, когда стала понятна истинная природа FV — когда из утроб матерей стали выбираться на свет пришельцы, когда стало ясно, что катастрофа не только не закончилась, а как раз наоборот, перешла в свою основную фазу. Людей вывозили по Медянке — на теплоходах, по воздуху — вертолетами, стартуя с площадей, и самолетами — свозя людей в аэропорт. Непрерывно тек поток машин, автобусов и грузовиков и по шоссе…

Число жертв давно никто не подсчитывал. Всех женщин в обязательном порядке отправляли на УЗИ, но уж выявляло ли оно что-то, или нет — Настя не знала. Знала, что FV превращало в чужаков нерожденных детей, начиная от пятой недели беременности. Но остались ли людьми дети, не доросшие на момент FV до пяти недель — могла лишь догадываться. Может быть FV оставалось в них, словно вирус, и ждало удобного момента чтобы пробудиться. И когда ребенок достаточно подрастал — FV пробуждало в нем пришельца…

Если да, то сколько еще таких существ появится на свет по всей стране, убив вынашивавших их женщин?

Настя пряталась в своей квартире — это он тоже видел четко. Боялась выйти. Боялась даже выглянуть в окно, а потому крепко завесила шторы и провела весь день в уголке, как можно дальше от дверей. Что-то было в самой квартире, что пугало ее, но что — Женя не мог уловить в ее отрывочных мыслях. Не чужак… Просто какой-то предмет, который не представлял опасности, но был напоминанием о пережитом ужасе.

Она не ела весь день… Время от времени за окном ревели двигатели машин, пару раз прогрохотал по асфальту танк, а иногда издалека доносилась стрельба. Кто это был — солдаты, убивающие пришельцев, или мародеры, подравшиеся из-за добычи?

И чем была эта тишина, нарушаемая лишь редкими выстрелами? Затишьем перед бурей, или последним вздохом умирающего города. Какова будет реакция властей на поразившую третий по величине город страны эпидемию FV? Нет, не на эпидемию — на вторжение пришельцев. Вот каким оно оказалось — ни ревущих звездолетов, опускающихся прямо на жилые кварталы, ни окон в параллельные миры, открывающихся на центральных площадях. «Голое безумие», страх, а затем превращение детей в чудовищ — метод путешествия в межпланетном пространстве, превосходящий всякую телепортацию. Чужаки телепортировали не себя — они лишь отправили на Землю свой разум, каким-то образом вселив его в тела эмбрионов, и изменив сами эмбрионы, превратив их в сильных и быстрых существ. В пришельцев!

Да, это вторжение. Непонятно, с какой целью — накатит ли FV на другие города, или теперь чужаки станут размножаться в Медянске, захватывая все новые и новые территории. Или они окажутся относительно мирными, и будут довольствоваться захватом одного лишь Медянска? По крайней мере, Настя ни разу не видела, чтобы пришелец без причины напал на человека, а выбравшийся из Марины вполне мог оказаться каким-нибудь недоношенным — ведь они выехали за пределы Медянска за несколько часов до того, как трансформация была завершена, или просто испугаться, едва появившись на свет и увидев вокруг себя далеко не дружелюбно настроенных людей. В конце концов, получив отпор он предпочел убежать, да и на Сергея напал потом только потому, что Сергей попытался убить его первым.

И вообще, это казалось странным, и Женя списывал это на разделявшее их расстояние, на то, что Настины мысли доходили до него обрывочными, а может быть даже и искаженными, но ему казалось что Настя испытывала к чужакам какие-то теплые чувства. Благодарность за что-то?

А понимают ли вообще наверху, что имеют дело со вторжением иной расы? Может быть они считают FV — результатом облучения какой-нибудь космической энергией, а всех родившихся чужаков — мутантами, появившихся на свет благодаря этому самому излучению? Или считают FV эпидемией, очаг которой нужно локализовать любой ценой? Может быть уже сейчас к Медянску подлетает бомбардировщик с термоядерной ракетой на борту?

Если так, то он, по логике, должен был немедленно срываться с места, бросать все, и нестись сломя голову в Медянск, вытаскивать оттуда Настю. В том, что он найдет ее, он ничуть не сомневался. Если здесь, в «Дзержинском», через разделяющие их три сотни километров, ее мысли долетали до него, то в городе они будут отчетливыми как указатели на дороге.

Но сделать это мешал Бабай. Он бесновался в его голове, злясь от того, что не просто не слышит Настиных мыслей, но еще и пропадает, выключаясь словно лампочка, в те мгновения, когда они касались его сознания. И естественно, Бабай не понимал, да и вообще отказывался понимать его стремления рискуя жизнь забрать из захваченного чужаками города совершенно незнакомую ему девочку.

«Кто она тебе? Ты ее и видел-то всего раз!»

«Друг! Но дело даже и не в этом!»

«А в чем же тогда?»

Этого Женя не смог бы внятно объяснить, тем более Бабаю, ставившему во главу угла их безопасность, а не какие-то абстрактные чувства.

За Настю можно было отдать жизнь. Нет, не «можно» — «нужно». Как в заглавии одного из романов Лукьяненко: «Принцесса стоит смерти!», хотя Лукьяненко и вкладывал в эту фразу несколько иной смысл.

Простое есть на Земле люди, на которых эта Земля, собственно, и держится. При чем держится, сама не понимая этого. И, слава Богу, не понимают этого и они. Люди безграничной доброты, умеющие утешить одним лишь словом, согреть одним лишь взглядом. Талантливые поэты, певцы или писатели, творчество которых хоть немного, но меняет жизнь в лучшую сторону, заставляет мир стать хоть чуточку, но лучше. Когда Настя повзрослеет, она обязательно станет одной из них!

Наверное, именно это Бабай называл способностью заглядывать в душу. Посмотрев в ее глаза всего один раз Женя увидел ее насквозь. Почувствовал ее доброту, ее стремление помочь всем и сразу, и тоску от того, что сделать счастливыми всех не сможет ни она, ни кто-либо другой.

Может быть она станет пророком, который предскажет глобальное бедствие и спасет сотни тысяч жизней. А может быть, подобно герою одного кинговского романа, заглянет в глаза кандидату в президенты, и увидит в них отблески ядерного пожара, охватившего всю землю. Увидит, и сможет это предотвратить!

Поэтому она должна жить! Поэтому он должен спасти ее любой ценой…

В конце концов сдался даже Бабай. Не понял, но признал за Женей право сильного, право главного в их тандеме, и обещал помочь. Просил он только об одном — не торопиться, а впитать как можно больше Настиных мыслей, понять. Что ждет их в Медянске, чтобы быть готовым ко всему.

Смерть Сергея заставила Женю проснуться. Прервала контакт с Настей, вернула к реальности. Нужно было вновь брать в свои руки нити жизни друзей — направить их по нужному пути, не позволив совершить ошибки. Он сделал это достаточно легко — Леха, хоть и был всю жизнь порядочным раздолбаем, но остатки логического мышления не утратил. Прислушался к его доводам, и понял, что месть за Серегу не даст ему ничего, кроме, возможно, собственной гибели. С этим все было в порядке — они втроем сядут в Серегин джип, заберут с собой и главврачиху с ее сыном, и укатят в сторону Омска — до первого патруля, до первой базы МЧС. Благо, водить Леха умеет, пусть так и не удосужился получить, или купить права. Не оштрафуют же его сейчас, в самом деле?

Сложнее всего было с Аней. В первую очередь — потому, что она была женщиной, а значит куда меньше внимания уделяла логике, больше прислушиваясь к голосу сердца, а точнее — к тому, что она считала голосом сердца, но что на самом деле являлось просто глупыми мыслями. А во вторую — еще и потому, что ему самому было трудно прислушаться к голосу разума, и отпустить Аню, оставить ее одну.

«Да ответь же ты, наконец, самому себе, — как всегда незваным, пришел на помощь Бабай. — Любишь ты ее, или нет? Если любишь — оставайся с ней, не езди ни в какой Медянск. Если любишь — даже я тебе больше слова поперек не скажу. Живи с ней, люби ее, пусть и она и пустая как дупло! Только пойми, наконец, сам, любишь ли ты ее?»

«Не знаю!» — в отчаянии крикнул ему Женя, и тогда Бабай ринулся вперед, заслоняя его сознание.

«Тогда смотри!»

И Бабай показал ему, как это, заглядывать в душу. На несколько секунд Аня стала для него открытой книгой, и все ее чувства, все ее страхи хлынули в него, словно вода из прорвавшейся плотины. Это невозможно было описать словами, невозможно объяснить даже самому себе. Самой близкой ассоциацией к взгляду в душу был именно взгляд в книгу. Некоторые люди были многотомными справочниками, некоторые — приключенческими, или любовными романами, яркими, полными впечатлений. Аня же была детской книжкой с картинками. Простой, понятной, с обязательной моралью «Сказка ложь, да в ней намек», и пустой как сказка о репке.

Как повесть о том, как бабка тянула дедку, могла показаться интересной разве что пятилетнему ребенку, и как только малыш мог извлечь из нее мораль о дружбе и взаимопомощи, так и Аня могла быть интересной только малышу. Да, Бабай был прав — она была пустой. Если бы она была сказкой, то именно о репке или курочке Рябе. Доброй-доброй, но пустой-пустой! Вся мораль — на поверхности, все герои — предсказуемы и просты.

«Наконец-то ты увидел! — довольно пробухтел Бабай, прячь в свой уголок разума. — Теперь-то ты понял?»

Да, теперь он понял. Это не могло быть любовью!

— … А я, ведь, вернусь! — сказал он Ане, и тут она на секунду превратилась из сказки о репке в фильм Джармуша, и посмотрела на него так, как несколько секунд назад смотрел на нее он сам. Заглядывая в душу!

— Ты не вернешься! — ответила она, и он понял, что это правда.

Он не вернется.

FV коснулось и его, разрушив всю прежнюю жизнь. FV отняло у него родных и друзей, изменило его самого, заставило показаться Бабая. Прежнего Жени Аникина уже не было, а новый еще только-только появился на свет, делая свои первые, робкие шаги. И жестокая новая жизнь уже заставляла его принимать решения, брать ответственность не только за себя, но и за других.

Это было жестоко…

И когда за окном раздался гул двигателей нескольких машин, Женя повернулся к окну, понимая, что секунду назад последний раз смотрел на нее как на свою девушку. Аня была частью прошлой жизни — жизни, которая рухнула. Нет смысла оглядываться на руины, когда тебе нужно идти вперед.

Со стороны озера к санаторию приближались три машины. Два свирепо рычащих «УРАЛа» с кузовами-будками, и казавшийся малышом в сравнении с ними, «УАЗик», который, тем не менее, возглавлял колонну.

Первой Жениной мыслью было, что это — военные, или спасатели, эвакуирующие не только Медянск, но и близлежащие районы. Означать это могло все что угодно — от того, что «верхи» осознали опасность FV, и до того, что решение о ядерном ударе по Медянску уже принято, и теперь во избежании жертв, будут вывозить за пределы опасной зоны всех, кто может оказаться под ударом.

Но машины не производили впечатления военных. Ни камуфляжной раскраски, ни эмблем… Более того, «УРАЛы» выглядели основательно потрепанными, и какими-то… разными! Точно, один явно был поновее, а второй, кажется, исколесил все дороги России. Нет, в армии таких машин быть не могло. Военные грузовики могли быть побитыми, могли быть едва-едва ползающими, но хотя бы внешне они бы выглядели одинаково! На то она и армия — место, где равны все. Где левшей за считанные дни переучивают в правшей, где хиппи и скинхеды неотличимы друг от друга, ибо стрижены под ноль.

Значит, гости… Интересно, кто?

Он направился к двери — встречать гостей, кем бы они ни были. Может быть все же МЧСовцы, которым можно сбыть на руки друзей, а самому налегке и на Серегиной машине отправится в Медянск.

«Будь наготове! — шепнул Бабай. — У меня дурное предчувствие».

Женя лишь пожал плечами. Каким еще может быть предчувствие, когда вокруг творится FV? Только дурным!

Леха и Даша шли за ним. А где же Аня? Бабай тут же отозвался на его невысказанный вопрос — «Она уже внизу, с нашими гостями».

«Что ты еще видишь?»

«Они вошли. Четверо парней. Рослые, крепкие, с оружием. У каждого по автомату в руках, и по пистолету за поясом».

Дурное предчувствие передалось и Жене. Он перешел на бег, и слетел с лестницы порывом ветра, перепрыгивая не через ступеньки, а через целые пролеты.

«Зря!» — спокойно и отрешенно прокомментировал это Бабай, когда он, вылетев в коридор первого этажа, встретился взглядом с оценивающими взглядами гостей, и с черными зрачками автоматов, направленных на него. Дурное предчувствие усилилось… Конечно, это ни о чем не говорило — занервничать, услышав его топот по лестнице, и вскинуть автоматы могли и пришедшие с мирными намерениями. Но интуиция говорила обратное.

— Стоять! — скомандовал один из гостей. — Ишь, прыткий какой! Не двигайся!

— Стою! — Женя замер в дверном проеме, подняв правую руку над головой, а левой, за косяком, делая предупреждающий жест бежавшим следом за ним Лехе и Даше. Это его движение, равно как и топот еще двоих на лестнице, не укрылись от внимания приезжего.

— Руки подними! — крикнул он. — Остальные, кто там еще? Выходите!

Леха замер в нерешительности, удерживая за руку Дашу.

— Выходите, я сказал! — повторил гость. — Мы никому не причиним вреда!

«Можешь заглянуть в его душу? Узнать, что он собирается делать? Зачем они приехали?»

«В душу уже заглянул, но это не чтение мыслей. Душа у него такая же, как и у тебя — немного белого, много черного. Своя правда, свои мечты… А зачем они приехали — и так понятно. За деньгами, или продуктами. Время военное, значит пора появится и мародерам. Куда ж без них-то?»

Гость поманил пальцем Аню, и она подошла к нему и встала рядом. Неужели она не чувствует? Неужели не понимает опасности?

«Она уже ничего не понимает! Ты сам не видишь, что ли? У нее в голове обвал! Разум осыпается!»

Черт! Снова последствия FV… Аня наступила на лед в том месте, откуда он начинал трескаться, и процесс этот уже нельзя было остановить. Какой же была для нее мысль, которую нельзя было пускать в свою голову? Мысль, которая стала биться в сознании, разрушая его, вызывая обвал. Может быть мысль о нем? Может быть он спровоцировал ее безумие своей жесткостью, своим уходом?

«Да не ты это, успокойся! FV срабатывает от страха… Сергей боялся за жену и ребенка. Аня — за себя. Ее страх — сама Смерть, она ей видится как мистическое создание, охотящееся за ней…»

«Значит причина обвала сознания — страх?»

«Я точно не уверен. Два случая — совпадение, нужно дождаться третьего, чтобы говорить уверенно».

Этот мысленный диалог занял меньше секунды. Картина не изменилась: Леха с Дашей — на лестнице и пока что в безопасности. Он — прямо на линии огня автоматов, но зная способности Бабая — тоже в безопасности. А вот Аня…

Еще раз обернувшись к Лехе. И одними губами прошептав «Не высовывайтесь», Женя, не опуская рук, направился к приезжим.

— Мужики, — как можно непринужденнее заговорил он. — Оружие опустите, а? Мы тоже зла никому не желаем… Если вам нужны продукты — пойдемте, я вас провожу к морозильнику. Санаторию они все равно больше не потребуются. А хотите — вообще останьтесь здесь на пару дней, передохните, отоспитесь. Здесь безопасно! Вы, ведь, из Медянска приехали?

— Да…

Раз заговорил — это хорошо. Значит и в самом деле не собирается никого убивать, иначе уже пальнул бы.

— Как там?

— Разгром, — коротко ответил человек, опуская автомат. Остальные трое, однако, не последовали его примеру. — Говоришь, здесь безопасно? Эти твари здесь не появлялись?

— Одна была, но она сейчас далеко. Думаю, будет добираться к своим, в город. А у вас какие планы?

Он опустил руки. Претензий по этому поводу от остальных троих не последовало — это тоже было хорошо, но все же соседство с четырьмя вооруженными людьми оптимизма не вызывало. Бабай тоже был начеку — он продолжал осматривать незваных гостей своим зрением, пытаясь понять их намерения.

— Пока не знаем, — ответил тем временем Женин собеседник, который, судя по всему, и был в этой команде главным. — Новостей никаких, что в других городах происходит — не знаем. Сначала хотели ехать в Омск, а потом подумали, не получится ли так, что мы приедет, а они уже и там? Вот и решили запастись где-нибудь продуктами… Быть может, потом придется долго прятаться по лесам, подальше от этих бестий, пока все не закончится.

— В Омске пока все нормально. FV распространялось только на Медянск и его окрестности, примерно в сотню километров вокруг города.

— А ты откуда знаешь? — зло спросил один из молчавшей до этого троицы.

Женя лишь пожал плечами. Мол, знаю, и все.

В душе ворохнулся Бабай… «Не с тем мы разговариваем! Главный здесь тот, который только что задал тебе вопрос! Ну, точнее — еще не главный, но скоро таковым станет!»

И тут же в Женино сознание влилась череда образов — рассказ об этой четверке, сотканный из их воспоминаний и снов. Фильм, срежиссированный Бабаем…

Армейская дружба, жестокие драки с «дедами», после которых все четверо оказались в больнице. Чечня. Высота, которую нужно занять любой ценой, и ошибка в радиограмме, в результате которой высоту, с которой уже почти выбили боевиков, накрывают залпами из «Градов».

Дембель. Безысходность. Предложение работать в милиции. Отказ. Безденежье. Наезд на одного из них местного авторитета, с которым он не поделили девушку. Драка, поножовщина, тело… Машина, дорога, лес. Безымянная могила, которой никто и никогда не найдет. Осознание того, с какой легкостью можно убивать.

Банда! Работа в милиции — не ради денег, а ради прикрытия. Все четверо — в одном отделении. Новое убийство — вор-домушник, на квартире которого нашлась заначка в пять тысяч долларов. Еще одна безымянная могила и никаких следов.

Раскол внутри группы. Артемий — старший, и по возрасту и по званию, против убийств. Предлагает заняться рэкетом — грабить воров и других рэкетиров. Грабить награбленное! Экспроприировать экспроприаторов! Коля, которого поддерживают и остальные, предлагает убивать. Не вымогать деньги, а убивать, и брать себе все. Убивать воров, рэкетиров и убийц — для него в этом нет ничего аморального.

Артемий тоже не святой, он соглашается с тем, что убийство — дело более прибыльное, но и более заметное. Он предлагает держаться в тени, не высовываться, не брать слишком много!

Недовольство команды своим лидеров. Несколько тайных встреч втроем, без Артемия. Коля предлагает провернуть одно дело без него, раз он такой трус. Дело оказывается прибыльным — загородный дом крупного бизнесмена. Пять трупов — охранники, слишком давно дембельнувшиеся и уже разучившиеся предчувствовать опасность, сам бизнесмен, его жена, и двенадцатилетняя дочь.

Закон джунглей — выживает сильнейший. Легкие угрызения совести, тут же задавленные мыслями о «проклятых капиталистах», захвативших все и вся. Десять тысяч долларов на каждого — хороший результат. Эти деньги стоят чужих смертей. Стоят того, чтобы взять на душу грех.

Артемий в ярости. Драка, шрам от Артемьевского ножа у Коли на груди. Решение разойтись по-хорошему, написанное Артемием заявление о переводе в другое отделение.

FV, которое меняет все. Забыв о распре бывшие друзья стараются держаться вместе — еще один закон джунглей: в стае легче выжить. Сотни смертей вокруг, появление пришельцев. Бегство из Медянска, военный совет «Что делать дальше». Артемий опасается что Медянский кошмар может повториться в любом другом городе, а потому предлагает запастись продуктами и переждать хотя бы неделю вдали от цивилизации. Коля видит в FV возможность наживы — в мертвом городе найдется чем поживиться! А потом можно и выбраться в Омск или Новосибирск — с полными карманами денег, с коробкой драгоценностей под мышкой. Риск есть — эти маленькие краснокожие твари. Он видел, как они двигаются, с какой легкостью убивают. Но кто не рискует, тот не пьет!

А теперь еще этот парень говорит, что в Омске все спокойно, и мерзкие краснокожие создания оккупировали только Медянск! Как раз то, что надо! Осталось только убрать Артемия — остальные пойдут за ним!

Коля еще поворачивался к Артемию, когда Женя с Бабаем уже знали, что сейчас произойдет. Знали, и были готовы действовать!

«Не мешай мне, — велел Бабай. — Просто доверься мне и не пытайся даже шевельнуться. Ближайшую минуту тебя здесь нет! Есть только я!»

Короткая очередь вошла Артемию в грудь, отшвырнув к стене. Коля собирался убить и невольных свидетелей смены власти в их банде, но не успел. Тело, почему-то, отказалось ему повиноваться, и даже палец замер на спусковом крючке, как он не старался надавить на него. И это не было параличом — мышцы продолжали подчиняться ему, просто они сталкивались с каким-то противодействием, невероятно сильным, не дающим даже пошевелиться.

Остальные двое испытывали то же самое… Разве что только еще больший ужас, когда Колина голова смялась, точно лимон в сильной руке. Затрещали кости, лицо вмялось внутрь, глаза синхронно упали на пол и покатились к их ногам… Тело Артемия еще оседало на пол, когда у Коли подломились ноги, и он упал, забившись на полу в агонии — Бабай больше не удерживал его, занявшись остальными.

Они пытались кричать, но могли издавать лишь похожий на мычание звук — намертво сжатые зубы, прикусившие языки, не раздвигались ни на миллиметр, не позволяя предсмертному крику вырваться на волю. Их тела поднялись в воздух — совсем чуть-чуть, на несколько сантиметров, которых было достаточно чтобы трижды прокрутить по часовой стрелке их ступни — так, чтобы они держались только на лоскутах кожи.

Женя не мог на это смотреть. Да, не вмешайся Бабай — и он, и Аня уже были мертвы, а минуту спустя погибли бы и Леха с Дашей. Но убивать их так…

Он пошевелился, прогоняя оцепенение, пытаясь вытеснить разошедшегося Бабая прочь, и висящие в воздухе тела упали на пол. Их колени подогнулись, но в обратную сторону, и парни ткнулись лицами в пол, обретя, наконец, способность кричать. И они закричали…

Аня метнулась прочь, к лестнице. Леха с Дашей — наоборот, навстречу ей, и они столкнулись у самого пролета, и там и остались. Аня — разрыдавшись у Лехи на груди, а он сам и Даша — будучи парализованными от страха.

Бабай не сдавался. С остервенением почувствовавшего вкус крови пса, он не позволял оттащить себя, продолжая кромсать извивающихся от боли парней. Ноги одного раздвинулись в стороны, образовав сначала угол в 180 градусов, а затем — подавшись еще выше, выворачиваясь из тазобедренных суставов. Рука второго, против его воли, все глубже и глубже влезала ему в рот. Женя отчетливо видел, как вздувается его шея, там, где кулак проходил по пищеводу…

— Прекрати! — закричал он. — Добей их и оставь!

И Бабай, наконец-то, послушался. Оба бьющихся на полу тела одновременно замерли в жутких позах, с оторванными ступнями, с вывернутыми ногами, и пальцами, торчащими из шеи чуть ниже кадыка. Бабай сжалился, и просто остановил им сердца.

«Зачем ты их так? Я думал, ты их просто убьешь?»

«Просто — было бы неинтересно!»

Женя задвинул его подальше, привычно отгородив от себя мысленной кирпичной стеной, но голос Бабая доносился и оттуда.

«Я уже устал тебе говорить, что я — это ты! Я — твои сокровенные желания! Как импотент мечтает об оргии сразу с тремя женщинами, так и ты, не способный изменить ненавистный тебе мир, мечтал обо мне. О том, кто сможет это сделать!

Считаешь меня жестоким? Считаешь, что я должен был убить, но не так? Ты даже не догадываешься, какую услугу я оказываю миру, и этим троим в частности!»

Женя мотнул головой, и направился к друзьям. Аня, то ли услышав его шаги, то ли почувствовав его приближение, попыталась убежать, но Леха удержал ее. Она поняла… не смотря на обрушение сознания, она поняла что это сделал он!

— Живо, пойдемте! — скомандовал он, и указал на дверь ближайшей комнаты. — Через главный вход не надо, там кровища. Не для женских глаз.

По лестнице, волоча за руку сына, спускалась Елена Семеновна. Перепуганная, не понимающая что происходит.

— Они вернулись? — спросила она. Под «ними» она явно понимала пришельцев.

— Нет, это не они — успокоил ее Женя, и толкнул плечом дверь в комнату. Открывалась она наружу, но была столь хлипкой, что выломать ее таким образом было гораздо проще. Дверь подалась со второго удара, а с третьего — вылетела в комнату, вместе с косяком.

— Леха, слушай меня внимательно. Мы уходим. Больше сюрпризов не ожидается, но все же давай все делать быстро. Ты выводишь женщин через балкон — того, что творится в фойе им лучше не видеть. Я — быстро поднимаюсь наверх, хватаю ключи от машины, деньги, и вообще все, что попадется мне под руку за тридцать секунд. Остальное бросаем здесь — не до того сейчас.

Умом он понимал, что как раз сейчас-то можно позволить себе расслабиться, собраться не торопясь, взять все, и в том числе — затариться продуктами из холодильника санатория. Просто так, на всякий случай! Ведь молния, пусть и может ударить два раза в одно место, но никогда не сделает этого два раза подряд! Так что, скорее всего весь остаток дня принадлежит им — никакие мародеры, и уж тем более, пришельцы, в «Дзержинский» больше не нагрянут.

Но если он мог остаться здесь еще хоть на сутки, то Аню с Дашей нужно вывозить отсюда немедленно. Особенно Аню! Может быть вдали от санатория, которые теперь ассоциируется у нее со стрельбой, трупами и кровью, она все же сможет придти в норму?

Да и к тому же, кто знает, нет ли в Дзержинце точно такой же банды, которая, пользуясь всеобщей паникой и неразберихой, решит поживиться за счет городских туристов. А убить в такой глуши, да еще и точно зная, что останутся безнаказанными, могут и за 5 рублей…

Получив от Лехи утвердительный кивок, и ключ от его комнаты, Женя помчался вверх по лестнице, перепрыгивая через пол пролета. Из-за кирпичной стены в его сознании вновь донесся голос Бабая:

«Считаешь меня садистом, убивающим безо всякого смысла, да? Издевающимся над людьми? Ты просто еще зелен! Ты не знаешь того, что знаю я! Ты не знаешь, что происходит с душой после смерти!»

«И что же?» — не удержавшись, вступил в диалог Женя.

«Реинкарнация — это не только индийские мифы, равно как и загробная жизнь — не просто выдумка христиан! И то и другое существует! Душа на какое-то время отправляется в иной мир, чтобы потом возродиться на земле, в новом теле! Душа не будет помнить того, что произошло с ней в прошлой жизни, не помнит она и своего времени пребывания на небесах. Но какой-то отпечаток остается! И убитые мной ублюдки будут помнить, как они умирали! Где-то далеко-далеко в подсознании, но этот отпечаток останется! И будут они помнить и то, за что я их убил! И больше они не повторят своих ошибок, из страха вновь испытать эту боль и этот страх!

А еще, побывав на небе, они обязательно расскажут остальным о своей смерти! Потому я так жесток — чтобы это врезалось в память всех пребывающих между реинкарнацией душ. Чтобы они знали, где-то на земле есть кто-то, кто жестоко мстит людям за их глупость и подлость…»

«Я тебя понял, — прервал его излияния Женя. — Ты — санитар леса. Ты — мусорщик, очищающий улицы от грязи. И очищающий так, чтобы всякий человек, помня о твоем существовании, боялся стать грязью! Красиво звучит, и благородно! Вот только объясни мне одну вещь, откуда ты знаешь, что произойдет после смерти? Это ты тоже увидела в душах?»

«Да!»

Женя обнес стену еще одним рядом кирпичей, и голос Бабая исчез, не в силах пробиться через этот блок. Бабай не умел врать, по крайней мере ему… Женя явственно почувствовал его неуверенность в собственных словах. Бабай верил в то, о чем говорил, но не знал этого точно. Реинкарнация была лишь его гипотезой, оправдывавшей для него самого его нечеловеческую жестокость.

Ладно, с Бабаем можно разобраться позже, когда они останутся вдвоем — по пути в Медянск. Поговорить с ним, попытаться убедить его в том, что… А, собственно, в чем? В том, что людей убивать можно, и даже нужно, но нельзя убивать ТАК? Ведь он сам уже давно признал некоторую правоту своего второго «Я», относительно того, что многие, очень многие, заслуживают смерти, пусть и не такой жестокой?

На ум пришел «Терминатор — 2» — Джон Коннор, объясняющий Терминатору, почему нельзя убивать людей. Какие же аргументы он тогда подобрал? Да и были ли аргументы? Кажется, нет. Джон просто сказал подчиняющейся ему машине, что каждый человек имеет право на жизнь, и Терминатор просто-напросто воспринял это как прямой приказ, ослушаться которого он не имел права.

Так почему же нельзя убивать людей? Бандита, стреляющего в своего же босса, старого живодера, избивающего беззащитную кошку?

«Можно! И нужно!» — донесся до него приглушенный голос Бабая.

Стена тут же выросла еще на один ряд кирпичей. Поговорим потом, по дороге. Но черт возьми, о чем оговорим, если он сам почти разделяет точку зрения «зла внутри него»? Зла, которое пару минут назад спасло жизнь ему самому и его друзьям?

Ключи от машины так и лежали на столе в комнате Сергея и Марины. В комнате с забрызганными кровью обоями, с вынесенной дверью. Ключи, Серегин кошелек… Что еще? Свои деньги, Лехин бумажник, сумочки девушек… К черту чемоданы с одеждой, нет смысла тащить их с собой.

Промчавшись по лестнице Женя перемахнул через перила балкона, и уже шагом пошел к джипу. Все стояли вокруг машины, и услышав писк сигнализации и щелчок открываемых замков, Леха тут же открыл двери, пропуская девушек внутрь.

Аню пришлось буквально запихивать в джип — она стояла, тяжело дыша, глядя себе под ноги, и повторяя как заклинание: «Она снова промахнулась…» Женя обнял ее, и усадил на заднее сиденье. Елена Семеновна с сыном в повторном приглашении не нуждались — сели сами, не задавая вопросов.

Леха отстранил прижавшуюся к нему Дашу, подтолкнув ее к передней дверце, и ответил на читавшийся в ее взгляде вопрос: «Иди, я сейчас. С Женькой только парой слов перекинусь».

Он на удивление был спокоен… А впрочем, почему «на удивление»? Леху пока не коснулось обрушение разума, он не видел буквально разорванных на куски тел, а если бы и видел — он был мужчиной, а значит по определению более крепким как физически, так и психологически.

— Ты с нами не едешь? — спросил он.

— Не еду.

— Кто такая эта Настя?

Леха неуловимо изменился. Кажется, веселый раздолбай навсегда канул в прошлое — теперь он был серьезен и напряжен, а в глазах вместо привычного задорного огонька читалась настороженность. После пережитого он, наверное, остаток жизни будет оглядываться по сторонам, отовсюду ожидая опасности. Но оно и к лучшему — в мире, в котором происходит FV это важнее чувства юмора и стремления к приключениям. В мире FV приключения сами находят тебя!

— Долго рассказывать, — отмахнулся Женя. — Но если вкратце, то Настя — это девочка, которой я обещал защитить ее, если случится что-то плохое.

— А Аня? Кто защитит ее?

— Ты.

— Постараюсь… Но у тебя бы получилось лучше.

— Нет… — Женя покачал головой. — Когда я рядом ее нужно защищать от меня самого, а с этим я плохо справляюсь.

— Это ты их? — Леха махнул рукой в сторону входа в «Дзержинский».

— Нет… Они перестреляли друг друга. Не поделили власть. Я сам чудом жив остался.

— Ясно. Ну что ж, удачи тебе! И Насте. Надеюсь, с ней все в порядке. — Леха протянул ему руку.

— Спасибо, — Женя пожал протянутую руку. На секунду возникло желание привлечь друга к себе, обнять, похлопать по плечу и пожелать удачи, но он тут же одернул себя, не желая показывать свою слабость. Не желая показывать, как трудно дается ему это прощание.

Леха сделал шаг к машине, взялся за ручку дверцы, но вместо того чтобы открыть ее — обернулся.

— Жека, я не знаю, что с тобой произошло, и кто ты теперь, но я желаю тебе вновь стать прежним.

Сердце на миг замерло, а потом забилось вдвое чаще.

— В каком смысле, «Кто я теперь»?

— В прямом. Пока ты бегал за ключами, я заглянул в фойе. Я знаю, это ты их. Пулями такого не сделаешь. Да и стрелял кто-то из них всего раз. Когда заберешь свою Настю из Медянска — найди нас. Не знаю, что теперь будет с Аней, но мы с Дашонком постараемся тебе помочь.

— Стать прежним?

— Да.

— А если я этого не захочу?

Леха пожал плечами.

— Тогда, думаю, мы больше и не встретимся. Но ты захочешь, не можешь не захотеть.

Леха

Ехать на джипе по абсолютно пустой трассе — одно удовольствие. Разогнаться бы до ста двадцати километров, опустить стекло, и лететь, лететь, наслаждаясь шумом ветра, да музыкой, льющейся из стереосистемы. Но… Музыку он не включал — не хотелось. Разгоняться боялся — хоть он и умел водить машину, но за всю свою жизнь просидел за рулем не больше тридцати часов, а потому отчетливо ощущал острый дефицит опыта. А потому — сбрасывал скорость до двадцати на поворотах, да и по прямым участкам боялся разгонять больше чем до шестидесяти. Мало ли, поведет машину, или выскочит кто из травы на обочине — кто знает, успеет ли он среагировать.

Да и наслаждаться дорогой как-то не получалось. Чему можно радоваться, когда бежишь? Когда уезжаешь прочь из родного города, оставив там всю свою прошлую жизнь. Когда едешь вперед, навстречу неизвестности…

Аня, первые пятнадцать минут пути постоянно оглядывавшаяся и повторявшая как заклинание: «Она опять промахнулась», теперь успокоилась и, кажется, заснула, прикорнув на плече у Елены Семеновны. Та и вовсе молчала всю дорогу, обняв сына. Может быть еще не до конца осмыслила происходящее? В конце концов, что он знал о ней? Случайный попутчик, главврач санатория. Чем она жила до того, как пришло FV?

Сидевшая рядом Даша тоже ехала молча, напряженно вглядываясь в дорогу. О чем она думала?

Множество вопросов. Ни одного ответа. И ни один из вопросов не значим, не стоит того, чтобы искать на него ответ. Лучше вообще не думать — просто ехать вперед, надеясь что за следующим поворотом окажется «обитаемый» пост ГАИ, или и вовсе вертолет МЧС, ожидающий таких, вот, как они — последних беженцев из захваченного пришельцами города.

— Как ты думаешь, — нарушали молчание Даша. — Мы еще встретимся?

— С кем?

— С Женей…

— Не знаю. Но мне кажется, что нет…

— А я все же думаю, что он заберет свою Настю, и найдет нас.

Сказано это было так, что Леха тут же ощутил в душе пустоту. Конечно, он знал о дружбе Даши и Жени. Знал, что они часто перезванивались, обсуждали что-то в Аське… Видел Женькины фотографии, сделанные Дашей — профессиональная фотосессия от профессионального фотографа, а ведь ему самому она лишь однажды предложила пофотографироваться, и сделав пару кадров махнула на него рукой — «ты не фотогеничен!». Для него Женька всегда был просто хорошим другом — чуть отстраненным, никогда не напрашивавшимся в друзья. И именно за это он его ценил. За то, что Женька никогда не мог приехать в гости без приглашения — нагрянуть, как любили делать другие его друзья и знакомые, да даже тот же Серега. Нагрянуть ни с того ни с сего после работы, и начисто испортить романтический вечер, который они с Дашей приберегли только друг для друга.

Он прекрасно знал, что для Даши Женька был чем-то гораздо большим. Слишком уж часто они разговаривали о чем-то, понятном лишь им двоим — обсуждали фотографии, фильмы, да все что угодно. Всегда знал, но до сего момента никогда не ревновал. Он ведь и сам любил посидеть в кафе с потенциальным клиентом, при условии что этот клиент был красивой и интересной девушкой. Ни к чему не обязывающая встреча — просто беседа о чем-то и ни о чем.

Это было нормально.

И то, что Даша проводила время с Женькой — тоже было нормально.

До сегодняшнего дня!

До FV!

После того, как все это закрутилось в бешеный водоворот, после того, как Медянск стал опасной зоной, а жизнь стала разваливаться на части у него на глазах, Женька, вдруг, стал не просто другом. Он стал лидером их компании — единственным, ко мог быстро найти единственно-верное решение. Он не позволил им ехать в Медянск, когда первый раз накатила волна потери сознания, и тем самым почти наверняка спас им жизни. Он был единственным, кто не запаниковал, когда пришелец выбрался из Марины, и не исключено что снова спас их всех — и уж точно спас тогда Серегу, на которого хотела броситься эта тварь.

И когда в санаторий нагрянули бандиты — он вышел им навстречу. О том, что произошло там, и как Женька за несколько секунд превратил четырех крепких мужиков в кровавое месиво, выжал словно половые тряпки, Леха не хотел думать. Но в одном он не сомневался — Женька опять спас им жизни!

А потому он не стал больше спорить, когда Женька велел садиться в машину и уезжать. После всего происшедшего он не сомневался, если Женька говорит, что так надо — значит так действительно надо. За эти несколько дней он стал другим — чувствовал опасность на расстоянии, порвал на куски мародеров. И Леха был благодарен ему за все…

Но сейчас, когда его жена говорила о нем с такой тоской, с такой надеждой на новую встречу, в Лехиной душе полыхнула ревность. А следом за ней пришла и ярость. При чем ярость, направленная не на Женьку, а на Дашу.

Да как она смеет? Как может думать о нем, ведь он…

— … Он бросил нас! — Леха не сразу осознал, что произнес эти слова вслух.

— Не бросил, а оставил. Я много думала о том, что случилось за последние дни… Ты знаешь, сколько раз он спас нам жизни? Он отговорил нас ехать в Медянск…

— Да знаю, я, знаю! — зло ответил он. — Сам об этом думал. Женька у нас герой!

— А ты заметил, как он изменился? Стал жестче, сильнее.

— И что? Он бросил нас! Тебя, меня, Аню!

— Просто он понял, что сделал для нас все, что мог! Его помощь нам больше не нужна. Медянск далеко, пришельцы — тоже. Нам осталось только добраться до первого поста ГАИ, и все! А в Медянске остался кто-то, кому он должен помочь. Но я уверена, он найдет нас.

— А ты хочешь этого?

Даша взглянула на него. Внимательно, как умела смотреть только она, читая в его глазах его мысли, видя даже больше, чем видел в себе он сам.

— Да, хочу, — наконец ответила она. — Он мой друг. Да и твой, кажется, тоже.

Ярость клокотала уже в горле, грозя выплеснуться наружу. Нет, это была уже не ярость, ненависть! Захотелось отпустить руль, повернуться к Даше и сжать обеими руками ее горло! И душить, покуда либо ее глаза не закроются навсегда, либо машина не съедет с дороги и не врежется куда-нибудь, и тогда — лотерея! Кто-то из них погибнет, а кто-то — нет! Может быть умрут все, а он останется в живых, или наоборот — он вылетит через лобовое стекло и врежется головой в ближайшее дерево, а всем остальным — хоть бы хны!

Убить! Снова, как несколько дней назад, это слово проскользнуло в сознании, приятно охладив разгоряченный яростью разум. Как тогда, когда он подумал о том, что хорошо бы убить того мента, привязавшегося к Даше с вопросами о том, она ли проломила череп своему клиенту, напавшему на нее.

Убить Дашу, чтобы доказать ей, что ее любимый герой Женька не явится к ней на помощь! Развернуться назад, найти и убить самого Женьку, чтоб неповадно было очаровывать чужих жен!

Убить!

Убить!

Убить!

Ему стало страшно. Страшно собственных мыслей. Как он мог даже на секунду представить, как его руки смыкаются на шее Даши? Как он мог вообразить, как сбивает машиной Женьку, несколько раз за последние дни спасшего ему жизнь? Что же он за человек такой, раз в его сознании рождаются такие мысли, относительно самых дорогих ему людей?

— Леша, — в голосе Даши сквозила тревога. — Почему мы останавливаемся?

Он и сам не заметил, как замедлил ход, и теперь машина едва ползла вдоль дороги, делая едва ли пять километров в час. Его мысли были заняты другим… Страх парализовал его, не давая думать ни о чем другом.

Как он мог желать смерти Даше?

Как он мог думать о том, чтобы пустить джип под откос, чтобы убить и себя, и ее, и Аню, и Елену Семеновну с сыном? Всех, кто доверился ему!

Машина окончательно встала, но он не заметил этого, продолжая сидеть, положив обе руки на руль, и глядя пустыми глазами вперед.

— Леша, ты видишь?

Он увидел не сразу. Разум настолько привык к пейзажу абсолютно пустой дороги, что первые несколько секунд отказывался воспринимать тот факт, что пейзаж изменился. Навстречу им двигался автобус, на передке которого красовались три зеркально написанные буквы: «МЧС», а за ним виднелся тентованный «КРАЗ», раскрашенный в цвет хаки. В паре десятков метров от них автобус стал замедлять ход, грузовик же наоборот прибавил газу, и обогнал его, заслоняя собой от возможной опасности. В следующую минуту «КРАЗ» остановился, и из его кузова посыпались люди в камуфляже, с автоматами наперевес…

Даша рассмеялась. Счастливо залилась смехом, и распахнула свою дверцу, выпрыгивая на дорогу. Максим последовал ее примеру, таща за собой маму. Секунда, и в машине остались лишь Леха и Аня. Он обернулся к ней, встретившись своим опустевшим взглядом с ее.

— Аня, как ты думаешь, я опасен? — ровным, лишенным интонаций голосом спросил он ее.

— В следующий раз она не промахнется, — ответила она. — Она найдет меня. Я хочу сделать это сама!

Он не понял, о чем она говорит. Понял лишь последнюю фразу.

— Думаешь, тогда все закончится? — спросил он, чувствуя, как слово «убить» вновь прорывается в сознание, ломая все возведенные на его пути блоки и преграды.

— Тогда она оставит все в покое! Ей нужна я.

Взгляд Ани не выражал ничего, только где-то в глубине ее глаз подвижной черной кляксой жил страх. Страх, полностью поглотивший ее сознание.

Убить

Убить

Убить

Он опасен. Опасен для тех, кого любит. Опасен для всех…

Черная клякса страха заполнила и его голову, пожирая нейрон за нейроном.

С ним Даша никогда не будет чувствовать себя в безопасности. С ним нельзя отпускать на прогулку маленьких детей. Его вообще нельзя выпускать в места скопления людей — он опасен. В любой момент он может решить, что хочет убить кого-то… Виновато ли в этом проклятое FV? Может быть, ведь раньше он был другим… Но это уже не важно.

Ради Даши. Ради того, чтобы не причинить ей вреда, он должен умереть!

— Аня, — он вновь повернулся к ней. — Я сейчас поеду умирать. Ты со мной?

Как буднично это прозвучало! Как пресловутое «Третьим будешь?» Я еду умирать! Если не хочешь — выходи. Если тебя гложет то же, что и меня — оставайся. Умрем вместе.

Он не задумывался над страшным словом «обрушение». Он вообще никогда не слышал его. Он не понимал, что его разум больше не принадлежит ему, что, собственно, его сознания уже больше нет. Он просто боялся причинить вред тому, кого любит, и потому, когда Аня кивнула, обенулся к дороге и резко утопил педаль в пол, выворачивая руль чтобы не задеть Дашу, а въехать точно в лоб грузовика.

Двадцать метров… Сколько нужно одной из лучших моделей «Тойоты», чтобы разогнаться до скорости, достаточной для того, чтобы убить своих пассажиров? Достаточно ли этих двадцати метров?

Он не успел взглянуть на спидометр, не успел узнать, с какой скоростью ехал. Хлопок выстреливаемой подушки безопасности слился воедино с лязгом сминаемого металла. Подушка выстрелила в лицо, мешая дышать…

Убить! Убить проектировщика этой проклятой машины, не позволяющей даже совершить на ней самоубийство! Он уже представил, как вылетает через лобовое стекло, как врезается головой в радиатор «КРАЗа»…

Кто-то кричал рядом, поливая все вокруг отборной матерщиной. Шипение воздуха из проколотой подушки, сильные руки, вытаскивающие его из салона. И голоса…

— Живой?

— Да. Даже в сознании. Должно быть, еще один с FV в голове. Там девушка…

— Тоже в сознании. Все нормально. Носилки!

Он был жив. Аня была жива… Но он должен был умереть, чтобы не умерли другие!

Леха рванулся, с носилок, выхватывая из-за пояса шедшего рядом с ним солдата пистолет, и в мгновение ока приставляя его к своему виску.

— Держи его!

Он ожидал раскатистого грохота выстрела, быть может, боли, или просто спасительной темноты. Ничего! Его скрутили, защелкнули на руках браслеты…

— Совсем плохо парню! Хорошо, что пистолет на предохранителе!

На предохранителе? Плохо… Но ничего. Однажды у него будет шанс, и уж тогда он будет действовать более осмотрительно.

Где-то рядом навзрыд плакала Даша…

Из-за него!

Нет, больше он не допустит, чтобы она плакала! Он просто уйдет, и со временем она забудет его, и будет счастлива. Счастлива с другим, быть может, даже с Женькой! Но только не с ним. С ним она в опасности! FV что-то сделало с ним, настроило на другую волну! Теперь он опасен… Но он уйдет! Найдет способ покончить с собой, и тогда все будет в порядке!

Где-то рядом кричала Аня:

— Вы не понимаете! Она снова не забрала меня! Значит кто-то другой умрет!

О чем она?

Не важно… Что-то острое вошло в локтевой сгиб, а секунду спустя пришла темнота. И покой!

Женя

После короткого раздумья, он выбрал «УАЗик». Громадина «УРАЛа» выглядела, конечно, мощнее и надежнее, да и учитывая его навык вождения, который можно было охарактеризовать фразой «Пару раз давали порулить», на грузовике ехать было безопаснее, но с другой стороны, мало ли, по каким дорогам придется пробираться, да и потом, в самом Медянске, петлять между развалинами на маневренном русском джипе было предпочтительнее.

Ключей в кабине, естественно, не оказалось — нагрянувшие в «Дзержинский» мародеры были может и самоуверенны, но точно не глупы. Пришлось идти в фойе санатория, обходя широкие ручьи крови. Прикасаться к изуродованным Бабаем телам не хотелось, поэтому он начал с Артемия, и, о чудо, найденные в его кармане ключи подошли к замку зажигания «УАЗика».

Он вернулся к санаторий и еще раз — прихватить автомат Артемия, и, пусть и с омерзением, сдерживая тошноту — вытащив рожки из автоматов остальных мародеров. Ему никогда не доводилось стрелять, тем более из автомата, но он логическии рассудил что особой науки тут не нужно. Автомат — на то и автомат, чтобы палить из него, особо не пытаясь целиться. Пристрелку он провел тут же, едва выйдя из санатория. Нашел переключатель со стрельбы одиночными на очереди, приложил приклад к плечу, и надавил на курок, целясь по окнам санатория.

Выстрелы показались оглушительными, приклад ударил в плечо так, что, казалось, чуть не пробил его насквозь, но результатами эксперимента Женя остался доволен. Значит, при случае он даст достойный отпор пришельцам, ежели тем вздумается встать на его пути. Впрочем, особой уверенности в собственных силах, как и спокойствия, которое, если верить психологам, должно было внушать сжимаемое в руках оружие, он не ощущал. Ведь Медянск, фактически, сдали без боя — просто эвакуировали всех жителей, но не стали пытаться вводить в город войска. Почему? Наверное потому, что пришельцы хоть и походили на младенцев, но на деле таковыми не являлись. Он и сам видел, с какой скоростью способны были двигаться эти создания — тут не то, что выстрелить — автомат-то вскинуть не успеешь.

В кабине УАЗика обнаружилась карта области, на которой была отмечена и дорога, которой бандиты добирались из Медянска в Дзержинец. Она петляла так, и проходила через такие места, что не знай Женя что мародеры добрались сюда именно таким способом — никогда бы не подумал, что из Медянска в эти края можно было добраться как-то иначе, нежели по трассе. Однако дорога эта, во-первых, была короче (хоть Женя и отдавал себе отчет в том, что езда по буеракам, особенно для него, фактически впервые севшего за руль, отнимет гораздо больше времени чем езда по более длинной, но зато качественной дороге), а во-вторых — шла в обход всех крупных трасс и крупных населенных пунктов, а это было сейчас сто крат важнее. На главных дорогах сейчас наверняка стоят военные блокпосты, задача которых — не только не выпустить заразу из города, но и не пустить туда любителей поживиться брошенными вещами. А значит его, на украденном «УАЗике», без прав, да еще и с автоматом, вряд ли пропустят в город. Повезет, если просто отправят туда, куда вывозили всех эвакуированных. А если не повезет, то и просто пристрелят.

Бабая он выпустил, едва проехав первые несколько километров, и осознав, что управлять реальной машиной лишь немногим сложнее, чем виртуальной из какой-нибудь игрушки-симулятора. Особенно если не забывать что ты в реальности, а не в игре, а значит сбрасывать скорость на поворотах, не пытаться использовать многочисленные выбоины как трамплины, и не класть не приспособленную для таких трюков машину в дрифт на тех поворотах, где асфальт еще остался асфальтом, а не подобием стиральной доски.

«Будешь выпендриваться — засуну обратно!» — предупредил он свое второе «Я», и Бабай, обиженно проворчав что-то, утих.

Впрочем, первым затянувшегося молчания не выдержал он сам. Странно, но за последние пару дней он настолько привык к тому, что у него в голове живет постоянный собеседник, что теперь не мог находиться в одиночестве.

«Давай определимся, как мы с тобой будем жить дальше? — с ходу, без предисловий, начал он. — У меня нет ни малейшего желания прятать тебя поглубже каждый раз, когда у меня с кем-то возникают проблемы! А если тебя не прятать — ты немедленно учиняешь такое, что хоть сам прячься!»

«А ты замуруй меня навсегда, — буркнул Бабай. — Чего тебе стоит? Ты же у нас главный! Все что ты говоришь — единственно верное и правильно!»

«Но нельзя же вот так крошить людей в капусту?»

«Почему? Потому что ты так сказал?»

«А хоть бы и так!»

«Ладно, — неожиданно легко согласился Бабай, _- Раз ты так говоришь — больше не буду. Мне то что, пусть всякая тварь твоих друзей шинкует. Но уж извини, если я увижу, что какой-то урод направляет автомат на нас с тобой — я ему этот автомат в задницу засуну. Идет?»

«Идет».

«Уточняю: отныне я спокойно смотрю на то, как всякие живодеры ломают хребты кошкам. Или, например, как твою Аню будет насиловать солдат-дезертир. Просто смотрю, а если ты попросишь меня вмешаться — переспрошу у тебя раз семь, а уверен ли ты в том, что хочешь этого!»

«Слушай, ну не сгущай краски, а? Зачем ты все усложняешь?»

«Я усложняю? — взвился Бабай. — Это я то все усложняю? Нет, у меня как раз все просто, и я всегда считал что и ты придерживаешься того же мнения что и я. Глаз за глаз, жизнь за жизнь. Украл — отрубил руку. Замахнулся — бей, бьешь — убивай. Все просто и понятно. А теперь оказывается, что у тебя два подсознания! Вот уж не думал, что так бывает. Одно подсознание — для меня, в котором ты со мной соглашаешься. А другое — твое личное, в котором ты постоянно сомневаешься в том, что делаешь. И это я все усложняю, а? Это ты слишком много думаешь! Ты больше думаешь, чем делаешь!»

«В каком смысле?»

«Да в прямом! Ты все думал, любишь ли ты свою Аню. Я тебе десять раз говорил, что она пуста как пробка — нет, ты все чего-то ждал, размышлял… Дождался? Увидел, что у нее в душе? А теперь у нее и ума-то нет, разум обрушился. А эти три бандита, которые своего не пожалели… Что, не будь меня, ты бы продолжал стоять и думать, как же тебе быть? Или попытался бы вести с ними переговоры, мол, не убивайте нас, мы сами вам все отдадим? Берите все наши деньги, насилуйте наших женщин! Так что ли?»

«Нет, не так!»

«А когда бы ты это понял? Когда твою Аню загнули бы раком прямо там, на лестнице? С них бы сталось!»

«Это ты увидел у них в душах?»

«Нет, это я увидел у них на лице. Человек, который может так спокойно застрелить своего же главного, который столько для него сделал — это уже не человек. От него можно ждать всего, что угодно!»

Женя поморщился. Ведь знал же, что спорить с Бабаем бесполезно! Уже не раз убеждался, что его второе «Я» так подберет и повернет аргументы, что обязательно окажется правым. Так нет же, опять стал с ним о чем-то спорить! И ведь до чего убедительным было это «зло внутри него»… Все вроде бы логично, все вроде бы правильно. Вот только результат не верный — жестокие смерти людей.

«А почему не верный? — уловил его мысли Бабай. — Просто потому, что страшно на них смотреть? Просто потому, что тебе с детства внушили, что нельзя убивать людей? Влили в тебя с молоком матери отвращение к насилию. Да отрешись ты на секунду от своих детских понятий. Оглядись по сторонам! Люди уважают только силу! И не важно, физическую, или выраженную в материальных благах, в тех же деньгах. Если ты силен — ты на коне. Тебе готовы служить, к твоему мнению прислушиваются. А если нет — тебя сомнут! Доброта для них — признак слабости! Если тебя пытается подсидеть коллега, а ты просто уходишь в глухую оборону, пытаясь остаться на своем месте, но не пытаешься в ответ уничтожить его — никто не подумает о том, что ты — добрый. Ты — слабый! И через пару месяцев тебя сотрут в порошок. Показал клыки — тебя зауважали. Только так!»

«Ладно, пусть так! С этим я соглашусь. Но зачем убивать, тем более так, как это делаешь ты? Кому ты таким образом покажешь силу? Какой урок они смогут извлечь из этого, если будут мертвы?»

«А вот об этом я тебе уже говорил. Тело умирает, но душа помнит!»

«Ты не можешь знать этого точно! Я заглянул к тебе в душу — ты не уверен в своих словах!»

«Быстро учишься. Уже научился заглядывать в душу, пусть пока и только в родственную тебе. Да, я не знаю точно. Но ведь и ты не знаешь точно, что это не так. Значит снова пат?»

«Нет, не пат! Нельзя убивать людей — он одернул себя, поняв, что повторяет знакомые с детства слова из второго „Терминатора“. — Каждый имеет право на жизнь. Может быть тот старый живодер, которого мы с тобой… тьфу, которого ты убил, может быть его сын или внук изобретет лекарство от рака или СПИДа.»

«Значит если я посадил дерево — я имею право поджечь лес? Значит человек, доказавший теорему, над которой билось до него три поколения математиков, имеет право совершить убийство?»

«Нет. Я не о том говорю, ты меня не слушаешь!»

«Нет, это ты не слушаешь сам себя! Я знаю, к чему ты клонишь — не забывай, я тоже умею заглядывать в души. Сейчас ты скажешь мне, что эти подонки, что ворвались в „Дзержинский“, и могли сегодня убить всех, кто там находился, могли завтра открыть способ борьбы с FV, и потому их не стоило убивать. Что в каждом чудовище живет немного доброты. Может быть я тебе открою секрет, но ни добра, ни зла не существует. Нет в этом мире людей, которые просыпаясь думают: „А пойду-ка я совершу какое-нибудь жуткое злодейство, испорчу кому-нибудь жизнь“, равно как нет таких, кто потягиваясь по утрам говорит себе: „Пойду-ка осчастливлю соседа“. Нет добра и нет зла. Есть выгода. Каждый ищет выгоду для себя, не задумываясь о других. Кому-то доставляет удовольствие чувствовать себя добрым, и он помогает людям. Переводит старушек через дорогу, и купается в лучах славы — все смотрят на него — вот он какой добрый, помог несчастному человеку. А кто-то будет рад, если эту старушку собьет машина, и он первым окажется возле нее, чтобы делая вид, что пытается реанимировать ее, под шумок умыкнуть из ее сумочки кошелек с пенсией».

«Ты циник!»

«В который раз тебе говорю, я — реалист. И я получаю удовольствие от того, что убиваю тех, кто мне отвратителен. Я тоже ищу свою выгоду, и в первую очередь эта выгода выражается в ом, что я хочу выжить, когда другие умрут. И не надо мне говорить, что ты не хочешь этого!»

«Хочу, но…»

«Нет уж, давай без „но“. Я чувствую, как ты среагировал на мои слова о том, что я получаю удовольствие, когда убиваю. Это месть! Ну и пусть я мщу не за себя, а за ту кошку с перебитым хребтом, за Артемия, который не ожидал предательства со стороны своих же. Что, скажешь, не нормально радоваться тому, как умирает кто-то, кого ты ненавидишь? Хорошо, другой пример. Ты любишь Америку?»

«При чем здесь это?»

«Сейчас поймешь. Ответь, ты любишь Америку? Всемирного полицая, который навязывает свою волю всем, а тех кто отказывается ее принять — попросту бомбит? Можешь не отвечать, я же вижу это в твоей душе. Ты завидуешь американцам, каждому конкретному, и всей стране в целом. Считаешь что нация, которая считает что это на выиграла Вторую Мировую Войну, а Советский Союз лишь немного ей в этом помог, не заслуживает тех благ, которые она сейчас имеет. Ты сочувствуешь иракцам, сербам и афганцам, в страны которых вторглись войска НАТО. И попробуй сказать мне, что ты не радуешься каждому мертвому американскому солдату, погибшему на этих фронтах? Что мысленно не аплодируешь каждый раз, когда Ирак сбивает новейший американский „Стелс“ или подрывает американский танк? О, я вижу отклик в твоей душе. Радуешься, и еще как. Для тебя это — месть. Месть за Медянск, которого нет на американских картах, потому что они считают что за Садовым кольцом начинаются заснеженные леса и болота. Месть за погибшего в Великой Отечественной деда, память о котором — ничто для Америки, ведь Вторую Мировую выиграли они — не мы. Ведь так?»

«Так. И что с того?»

«А теперь попробуй сказать мне, что ты хоть раз испытывал жалость к этим погибшим американским солдатам. Что сочувствовал им, что думал об их семьях, оставшихся без кормильцев. Ну? Ага, вижу. Думал. ЗАСТАВЛЯЛ себя думать об этом. Считал что так откровенно радоваться смертям — кощунство. Нет, никакого кощунства, все закономерно. Это месть! И каждый раз, когда в Югославии падал на землю очередной „Стелс“, ты думал: „Может быть теперь Америка поймет хоть что-то!“ так почему же ты отказываешься признать мое право ненавидеть тех, кто заслуживает мою ненависть, и убивать тех, кого я ненавижу? Кого мы с тобой ненавидим?»

И вновь Бабай победил! Впрочем, стоило ли удивляться, что его второе «Я», двадцать четыре года совершенствовавшее свой разум, оказалось сильнее его в умении разложить все аргументы по полочкам, и в нужный момент спихнуть их все ему на голову?

«До чего же ты упрям! — Бабай вновь уловил его мысли. — Почему ты опять считаешь что дело только в моем умении философствовать и спорить? Почему ты так упорно отказываешься признать, что то, что я говорю — правда?»

— Да потому, что нельзя убивать людей! — вслух выкрикнул Женя. — И еще потому, что есть в этом мире люди, которые просыпаясь думают о том, как бы сделать кого-нибудь счастливым!

«Кто, например?» — Бабай злорадно усмехался, предчувствуя новую победу.

«Настя!»

Бабай молчал не менее минуты, собираясь с мыслями. Этот аргумент выбил его из колеи.

«Она — ребенок!» — сказал он, наконец.

«Она — ангел!»

«Ладно, пусть так. Пусть эта Настя, которую я почему-то не могу видеть — ангел. Пусть она — святая, приносящая людям добро. Ты думаешь, людям нужно добро? Им нужна сила, а значит — мы с тобой! И чтобы всякие подонки не мешали ангелам жить, и должны существовать мы! Должен существовать я!»

«Ты не прав!»

«Это ты не прав! — устало отмахнулся Бабай. — И скоро в этом убедишься».

Еще несколько минут они ехали молча, а потом…

Убить!

Это слово промелькнуло в Женином сознании. Промелькнуло так ярко и остро, что он едва не съехал с дороги, полностью отключившись от этого мира.

Убить!

Это была чья-то мысль, так же как некогда Настины мысли, принесенная ветром. Но чья…

«Это твой друг, Леха, — констатировал Бабай. — Я не терял его из виду, хоть мы постоянно и удалялись друг от друга. Его больше нет».

«Они попали в аварию? На них напали?»

«Я не сказал, что он умер. Я сказал, что его больше нет. У него обрушение. FV достало его. Теперь я точно знаю, обрушение запускает страх. Фобия, если хочешь. Стоит подумать о том, чего ты боишься больше всего на свете, и все… Эта мысль становится камушком, который запускает лавину».

«Но он жив? А Даша, Аня?»

«С ними все вы порядке, не считая того, что… Ну, что твой Леха — больше не Леха. У него, как и у Ани, теперь одна мысль — покончить с собой. Надеюсь, их удержат от этого. Их как раз сейчас сажают в грузовик МЧС, и, наверное, повезут в Омск».

«А Даша?»

«С ней все отлично, как это не удивительно. FV не оставило в ней следа».

«Почему?»

«Не знаю… У меня есть две гипотезы. Или ее сознание по каким-то причинам оказалось менее восприимчиво к FV, мы, ведь, вообще не знаем, как действовали эти волны, или она попросту ничего не боится».

Женя улыбнулся. Впервые за этот день.

«Второй вариант ближе к истине… И какой же была Лехина мысль, вызвавшая обрушение? Чего боится он?»

«Боялся, — мстительно поправил его Бабай. — Его фобией было причинить боль тем, кого он любит».

«Вот! А ты говоришь, что нет на свете добра и зла!»

«Не причинять зла, и делать добро — разные вещи».

«Ладно, не важно… Все равно с тобой бесполезно спорить!»

«Как будто с тобой — полезно?»

Женя отчетливо ощущал, как и вокруг него идет «обрушение». Не его разума — его жизни. Все, что он любил, рушилось под ударами FV, ушедшего, но оставившего после себя мины замедленного действия. И пришельцев… Чужаков, пришедших нежданно и без приглашения.

Люди, которые были ему дороги, вычеркивались из памяти. Марина, Серега. Теперь, вот, Аня и Леха. Да, они живы, но они, как сказал Бабай, больше не они.

И этого не изменить.

Оставшуюся часть пути до Медянска он ехал молча. Дорога заняла около четырех часов, и в черту города он въехал когда солнце уже клонилось к закату, превратившись в багровый шар. Было страшно… Страшно въезжать ночью, в темноте, в ставший таким чужим и опасным город. Но выбора не было — ночевать под открытым небом, довольствуясь машиной как укрытием, было еще опаснее.

По пути он проехал через десяток поселков и деревень. Сначала — через населенные людьми, пусть и растревоженные словно улей. Люди провожали проезжавший по окраинам «УАЗик» настороженными взглядами, и Женя был уверен, в эти моменты из окон домов на него смотрели десятки обрезов и охотничьих винтовок.

Трижды он въезжал в поселки в момент эвакуации. На выездах на главную дорогу стояли автобусы с логотипами МЧС, охраняемые солдатами. А в одном из поселков он нос к носу столкнулся с БМП, едва не влетев в его бронированный передок. Он сдал назад, готовясь к тому, что сейчас из люка броника посыплются десантники, которые вытащат его из машины и насильно усадят в автобус, но бронированная громадина вообще никак не среагировала на его появление. Просто объехала его по широкой дуге и покатила дальше… То ли военным просто не приходило в голову, что кто-то может попытаться въехать в захваченный чужаками Медянск, то ли у них не было ни времени, ни возможности на отлов потенциальных мародеров или просто идиотов, решивших наладить контакт с иной цивилизацией.

А может быть на то, чтобы перекрыть все мало-мальски приличные дороги у МЧС просто не хватило сил и людей, и блокпосты стояли только на основных трасах, как он изначально и предполагал. Проверить это он намеревался на обратном пути, вместе с Настей — выбраться к ближайшему блокпосту, и уж там довериться МЧСовцам и судьбе.

Время от времени над головой проносились вертолеты. То в одну, то в другую сторону… Разбираться, военные они, и проводящие разведку, или гражданские, занятые эвакуацией, времени не было.

В сотне километров от Медянска поселки опустели. Оттуда людей вывезли полностью — проезжая между домами, и каждый раз ожидая что из-за угла на лобовое стекло оскалив зубы бросится чужак, Женя не видел ни единого признака жизни. Ни единой фигуры среди пустых домов. Никого! Впрочем, это еще не означало, что никто не рискнул остаться в поселке. Те, кто отказался эвакуироваться скорее всего сейчас заперлись в своих квартирах, занавесили окна, и сидели напротив двери сжимая в руках нож, а кому повезло — и ружье. А мародеры, любители поживиться брошенным добром, без которых по логике вещей не могло обойтись, тоже наверняка не стали бы выбегать навстречу невесть откуда взявшемуся «УАЗику». Скорее всего и они попрятались по темным углам, и провожали взглядом его машину, дожидаясь, когда же она исчезнет с их глаз.

Настю он почувствовал еще на подъездах к городу. Это было сродни ощущению внутреннего компаса вошедшего в лес человека — не акцентировать на это внимания, но тем не менее чувствовать направление. Чувствовать, в какой стороне то место, где он вошел в лес, легко определять направление на известные ему ориентиры… Женя чувствовал Настю — легкий ветерок ее эмоций, ее мыслей, и четкое направление, в котором ему нужно было двигаться. Не ощущал он лишь расстояния, но примерно догадывался о нем по тому, как все четче прорисовывался Настин образ в его голове.

Удивительно было, откуда взялась эта связь между ними. Почему она проявилась лишь сейчас, а не тогда, сразу же после их случайного знакомства? Может быть, она появилась благодаря FV? — Бог знает, какие еще побочные эффекты обнаружатся у волн, задачей которых было переселить пришельцев в тела нерожденных детей. А может быть, сыграл свою роль стресс, от которого способности Насти раскрылись в полной мере… Или наоборот, усилились их с Бабаем таланты.

При желании он мог бы вновь отрешиться от внешнего мира, и полностью настроиться на волну ее мыслей, но боялся делать это в наступающей ночи в ставшем таким опасным городе. Главным сейчас было найти Настю, а все остальное — потом.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом, и Женя включил дальний свет, напряженно всматриваясь в каждый проулок. Несколько раз где-то в отделении он слышал выстрелы, а однажды до него отчетливо донесся гул раскатистого взрыва. Что это было — взрыв ли бытового газа в брошенном доме, в котором кто-то забыл выключить плиту, или военные начали крупномасштабное наступление с целью отвоевать город обратно? Впрочем, нет — если бы началась настоящая война, взрывов и стрельбы было бы гораздо больше.

На очередном повороте мимо машины пронесся пришелец. Именно пронесся — Женя не успел разглядеть его, но у него создалось ощущение, что чужак вообще не касается ногами земли. Рука сама потянулась к автомату, но пришелец не удостоил его машину даже взглядом, умчавшись куда-то по своим, одному ему ведомым делам.

Женя перевел дух, и сбавил скорость, хотя и так ехал не быстрее двадцати километров в час, повел машину дальше. Иногда приходилось сворачивать с выбранного маршрута, и ехать дворами, объезжая завалы, образованные рухнувшими зданиями, или заторы из брошенных машин. Впрочем, и первых и вторых было мало. Слава Богу, газифицирована лишь незначительная часть Медянска, а значит и взрывов, разносящих на куски целые подъезды, было мало. Ну а количество брошенных машин было столь мало — просто потому, что для нормального русского мужика бросить свою машину — это что-то за гранью понимания! Умирать, так в ней, родимой, купленной на последние деньги, или по уши забравшись в долги.

Настя жила в Сосновке — в его же районе, только несколько ближе к центральной части города. Ходила в школу, расположенную на конечной автобуса. Иногда — добиралась и в школу и из школы сама. Иногда с ней ездила мама, работавшая неподалеку… Так они и встретились в тот вечер, теперь уже, кажется, вечность назад. Она ехала из школы, тревожно оглядываясь по сторонам и прислушиваясь к своим ощущениям. Чувствуя, как неведомое зло колпаком опускается на город, как FV проникает в тела людей, необратимо меняя большинство из них…

Настины мысли стали отчетливее — он был уже совсем рядом. Теперь ему не нужно было и отключаться от внешнего мира, чтобы услышать ее. Бабай вообще не подавал признаков жизни, но Женя даже не пытался найти его в своем сознании. Ушел, так ушел. Отключился! Он уже знал, что Бабай «отключается» всякий раз, когда до него долетают обрывки Настиных мыслей. Все, что было связано с девочкой-медиумом начисто обрезало все связи Бабая с внешним миром. Почему? — Это была еще одна загадка, которую ему, наверное, не разгадать никогда…

Он въехал в частный сектор Сосновки, и тут же будто бы окунулся в туман. Однако спустя несколько секунд понял, что этот туман, в который с огромным трудом вгрызался свет фар его «УАЗика» — вовсе никакой не туман, а дым. Брошенная Сосновка догорала — здесь газифицирован был каждый второй дом, а в отсутствие людей стоило вспыхнуть лишь одному дому, чтобы начисто выгорела большая часть района…

Отблески этого пожара он видел и в сознании Насти. Сейчас она стояла у окна, вглядываясь в темноту, в которой то там, то там взметались ввысь языки пламени. Она ли посылала ему эти мысли, или он сам каким-то образом ощущал, что творилось в ее голове?

Женя чувствовал, она больше не боялась. Знала, что он совсем рядом, что вскоре заберет ее отсюда, и чувствовала себя в полной безопасности. Слава Богу, она жила не в частном секторе, а в возведенной в Советские годы девятиэтажке, которой не загорится от одной лишь искорки, не обрушится от взрыва газа, который забыли закрыть при эвакуации в квартире этажом ниже… Даже тот предмет, что лежал в соседней комнате, уже не пугал ее так сильно, как несколько часов назад. Нет, не предмет, предметы… Их несколько…

Женя на секунду закрыл глаза — дорога впереди была прямой и, насколько он помнил, ровной, ни брошенных машин ни завалов на ней не было, и он рискнул потянуться к Насте чуть сильнее, понять, что же это. Потянулся, и… увидел! Увидел, и с трудом удержал руль в задрожавших от ужаса руках.

Тела… пять мертвых тел, четыре из которых обезображены до неузнаваемости. Даже Бабай не был столь жесток со своими жертвами. Пол в комнате был залит кровью, уже засохшей, и пестревшей множеством босоногих нечеловеческих следов. Одежда на телах изорвана острыми зубами, а сами тела — изгрызены и выпотрошены. У них больше нет лиц — они проедены до кости, должно быть пришельцы почитали человеческое лицо за деликатес… Ох, не зря знаменитый персонаж романов Томаса Харриса, Ганнибал Лектор, говорил, что самое вкусное в человеке — это щечки!

И лишь пятое тело не тронуто, и уложено на залитый кровью диван. Женщина… Женя узнал ее лицо раньше, чем получил подтверждение от Насти. Ее мать…

Дверь комнаты закрыта, щель под дверь заделана свернутым ковриком, чтобы не пропустить запах разложения. Слава Богу, его еще нет — эти люди умерли не так уж давно. Но вскоре квартира превратится в морг, в котором закончились запасы формалина. Это понимает и Настя — понимает, что скоро ей придется уйти отсюда.

Господи! А он то думал, что это на его долю выпали тяжкие испытания! Страшно вообразить, что пережила семилетняя девочка, увидевшая хотя бы результат кровавого пира этих существ. А что, если она видела и сам процесс? Видела, как чужаки убивают ее мать?

Он утопил педаль газа до самого пола, уже не думая о том, что едва-едва освоился с управлением машиной, что на дороге может валяться какой-нибудь обломок здания или упавшее дерево, или мертвое тело. От Насти его отделяло меньше километра!

Что, если твари еще там?

И почему она так спокойна — он чувствовал ее спокойствие, полное отсутствие страха… Может быть это шок? Может быть она, как некогда он сам, впервые увидевший как маленький Бабай убивает, запретил себе думать об увиденном, запер воспоминания в самый дальний уголок памяти?

Нет… Женя чувствовал ее скорбь и тоску. Чувствовал, что она адекватно воспринимает происходящее. Настя знала, что в соседней комнате лежит ее мама, и что она мертва. Ей хотелось плакать, но за прошедший день она выплакала все слезы. Но она больше не боялась, как будто… Да почему «как будто»? Девочка, предсказавшая FV, увидевшая Бабая внутри него раньше, чем это сделал он сам, знала, что теперь все будет в порядке!

И от ее уверенности становилось легче на душе!

Он затормозил у подъезда, в последний момент почувствовав, что это — именно ее подъезд. Затормозил слишком резко, и машину повело, впечатав задним колесом в бордюр и опасно накренив на бок. «УАЗик» еще не встал обратно на все четыре колеса, когда Женя уже бежал к двери подъезда. Новое чудо — на двери не было домофона, этого чудо-устройства, оккупировавшего за последние пару лет большую часть Медянских дверей, и дающих ложное ощущение безопасности. Стальные двери и домофоны не остановили FV… Так зачем же они вообще нужны?

Уже на лестнице он понял, что оставил автомат в машине. Вернуться? Нет, пожалуй не стоит. Ведь все будет в порядке, все обязательно будет хорошо. Сейчас он заберет Настю, они сядут в машину, и поедут прочь из города. Доберутся до ближайшего блокпоста, которые наверняка расставлены на выездах из Медянска, и оттуда… Впрочем, не важно, что будет потом. Главное что потом все будет хорошо! И, может быть, врачи даже найдут способ вернуть его друзьям разум, а военные — выкурить пришельцев из Медянска.

Он вбежал на шестой этаж по темной лестнице, и снова, как и возле подъезда, едва не пробежал мимо нужной двери, в последний момент почувствовав, что именно она — нужная. Потянулся к звонку, но передумал и легонько потянул ручку — вдруг открыто, ведь Настя предчувствовала его появление. И точно, дверь открылась… За ней обнаружилась вторая — типичная дверь Советского периода, обшитая лакированной фанерой. Из-под двери пробивался яркий электрический свет — должно быть, не все электростанции города еще отключились — некоторые продолжали работать по инерции, выдавая последние крохи электроэнергии. Да и много ли ее было нужно городу, в котором остались единицы людей?

Он толкнул дверь, и та тоже поддалась. Настя стояла в коридоре. Такая же, какой он увидел ее вечность назад, в автобусе. Длинные волосы, небесно голубые глаза. Девочка-ангел, способная с одинаковой легкостью заглядывать в будущее и в души людей. Девочка, умеющая читать и передавать мысли на расстоянии… Она улыбнулась ему — немного печально и немного радостно. «Вот все и закончилось, — говорила ее улыбка. — Случилось столько плохого, но все позади…»

— Я знала, что вы приедете! — сказала она.

Эти слова отрезвили его. Было так странно слышать от нее это «вы» в свой адрес. Это было нормально, когда они встретились впервые — маленькая девочка, и взрослый, пусть и еще молодой, мужчина. Но сейчас, после всего, что они пережили, находясь в сотнях километров друг от друга, и все же пережили вместе, это вежливое «вы» было совершенно не к месту.

— Зови меня просто Женей! — сказал он, и сделал шаг к ней.

Мчась в Медянск он не представлял, какой будет эта встреча. Забрать Настю из брошенного, умирающего города, стало его навязчивой идеей, пульсировавшей в мозгу на протяжении последних несколько часов. Он дал слово, и должен его сдержать — иных вариантов нет. Но что будет после того, как он найдет ее? Что он станет делать? Вывезет ее из города, и передаст МЧСникам? Или отвезет ее к каким-нибудь родственникам? Ведь должна же у нее где-то быть родня? Да банально, что он скажет ей, когда они встретятся? Ведь не смотря на установившуюся между ними связь, они, по сути, чужие друг другу люди. Взрослый мужчина в душе которого живет его темный двойник, и маленький ангел с голубыми глазами…

Он сделал лишь один шаг, и замер, не зная, что делать дальше. Испугался, в полной мере ощутив исходящую от Насти силу, и в одно мгновение осознав, почему Бабай отключается как часы с севшей батарейкой всякий раз, когда она, или даже ее мысли, оказываются рядом. Этот маленький ангел был олицетворением доброты, и Бабай, привыкший ненавидеть и отвечать ударом на удар, привыкший убивать и мстить за любую подлость или даже ошибку, просто не воспринимал ее. «Зависал», как калькулятор, получивший при вычислениях число большее, чем может поместиться в его электронный разум. Бабай не мог представить, что такая доброта вообще существует…

Вероятно, Настя почувствовала его колебания, и сама шагнула навстречу, обхватила руками и прижалась к нему. Не он успокаивал маленькую девочку, потерявшую родителей, она его!

— Все теперь будет хорошо! — как заклинание произнесла Настя, и неуверенность и страх куда-то исчезли.

Он провел рукой по ее волосам, и поднял голову, почувствовав на себе чей-то взгляд.

Чужак выглядывал из-за косяка, не сводя с него своих черных глаз. Гораздо более крупный, чем тот, что жил в чреве Марины, размером уже значительно крупнее новорожденного ребенка, и уж тем более — того недоношенного, которого произвела на свет Марина. Пришелец сделал медленный, плавный шаг, и вышел в коридор, напряженно глядя на Женю своим немигающим взглядом. Из-за двери кухни выглядывал еще один. За теневой шторой на окне виднелись ноги третьего…

Сколько же их?

Женя отстранил Настю, прикидывая свои шансы, и проклиная себя за то, что оставил в машине автомат. Впрочем, при стремительности этих существ он, пожалуй, не успел бы даже вскинуть автомат — они вцепились бы ему в горло раньше. Не помог бы и Бабай, даже будь он сейчас здесь… Хотя, пусть даже он не мог схватить эту тварь и выдавить из нее жизнь — мог бы хотя бы отвлечь их чем-нибудь, сорвать с косяка дверь в кухню, напугать, дав несколько секунд на то, чтобы захлопнуть входную дверь и выскочить в коридор, увлекая за собой Настю.

Ближайший из чужаков, самый крупный, сделал еще один шаг к нему. Такой же плавный, будто бы перетек с одного места на другое. В каждом его движении ощущалась сила, кажущаяся немыслимой для такого крохотного тела. Но Женя уже видел, как эти создания могут двигаться, и как умеют убивать.

Бабай говорил, что теоретически он может научиться всему тому, что умеет его второе «Я», и даже что в детстве он и сам передвигал предметы усилием мысли. Жаль, нет времени на тренировки и эксперименты, есть всего несколько секунд…

В голове потемнело, когда он сконцентрировался на двери в ту комнату, из которой появился первый пришелец. Секунда, и она сорвалась с петель, пролетела по коридору и ударилась об стену, промчавшись по тому месту, где мгновение назад стояла тварь. Пришелец двигался быстрее пули — метнулся в сторону за доли секунду до того, как его размазало бы по стене махиной двери. Впрочем, Женя и не рассчитывал, что у него получится убить его — довольно было и того, что удалось выиграть как минимум секунду.

Он вытолкал Настю в коридор, не думая о том, что не рассчитает сил и собьет ее с ног, захлопнул входную дверь и вжался в нее спиной, пытаясь приспособить глаза к темноте подъезда. В дверь что-то ударило с той стороны. Сильно, но не достаточно сильно чтобы открыть ее — пришельцы были молниеносны и опасны, но по крайней мере по силе не могли тягаться с человеком. Теперь у него было время чтобы отдышаться и прикинуть, что делать дальше — пока он держит дверь, чужаки останутся в Настиной квартире, но стоит ему отпустить ее… Кстати, хороший вопрос, а как они вообще туда попали?

Он скорее услышал, чем увидел, как Настя поднимается на ноги. Он все же толкнул ее слишком сильно. Ну и ладно, заработала пару синяков, зато жива осталась!

— Ты цела?

— Цела, — ответила она. — Прости, я не успела тебе объяснить… так обрадовалась, когда ты приехал, что не успела сказать тебе о них. Они нас не тронут!

— Они? Не тронут? — удивленно воскликнул Женя. — Да они нас загрызут тут же, стоит мне отпустить дверь!

— Женя, поверь мне… — она впервые обратилась к нему по имени, и он тут же ощутил, что легенды о магии имени и романы Урсулы Ле Гуин не врали. В имени есть своя магия… Назови человека по имени, и получишь толику власти над ним, прикуешь к себе его внимание, отрезвишь и заставишь слушать себя. — Они не тронут нас. Они давно со мной, весь сегодняшний день. Если бы не они, меня бы уже не было…

Подчиняясь гипнотическому воздействию ее слов, Женя сделал шаг прочь от двери, и она распахнулась в ту же секунду. Трое пришельцев буквально вылетели в коридор, и замерли в неестественных позах в полосе света из квартиры. Впрочем, неестественными они были бы для человека — для этих созданий это наверняка были боевые стойки, из которых можно максимально эффективно броситься на врага. Но они не спешили нападать. Огляделись, скользнули взглядом по Жене, от чего его сердце на несколько секунд перестало биться, и обернулись к Насте.

— Все в порядке, — сказала она. — Это друг…

Этого не могло быть просто потому, что этого быть не могло. Порождения FV, пришельцы черт знает из каких космических далей, вняли словам маленькой девочки и, развернувшись, шагнули обратно в квартиру.

— Они понимают, что ты им говоришь? — выдохнул Женя, когда его сердце вспомнило о своей прямой обязанности и вновь начало биться.

— Понимают, но не слова, — она взяла его за руку и повела за собой в квартиру. — Дверь не закрывай, им может понадобиться уйти, или придти новым. А плохие люди сюда не заглянут, пока они здесь…

Ничего не понимающий Женя безвольно проследовал за ней на кухню, опасливо косясь на провожающих его взглядом, но не предпринимающих никаких действий чужаков.

— Давай чаю попьем? — совсем по-взрослому предложила Настя. — Или кофе? Думаю, нам не следует никуда ехать ночью. Ты устал, можем попасть в аварию…. Может быть тебе стоит даже поспать. Здесь безопасно. Поедем утром…

— Почему они…

— Почему они слушаются меня? — закончила его мысль Настя, включая чайник и доставая из шкафа банку кофе. — Сама не знаю. Я еще не до конца понимаю их, и, наверное, не пойму никогда, слишком они чужие. Но они не желают мне зла, и потому весь сегодняшний день защищали меня. Думаю, для них я — возможность лучше понять нас, людей. Ведь им теперь жить вместе с нами…

— Они убили твою маму? — спросил Женя, и тут же едва не зажал себе рот рукой. Как он может говорить так прямо? Она, ведь, ребенок, пусть не по годам развитый, пусть наделенный невероятными способностями, но все равно всего лишь ребенок, который, к тому же, пережил за последние несколько дней такой ужас, который вынесет и не всякий взрослый.

— Все в порядке, — ответила Настя, почувствовав его смятение. — Я больше не боюсь смерти, я видела ее за последние дни слишком много. Наверное, привыкла…

Пожалуй, это было самым страшным из того, что сделала с Медянском эпидемия FV. То, что семилетняя девочка привыкла к смерти, было страшнее чем пришелец, прогрызающий дыру в животе Марины, страшнее чем горящий поезд, страшнее обрушения сознания.

— Ясно… Так что, твою маму убили эти…

— Нет, ее убили не фэвята.

— Кто? — переспросил Женя.

— Фэвята. Должна же я их как-то называть?

Только сейчас Женя задумался о том, что все эти дни весь Медянск, да и, наверное, все Россия, называли происходящее в городе «ФэВэ», а не «ЭфВи», как следовало бы исходя из английской грамматики. Наверное, потому большинство до сих пор читает надписи на продуктах не «Мэйд ин Чайна», а «Маде ин Чина» — этакий русифицированный вариант произношения. Неправильный, но именно за счет своей неправильности, становящийся нашим, русским.

Так и пришельцы стали для Насти «фэвятами». А что, название для детей FV, ни хуже и не лучше любых других, которыми их наверняка называют сейчас в штабах, где сейчас решают вопрос, что же делать с захваченным Медянском. Хорошо, фэвята, так фэвята, хотя это название, отдающее чем-то детским (ребята-зверята-фэвята), никак не вязалось с образом чужаков, с такой легкостью убивающих людей. Приняв это название он словно бы примирился с их существованием, и не просто примирился, а даже допустил, что и они, незваные гости на его планете, захватившие его родной город и убившие его друзей, тоже имеют право на жизнь. Как зверята, как тигрята, как котята…

Фэвята… Дурацкое название. Но раз они не только не тронули Настю, но и защищали ее — пусть остаются фэвятами…

— Когда все это началось, — продолжила Настя. — Когда все стали терять сознание, папа был на дежурстве. Он так и не вернулся, и мы не знали, что с ним. Поэтому не уезжали из города, ждали его, ждали хоть каких-нибудь вестей от него. Но так ничего и не дождались… А следующей же ночью появились фэвята, и людей стали вывозить из города.

— Эвакуировать… — машинально подсказал Женя.

Слушать ее было страшно… наверное это же чувство испытывали солдаты на полях сражений Великой Отечественной, когда в окопах рядом ними оказывались совсем еще мальчишки, лет пятнадцати отроду, с автоматами в руках и пустотой в глазах. Но то были мальчишки, и все же хотя бы пятнадцати лет. А Насте было семь, и она была даже не девочкой — она была ангелом! И этот ангел так спокойно, отрешенно, говорил о смерти своего отца… Да, она не лгала, говоря о том, что привыкла к смерти.

— Эвакуировать… Мама отказалась уезжать, все ждала, что папа вернется. А я знала, что он умер — чувствовала это, но не могла сказать ей. Она бы не вынесла этого… И мы остались. Занавесили окна, заперли двери, и не открывали на стук, когда дом обходили солдаты, собирая всех чтобы отвезти на вокзал, или аэропорт. Мы слышали, как по всему городу стреляют — это солдаты пытались убивать фэвят. Кажется, безрезультатно… Они умеют очень быстро двигаться, в них очень сложно попасть.

— Да уж, я заметил… — хмыкнул Женя.

Чайник закипел, и как раз в тот момент, когда Настя наливала кипяток в его кружку, погас свет. Он рефлекторно вскочил, готовый бежать или драться, защищая ее, но Настя, невесть как оказавшаяся рядом, мягко коснулась его руки.

— Все в порядке, просто свет отключился. Мы здесь в безопасности, фэвята нас защитят… Пойду, принесу свечку.

Спустя минуту они уже пили кофе с сушками и с вареньем при свете свечи, мягкий свет которой создавал иллюзию покоя и безопасности, иллюзия того, что они просто сидят в темноте, решив поговорить или просто помечтать при свете свечи, что за окном Медянск сияет огнями, отстреливаясь от накрывшей его ночи, что по улицам прогуливаются влюбленные парочки… Что все как раньше!

А может быть это чувство безопасности и не было таким уж иллюзорным? Пусть пришельцы изучают их, пытаются понять тех, на чью планету они вторглись, и пусть никому не дают в обиду объекты своего изучения… Ни друг другу, ни кому-то еще.

— Было страшно, — немного помолчав, продолжила Настя. — Мама все время плакала. Утыкалась в подушку и плакала, потому что боялась что ее всхлипы услышат фэвята… Мы с ней видели из окна, как один из них расправился с пытавшимся застрелить его солдатом. Мама боялась их, и я тоже — я, ведь, еще не знала, какие они на самом деле. А потом пришли люди. Мы слышали их с первого этажа — слышали их голоса, слышали, как они выламывают двери, но ничего сделать не могли. Всех людей уже вывезли, Медянск опустел, солдаты ушли, а они остались… Они ходили по квартирам и забирали все. Деньги, украшения… Я сразу почувствовала, что это страшные люди…

— Можешь не рассказывать, — перебил ее Женя. — Я и так все понял.

Настя кивнула, и шмыгнула носом, украдкой вытирая набежавшую слезу.

Женя не хотел знать, что произошло здесь. Может быть, Настина мама не пожелала отдавать мародерам деньги, и они убили ее. Быть может это вышло случайно — хотели легонько придушить, чтобы стала сговорчивее, но сжали горло слишком сильно. А может быть они позарились не только на деньги и драгоценности, но и на нее саму. Или даже не на нее саму, а на Настю… Может быть мама умерла, защищая свою дочь?

Он не хотел этого знать, и уж точно не хотел, чтобы об этом рассказывала ему Настя. Довольно и того, что все это происходило у нее на глазах…

— Они наверняка убили бы и меня, но…

— Но тут появились пришельцы? — закончил за нее Женя. Существовавшая между ними связь позволяла видеть то, что Настя только собиралась произнести вслух. Шестеро этих маленьких бестий влетели в квартиру ураганом, и не теряя ни секунды бросились на мародеров. Те даже не успели схватиться за оружие. Да никто бы не успел, ни один боксер, привыкший отвечать на удар противника еще до того, как тот начнет замах, ни один спецнзовец, навскидку простреливающий подброшенную монету. Чужаки были быстрее всего, что Жене доводилось видеть, и они точно знали, куда нужно наносить удар. Они впивались людям в шеи — один молниеносный укус, и никакой врач уже не смог бы зашить этой страшной раны. Одним броском они вырывали клок мяса, вместе с артерией — настолько быстро, что человек даже не успевал понять, что произошло.

Несколько секунд, и четверо мародеров лежат на полу, залитые собственной кровью. Настя кричит, бросается бежать, хочет выскочить из квартиры, но один из пришельцев уже стоит возле входной двери, загораживая ей дорогу. Она ждет смерти — такой же быстрой и жестокой, но существо не торопится нападать, оно просто преграждает ей путь и совсем по-человечески качает головой.

— …И я поняла, что он хочет мне сказать. Не выходи отсюда, там опасно. Здесь мы сможем тебя защитить.

Это было невероятно. Чужаки, которых Женя до сих пор воспринимал максимум как хищных животных, оказались вполне разумными и даже в большей степени человечными, чем многие представители вида Homo sapiens. Почувствовали ли они в Насте то, что чувствовал он, и потому решили защитить ее? Или же, пусть они и были захватчиками, вторгшимися на его планету и принесшими с собой смерть и разрушения, но даже по их понятиям семилетняя девочка не заслуживала той участи, что уготовили ей четверо людей, мародерствовавших в покинутом городе?

А может быть Настя права, и она спасли ее только для того, чтобы понаблюдать за ней, понять логику существ, на планете которых они оказались?

В любом случае пришельцы были разумными. Становилось ли от этого легче, или наоборот только хуже? Означало ли это, что они смогут найти общий язык с человечеством, или же наоборот, что люди столкнулись не просто с хищными чужаками, а с высокоразвитой расой, целенаправленно вторгшейся на их планету?

— А ты не думаешь, что они, вдоволь насмотревшись на нас с тобой, просто убьют нас, когда мы больше не будем им нужны? — прямо спросил Женя.

— Нет. Я чувствую, что все будет хорошо. Что завтра утром мы уедем из города…

— Как это, «чувствуешь»?

— Также, как ты чувствовал смерть своих друзей. Также, как я почувствовала, что папа не вернется. У меня иногда это бывает… Мама иногда злилась, когда я рассказывала ей о том, что произойдет. Говорила, что я должна бороться с этим, не прислушиваться к этому чувству. Это как затыкать уши, когда рядом с тобой говорят о том, чего тебе знать не положено. Но я не могла… Я просто перестала говорить об этом маме.

В кухню вошел один из пришельцев. Тот, самый крупный фэвенок, которого Женя увидел первым. Вошел спокойно, как к себе домой, подошел к столу, вопросительно посмотрел на Настю и, получив ее утвердительный кивок, неуловимым движением ухватил со стола несколько сушек печенья, и исчез за дверью.

Женя потряс головой, с трудом подавляя желание ущипнуть себя. Нет, это был не сон. Пришелец действительно попросил разрешения попробовать их пищу, и получив его, взял несколько кусочков на пробу. Не было произнесено ни слова, но Женя отчетливо уловил повисший в воздухе опрос, и данный на него ответ.

Настя лишь улыбнулась…

— Видишь, они совсем не страшные. Я сначала тоже боялась, но потом поняла. Они не желают нам вреда… Я уже говорила тебе… Пыталась сказать, во сне, но не успела сказать всего, что хотела. Я ошиблась, когда чувствовала их приближение. Они не зло… То есть, они принесли с собой зло, но они не хотели этого. К тому же, у них не было выбора. Я, пока что, не понимаю всего, но по обрывкам ощущений вижу, что в их мире произошло что-то страшное, и они вынуждены были бежать оттуда. Другого способа бегства у них просто нет, и они перенесли себя сюда, к нам.

— И что же нам с ними теперь делать? — это был риторический вопрос, заданный самому себе. Но Настя все же ответила на него.

— Не знаю. Наверное, простить их за все, и учиться жить вместе с ними. Поверить, что они — не зло.

— Может быть тогда ты ошиблась и говоря, что зло есть внутри меня?

— Нет, с тобой я не ошиблась. Внутри тебя зло есть.

— Знаешь, если бы не Бабай, меня бы уже не было в живых. Он, конечно, по-своему смотрит на мир, но…

— Бабай? — переспросила Настя. — А, ты так называешь того, кто живет внутри тебя? Нет, я говорила не о нем. Когда мы с тобой встретились в первый раз, я даже и не думала, что ты не знаешь о его существовании. Я говорила о другом.

И снова, как тогда в автобусе, у Жени сперло дыхание. Если она говорила не о Бабае, то какое же зло скрывается в его душе?

— И что же мне делать? — глупо повторил он свой вопрос, заданный еще тогда, в автобусе. Произнес эти слова, и уже знал ответ…

— Не знаю, — пожала плечами Настя. — Я не всегда видела ответы на те вопросы, которые мне задавали. Не всегда видела решения… Поэтому мама и не любила, когда к нам приходили люди, даже если они приходили с деньгами. Они часто уходили расстроенными, злыми. Называли нас с мамой шарлатанами. А я всего лишь не всегда могла им помочь.

И снова Женин разум раскрылся навстречу тому, что Настя хотела ему рассказать. Так было быстрее, чем облекать мысли и образы в слова, и ветер ее мыслей превратился в ураган, вметающий все блоки и пробивающий себе дорогу напрямую в сознание.

Молва медиума потянулась за ней, когда Насте было всего четыре года. Родители знали о ее способностях, но боялись их, старались научить дочь, как закрываться от них, не вслушиваться в то, что подсказывает ей шестое чувство. Получалось у нее плохо, а вернее сказать — совсем не получалось. Да и не хотелось отказываться от своего дара — ведь поначалу это было просто весело, иногда знать, что мама приготовит на завтрак еще до того, как на столе появится ужин. Знать, что сегодня выйдет на работу любимая воспитательница, вот уже две недели лежащая дома с гриппом.

Сначала это было просто забавно и весело. Потом — страшно. Страшно, когда они гуляли с мамой возле дома, и Настя отчетливо увидела, как спустя пару минут они заворачивают за угол, и там нос к носу сталкиваются с собакой. Собака не была злой или кусачей — она просто была больна, и от этой болезни не понимала, что перед ней люди, ее друзья, которых следует защищать, а не обижать. Увидела, как мама пугается, видя хлопья слюны, падающие из пасти рослой дворняги. Как рефлекторно заслоняет Настю собой, и собака воспринимает этот жест как угрожающий…

Настя тогда испугалась, как никогда в жизни, и разревелась на весь двор, заставив тем самым маму отвести ее обратно домой. Дома она, конечно, рассказала все, что видела — как собака заваливала маму на землю, как вцеплялась зубами ей в лицо. И тогда уже плакала мама, испугавшись ничуть не меньше, чем она сама.

Иногда она видела то, что произошло. Иногда — то, что должно произойти. Но чаще — просто чувствовала. Сегодня в детском саду на обед будет что-то вкусное. Если мама возьмет в руки вот этот нож — она обязательно порежется. Сегодня папе дадут на работе премию, а вот там, за поворотом, может случится что-то страшное.

А еще она чувствовала людей. Безошибочно определяла их настроение, а иногда — их намерения. Вот этот дяденька пришел на папин день рождения, но поздравляет его совершенно не искренне. Он просто хочет попросить денег в долг, но не знает, как начать. А вот этот — и вовсе ненавидит папу, желает, чтобы с ним произошло что-нибудь плохое, чтобы папы не стало. А на его день рождения он пришел просто чтобы увидеть маму, в которую влюблен последние десять лет.

Обо всем этом она, естественно, уже не говорила родителям — знала, как их пугают ее откровения.

А однажды, в четыре года, она вдруг почувствовала что идущему навстречу мужчине — плохо, и более того, поняла, почему именно ему плохо. Скоро он должен был умереть. Настя тогда еще плохо понимала значения слова «смерть», но знала одно, умирая человек огорчал многих. Он уходил, оставлял тех, кого любит, и они долго плакали, потому что тоже любили его.

Скоро, всего через несколько недель, должен был уйти и этот мужчина. Уйти, и страшно огорчить этим свою жену и дочь, которая была всего на год старше самой Насти. Она потянулась к нему, и ощутила, что именно заставляет его уйти. Плотный комок чего-то чужого, незвано поселившегося в его голове. Опухоль…

Настя подошла к этому мужчине, встала у него на пути, и когда он посмотрел на нее — поманила его пальцем.

— Наклонитесь, пожалуйста!

Он наклонился, умиляясь этой общительно маленькой девчушке, этому прелестному ангелу, и она положила ладонь ему на висок — туда. Где ощущала пульсацию опухоли. Положила, и просто мысленно велела этому чуждому кусочку плоти уходить. И тут же услышала отклик — повинуясь ее приказу опухоль распадалась.

— У вас больше не будет болеть голова! — сказала она мужчине, и вернулась к маме, совершенно не думая о том, что только что совершила чудо.

Этот человек нашел ее потом, спустя месяц. Он три дня дежурил на том месте, где встретил ее, надеясь что исцеливший его ангел пройдет здесь еще раз. Встретил, расплылся в улыбке, и обнял ее так искренне, как обнимал до сих пор только папа. И рассказал все маме… О том, как пол года назад у него нашли опухоль, оказавшуюся запущенной и неоперабельной. О все усиливающихся головных болях, и о том, что согласно диагнозу врачей ему оставалось жить не больше месяца.

— Ваша дочь спасла мне жизнь! — сказал он. — Я не знаю, как она сделала это, но знаю одно, она ангел!

Мама смущалась, улыбалась, отнекивалась. Говорила, что это случайность, что чудес не бывает, и, скорее всего, врачи просто ошиблись, ведь они ошибаются очень часто!

Вернувшись домой, Настя чувствовала, что мама хочет ей что-то сказать, но не может заставить себя сделать это. Она даже чувствовала, что именно, пусть и не могла этого понять. Мама хотела сказать ей, чтобы она больше не смела вот так запросто лечить людей. Потому что… дальше ее мысли были спутанными не понятными. Мама намертво заблудилась среди множества «за» и «против». Между радостью за мужчину, избавленного от рака, гордостью за свою необыкновенную дочь, и страхом… Страхом за нее, за себя…

Но гордости все же было больше.

Настя еще несколько раз лечила случайных людей, которых встречала на улице. Она лечила немногих — просто чувствовала, что некоторым может помочь, не смотря на то, что врачи давно поставили на них крест, а некоторым — нет, как бы не хотела. Хотя слово «хотела» теперь имело другой смысл. Бывало, что она и хотела, и не хотела одновременно. Хотела помочь человеку, медленно умирающему от цироза печени (она не знала этого мудреного диагноза — просто чувствовала, что именно не в порядке у него внутри), но не могла заставить себя сделать этого, потому что какая-то ее часть не просто не хотела ей помогать, она была категорически против этого. Потому что Настя знала, и как именно он заработал эту болезнь. Как бил жену и сына, возвращаясь домой пьяным. Знала много чего…

Одновременно хотеть и не хотеть — было самым страшным чувством, которое испытывала Настя, и с каждым годом она испытывала его все чаще. К ней стали приходить люди. Незнакомые люди, стоявшие под дверью их квартиры, и терпеливо ожидавшие, когда же ребенок, наделенный даром исцелять, вернется домой со школы. Иногда они приносили деньги, неловко совали их маме в руки, и просили только одного, чтобы ее дочь просто прикоснулась к ним.

Иногда они были здоровы, и их просто грызла тоска или мучила совесть. Такие приходили не за лечением, они задавали вопросы. Странные, непонятные вопросы, смысл которых Настя не всегда понимала, и даже не запоминала их. Чаще всего она говорила таким людям, что им лучше уйти, и иногда они уходили, а иногда начинали кричать и чего-то требовать.

Многие просили совета. Во что лучше вкладывать деньги, в доллары или евро? Спрашивали, честен ли на руку строительный трест, в который они хотят инвестироваться. Иногда Настя искренне хотела им помочь, то есть, хотели этого обе ее половинки. Как, например, когда к ней пришла молодая и счастливая пара — они только что поженились, и хотели купить себе квартиру в новостройке, но боялись, что окажутся жертвами махинаций. Слишком уж дешевыми были квартиры в этом строящемся доме! Они спрашивали, не окажется ли так, что строительная компания забьет сваи, а потом исчезнет вместе с их деньгами? Настя хотела помочь им, но не могла — ее дар предвиденья далеко не всегда подчинялся ей.

Приходил даже политик, просивший благословить его перед выборами! Его смог выдворить только папа, да и то лишь после того, как взял в руки лом.

Порою Настя и сама жалела о том, что когда-то открыла другим свой дар. Но чаще все же радовалась, что может хоть как-то помочь людям. Например когда к ней пришла старушка, которая тоже вскоре должна была уйти — уйти не потому, что что-то разладилось в ее организме, а просто потому, что так было надо. Что редко кто доживает до ста двух лет, сохранив при этом здравый рассудок. Настя всем сердцем хотела бы продлить ее век, но знала, что не может — знала, что бабушке пора уходить. Да и пришла она не за этим — пришла спросить, жив ли ее внук, без вести пропавший в Чечне. И потянувшись к ней, нащупав в ее сознании образ внука, Настя увидела его. Уставшего, голодного, но зато совсем рядом — в Омске, добирающегося домой.

Ради таких моментов она готова была вытерпеть все, даже десятки приходящих к ней алкоголиков, умолявших «закодировать» их от пьянства, хотя в действительности ни один из них не хотел всерьез излучиться от своего недуга. Настя твердо знала, что если бы они хотели — ее помочь им бы не потребовалась.

И так было последние три года. Все нарастающая волна страдальцев, до которых докатился слух и необычном ребенке, исцеляющем прикосновением. Сначала приходило два — три человека в месяц. Потом — два-три в неделю.

— Рано или поздно к тебе придут из ФСБ. — сказал Женя, когда ураганный порыв Настиных мыслей пронесся через него.

— ФСБ — это те, кто охраняет всю страну целиком?

— Емкое определение, — хмыкнул он. — Пожалуй, что так.

— Тогда я буду им только рада.

— Думаю, что и среди них есть много тех, кому ты и хочешь помочь, и одновременно не хочешь. Думаю, что их там очень много.

— Придут — увидим, — совсем по-взрослому резюмировала Настя.

— А ты можешь помочь мне? Рассказать, что за зло живет внутри меня? Помочь справиться с ним?

— Нет, не могу… — вздохнула она. — Не знаю, как тебе объяснить…

— Не объясняй. Я и так понимаю. Опять то же самое, я из тех, кому вроде бы и хочется помочь, а вроде бы и не хочется, да? Ты, ведь, видела, что творило это мое зло? Видишь, какой след за мной тянется?

— Не в том дело. Я не совсем верно объяснила, почему мне приходилось отказывать многим из тех, кто приходил ко мне. Дело не в моем желании, хотя и оно тоже важно. Просто часто я чувствую, что не должна исцелять некоторых людей. Я не могу себя заставить сделать это! Иногда их болезни, физические, или душевные — их испытание или наказание. Они должны сами справиться с ними, и я просто не могу вмешаться. Мне нельзя, понимаешь?

— Понимать-то понимаю, но… В таком случае, кто источник этих бед? Испытания, наказания, просто болезни? Бог?

Настя покачала головой.

— Не знаю. Если Бог и существует — он непостижим. Нам с тобой никогда его не почувствовать, и не понять. Просто есть какая-то сила, которая уравновешивает чаши весов. Если человек совершил много зла — он получит свое наказание. Если много зла приключилось с ним, или же если он сделал много хорошего — будет награжден чем-то.

— Тогда получается, что ты не должна ничего менять никогда и ни в ком.

— Нет, Женя. Ты еще не понял… Я — тоже часть этого равновесия. И ты — тоже. Нужно просто открыться, просто научится чувствовать.

Голова пошла кругом. Все отошло на задний план — пришельцы, опасность, ночь за окном. Все стало четко и кристально ясно. Он — тоже часть равновесия! Как жаль, что Бабай не слышит этих слов.

Часть равновесия — вот кто он. Настя — это награда. Он — наказание. Она исцеляет тех, кто должен получить свой приз. Они с Бабаем — убивают тех, кто должен быть наказан. — Нет, ты не понял! — небесно голубые глаза смотрели на него осуждающе. — Ты пытаешься оправдать себя, а не понять. Я не могу подсказать тебе! Ты должен понять все сам!

— Это как лечить алкоголика, да? — спросил Женя. — Или он захочет сам помочь себе, и тогда ты ему уже не нужна, или он так ничего и не сможет сделать.

— Примерно так…

В кухню вошли двое чужаков, встали по разные стороны стола, и переводили взгляд с одного человека на другого. Женя не замечал их. Настя, кажется, тоже.

Чего он не понимает? Что она пытается ему сказать?

Ладно, с оправданием — все понятно. Он действительно искал какую-то мысль, идею, которая оправдала бы ту кровь, в которой по локоть перепачканы его руки. Жестокость Бабая, его безграничную радость от чужих страданий, и тот факт, что сам он частично одобрял его действия. Заставлял себя осуждать эти убийства, но не мог сделать этого!

Равновесие.

Каждому воздастся по его заслугам…

Строки из Библии сами всплывали в голове. Но нет, Библия тут не при чем, Настя абсолютно права, говоря, что Бог непостижим. Есть он, или нет — никто не может этого знать. Впрочем, нет, этот голубоглазый ангел — может, но все равно ничего не скажет.

Равновесие.

Зло внутри него… Но это не Бабай. Настя сказала четко и не двусмысленно, что увидев их в первый раз, она даже не догадывалась что Женя не знает о существовании своего брата по разуму. Что же тогда?

А что, собственно, такое равновесие? Каждому воздастся… Но воздаст не Бог — он непостижим, и даже если допустить что он есть — ему просто по статусу не положено снисходить до тварей земных, коими являются люди. Тогда кто воздаст?

Ответ очевиден — равновесие. Равновесие, которое поддерживают сами люди! Человек, подаривший людям счастье, будет вознагражден любовью той, которая полюбит его. А она в свою очередь получит в награду ребенка, отцом которого будет ее избранник.

— Видишь, как все просто? — спросила Настя. Не только он ощущал дуновение ее мыслей, эта связь работала и в обратном направлении.

Да, все было просто. И в то же время так сложно. Люди не могли регулировать равновесие целиком и полностью. Должна существовать еще какая-то сила, которая направит влюбленных навстречу друг другу, которая наградит язвой стервеца, и раком мозга — убийцу.

— Она существует, — прокомментировала его мысли Настя. — Неужели ты никогда об этом не задумывался? Я поняла это еще в шесть лет!

Она говорила об этом так, как будто ее шесть лет были не год назад, а целую вечность! Впрочем, нет. Все, что было до FV — было вечность назад.

Сила, поддерживающая равновесие и справедливость. Не Бог, ведь Бог непостижим. Просто сила. Но и она не справится в одиночку. Все взаимосвязано. Ни люди, ни эта сила не могут существовать по одиночке. Быть может даже эта сила — плод коллективного сознания целой планеты, как Ноосфера Вернадского. Сфера разума!

— Этого уже тоже не постичь, — остановила полет его мыслей Настя.

— А я? При чем тут я? Твое место в этой картине понятно — ты просто сильнее других. А я?

— И ты.

Вот теперь все стало кристально ясно. Он был почти прав с самого начала. Он такой же, как она, только стоит по другую сторону баррикад. Настя — исцеление, он — наказание. Вот только она еще ни разу не подарила ни толики своей силы никому, кто бы этого не заслуживал, а он, они с Бабаем, почти наверняка убили многих, кто не заслуживал смерти. И как убили…

Детство! Тогда, в автобусе, Настя сказала ему, что когда-то в детстве он знал о существовании зла внутри себя, но заставил себя забыть. Как легко он списал эти слова на Бабая, которого тоже заставил себя забыть в четыре года. Тогда ему показалось, что он вспомнил все, что произошло много лет назад за верандой в детском саду…

Нет, теперь, только теперь он вспомнил все. Когда лоскут содранной, залитой еще теплой кровь кожи опускался на его плечи, он испугался не вида крови, и не жестокости Бабая, а своих мыслей. Той ненависти, которая алым огнем опалила его разум. Его воспитателя убил не Бабай — они убили его вместе. Женя, и его второе «Я» истязали его с одинаковой яростью.

Бабай был прав. Он — не демон, живущий в его сознании, он просто его второе «Я». Проекция Жениного сознания на казавшийся ему жестоким и отвратительным мир. Его оружие против всего мира, которое он, слава Богу, пустил в ход в детстве лишь однажды. А ведь мог сделать это еще и еще. Мог вывернуть руки из суставов маме, когда та отказалась купить ему мороженое, остановить сердце отцу, когда тот шлепал его за какую-либо провинность. Мог, легко мог!

Тогда, в детстве, он услышал голос равновесия. Голос Силы, избранником которой он был. Тогда он внял этому голосу, признал, что они с Бабаем были слишком жестоки. Чудовищно жестоки! Признал, что должен применять свои таланты лишь тогда когда велит ему его шестое чувство — когда сходятся воедино два «хочется», как описывала это чувство Настя.

Признал, но не согласился. И где-то внутри продолжал верить в то, что он имеет право казнить или миловать, имеет право решать, кому жить, а кому умереть. А поскольку внутренний запрет на «казни» уже стоял, то роль палача взял на себя Бабай.

Поэтому Женя не помнил тех моментов, когда Бабай убивал своих жертв. Не потому, что Бабай оттеснял его, а потому, что сам не хотел видеть этого.

Вот, что было истинным злом!

— Вот теперь ты понял! — удовлетворенно вздохнула Настя.

Она слышала голос силы, говоривший с ней. Этого — исцели, этого — направь истинным путем. А вот этого — трогай. Он не для тебя. Он еще не заслужил того, чтобы избавиться от болезни. Не прошел испытание, или не до конца понес наказание. Равновесие в действие…

А он этого голоса не слышал. Запретил себе слышать!

Он уронил голову на руки, и когда почувствовал как чья-то рука гладит его по волосам — не сразу понял, что она принадлежит не Насте!

Женя вскочил, заставив тянувшегося к нему пришельца отпрыгнуть к стене.

— Не подходи ко мне, тварь!

Он лихорадочно оглядывался по сторонам, прикидывая, чем бы запустить в ненавистное существо, и не сразу увидел что Настя смеется.

— Ты такой забавный! — сказала она, когда Женя вновь опустился на стол, поняв, что чужак не только не собирался нападать, но и наоборот, попытался проявить какие-то эмоции. — Ты что, снова не понял, что в них столько же зла, сколько в тебе?

— В каком смысле?

— Ты — верил только в себя. Считал, что прав только ты, и никто другой. Ты принес зло многим. Но ведь ты осознал это? Они пришли сюда, спасясь от чего-то, разрушающего их мир. Я, пока, не могу этого понять — вижу, но очень расплывчато. Может быть, на них напали. А может быть, просто произошла какая-то катастрофа. У них не было другой возможности выжить, кроме как бежать. А бежать они могли только одним способом, используя свои способности. Они перенесли себя к нам, не думая о том, какой вред принесут, сколько зла принесут с собой. Разве ты не видишь, они не хотят ничего дурного. Они просто хотят жить!

Женя взглянул на замершего у стены чужака, и в первый миг увидел в нем лишь то, что видел и раньше. Отвратительное, чужое создание. Быть может, разумное, но от того не становящееся менее опасным. Тварь, убившую Марину и Сергея. Тварь, принесшую с собой FV, убившее тысячи людей, и лишившее разума десятки тысяч. Тварь из глубин космоса, вызывающую только одно желание — убить ее.

А в следующую секунду он подумал о равновесии. О том, что чужаки вполне могут быть карой, или испытанием Медянску, всему человечеству. И еще о том, как только что пообещал себе и Настя слушать не только себя. Слушать голос извне.

А голос извне шептал совсем другое. Заставлял видеть перед собой не чужака, но фэвенка.

Разумное существо, оказавшееся на враждебной планете, среди враждебных людей. Существо, никому не желавшее зла, но принесшее с собой столько горя. Всегда ли он сам смотрит под ноги, когда идет по дороге? Видит ли он гибнущих под его каблуками муравьев? Нет… Не видели, что творят и пришельцы, и теперь жалели об этом.

— Я соболезную… — скрипуче произнес, вдруг, фэвенок, неуклюже коверкая непривычные его языку слова. Впрочем, нуждалась ли его раса в словах вообще? — Соболезную о смерти твоих… братьев. Мы не такие, как ты… как ты считаешь.

— Разве? — с вызовом спросил Женя. — Пусть так, пусть у вас не было выбора. Пусть твой собрат не мог родиться иначе, кроме как убив выносившую его мою подругу. Но едва родившись он напал на нас! Пытался убить!

— Он… родился вдалеке от источника… источника сигнала. Родился… недоношенным. Не был… сформирован полностью. Родившись… он увидел… увидел много вас. Он испугался. В сигнале был заложен… стимул… бежать. Прятаться. Только защищаться…

— Мне от этого не легче! — Женя врал самому себе. Ему стало легче… — Почему вы не попытались заговорить с людьми? Объяснить?

— Мы не могли… говорить… на вашем языке. Это не… просто. Мы говорим… иначе. Не словами… Чтобы понять слова… мне нужно было сначала… найти тех, кто умеет говорить… как мы. Вас. Вы не такие… другие… Я понял вас… Понял, и научился… говорить.

— Ты изучал нас? Ты поэтому нас не убил?

— Изучал… Но я не хотел… и не хочу… убивать вас… Мы не хотели так… Мы просто… не знали… что ваш вид разумен. Мы выбирали по био… биологическим характеристикам. Мы не… не представляли последствий…

— Как вы сделали это? — задал Женя главный волновавший его вопрос. — Как вы перенеслись? Вы, ведь, изменили эмбрионы, перестроили не рожденных детей. Но вы не просто изменили их, вы, ведь, перенесли в их головы уже существующие умы? Я прав?

— Прав… Но я не… смогу объяснить. В твоей голове мысли о… космических кораблях. Я понимаю эти образы, но не… понимаю, зачем они нужны. Мы путешествуем… так. Переносимся… Переселямся… Мысль быстрее света…. Она может улететь дальше… Но никогда еще не было таких… последствий. Поверь мне!

— Я верю тебе… — сказал Женя, и добавил. — Верю тебе, фэвенок. У тебя есть имя?

Да, имя у него было.

Финал

Они на восток, щурясь на яркое, только что взошедшее солнце. Вот уже минут тридцать, как они шли пешком по пустому шоссе, оставив машину с оружием и тремя фэвятами, сопровождавшими их в пути. Дальше пришельцам было нельзя — впереди на дороге был выставлен блокпост, и оба они понимали, как отреагируют солдаты на появление чужаков. Просто откроют огонь. Скорее всего, не попадут — фэвята были слишком быстры, но вдруг ударят из чего-нибудь посерьезнее пистолета? Да хотя бы станут стрелять очередями — ведь могут задеть и людей!

Они шли молча. Очертания блокпоста уже виднелись впереди. Окопались по всем правилам военного времени — мешки с песком, два танка, заслоняющие бортами позиции. Как будто фэвята станут стрелять? Пожелай они покинуть Медянск — они, во-первых, не пойдут по дороге, выберутся окольными путями — рассредоточатся, не теряя при этом единства и координации действий. Для того, чтобы поддерживать связь друг с другом, им не нужны были рации или телефоны. В то время как люди наращивали технический потенциал, продвигая науку и развивая технику, их раса совершенствовала себя. Как? — Женя не понимал, и сомневался что когда-либо поймет. Здесь было что-то и от генной инженерии, и от простой медитации. Но в одном он был уверен — существа, способные перенести себя через сотни световых лет, не используя ни космических кораблей, ни каких-либо фантастических устройств вроде телепортов, заслуживали уважения. Какими бы чужими они не казались, и как бы не странен или жуток был их вид — они были разумными существами, быть может, гораздо более разумными чем люди.

Ну а во-вторых, даже вздумай пришельцы пойти на штурм и попросту взять блокпост, их не остановили бы ни танки, ни какое-то другое оружие.

Впрочем, блокпост щетинился стволами пулеметов в обе стороны дороги. Сюрпризов ждали как из города, так и с «большой земли». И правильно — из своего короткого общения с пришельцами Женя понял, что больше всего в цивилизации, которой они принесли столько бед, фэвят поразил тот факт, что люди так часто убивают друг друга. Не только во время глобальных войн — этим грешил и их мир. Не из ненависти или кровной вражды — эти чувства были им знакомы. А часто — просто так. Из-за недопонимания, так и не попытавшись разрешить конфликт. Или и вовсе из интереса…

Из-за мешков с песком поднялся солдат и замахал им руками. Непонятно было, что означал этот жест — то ли просто приветствие и радость от того, что кто-то еще возвращается из брошенного города, то ли «идите быстрее сюда!» В любом случае, они не торопились.

— Вот и все… — сказал Женя, останавливаясь. — Тебе пора.

Они не говорили об этом, но он знал, Настя чувствовала что всю ночь, проведенную при свете свечей в компании пришельцев, он думал над этим вопросом. И почти наверняка и так уже знала, какое решение он принял.

— Я все же надеялась, что ты пойдешь со мной.

— Ты же знаешь…

— Знаю.

Вот почему пришельцы смогли вступить в контакт именно с ними. Понять их, и многое от них перенять. Они с Настей — ошибка природы, а может быть и отрыжка эволюции. Люди, способные общаться друг с другом на расстоянии. Способные заглядывать в души. Люди, разум которых чем-то схож с разумом пришельцев, а потому неуязвим для губительного воздействия FV.

В ночной беседе, по мере того, как чужаки овладевали русским языком, объяснилась и еще одна странность последних дней. Те, кто находился рядом с ними, были менее подвержены воздействию FV. Поэтому не заразились «голым безумием» Настины родители. Поэтому стоило Жене прикоснуться к Ане, как безумие, охватившее ее тогда, после бешеной гонки на джипе, отступало. Будь он все эти дни со своими друзьями — и они избежали бы обрушения…

Ночью же он принял решение. Он не вернется на «большую землю». Останется в Медянске. Не заложником — послом и переводчиком. Возможно он — единственный, помимо Насти, с кем пришельцы могут войти в непосредственный контакт. Разве может он отказаться от этой роли? — Помочь наладить взаимопонимание между двумя цивилизациями. Помочь избежать войны, которая неминуемо разразится в скором времени.

Люди не смирятся с потерей третьего по величине города России. Постараются выбить фэвят из Медянска, уничтожить их всех. А если не получится — скорее всего уничтожат угрозу самыми радикальными методами, вплоть до ядерного удара. Сотрут с лица земли целый город, уничтожив ненавистных пришельцев.

Еще недавно он сам аплодировал бы этому решению. Но не теперь, узнав пришельцев получше. Отвечать массированным ударом на удар, нанесенный случайно, по незнанию — это не метод. Нужно научиться жить вместе, научиться извлекать выгоду из этого союза… Уничтожать фэвят — все равно что сломать руку своему маленькому сыну за то, что тот, играя, выбросил в окно твой бумажник со всей зарплатой. Денег все равно уже не вернешь… Как не вернешь и погибших, или утративших разум.

А что ждет его, покинь он Медянск? Даже если допустить, что общий язык с пришельцами люди найдут и без него, что ядерная ракета не рухнет на Медянск и что сотни танков не отутюжат некогда цветущий город, уничтожая на своем пути любое укрытие, за которым теоретически может таиться чужак. Что ждет его самого? Без денег, без родни, без жилья. Пропишут в какой-нибудь барак, с другими эвакуированными, и каждый день кто-то из этого барака будет сталкиваться с чем-то, чего боится больше всего на свете, запуская в своем сознании лавину обрушения.

А даже если допустить, что минует и все это. Что у него вновь появятся друзья, что он, например, останется жить у кого-нибудь из Настиных родственников. Что будет дальше? Снова пробки, снова блондинки за рулем и пьяное быдло в автобусах. Снова классическое «утром на работу — вечером с работы». Не будет теперь только кратковременных отключений — теперь они с Бабаем будут действовать вместе. Научатся слышать голос равновесия, научатся вмешиваться только тогда, когда это действительно нужно.

Чем не цель жизни, быть карающей десницей равновесия? От этого ему все равно не уйти, ведь от себя не убежишь.

Но он хотел убежать. Никогда больше не видеть людей, которые никак не поймут, что для того чтобы жить в мире и гармонии, нужно просто-напросто научиться уважать других, не теряя уважения к себе.

Он нужен здесь, в Медянске. Нужен пришельцам — кажущимися такими чужими, жуткими и опасными, но нареченные маленьким голубоглазым ангелом фэвятами. Смешным, добрым, детским названием. Нужен этим существам, у которых людям есть чему поучиться. Например научиться единству!

Сколько раз он видел фильмы, или читал в книге, в которых люди объединялись для борьбы с общим врагом или стихией. Сколько раз об этом говорилось в новостях! Это было так красиво, так правильно — как, например, вся Америка сопереживала жертвам теракта 11 сентября, или как вся Россия скидывала по рублю на операцию смертельно больному ребенку.

И сколько раз убеждался, что с экрана и страниц безбожно врут. Что услышав в новостях про маленькую девочку, которой нужна операция, большинству было попросту лень запустить свой электронный кошелек, и скинуть на предложенный счет десять или двадцать рублей. Большинство думали о том, что они, наверное, единственные в этой стране, в ком проснулось сострадание, а значит их десятка будет единственной, присланной в фонд помощи. А что можно сделать на десять рублей? Правильно, ничего. Так что, можно и не суетиться.

Десятки, сотни раз он отмечал, как люди, вместо того, чтобы объединиться, тянут одеяло каждый в свою сторону. Как громадная «ТАТРА», увидев забуксовавший на дороге грузовик, вместо того чтобы потратить пару минут на то, чтобы выдернуть его из снежного плена, пыталась объехать его по сугробам, и застревала там намертво! Как какой-нибудь не в меру шустрый водитель, желая объехать пробку, забивал в нее последний гвоздь, выезжая на встречную полосу и сталкиваясь лоб в лоб с другой машиной.

Как люди равнодушно проходят мимо вора, вскрывающего чужую машину.

«Главное, что это случилось не со мной» — вот принцип большинства. Принцип, который не могли понять фэвята.

Они были едины. Если один попадал в беду, ему на помощь устремлялись все. Они понимали, что пришли на враждебную им планету, и готовы были защищать друг друга ценой свой жизни.

Невероятно, но общество пришельцев, захвативших его родной город, принесших с собой столько горя и смертей, казалось ему предпочтительнее общества людей!

К тому же, рядом с Настей исчезал Бабай. А он уже сейчас скучал по своей вредной, нахальной и циничной частице души. Бабай обладал всеми теми качествами, которых не хватало Жене. Смелый, решительный, бескомпромиссный. И как бы ему не хотелось остаться с Настей — защищать ее от любых опасностей. Как бы не хотелось остаться вместе с ней здесь, в Медянске — он понимал, ей не место здесь, а ему — там. Она должна быть с людьми, а он — с фэвятами… и с Бабаем.

— Мы еще увидимся… — сказала Настя, протягивая ему руку. — Обязательно увидимся.

— Когда-нибудь, — ответил он, пожимая ее маленькую ручку. — Найти друг-друга нам с тобой теперь просто.

— Удачи!

— И тебе!

Он повернулся, и зашагал обратно, в сторону города, подавляя в себе желание обернуться и помахать ей еще раз. Понимая, что стоит сделать это, и он уже не сможет остаться в Медянске.

Это было сложно, но ему удалось сделать это. Ни разу не обернуться, пока Настя не оказалась достаточно далеко от него, чтобы Бабай появиться вновь. Он почувствовал, как что-то ворохнулось в душе — крайне оригинальное чувство, все равно что лечь спать на пустую двуспальную кровать, а среди ночи почувствовать, как рядом с тобой на нее опускается тело самого близкого и родного человека. Как легонько поскрипывает кровать, принимая ее в свои объятия, и ты, пусть и в полудреме, радуешься этому. Предвкушаешь, как вы сейчас заснете в объятиях друг-друга… А потом кто-то пихает тебя в бок, и самый близкий и родной голос говорит: «Ну что разлегся-то, а? Подвинься! Мне тоже спать охота!» Но на душе все равно радостно, потому что этот близкий и родной человек — все равно здесь. И пусть ворчит, пусть пихается! Главное, что он рядом!

Может быть аналогия с любимым человеком была и не совсем подходящей, но другой у него не было. Бабай был его братом-близнецом. Безнадежно нахальным, но честным и верным. Всегда готовым помочь, всегда способным понять.

«Вот скажи мне, тебе доводилось когда-нибудь падать в обмороки? — раздалось в голове знакомое, и такое родное ворчание. — Какое же это мерзкое чувство, когда ты вроде как и ничего не заметил, а несколько часов жизни у тебя просто выпали!»

«В обмороки не падал, — мысленно улыбнулся ему Женя. — Но с провалами памяти по твоей милости знаком!»

«Ладно… Что я пропустил. Так, посмотрим… _- Женя почувствовал, как Бабай беззастенчиво копается в той части его памяти, что была доступна им обоим. — Понятно. С пришельцами ты меня не удивил. Ага, остаться решил… Тоже правильно. Во! Наконец-то нащупал хоть какой-то образ твоей Насти. А то все только на словах о ней что-то узнаю. Как заколдованная, честное слово. Ни увидеть ее, ни почувствовать…»

«Ну и что ты о ней скажешь?»

Бабай умолк на пару минут. То ли выискивал в его памяти информацию, то ли переваривал уже полученную.

«И ты отпустил ее одну?» — спросил, наконец, он.

«Ну, не сказал бы, что одну. Там солдаты, значит должны быть и МЧСовцы, и медики… С ней все будет в порядке».

«А с тобой?»

«А со мной-то что может случиться?»

«Спасибо, конечно, за доверие, за то что наконец осознал, что ты без меня не сможешь… Надеюсь, теперь ты перестанешь запихивать меня в потаенные уголки твоей дурной башки. Но как ты проживешь без нее? Я же видел, как ты летел в Медянск. И не рассказывай мне сказки, что ты обещал маленькой девочке спасти ее от злобных монстров, и должен сдержать слово во что бы то ни стало. Это родство душ!»

«Но я должен остаться здесь. Помочь пришельцам освоиться, лучше понять людей! К тому же, рядом с Настей исчезаешь ты».

«Еще бы. Две души, родственные одной, не могут находиться рядом с ней одновременно. Любовный треугольник! Тот, кто сильнее, обязательно вытеснит соперника. А твоя теория о равновесии? О том, что нужно слушать голос извне, голос, как ты ее назвал, Силы! Прислушайся! Я его слышу, а ты?»

«Что ты имеешь в виду?»

«Болван! Ты где слушаешь? И чем? Ушами? Голос этот хоть и снаружи, а звучит в душе. Ты опять пытаешься поступать по логике — ты нужен здесь, без тебя пришельцы не освоятся, не поймут людей, начнется война. Это не логика, это твой эгоизм! Ты просто не хочешь опять жить с людьми. Опять большие города, грязь, глупость. Лучше уж остаться Робинзоном в пустом городе. Остаться с фэвятами, делая вид, что выполняешь какое-то важное и нужное дело.

Им не нужна твоя защита. А людей они поймут и без тебя. Вот чем ты им действительно можешь помочь, так это вернуться к людям, и рассказать, что видел здесь. Как пришельцы защищали маленького ангела от четверых подонков. Как обещали похоронить тело ее матери.

А вот кому нужна защита, так это ей. Здесь она как раз была в безопасности. А среди людей? Сейчас она попадет под объектив телекамер, станет рассказывать миру то, что должен был рассказывать ты. О фэвятах… И обязательно всплывет вся ее подноготная. Все узнают о ее даре. И что тогда?

Я тебе скажу — она будет жить в золотой клетке, и к ней каждый день будут забегать сильные мира сего. Президенты, олигархи, и прочие, прочие, прочие. „Настенька, посмотри пожалуйста, у меня тут родинка на подбородке выскочила. Это не рак кожи? Ты не могла бы ее убрать?“, „Настенька, я последнюю неделю бухал, сегодня у меня голова раскалывается, а мне странной управлять! Сними, пожалуйста, головную боль — я тебе конфетку дам! Как это не хочешь? Как это, равновесие? Какая еще расплата? Не хочу я платить! Хочу, чтобы у меня голова не болела!“

Ты этого хочешь?»

«Нет конечно!»

«Тогда зачем отпустил? Беги за ней!»

«УАЗик» был уже совсем рядом. Трое фэвят, рядом с ним выглядевшие как сам Женя выглядел бы возле «БЕЛАЗа», стояли около машины, глядя на него. Ждали. Как и Настя, знали, что он вернется, хотя он не говорил об этом ни слова.

«Беги за ней, тебе говорят!»

«А ты?»

«А что мне делать? — рассмеялся Бабай. — Побегу за тобой!»

«Не до шуток сейчас! Ведь когда рядом она, когда мы с ней хотя бы тянемся друг к другу, ты пропадаешь».

«Переживу. Ты же, в конце-концов, не всегда рядом с ней будешь? Тебя ни одна девушка дольше года до сих пор не выдерживала! Эта тем более не выдержит — молодая еще, семь лет все-таки».

«То есть…»

«Да никаких то есть! Пошел, страус, пошел! И маши крыльями! Крыльями маши, — бесновался Бабай. — Черт с ними, с пришельцами. Переживут! И я переживу! А вот она — нет. Она без тебя — никак!»

Самый рослый фэвенок поймал его взгляд и кивнул головой. Значит, тоже чувствовал, тоже знал, какая борьба происходит сейчас в его душе.

«Пошел, страус! Пошел!!!»

— Спасибо за… все, — произнес фэвенок. — Спасибо за… все, что ты еще сделаешь! Береги ее… Мы еще… встретимся!

— Встретиться-то встретимся, — хмыкнул Женя, садясь в машину. — Да только как я тебя узнаю? Вы, ведь, все на одно лицо. Маленькие, страшненькие, краснокожие.

— Встретимся! — упрямо повторил пришелец. — Узнаешь!

Женя захлопнул дверь, повернул ключ зажигания и утопил педаль газа до упора. Блокпост стремительно приближался…

Октябрь 2007 — март 2008.

Content

Кудряшов Кирилл Эпидемия FV

Кирилл Кудряшов Эпидемия FV

Женя

Аня

Леха

Сергей

Марина

Даша

Марина

Даша

Сергей

Даша

Леха

Женя

Аня

Сергей

Даша

Сергей

Марина

Леха

Аня

Женя

Даша

Марина

Леха

Женя

Марина

Женя

Даша

Женя

Сергей

Женя

Леха

Сергей

Аня

Женя

Леха

Женя

Финал