Амели Нотомб

Косметика врага

Он пригладил волосы ладонью. Правила игры требовали, чтобы он предстал перед своей жертвой в приличном виде.

Жером Ангюст очень нервничал, а тут еще женский голос объявил, что его рейс по техническим причинам задерживается на неопределенное время.

«Только этого не хватало!» — подумал он.

Он ненавидел аэропорты, и его пугала перспектива бесконечного ожидания. Он достал из сумки книгу и погрузился в чтение. И в этот миг услышал вежливое приветствие:

— Здравствуйте, месье.

Он едва приподнял голову от книги и машинально ответил. Обратившийся к нему человек уселся рядом с ним.

— Обидно терять время, верно?

— Да, — буркнул Жером Ангюст.

— Если бы по крайней мере объявили, насколько задерживается рейс, можно было бы сделать что-то полезное.

Жером Ангюст в ответ лишь кивнул.

— Интересная книга? — спросил незнакомец.

«Теперь еще этот зануда привязался!» — подумал Жером и хмыкнул вместо ответа, давая всем видом понять, чтобы его оставили в покое.

— Вы счастливый, что можете читать в общественных местах. А я вот не могу.

«Поэтому он надоедает своей болтовней тем, кто может», — вздохнул про себя Ангюст.

— Не люблю аэропорты, — продолжал незнакомец. («Я тоже, и с каждой минутой все больше», — подумал Жером). — Некоторые по наивности полагают, что видят здесь настоящих путешественников. Какое заблуждение! Знаете, что за люди толкутся в аэропортах?

— Приставалы? — буркнул Жером, делая вид, что продолжает читать.

— Нет, — ответил незнакомец, который не понял намека. — Здесь толкутся так называемые деловые люди, курсирующие по своим делам. Разве это путешественники? Подобные передвижения по миру следовало бы называть «коммерческими поездками». Вы согласны, что так было бы точнее?

— Я лечу по делам, — произнес Ангюст с нажимом, ожидая, что незнакомец извинится за свою бестактность.

— Можно было не уточнять, это и так видно.

«Еще и хам!» — подумал Жером, которого начал злить этот надоеда.

Поскольку тот не утруждал себя вежливостью, он тоже решил не церемониться:

— Месье, поймите же, наконец: я не желаю с вами разговаривать.

— Почему? — с наивным видом спросил незнакомец.

— Я читаю.

— Нет, месье.

— Простите?

— Вы не читаете. Вам, может, кажется, что вы читаете. Но так не читают.

— Послушайте, у меня нет никакого желания выслушивать ваши глубокомысленные рассуждения о том, что такое чтение. Вы действуете мне на нервы. Читаю я или не читаю, это мое дело, и я не хочу с вами разговаривать.

— Когда человек читает, это сразу видно. Настоящим читателям здесь делать нечего. А вы находитесь здесь, месье.

— Если бы вы только знали, как я об этом сожалею! Особенно после вашего появления.

— Да, всех нас на каждом шагу подстерегают мелкие неприятности, которые превращают жизнь в абсурд. Да и метафизические проблемы — это тоже всего лишь незначительные противоречия, подтверждающие абсурдность бытия.

— На что мне ваша дурацкая философия! Идите вы с ней…

— Соблюдайте, пожалуйста, приличия.

— Но вы-то их не соблюдаете!

— Тексель. Текстор Тексель.

— Что-что?

— Согласитесь, что проще разговаривать с человеком, если знаешь его имя.

— Но я же сказал, что не хочу разговаривать с вами!

— Почему вы так агрессивны, месье Жером Ангюст?

— Откуда вы знаете мое имя?

— Прочитал на этикетке вашей дорожной сумки. Здесь указан и ваш адрес.

Ангюст вздохнул:

— Ну хорошо. Что вам от меня надо?

— Ничего. Только поговорить.

— Терпеть не могу людей, которым хочется поговорить.

— Жаль. Но вы не можете мне помешать: это не запрещено.

Спасаясь от приставалы, Ангюст встал и перебрался на пятьдесят метров подальше. Напрасный труд: тот последовал за ним и уселся по соседству. Жером вскочил и втиснулся на свободное место между двумя пассажирами, надеясь, что уж теперь избавится от своего эскорта. Не тут-то было! Тот встал перед ним и снова принялся донимать его вопросами:

— У вас неприятности на работе?

— Вы будете приставать ко мне на людях?

— А что тут такого?

Ангюст пересел на прежнее место: еще не хватало терпеть это унижение при посторонних!

— Так у вас неприятности на работе? — повторил свой вопрос Тексель.

— Зря стараетесь. Я не буду отвечать.

— Почему?

— Я не могу помешать вам говорить, потому что это не запрещено. Но отвечать на ваши вопросы я не обязан.

— Но вы только что мне ответили.

— А теперь буду молчать.

— Тогда я расскажу вам о себе.

— Ну, конечно!

— Как я уже сказал, меня зовут Тексель. Текстор Тексель.

— Искренне сожалею.

— Вам не нравится моя фамилия?

— Я искренне сожалею, что встретил вас, месье.

— Но у меня фамилия как фамилия. И она выдает мое голландское происхождение. По-моему, она звучит совсем неплохо: Тексель. Что вы на это скажете?

— Ничего.

— Мое имя Текстор произносится немного труднее. Но и в нем есть свое благородство. Вы знаете, что это было одно из имён Гете?

— Бедняга!

— Да нет, оно звучит не так уж плохо: Текстор.

— Ужасно иметь хоть что-то общее с вами, даже имя.

— Имя Текстор может казаться неблагозвучным, но если вдуматься, оно сродни слову «текст», которое всем нравится. Как вы думаете, какова этимология имени Текстор?

— Наказание? Возмездие?

— Может, за вами числится какой-нибудь тайный грешок? — спросил незнакомец, загадочно улыбаясь.

— Нет никакого грешка. Но мир так устроен, что страдают всегда невиновные.

— Все это из области фантазий. А Текстор происходит от текста.

— Если бы вы только знали, как мне это безразлично!

— Слово «текст» образовано от латинского textum, что означает «ткань». Ведь можно сказать, что текст ткут из слов. Интересно, верно?

— То есть ваше имя означает «ткач»?

— Я бы предпочел другое значение: редактор. Он ведь тоже ткет текст. Обидно, что с таким именем я не стал писателем.

— Да, обидно. Лучше бы вы марали бумагу, чем докучать незнакомым людям своей болтовней.

— До чего же красивое у меня имя! Правда, оно не очень удачно сочетается с моей фамилией: я готов признать, что Текстор Тексель звучит плохо.

— Для вас и так сойдет.

— Текстор Тексель — трудно произносится из-за сочетания кс и те, — посетовал приставала. — И о чем только думали мои родители, когда давали мне такое имя!

— Нужно их об этом спросить.

— Мои родители умерли, когда мне было четыре года, и оставили мне эту загадку в наследство как послание, которое я должен разгадать.

— Разгадывайте ее без меня.

— Текстор Тексель… К моему имени нужно привыкнуть, и тогда оно уже не царапает слух. Со временем в нем даже находишь своеобразную красоту: Текстор Тексель, Текстор Тексель, Текстор…

— И сколько вы будете это повторять?

— Во всяком случае, как писал лингвист Гюстав Гийом: «То, что услаждает наш слух, услаждает и дух».

— Есть ли спасение от таких людей, как вы? Может, спрятаться в туалете?

— У вас ничего не выйдет, дорогой месье. Мы ведь в аэропорту, и в туалетах нет звукоизоляции. Я пойду за вами в туалет и буду разговаривать с вами через дверь.

— Почему?

— Потому что мне так хочется. Я всегда делаю то, что мне хочется.

— А мне хочется набить вам морду.

— Опять ничего не выйдет! Это будет противозаконно. А я обожаю доставлять неприятности, не запрещенные законом. Сам я при этом веселюсь от души, а мои жертвы совершенно бессильны против меня.

— У вас нет более высоких устремлений в жизни?

— Нет.

— А у меня есть.

— Неправда.

— Откуда вы знаете?

— Вы деловой человек. И ваши устремления исчисляются деньгами. А деньги — это самое низменное, что только есть.

— Я по крайней мере никому не надоедаю.

— Но своей деятельностью вы все равно наносите кому-то вред.

— Даже если это так, то кто вы такой, чтобы колоть мне этим глаза?

— Я Тексель. Текстор Тексель.

— Я это уже слышал.

— Я голландец.

— Голландец — гроза аэропортов. Пытаетесь играть в Летучего голландца.

— Летучий голландец? Вот простак! Этот наивный романтик охотился только за женщинами.

— А вы охотитесь только за мужчинами?

— Я охочусь за теми, кто мне нравится. Вы, например, показались мне довольно симпатичным, месье Ангюст. Вы не похожи на обычного делягу. Я почувствовал в вас что-то располагающее. И это очень трогательно.

— Вы ошибаетесь, во мне нет ничего располагающего.

— Это вы так думаете. На самом деле жизнь не убила в вас юношу, открытого, любознательного. И вам не терпится узнать мою тайну.

— Люди вроде вас твердо уверены, что всем вокруг интересны их тайны.

— Но это так и есть.

— Ну, хорошо, тогда постарайтесь меня развлечь. Это поможет мне убить время.

Жером закрыл книгу и сложил руки. Теперь он смотрел на своего преследователя, как на эстрадного конферансье.

— Меня зовут Тексель. Текстор Тексель.

— Это любимый припев?

— Я голландец.

— Вы думаете, я это забыл?

— Если вы будете меня все время перебивать, мы не сдвинемся с места.

— Но я не уверен, что мне хочется куда-то двигаться вместе с вами.

— Откуда вы знаете! Вы наверняка измените свое мнение, когда я расскажу вам несколько случаев из моей жизни. Например, когда я был маленьким, я убил человека.

— Простите?

— Мне было тогда восемь лет. В моем классе учился мальчик по имени Франк. Это был чудесный мальчуган — красивый, приветливый, улыбчивый. Он не был первым учеником, но успевал по всем предметам и особенно отличался в спорте, а это всегда помогает завоевать любовь одноклассников. Все просто обожали этого мальчика.

— Кроме вас.

— Я его ненавидел. Должен признаться, что сам я был хилым и совершенно не спортивным мальчишкой. И у меня совсем не было друзей.

— Надо же! — улыбнулся Ангюст. — Вас уже в детстве не любили!

— Хотя я старался изо всех сил, чтобы меня полюбили. Но сколько я ни старался, у меня ничего не получалось.

— И с возрастом вы не преуспели.

— А Франка любили, поэтому с каждым днем я ненавидел его все сильней. В ту пору я еще верил в Бога. Однажды воскресным вечером, уже в постели, я принялся горячо молиться. Это была молитва, подсказанная самим дьяволом: я просил Всевышнего убить мальчика, которого ненавидел. Долгие часы я молил об этом Бога.

— Легко догадаться, что было дальше.

— На следующее утро в наш класс вошла опечаленная учительница и со слезами на глазах сообщила, что этой ночью у Франка случился неожиданный сердечный приступ, и он умер.

— И вы, конечно, решили, что это произошло по вашей вине.

— Но это действительно произошло по моей вине. Если бы не я, с чего бы это вдруг абсолютно здоровый мальчик умер от сердечного приступа?

— Если бы это было так просто, на земном шаре почти не осталось бы живых.

— Мои одноклассники заплакали. Ну, и как положено в таких случаях, звучали фразы: «Первыми всегда уходят лучшие», и т. д. А я думал: «Конечно, лучшие! Стал бы я так молиться, если бы он не был лучшим!»

— И вы решили, что Бог услышал вашу молитву? Вы ведь никогда ни в чем не сомневаетесь.

— Поначалу я торжествовал: я победил! Теперь этот Франк больше не будет мне мозолить глаза. Но вскоре я понял, что смерть мальчика ничего не изменила в моей жизни. Для своих одноклассников я по-прежнему оставался гадким утенком, которого никто не любит. Напрасно я думал, что главное для меня — освободиться от своего соперника. Как я ошибался! Франка забыли, но я вовсе не занял его место.

— Ничего удивительного. У вас совсем нет обаяния.

— Прошло немного времени, и я начал испытывать угрызения совести. Если бы мне удалось завоевать любовь одноклассников, я бы не сожалел о своем преступлении. Но меня мучила мысль, что я убил Франка напрасно.

— И с той поры вы торчите в аэропортах и каждому встречному рассказываете о своих душевных муках.

— Все не так просто, как вы думаете. Мне было стыдно, но я вовсе не страдал.

— У вас, видимо, хватало здравого смысла не чувствовать себя виноватым?

— И снова вы ошибаетесь. Я ни минуты не сомневался, что убил этого мальчика. Но мое детское сознание еще не было готово к подобной ситуации. Как вам известно, взрослые приучают детей здороваться и запрещают ковырять в носу. Но они не внушают, что нельзя убивать своих маленьких товарищей. Поэтому я испытывал такие же угрызения совести, как если бы украл конфеты с витрины.

— Если вы утратили веру, почему вы по-прежнему считаете себя виноватым в смерти Франка?

— Вера укрепляет человеческий дух и придает ему огромную силу. Независимо от того, существует Бог или нет. Я столь убедительно молил Бога лишить Франка жизни! Утратив веру, я утратил и свою власть.

— Какое счастье, что вы больше не верите и уже не можете…

— Да. Поэтому второе убийство далось мне не так легко.

— Ах, так была целая серия убийств?

— В расчет идет только первое. Если ты убийца, то чувство вины не возрастает в зависимости от числа жертв. Не важно, сколько ты убил: одного человека или сотню. Стоит убить одного, а затем можно убить и сотню.

— Конечно. Зачем отказывать себе в маленьких радостях?

— Я вижу, вы не воспринимаете меня всерьез. Вы смеетесь надо мной.

— Если вы верите, что убили своего одноклассника, то вы не такой уж великий преступник.

— Вы правы, я мелкий преступник, не обладающий большим размахом.

— Как мне нравится эта самокритичность!

— Да, я убил всего двух человек.

— Всего лишь двух! Месье, вы не очень-то честолюбивы.

— Согласен. Я был рожден для большего. Но меня попутал проклятый демон вины, который помешал мне выполнить мое великое предназначение.

— Демон вины? Я думал, вы испытывали обыкновенное раскаяние.

— После убийства Франка — да. Но позже меня стало постоянно мучить чувство вины.

— Это началось после второго убийства? Как оно произошло? Вы наслали на человека порчу?

— Зря смеетесь. Чувство вины возникло у меня, как только я утратил веру в Бога. А вы веруете?

— Нет. В моей семье не было верующих.

— Забавно, когда о вере говорят как о гемофилии. Мои родители тоже не веровали, но это не помешало мне стать верующим.

— Но ведь сейчас вы атеист, как и ваши родители.

— Да, я утратил веру после одного случая, одного нелепого случая, который полностью перевернул мою жизнь.

— То есть вы пережили сильное душевное потрясение.

— Да, можно сказать и так. Мне было тогда двенадцать с половиной лет. Я жил у дедушки с бабушкой. В доме было три кошки, и в мои обязанности входило готовить им еду: я должен был открывать рыбные консервы и смешивать их с рисом. Отвратительная процедура. Меня тошнило от одного только вида рыбы и ее запаха. Но от меня требовали, чтобы я долго-долго разминал рыбу, пока она не образует с рисом единую массу, иначе кошки не станут ее есть. Я закрывал глаза и вслепую, на грани обморока, руками месил и месил эту кашу. Стоило мне только коснуться пальцами переваренного риса и рыбы, как на меня накатывала дурнота.

— Вас можно понять.

— Я не один год готовил это отвратительное месиво, но однажды произошло неожиданное; мне было тогда двенадцать с половиной лет. Я открыл глаза и посмотрел на кошачью смесь, которую приготовил собственными руками. К горлу тотчас же подступила тошнота, но я сумел ее подавить. И тут вдруг я непроизвольно засунул эту гадость в рот и проглотил.

— Фу!

— А вот и нет! Вот и нет! Мне показалось, что я не ел ничего вкуснее! Я был тщедушным мальчишкой, которого никогда не могли усадить за стол и кормили чуть ли не силой, а тут я с наслаждением съел эту мерзкую кашицу для животных. После чего я с ужасом осознал, что мне хочется еще этого рыбного клея, и начал горстями засовывать его в рот. Три кошки испуганно наблюдали, как их обед исчезает в моем желудке. Но я испытал куда более сильное потрясение, чем они: я понял, что ничем не отличаюсь от кошек. Я сознавал, что набросился на кошачий корм не по своей воле — меня заставила это сделать какая-то враждебная мне сила. В итоге я съел всю миску, до последней крошки. Кошачье семейство осталось в тот день голодным. Свидетелями моего падения были только кошки.

— Забавная история.

— Ужасная история, потому что с этого дня я утратил веру.

— Странно. Я неверующий, но не вижу связи: почему пробудившийся вкус к кошачьему корму заставил вас усомниться в существовании Бога?

— Причем тут вкус к кошачьему корму! Это сидевший во мне враг заставил его проглотить! До сих пор он молчал, а тут вдруг показал, что он в тысячу раз сильнее Бога, и я утратил веру не в Его существование, а в Его могущество.

— Так вы по-прежнему верите, что Бог существует?

— Да, потому что я постоянно оскорбляю его.

— А почему вы его оскорбляете?

— Чтобы заставить его как-то ответить на мои проклятия. А он не отвечает, словно у него совсем нет чувства собственного достоинства. Даже люди не так аморфны, как он. Бог — это полное ничтожество. Видите? Я его оскорбляю, а он молчит.

— А чего вы от него хотите? Чтобы он поразил вас молнией?

— Вы путаете его с Зевсом, месье.

— Допустим. Так чего же вы хотите? Чтобы он наслал на вас дождь из кузнечиков или чтобы вас поглотили воды Красного моря?

— Вы все смеетесь. Но если бы вы знали, как горько было убедиться, что Бог бессилен, а внутренний враг всемогущ! До этого дня я верил, что где-то на небесах живет незлобивый и благоволивший ко мне Владыка, а теперь я понял, что нахожусь в полной власти засевшего во мне жестокого тирана.

— Но что тут такого: съесть кошачий корм! Это же пустяк!

— С вами такое случалось?

— Нет.

— Тогда что вы об этом знаете? Поверьте мне, что это ужасно: сожрать кошачий обед. Прежде всего, это противно. Но самое страшное: после этого начинаешь себя ненавидеть. Смотришь на себя в зеркало и думаешь: «Этот сопляк сожрал целую миску кошачьей мерзости». И чувствуешь, что полностью зависишь от темной и ненавистной силы, которая притаилась у тебя в животе и громко потешается над тобой.

— Это дьявол?

— Называйте его как угодно.

— Мне все равно, как его называть. Я не верю ни в Бога, ни в черта.

— А я верю во врага. Есть Бог или нет — это еще надо доказать, а его всесилие и вовсе под вопросом. А внутренний враг то и дело напоминает о себе, и от него никуда не спрячешься. Я верю в него, потому что он непрерывно, днем и ночью, путается у меня под ногами. Этот враг изнутри разрушает все, что только может разрушить. Он против вашей воли обнажает червоточину, которая таится в любом предмете и в каждом человеке. Он высвечивает все, что в вас есть самого низкого, а заодно и подлость ваших друзей. Этот враг может замучить вас в один день. Он заставит вас ненавидеть самого себя. И если вам выпадет счастье встретить божественно прекрасную незнакомку, то по его приказу на ее небесных чертах вы различите печать смерти.

— Это он надоедает своими разговорами, когда пытаешься читать в аэропорту, в ожидании самолета?

— Да, в вашем случае это он. Быть может, он не существует вне вас. Вам кажется, что он сидит рядом, а он прячется у вас в голове или желудке и мешает вам читать.

— Нет, месье. У меня нет внутреннего врага. У меня есть только вполне реальный враг, который находится рядом со мной. Это — вы.

— Это вам так кажется. А я знаю, что мой внутренний враг сидит во мне и внушает мне чувство вины.

— Вины за что?

— За то, что я не помешал ему одержать надо мной верх.

— И вы портите мне кровь только потому, что тридцать лет назад съели кошкин обед? Вы просто сумасшедший, месье. Таких людей, как вы, должны лечить врачи.

— Какая забота о моем здоровье! Но я не нуждаюсь в вашем участии. Я разыскал вас, чтобы заразить своей болезнью.

— Вам это доставит удовольствие?

— Огромное.

— Надо же было попасться вам на глаза!

— Да, вам не повезло, милейший.

— Спасибо, что хотя бы предупредили.

— Я уверен, что вы об этом не пожалеете. Человек иногда думает, что ему не повезло, а на самом деле свалившееся на него несчастье может принести ему облегчение.

— Удивительно, как все зануды обязательно стараются найти себе оправдание. Корейский философ Ли Хван называл это песней комара. Если вас укусил комар, это уже само по себе неприятно, но комару этого мало — он еще должен прожужжать вам свое «бз-з-з», и можете не сомневаться — он поет что-нибудь вроде: «Я кусаю тебя ради твоего же блага». Если бы он кусал нас хотя бы молча!

— Ваша аналогия с комаром более чем уместна. После встречи со мной у вас тоже начнется мучительный зуд.

— Как я понимаю, рано или поздно вы от меня все-таки отвяжетесь: это уже обнадеживает. Можно поинтересоваться, когда вы планируете оставить меня в покое?

— Когда выполню свою миссию.

— Так вы пристаете ко мне, потому что выполняете какую-то миссию? Следовало бы принять закон против мессий. Милостивый государь, я не нуждаюсь в ваших наставлениях.

— Действительно, не нуждаетесь. Вы нуждаетесь лишь в одном — чтобы я заразил вас своей болезнью.

— А почему здорового человека нужно делать больным?

— Прежде всего, вы не так уж здоровы. Вы прекрасно знаете, что изнутри вас что-то точит. Вот почему вам необходимо заболеть. У Паскаля есть текст, которому он дал великолепный заголовок: «Молитва о том, чтобы болезни приносили пользу». Болезни и в самом деле могут приносить пользу. Вот почему вам надлежит заболеть. И я здесь для того, чтобы одарить вас этой милостью.

— Вы слишком любезны. Но сохраните свой подарок при себе, он мне не нужен.

— Вам все равно без меня не исцелиться. Согласно известной аксиоме: не заболеешь — не поправишься.

— И от чего же, по-вашему, я должен исцелиться?

— Зачем вы себя обманываете? Вам ведь очень плохо, Жером Ангюст.

— С чего вы это взяли?

— Я столько знаю о вас!

— Вы работаете на секретные службы?

— Да, на самую секретную из всех.

— Кто же вы?

— Меня зовут Тексель. Текстор Тексель.

— Опять вы за свое!

— Я голландец.

Жером Ангюст зажал уши руками. Теперь он слышал только легкий шум в голове, напоминающий отдаленный и неясный гул, который слышен в метро в перерыве между поездами. Вполне терпимое состояние. Жером видел, что губы приставалы продолжают шевелиться. «Вот чокнутый, — подумал преследуемый. — Он говорит, хотя знает, что я не слышу его. У него недержание речи. Но почему он улыбается и смотрит на меня как победитель? Ведь это я победил, потому что не слушаю его. Это я должен улыбаться. Но я не улыбаюсь, а он улыбается. Почему?»

Так прошло несколько минут. И вскоре Ангюст понял, почему Тексель улыбается: у него начали болеть руки, и с каждой минутой боль становилась все сильней. До этого дня Жерому не доводилось так надолго зажимать уши руками, и он не знал, чем это чревато. А мучитель знал, что у его жертвы вскоре заболят руки. «Я не первый, кого он часами изводит своим вздором. И я не первый, кто вот так же затыкает уши, чтобы его не слышать. Поэтому он и усмехается. Он к этому привык и знает, что надолго меня не хватит. Вот мразь! Вот извращенец!»

Спустя еще несколько минут боль в руках и плечах стала нестерпимой. Не выдержав этой боли, он опустил руки и с облегчением вздохнул.

— Ну вот, — спокойно заметил голландец.

— С вашими жертвами всегда так бывает?

— Даже если бы вы были у меня первым, я знал, что вы скоро сдадитесь. Вы знаете, что такое распятие? Отчего, вы думаете, страдает и умирает распятый? От обычных гвоздей, которые вколачивают ему в руки и ноги? Ничего подобного. Самое страшное — держать руки поднятыми вверх. В отличие от других млекопитающих, как, например, ленивца, человек не в состоянии долго пребывать в такой позе: если его заставить слишком долго держать руки вверх, он умирает. Я, конечно, несколько утрирую: человек, подвешенный за руки, может умереть и от удушья. Вы бы не умерли. Но вам стало очень плохо, и вы не выдержали боли. Видите, вам от меня никуда не деться. Я все предусмотрел. Почему, вы думаете, я решил воздействовать именно на ваш слух? Не только потому, что при этом я не нарушаю никаких законов. Из всех органов чувств слух наименее защищен. У глаз есть веки. От скверного запаха можно спастись, надолго зажав нос, и это совсем не больно. От дрянной пищи спасает воздержание, что только идет на пользу. От неприятных прикосновений защищает закон: если кто-то притронулся к вам против вашей воли, вы вправе вызвать полицию. Самый слабый и незащищенный орган у человека — это слух, его уши.

— Ничего подобного! Существуют шарики Кес.

— Ну, конечно, шарики Кес — самое замечательное изобретение человека. Но ведь в вашей дорожной сумке их нет?

— В аэропорту есть аптека. Я сейчас пойду и куплю их.

— Мой бедный друг, неужели вы полагаете, что я не скупил их все перед тем, как взяться за вас? Я же сказал, что у меня все предусмотрено. Хотите узнать, что я вам говорил, когда вы сидели с зажатыми ушами?

— Нет.

— А я все равно скажу. Я говорил, что человек — это крепость, а его органы чувств — это двери. И слух защищен хуже всех. Вот почему вы потерпели поражение.

— Поражение в данном случае отнюдь не означает победу противника. Откровенно говоря, я не понимаю, что вы от этого выиграли.

— В конечном счете я все равно выиграю. Не торопитесь. У нас еще уйма времени. Ваш рейс могут откладывать до бесконечности. Без меня вы бы так и сидели с книгой и делали вид, что читаете. А благодаря мне узнали столько интересного.

— Да, о так называемом убийстве вашего маленького одноклассника, о кошачьем корме… Вы полагаете, что подобная чепуха может кого-то заинтересовать?

— Историю лучше всегда рассказывать с начала, верно? Так вот, в двенадцать с половиной лет, объевшись кошачьей мерзости, я утратил веру в Бога и обрел врага, то есть самого себя, или, точнее, неизвестного противника, который прячется у каждого из нас в кишках. После этого мир для меня перевернулся. До той поры я был хилым и бледным ребенком-сиротой, который тихо жил с дедушкой и бабушкой. А после того рокового дня меня начали терзать всяческие страхи и неуемный голод.

— И вы по-прежнему нажимали на кошачий корм?

— Не только. Я за обе щеки уплетал все, чем питались мои бабушка с дедушкой. И чем большее отвращение вызывала у меня еда, тем с большей жадностью я на нее набрасывался.

— В голландской кухне многое может вызывать отвращение.

— Да, это так, не спорю. Поэтому я ел очень много.

— Но вы не очень-то разжирели.

— Потому что меня снедают душевные муки. Я, как и в юности, страдаю от тяжкого сознания вины.

— Вины за что?

— Неужели вы полагаете, что людям, заболевающим комплексом вины, для этого требуется серьезный предлог? Мой внутренний враг проснулся, когда я объелся кошачьего корма, но это могло случиться и по другому поводу. Если уж тебе суждено заболеть комплексом вины, повод всегда найдется. От этого никуда не денешься. Такая уж у тебя судьба. Янсенизм[1] — это тоже голландское изобретение.

— Да, как и кокосовое масло, и прочие гадости.

— А я обожаю кокосовое масло.

— Еще бы!

— Но больше всего я люблю янсенизм и его бескомпромиссность. Только такая несправедливая доктрина и могла меня увлечь. Эта теория способна на искреннюю жестокость — совсем, как и любовь.

— Как это меня угораздило попасть в лапы такого приставучего янсениста, как вы!

— Кто знает? Может, это тоже судьба. Возможно, вы родились на свет божий только для того, чтобы рано или поздно встретить меня.

— Клянусь, что это не так.

— Откуда вам знать?

— В моей жизни случались и более важные события.

— Например?

— Я не хочу вам о них говорить.

— И зря. Сейчас я открою вам свой секрет, Жером Ангюст. Если вы хотите, чтобы я замолчал, говорите сами. Запомните этот принцип. Он может вас спасти.

— От чего?

— Скоро поймете. Расскажите мне о вашей жене, месье.

— Откуда вы знаете, что я женат? Я ведь не ношу кольца.

— Но вы косвенно подтвердили, что женаты. Так расскажите о вашей жене.

— Об этом не может быть и речи.

— Почему?

— Я не хочу говорить с вами о ней.

— Значит, вы ее не любите.

— Люблю!

— Нет. Любящий человек может без конца говорить о предмете своей любви.

— Что вы об этом знаете? Я уверен, что вы никого не любите.

— Люблю.

— Так говорите же без конца о предмете своей любви.

— Я люблю наипрекраснейшую из женщин.

— Что же вы тогда здесь делаете? Зачем вы торчите в этом аэропорту? Это же непростительно, вы должны быть рядом с ней. Почему вы надоедаете своей болтовней незнакомым людям вместо того, чтобы наслаждаться ее обществом?

— Она не любит меня.

— Так постарайтесь ее обольстить, вместо того чтобы докучать посторонним.

— Я уже пытался.

— Так попытайтесь еще раз.

— Бесполезно.

— Жалкий неумеха!

— Я знаю, что это уже бесполезно.

— И вы уверяете, что любите ее?

— Она умерла.

— А!

Гримаса исказила лицо Жерома. И он умолк.

— Я полюбил ее, когда она была еще жива. Я подчеркиваю это, потому что есть мужчины, способные любить только мертвых женщин. Это гораздо удобнее — любить женщину, которую никогда не видел живой. Но я любил ее, потому что она была живая, самая живая из всех живых. Она и сегодня для меня более живая, чем все вокруг.

Оба на минуту задумались.

— Не печальтесь, Жером Ангюст.

— Вы правы. Какое мне дело до вашей покойной жены?

— Я не говорил, что это была моя жена.

— Тем более не стоит лить слезы и воспринимать это трагически.

— По-вашему, эта утрата может послужить поводом для шуток?

— Напомню, что вы сами посоветовали мне не печалиться.

— Обратите внимание на нюанс: я прошу вас не печалиться.

— В таком случае я буду молчать.

— Тем хуже для вас. Тогда я буду говорить. Эту женщину я встретил двадцать лет назад. Мне было тогда около двадцати и ей столько же. Впервые в жизни я потерял голову из-за девушки. До той поры все мои мысли и чувства занимал только комплекс вины. Я сосредоточенно изучал собственный пуп, непрерывно страдал, обжирался всякой гадостью, а потом наблюдал за реакцией на нее своего организма и все больше отдалялся от внешнего мира. Дедушка с бабушкой отправились на тот свет и оставили мне кое-какой капиталец — его было недостаточно, чтобы жить на широкую ногу, но вполне хватало, чтобы скромно существовать долгие годы. Я все меньше общался с людьми. Дни уходили на чтение Паскаля и жратву.

— А куда делись три кошки?

— Умерли, не оставив потомства. После их смерти я несколько месяцев питался рыбными консервами, которые припасли для них бабушка и дедушка. А когда шкафы опустели и Голландия мне надоела, я решил посмотреть мир. И поселился в Париже, недалеко от станции метро «Пор-Руаяль».

— Французская кухня пришлась вам больше по вкусу, чем голландская?

— Нет, в Париже едят не лучше, чем в Голландии. Но я обрел для себя другие радости. И здесь я встретил самую прекрасную девушку на свете.

— Это уже банально. Попробую отгадать, где вы с ней встретились. В Люксембургском саду?

— Нет, на кладбище.

— Ну, ясно, на кладбище Пер-Лашез. Классическое место для романтических встреч.

— А вот и нет! На кладбище Монмартра. Знаменательно, что я встретил ее среди трупов.

— Я не бывал на этом кладбище.

— Это самое красивое кладбище в Париже. И там не так людно, как на кладбище Пер-Лашез. Там есть одна могила, на которую я не могу смотреть без слез. Не знаю, кто в ней захоронен. Но памятник представляет собой скульптурное изображение девушки, лежащей ничком и прижавшейся лицом к земле. Ее лица не видно. Перед нами только целомудренная полуобнаженная фигурка, хрупкая спина, маленькая ножка, изящный затылок. Тело ее покрыла патина — как непреложный знак смерти.

— Мрачная картина.

— Нет, восхитительная. Тем более что свою любовь я встретил возле этого памятника: она любовалась им, как и я. И у нее была точно такая же фигура, как у скульптуры. Глядя со спины, можно было вообразить, что эта юная девушка в предчувствии скорой смерти пришла полюбоваться на собственный портрет на своей будущей могиле. Чтобы познакомиться с ней, я спросил, не она ли позировала для этого памятника. Но я ей сразу не понравился.

— Ничего удивительного.

— Что вы хотите этим сказать?

— Мне вы тоже сразу не понравились. Да и вопрос ваш был довольно бестактным.

— Девушка, покрытая патиной, была очень красива.

— Да, на могиле.

— Ну и что? В смерти нет ничего непристойного. Но живая девушка сочла меня чокнутым и даже не удостоила ответом. Зато я увидел ее лицо. И влюбился в нее на всю жизнь. Невозможно объяснить, почему вдруг некоторые лица, то есть самые обыкновенные глаза, рот и нос, вдруг затмевают собой все, что до сих пор было у вас в жизни, и вы уже ничего не замечаете, кроме этого лица, и без устали всматриваетесь в него — в надежде разгадать единственно важную для вас тайну. Не буду описывать ее внешность: даже если я скажу, что у нее были каштановые волосы и голубые глаза (а это было именно так), это мало что даст. Какой смысл подробно расписывать в романах портрет героини, не забывая ни одной детали, словно это что-то добавляет! А если бы у нее были белокурые волосы и карие глаза, что бы это изменило? Описывать красоту такого лица столь же бессмысленно, как и пытаться словами передать звучание сонаты или кантаты. А вот кантата и соната могли бы передать красоту ее лица. Но горе тому, кто встретит на своем пути такую прекрасную тайну и забудет ради нее обо всем на свете.

— Тут я с вами впервые согласен.

— На этом наше взаимопонимание и заканчивается, потому что вам, конечно, не понять, каково это, когда тебя отталкивает женщина твоей мечты. Вам-то повезло: у вас привлекательная внешность. Вам не понять, что это такое: умирать от жажды и не иметь права напиться, хотя вода плещется у вас под носом — чистейшая, спасительная вода. Чтобы добраться до нее, вы преодолели бесконечную пустыню, а вода отвергает вас — вы ей, видите ли, пришлись не по вкусу. Как будто вода имеет право отвергать вас! Какая наглость! Ведь это вам принадлежит право жаждать ее, а не ей вас, верно?

— Это психология насильника.

— Вы попали в самую точку.

— Что?

— В начале нашего знакомства я сказал, что всегда делаю то, что мне хочется. Двадцать лет назад я сделал то, что мне хотелось.

— Прямо на кладбище?

— Вас шокирует место или сам акт?

— И то и другое.

— Это был первый раз в жизни, когда я кого-то пожелал. Не мог же я упустить этот случай. Конечно, я бы предпочел обойтись без насилия.

— Насилие в сослагательном наклонении — что может быть ужаснее!

— Вы правы. Я рад, что изнасиловал ее тогда.

— Я просил вас изменить наклонение, но не смысл.

— Если изменяешь наклонение, то меняется и смысл. И потом, я действительно ни о чем не жалею.

— Вас мучает чувство вины за то, что вы наелись кошачьего корма, а насилие не вызывает у вас никаких угрызений совести?

— Нет. Потому что не в пример кошачьему корму насилие доставило мне наслаждение. На кладбище Монмартра полно склепов наподобие миниатюрных готических храмов — с дверью, нефом, трансептом и абсидой. В них могут свободно уместиться четыре человека средней комплекции. Нас было всего двое, и я, как видите, совсем не толстый, а она и вовсе была тонкой, как стебелек. Я зажал ей рот рукой и силой затащил ее в один из таких мавзолеев.

— И там изнасиловали ее?

— Нет. Я затащил ее туда, чтобы спрятать. Время было уже около семи вечера. Пришлось дожидаться закрытия кладбища. Гуляя по этому кладбищу, я не раз задумывался, что буду делать, если прозеваю час закрытия и останусь здесь на всю ночь. Теперь я знал, что мне делать. Целый час я простоял в склепе со своей жертвой, крепко прижав ее к себе. Она яростно отбивалась, но ей не хватало силенок, чтобы вырваться из моих рук. Мне нравилось, что она боится меня.

— Почему я должен все это слушать?

— Потому что вам от меня все равно никуда не деться, старина. Как и ей в тот вечер. Мы слышали, как кладбищенские сторожа подгоняют задержавшихся посетителей. Вскоре все стихло, слышно было только дыхание мертвецов. Тогда я разжал девушке рот и сказал, что она может кричать сколько угодно: ее все равно никто не услышит. Поскольку это была очень умненькая девушка, она не стала кричать.

— Вот это да! По-вашему, умненькая девушка — это та, что молча позволяет насиловать себя?

— Да нет, она пыталась убежать. И бегала она довольно быстро. Я долго гонялся за ней среди могил. Это меня очень возбудило. В конце концов я прыгнул на нее и повалил наземь. Я чувствовал ее страх и ярость. И это возбуждало меня еще больше. Дело было в октябре. Ночи были уже холодные. Я овладел ею на ковре из сухих листьев. Я был девственником, а она нет. Воздух был свежим, жертва изо всех сил сопротивлялась. Какое наслаждение! Есть что вспомнить!

— И почему я должен все это слушать?

— На рассвете я снова спрятал ее в какой-то склеп. Я дождался, когда сторожа откроют ворота и на аллеях появятся люди. Тогда я сказал девушке, что мы выйдем вместе, и если она закричит, я ее изуродую.

— Какая деликатность!

— Держась за руки, мы направились к выходу. Она шла как мертвая.

— Грязный некрофил!

— Но ведь я ее не убил.

— Вы просто добряк!

— Когда мы вышли за ворота кладбища и оказались на улице Рашель, я спросил, как ее зовут. Она плюнула мне в лицо. Я сказал, что она мне слишком нравится, чтобы называть ее «плевком».

— Да вы еще и романтик!

— Я залез к ней в сумку, но не нашел там никакого документа. Я сказал, что не положено ходить по городу без документов. Она посоветовала мне отвести ее в полицию за это нарушение.

— У нее было чувство юмора.

— Я-то понимал, к чему она клонит.

— Надо же! Какой догадливый!

— Вы все ехидничаете?

— Ну что вы! Как я могу себе такое позволить!

— Я спросил, куда ее проводить. Она ответила: «Никуда». Забавная девушка, правда?

— Действительно, почему бы жертве не подружиться со своим насильником!

— Но должна же она была понять, что я люблю ее!

— Да, конечно, ведь вы были так нежны с ней.

— Улучив момент, она сбежала. И на сей раз я ее не догнал. Она растворилась в городе. И я не смог ее найти.

— Какая жалость! Ваш роман так славно начинался!

— Я сходил с ума от любви и счастья.

— Не вижу поводов для счастья.

— Со мной произошло нечто грандиозное.

— Грандиозное? Вы совершили жалкое насилие.

— Меня не интересует ваше мнение.

— Чего же вы от меня хотите?

— Чтобы вы меня слушали.

— Для этого есть психоаналитики.

— Зачем мне психоаналитики, когда в каждом аэропорту полно бездельников, которые готовы меня слушать?

— Да вы кого угодно заставите себя слушать.

— Я искал эту девушку повсюду. Поначалу я надеялся, что снова встречу ее на кладбище Монмартра, и проводил там все дни, с утра до вечера. Но она не приходила.

— Было бы странно, если бы вашу жертву тянуло туда, где ее изнасиловали.

— Конечно, если у нее осталось неприятное воспоминание.

— Вы не шутите?

— Нет.

— Вы что, совсем больной, если полагаете, что доставили ей удовольствие?

— Мне кажется, насилие должно льстить. Оно доказывает, что человек готов преступить закон из-за вас.

— Закон! Разве дело только в законе? Неужели эта несчастная думала о законе, когда вы ее… Вас следовало бы самого изнасиловать, чтобы вы поняли…

— Я был бы этому очень рад. Но, увы, меня почему-то никто не хочет насиловать.

— И неудивительно.

— Неужели я такой противный?

— Не в этом дело.

— А в чем?

— Неужели вы сами не понимаете, что берете людей приступом? Вы способны только на насилие. Стоило вам впервые захотеть девушку, и вы ее тут же насилуете. А когда вам хочется поговорить, как, например, со мной, вы насильно навязываете свое общество. Ведь это — то же насилие, может, и не такое страшное, но все равно насилие. Неужели вы никогда не стремились завязать отношения, основанные на взаимном согласии?

— Нет.

— А!

— Зачем мне чье-то согласие?

— Но оно принесет вам гораздо больше радостей.

— Скажите конкретно, какие радости вы имеете в виду.

— Если вы попытаетесь кому-то понравиться, то сами поймете.

— Уже слишком поздно. Мне сорок лет, и до сих пор мне не везло ни в любви, ни в дружбе. Я ни у кого не вызывал даже симпатии или обычного товарищеского чувства.

— Сделайте над собой усилие. Постарайтесь стать привлекательным.

— А почему я должен стараться? Я нравлюсь себе таким, каков я есть. И насилие мне понравилось, и нравится заставлять вас слушать мою болтовню. Чтобы стараться изменить себя, нужно быть недовольным своей участью, а я доволен.

— А что испытывают ваши жертвы, вам наплевать?

— Да, наплевать.

— Я так и думал: вы неспособны на сочувствие, на сопереживание. Это типично для людей, которых никто не любил в раннем детстве.

— Зачем же мне идти к психоаналитику, если вы мне все так хорошо объясняете?

— Да это азбучные истины.

— Я думаю, мои родители действительно меня не любили. Они умерли, когда мне было четыре года, и я их совсем не помню. Они оба покончили с собой, но мне кажется, что если любишь своего ребенка, нельзя так уходить из жизни. Они повесились рядом, в гостиной.

— Почему?

— Неизвестно. Они не оставили никакой записки. Мои дедушка с бабушкой так ничего и не поняли.

— Вас следовало бы пожалеть, но мне не хочется.

— И правильно. Не стоит меня жалеть.

— Насильники не внушают мне ничего, кроме отвращения.

— За всю жизнь я совершил лишь одно насилие. А вы уже делаете из меня законченного насильника?

— Вы думаете, требуется определенная квота жертв, чтобы заслужить титул насильника? Это все равно, что стать убийцей: для этого достаточно убить одного человека.

— Забавно, как все это выглядит на словах. Если вас послушать, то до нападения на эту девушку я был обыкновенным человеком, а уже через минуту стал насильником.

— И вы находите это забавным! Какой ужас!

— По крайней мере, я был исключительно верным насильником. Я больше никого не насиловал и ни разу не притронулся к другой женщине. Это был единственный сексуальный контакт за всю мою жизнь.

— Вашей жертве от этого не легче.

— Это все, что вы можете сказать?

— Меня не удивляет, что у такого сумасшедшего, как вы, нет сексуальной жизни.

— И мое воздержание не кажется вам романтичным?

— Трудно вообразить менее романтичного человека, чем вы.

— Я с вами не согласен. Но это не имеет значения. Вернемся к моей истории. Я сказал, что перестал ходить на кладбище Монмартра, так как понял, что вряд ли эта девушка придет сюда после всего, что было. Тогда я начал бродить по всему Парижу, чтобы отыскать ту, которую с каждым днем любил все больше и больше. Я методично прочесывал весь город, округ за округом, квартал за кварталом, улицу за улицей, одну станцию метро за другой. Так прошло несколько лет. Я по-прежнему тихо проживал свое наследство. Деньги я тратил только на квартирную плату и питание. Развлечения меня не интересовали; я или спал, или слонялся по Парижу.

— Полиция не проявляла к вам интереса?

— Нет. Я думаю, жертва не стала обращаться в полицию.

— Какая ошибка с ее стороны!

— И вот что парадоксально: все эти годы разыскивался не преступник, а жертва.

— А зачем вы ее искали?

— Я любил ее.

— Когда такие типы, как вы, говорят о любви, хочется блевать.

— Берегитесь! Если вы затронете любовную тему, я прочитаю вам целую лекцию о любви.

— Нет уж, увольте.

— Ладно, на этот раз прощаю. И вот десять лет назад, то есть десять лет спустя после насилия, я бродил по Двадцатому округу и на ходу жевал наивкуснейший хот-дог. И вдруг! Кого я вижу на бульваре Менильмонтан? Ее! Это была она! Я бы узнал ее среди миллиарда женщин. Сексуальное насилие, знаете ли, порождает особые интимные узы. За прошедшие десять лет она стала еще красивей и изящней, да, она стала настоящей красавицей. Когда я ее увидел, у меня чуть сердце не разорвалось. Я пошел за ней. И надо же, как мне не повезло! Я столько лет блуждал по пустыне и наконец-то отыскал женщину своей мечты, а сам в эту минуту уплетаю горячую сосиску, щедро приправленную горчицей! И вот я шел за ней и продолжал жевать.

— Надо было выбросить эту сосиску.

— Что вы! Как можно? Сразу видно, что вы никогда не пробовали хот-дога с бульвара Менильмонтан: такими хот-догами не бросаются. А потом, если бы я выкинул свой завтрак, у меня возникло бы чувство досады. И моя любовь к даме моего сердца уже не была бы столь чиста и безупречна.

— Избавьте меня от своих глубокомысленных сентенций.

— Кроме меня, никто не говорит откровенно о подобных вещах.

— Браво! И что было дальше?

— Видите, вам уже не терпится узнать продолжение! Я знал, что рано или поздно вы клюнете. Догадайтесь, что сделала моя любимая?

— Купила себе хот-дог?

— Нет! Сосисками торгуют напротив кладбища Пер-Лашез, куда она и пошла. Поскольку я отбил у нее охоту прогуливаться по кладбищу Монмартра, ей пришлось довольствоваться Пер-Лашезом. Даже после насилия у нее не пропал благородный вкус к кладбищам. На Монпарнасском кладбище слишком неуютно, и она избрала для своих прогулок Пер-Лашез — здесь было бы превосходно, если бы среди покойничков не разгуливало так много здравствующих.

— Поэтому насильнику здесь не развернуться.

— Что это за жизнь, если даже на кладбище нельзя оттянуться?

— Да, сударь, сплошные неудобства.

— Я шел за ней среди могил. И на меня нахлынули воспоминания. Она свернула в аллейку, которая поднималась вверх. Я любовался ее походкой грациозного зверька и выжидал момент, когда к ней подойти. Когда я проглотил свой хот-дог, я догнал ее. Сердце у меня громко колотилось от волнения. Я сказал: «Здравствуйте! Вы меня не узнаете?» Она вежливо извинилась и сказала, что нет, не узнает.

— Как же она могла вас не узнать? Неужели за десять лет вы так изменились?

— Не знаю. Я нечасто смотрюсь в зеркало. Но если вдуматься, в ее поведении не было ничего удивительного. Что она могла запомнить о насильнике? Во всяком случае, не его лицо. Я смотрел на нее с такой любовью, что она не заподозрила ничего дурного и улыбнулась. Ее улыбка! Я опьянел от счастья. Она спросила, где мы встречались. Я предложил ей угадать, где мы виделись, но она сказала: «Я часто бываю с мужем в самых разных местах и не могу запомнить всех людей, с которыми мы встречаемся».

— Так она вышла замуж.

— Мы немного поболтали. И, несмотря на свою застенчивость, она была очень мила со мной. Самое смешное, что я так и не знал, как ее зовут. И я не мог ее об этом спросить, потому что предложил ей угадать, кто я. В конце концов, она сказала: «Все, сдаюсь. Никак не могу вспомнить ваше имя».

— И что же вы ответили этой несчастной?

— Тексель. Текстор Тексель.

— Ну, конечно, я мог бы и сам догадаться.

— Она снова извинилась: «Ваше имя мне ни о чем не говорит». Я добавил, что я голландец. Она вежливо слушала меня, а я любовался ею.

— И вы выложили ей всю свою историю? О кошачьей бурде, о смерти вашего маленького одноклассника, о янсенизме? Вы наверняка не пощадили эту бедняжку.

— Все было совсем не так, потому что случилось чудо. Она вдруг узнала меня: «Да, я вспомнила вас, месье Тексель. Мы встречались в Амстердаме, на деловом завтраке, в ресторане. Я была там с мужем». Меня несколько покоробило, что ее мужа приглашают на деловые завтраки, но я был рад, что она так неожиданно меня «вспомнила».

— Разве она могла забыть насильника!

— Слушайте, что было дальше. Она спросила, как поживает моя жена Лив, с которой она болтала во время этого злополучного завтрака, три или четыре года назад. Не придумав ничего лучшего, я сказал, что у нее все в порядке и она вместе со мной живет в Париже.

— Настоящий водевиль!

— Тогда она пригласила меня с женой к себе на чай, на следующий день после полудня. Представляете? Моя жертва приглашает меня на чай! Я оторопел от счастья и, конечно, согласился. И, что было еще хорошо, она дала мне свой адрес. Но вот имени своего она не назвала, так как подразумевалось, что я его знаю.

— И вы пошли?

— Да, всю ночь я промаялся без сна, а на следующий день отправился к ней. Я был несказанно рад, что нашел ее, и это было самое главное. Я надеялся, что, как это часто бывает, ее имя будет указано на дверях квартиры. Но, увы, никакой таблички там не было. Я позвонил, и она открыла. Она улыбнулась, но тут же погрустнела: «А где же Лив?» Я сказал, что жене нездоровится. Моя любовь усадила меня в гостиной и вышла, чтобы приготовить чай. Как я понял, служанки у нее не было, и меня это очень устраивало: кроме нас, в квартире никого не было.

— Вы опять собирались ее насиловать?

— Никогда не стоит пытаться повторять то, что было слишком прекрасно. Лучше все равно не получится. Вот если бы она сама мне предложила…

— В этом случае это было бы уже не насилие.

— Логично. Опыт у меня, конечно, небогатый, но интуитивно я догадываюсь, что при обоюдном согласии секс — довольно скучное занятие.

— Вы говорите с таким апломбом!

— Поставьте себя на мое место. Я только раз в жизни попробовал женщину, и это было насилие. Для меня секс неотделим от насилия. Уберите насилие, и что же останется от секса?

— Любовь, удовольствие, вожделение…

— Ну да, весь этот сироп. Но я привык к острым блюдам, а вы предлагаете мне рисовые котлетки.

— О, я вам ничего не предлагаю!

— Она, кстати, тоже ничего не предлагала. Так что вопрос отпадает.

— Да, отпадает.

— Но, согласитесь, это было очень комично: я сижу в гостях у своей жертвы, и она, милая и предупредительная, поит меня чаем. «Еще немного чаю, господин Тексель? — Называйте меня просто Текстор». Увы, она так и не догадалась назвать свое имя. «Вам нравится Париж?» Мы вели вполне светскую беседу, и я с наслаждением любовался ее лицом.

— Неужели она так и не узнала вас?

— Слушайте, что было дальше. Когда она сказала что-то смешное, я рассмеялся. Знаете, я хохочу обычно во все горло. И тут она изменилась в лице. Глаза у нее расширились, и она с ужасом посмотрела на мои руки, словно тоже узнала их. Видно, у меня характерный смех.

— Вы, должно быть, смеялись, когда насиловали ее. Это уж слишком!

— Да, смеялся от переполнявшего меня счастья. «Это вы», — произнесла она ледяным тоном. Я сказал: «Да, это я. Я рад, что вы не забыли меня». Она долго разглядывала меня — с ужасом и ненавистью. Ее молчание казалось мне бесконечным. Наконец она произнесла: «Да, это вы». Тогда я сказал: «От одного кладбища до другого прошло десять лет. Все эти годы я думал только о вас. И все эти десять лет я постоянно искал вас». И вот что я услышал в ответ: «Мне удалось забыть ваше лицо, но я узнала ваш отвратительный смех. Я ни с кем и никогда не говорила о вас и о том, что со мной произошло, чтобы похоронить вас как можно глубже. Я вышла замуж и стараюсь изо всех сил жить как все нормальные люди, чтобы исцелиться от кошмара, который пережила по вашей вине. Так зачем же вы снова врываетесь в мою жизнь, когда я почти излечилась от вас?»

— Действительно, зачем?

— Я сказал ей: «Потому что люблю вас». Тут ее чуть не стошнило.

— Как я ее понимаю!

— Я сказал: «Я люблю вас. Я не прикоснулся ни к одной женщине, кроме вас. Я только раз в жизни занимался любовью — с вами». Она сказала, что это не называется любовью. Я сказал: «Все эти годы я мысленно разговаривал с вами. Когда же вы ответите на мои вопросы?» Она сказала: «Никогда». И она приказала мне убираться. А я не хотел никуда убираться. Я сказал: «Не бойтесь, я не собираюсь вас снова насиловать». Она сказала: «Конечно нет. Мы же не на кладбище, а у меня дома. У меня есть ножи, чтобы постоять за себя». Я сказал: «Именно для этого я и пришел».

— Простите?

— Она точно так же отреагировала на мои слова, как и вы. Я сказал: «Я стремился снова увидеть вас по двум причинам. Прежде всего, мне необходимо узнать наконец ваше имя. А потом, я хочу, чтобы вы отомстили мне за себя». Она сказала: «Не будет ни того, ни другого. Уходите». Я сказал, что не уйду, пока не получу положенного. Она сказала, что мне ничего не положено. Я сказал: «Неужели вам не хочется отомстить мне?» Она сказала: «Я желаю вам всех бед, какие только могут обрушиться на человека, но сама я не способна причинить зло. Единственное, чего я хочу, чтобы вы навсегда исчезли из моей жизни». Я сказал: «Разве вам не станет легче, если вы сами убьете меня? Тогда я раз и навсегда исчезну из вашей жизни!» Она сказала: «Нет, мне не станет от этого легче, и вдобавок у меня возникнут проблемы с правосудием, так что я уже никогда не смогу вычеркнуть вас из своей памяти».

— Почему она не вызвала полицию?

— Я бы не позволил ей это сделать. Но, по-моему, ей вовсе не хотелось обращаться в полицию: у нее было для этого целых десять лет, но она туда так и не заявила.

— Почему же?

— Она никому не хотела говорить о насилии, чтобы поскорее забыть о нем.

— Теперь она поняла, что совершила ошибку: насильник сам напомнил о себе.

— Но мне было плевать на это жалкое полицейское правосудие, мне хотелось получить сполна — поэтому она сама должна была совершить возмездие и убить меня.

— Вы хотели, чтобы она вас убила?

— Да, мне было необходимо, чтобы она сама это сделала.

— Да вы просто сумасшедший.

— Не согласен. Для меня сумасшедший — это человек, который совершает необъяснимые поступки. А я могу объяснить любой из своих поступков.

— Только вы один и можете их объяснить.

— Мне этого вполне достаточно.

— Если вы так жаждали смерти, чтобы искупить свою вину, почему же вы не покончили с собой?

— Причем тут этот романтический бред? Я вовсе не жаждал смерти как таковой, я жаждал, чтобы она убила меня.

— Результат, в конечном счете, один и тот же.

— Представьте себе, что вам хочется заняться любовью, а вам говорят: займитесь лучше мастурбацией, результат, в конечном счете, один и тот же. И с чего вы взяли, что я стремился искупить вину? Я вовсе не сожалел о содеянном, это насилие было единственным достойным поступком за всю мою жизнь.

— Если вас не мучили угрызения совести, зачем вам понадобилось, чтобы она вас убила?

— Я хотел, чтобы она получила удовлетворение. Мне, как и любому влюбленному, хотелось только одного: взаимности.

— В этом случае было более логично настаивать, чтобы она вас изнасиловала.

— Конечно. Но она не хотела. В этом смысле тут все было безнадежно. Поэтому в качестве сублимации я добивался, чтобы она меня убила.

— Как будто секс и смерть — это одно и то же. Какая нелепая мысль!

— Но помимо меня так думают и знаменитые ученые.

— Самое ужасное, когда умничает сумасшедший.

— Так или иначе, мы спорим впустую, потому что она не хотела меня убивать. Я, как мог, старался ее убедить, что она имеет право на месть, но она отвергала все мои доводы. В конце концов я спросил: может, ей мешают это сделать религиозные убеждения? Она сказала, что она неверующая. Я сказал: «Если вы не скованы никакими религиозными предрассудками, вы вольны поступать, как вам хочется». Она сказала: «Но я не хочу вас убивать. Мне бы хотелось, чтобы вас приговорили к пожизненному заключению, и вы уже никому не смогли причинить вред, а ваши сокамерники отплатили бы вам за меня». Я сказал: «Зачем же это удовольствие уступать другим? Убейте меня сами!» Она сказала: «Я не способна на насилие». Я сказал: «Вот уж не ожидал». Она сказала: «Я рада, что разочаровала вас».

— У меня уже голова идет кругом от ваших бесконечных: я сказал… она сказала… я сказал… она сказала…

— Когда после знаменитой истории с запретным плодом Бог расспрашивает Адама о его грехопадении и этот слюнтяй жалуется на свою жену, он тоже все время повторяет: «Я сказал… она сказала…» Бедная Ева!

— Тут я с вами согласен.

— На самом деле у нас с вами гораздо больше общего, чем вам кажется. Я сказал: «Что же я в таком случае должен сделать?» Она сказала: «Исчезните навсегда из моей жизни». Я сказал: «Но мы не можем вот так расстаться!» Она сказала: «Можем и должны». Я сказал: «Об этом не может быть и речи. Я вас слишком люблю. Мне нужно, чтобы что-то произошло». Она сказала: «Мне наплевать на то, что вам нужно». Я сказал: «Вы не должны так говорить. Это невежливо». Она рассмеялась.

— Это действительно смешно.

— Я сказал: «Вы меня разочаровываете». Она сказала: «Вы требуете от меня слишком многого. Мало того, что вы изнасиловали меня, вам еще хочется, чтобы я не обманула ваших ожиданий?» Я сказал: «А что, если я помогу вам убить себя? Вот увидите, я буду очень стараться». Она сказала: «Я ничего не увижу. Вы сейчас встанете и уйдете». Я сказал: «Вы упомянули, что у вас есть ножи. Где они лежат?» Она не ответила. Я пошел на кухню и нашел там здоровенный нож.

— Почему же она не убежала, пока вы ходили на кухню?

— Я крепко держал ее за руку, а в другую руку я вложил ей нож. Я прижал лезвие к своему животу и сказал: «Ну, давайте». Она сказала: «Нет, такого удовольствия я вам не доставлю». Я сказал: «Сделайте это не ради меня, а ради себя». Она сказала: «Нет, повторяю вам, я не хочу вас убивать». Я сказал: «Ну хорошо, сделайте это без всякого желания, только чтобы доставить мне удовольствие». Она усмехнулась: «Лучше я погибну, чем доставлю вам удовольствие!» Я сказал: «Берегитесь, я могу поймать вас на слове». Она сказала: «Я не боюсь вас, вы сумасшедший!» Я сказал: «Вы понимаете, что раз уж этот нож появился, нам не обойтись без кровопролития. Чья-то кровь обязательно должна пролиться, моя или ваша». Она сказала: «Нет, не должна». Я сказал: «Нет, должна!» — и отобрал у нее оружие. Она все поняла, но было уже слишком поздно. Она попыталась вырваться из моих рук. Но тщетно. Она не отличалась крепким сложением. Я вонзил нож ей в живот. Она даже не вскрикнула. Я сказал: «Я люблю вас. Я только хотел узнать ваше имя». Она упала, лицо ее исказилось от боли, и она прошептала: «Какой странный способ знакомиться». Это была очень вежливая умирающая. Я сказал: «Так скажите же, как вас зовут!» Она сказала: «Я скорее умру…» Это были ее последние слова. От ярости я искромсал ножом ее лоно. Зря старался, она все равно победила: умерла, но так и не назвала своего имени.

Текстор Тексель умолк. Потрясенный Жером Ангюст тоже молчал. Наконец его собеседник заговорил снова:

— Я ушел и унес нож с собой. Так получилось, что я совершил идеальное преступление: никто, кроме жертвы, меня не видел, и я почти не оставил отпечатков, так что найти меня было невозможно. И, как видите, я по-прежнему на свободе. На следующий день из газет я узнал наконец ответ на мучивший меня вопрос. В знакомой мне квартире обнаружили труп женщины по имени Изабель. Изабель! Какое имя! Я был в восторге. — Он снова помолчал. — Эту женщину я знал лучше, чем кто бы то ни было на свете. Я ее изнасиловал — это уже немало; и я ее убил, а это больше, чем самая интимная близость. Но чтобы до конца разгадать ее тайну, мне не хватало только ее имени. Для меня это было самое мучительное. Я десять лет не мог с этим смириться и походил на читателя, который без конца с упоением перечитывает одну и ту же книгу, главную книгу своей жизни, но так и не знает ее названия.

Помолчав, он продолжил:

— Наконец-то я узнал название своего любимого шедевра: ее имя. И какое красивое имя! Все эти годы, признаться, я боялся, что даму моего сердца зовут Сандра, Моника, Раймонда или Синди. Уф, какое облегчение! У нее было восхитительное, музыкальное и чистое, как родник, имя. Имя — это уже кое-что, говорил несчастный Люк Дитрих. Я столько лет любил эту женщину и при этом не знал ее имени. Теперь я знал о ней все: я познал ее и в любви и в смерти, и я узнал ее имя.

— По-вашему, это и есть «знать человека»? — с ненавистью произнес Ангюст.

— По-моему, это значит любить человека. Никто так не знал и не любил Изабель, как я.

— Разве так любят?

— А кто ее любил больше меня?

— Неужели вы такой придурок, что не понимаете, что любить человека — значит жить с ним, говорить с ним, спать с ним, а вовсе не уничтожать?

— О-ля-ля! Кому нужны эти громкие слова! Сейчас я, конечно, услышу еще одну банальность: «Любить — это смотреть в одном направлении».

— Заткнитесь!

— Что с вами, Жером Ангюст? Вам плохо?

— Да, мне стало плохо после всего, что вы тут порассказали.

— Не стройте из себя оскорбленную невинность. Скажите спасибо, что я пожалел вас и опустил подробности. Черт возьми, до чего же чувствительны эти людишки, которые ни разу в жизни не убивали!

— Вы знали, что двадцать четвертого марта тысяча девятьсот восемьдесят девятого года была Страстная пятница?

— А я думал, вы неверующий.

— Да, я неверующий. Но вы неслучайно выбрали этот день.

— Клянусь, это чистое совпадение.

— Я-то был уверен, что негодяй, совершивший это преступление, нарочно выбрал этот день. Я готов задушить вас за все, что вы совершили!

— Чего это вы так убиваетесь из-за чужой женщины, которая умерла десять лет назад?

— Хватит играть комедию. Давно вы меня преследуете?

— Надо же, какой Нарцисс! Как будто я вас преследовал!

— Сначала вы мне врали, что вам нравится приставать к чужим людям и мучить их своей болтовней.

— Но это так и есть.

— Допустим. Но зачем вам понадобилось мучить человека, чью жену вы зарезали?

— Как? Так это вы были мужем Изабель?

— Как будто вы этого не знали!

— А я еще говорил о совпадениях!

— Хватит притворяться! Десять лет назад вы убили женщину, которая была смыслом моей жизни. Но вам показалось этого мало, и вы решили окончательно уничтожить меня: для этого вы рассказали мне не только об убийстве, но и о том, как изнасиловали ее двадцать лет назад, о чем я даже не знал.

— Какие же мужчины эгоисты! Если бы вы повнимательнее пригляделись к Изабель, вы бы поняли, что она скрывает что-то от вас.

— Я догадывался, что она скрывает какую-то печальную тайну. Но она не хотела о ней говорить.

— И вас это устраивало.

— Избавьте меня от своих нравоучений.

— Я по крайней мере не такой трус, как вы.

— О да. Насилие, убийство — очень мужественные поступки, особенно если имеешь дело с молодой и хрупкой женщиной.

— Почему же вы ничего не предпринимаете, если знаете, что я изнасиловал и убил Изабель?

— А что я, по-вашему, должен делать?

— Несколько минут назад вы сказали, что готовы задушить меня.

— Так вы этого от меня ждете?

— Да.

— Не дождетесь! Я не доставлю вам такого удовольствия. Я вызову полицию.

— Трус! Бедная Изабель! Вы не заслуживали ее!

— Она еще меньше заслуживала, чтобы ее насиловали и убивали.

— Я, по крайней мере, всегда иду до конца. А вы только и способны, что вызвать полицию. Месть с помощью посредников.

— Я придерживаюсь таких же убеждений, как и моя жена.

— Лживый прохвост! Изабель имела право отказаться от мщения, потому что была жертвой. А у вас такого права нет. Прощать может только пострадавший.

— С чего вы взяли, что я вас прощаю? Но я не желаю творить правосудие собственными руками.

— Вы просто трус, который прячется за красивыми словами!

— Вы уже и так разрушили мою жизнь. И я не хочу из-за вас доживать свои дни в тюрьме.

— Как вы все хорошо просчитали! Никакого риска! Подальше от опасности! Изабель, полюбуйтесь на своего любящего муженька!

— Я против смертной казни.

— Жалкий слюнтяй! С ним говорят о любви, а он витийствует, словно на трибуне.

— Вам не понять, какое требуется мужество, чтобы выступать против смертной казни.

— Кто говорит о смертной казни, недотепа? Что вы вообще об этом знаете, придурок? Уверен, что вы, конечно, всей душой против воровства, но если найдете чемоданчик, полный долларов, то не растеряетесь и с чистой совестью присвоите его себе. Никогда не упускайте своего случая, жалкий червяк!

— Причем тут все это? Даже если я вас убью, моя жена не воскреснет.

— Но ведь в глубине души или, вернее, кишок вам очень хочется убить меня. Так убейте! И вам полегчает!

— Нет.

— Что же течет у вас в жилах? Кровь или гнилая водица?

— Месье, я не собираюсь вам ничего доказывать. Я иду за полицией.

— И вы полагаете, что я буду вас здесь дожидаться?

— Я успел вас очень хорошо рассмотреть. И подробно опишу ваш портрет.

— Предположим, меня арестуют. Ну, и что дальше? Против меня — ни одной улики. Только мое собственное признание. Но, кроме вас, его никто не слышал. А я не собираюсь повторять его полиции. Короче говоря, у вас против меня ничего нет.

— Но ведь десять лет назад вы оставили свои отпечатки.

— Вы прекрасно знаете, что я ничего не оставил.

— Но должно же было хоть что-то остаться на месте преступления: какая-нибудь мелочь, ваш волос или ресница.

— В то время еще не умели делать анализ на ДНК. Так что не упрямьтесь, старина. Я не хочу оказаться за решеткой, и мне это явно не грозит.

— Я вас не понимаю. Если вы жаждете наказания, то почему тогда отказываетесь от законного суда?

— Я не верю в такое правосудие.

— К сожалению, другого у нас нет.

— Почему же? Отведите меня в туалет да убейте.

— Почему именно в туалет?

— Вы же не хотите, чтобы вас арестовала полиция. А там никто не увидит, как вы меня укокошите.

— Если ваш труп обнаружат в туалете, то найдется немало свидетелей, которые видели, как вы приставали ко мне со своими разговорами. При вашей застенчивости вас трудно не заметить.

— Меня радует, что вы уже всерьез обсуждаете саму вероятность подобного решения проблемы.

— Чтобы доказать бредовость ваших идей.

— Вы забываете самое главное: я не окажу вам никакого сопротивления.

— Но мне все же непонятно: почему вы добиваетесь, чтобы я вас убил? Что вы от этого выиграете?

— Несколько минут назад вы сами сказали, что я нуждаюсь в наказании.

— Ну и что?

— Что же тут непонятного?

— Тут что-то не так. На земном шаре живет полным-полно преступников, которые стремятся избежать наказания. В их поведении больше логики.

— Да, потому что они не чувствуют себя виновными.

— Но вы уверяли, что вас не мучают угрызения совести за то, что вы изнасиловали мою жену.

— Да, потому что мне это доставило удовольствие. Но убивать ее я не собирался. Поэтому меня мучает чувство вины.

— А если бы это убийство доставило вам удовольствие, вас не мучило бы раскаяние?

— Так уж я устроен.

— Но это ваши проблемы, старина. Надо было подумать, прежде чем…

— Откуда мне было знать, понравится мне убивать или нет? Ведь надо было сначала попробовать, чтобы в этом убедиться.

— Вы так говорите, словно вам хотелось попробовать новое блюдо.

— У каждого из нас свои моральные принципы. Я сужу обо всем по степени удовольствия, которое доставляет мне тот или иной поступок. Мы существуем только ради наслаждения, а потому цель оправдывает средства. Но преступление, которое не доставило блаженства, совершено впустую и мешает жить дальше. И, при всем желании, его невозможно оправдать.

— А мнение жертвы вас не интересует?

— Макс Стирнер, «Единственный в своем роде и его особенности» — слышали о таком?

— Нет.

— Ничего удивительного. Это теоретик эгоизма. Окружающие существуют только для того, чтобы доставлять мне удовольствие.

— Блестящая мысль! Таких людей нужно изолировать от общества.

— «Истинная нравственность пренебрегает нравственностью». Это уже Паскаль. Да здравствует янсенизм!

— Самое ужасное, что для каждого своего садистского преступления вы находите интеллектуальное оправдание.

— Если я столь ужасен, убейте меня.

— Я не хочу вас убивать.

— Откуда вы знаете? Вы же еще ни разу не пробовали. Может, вам понравится.

— Не пытайтесь навязать мне свою мораль. Вы сумасшедший.

— Если вы кого-то не понимаете, значит, он сумасшедший! Вам даже лень задуматься!

— Только безумец способен требовать, чтобы я убил его, так как его мучает чувство вины. Вы только что говорили, что поведение сумасшедшего человека не поддается объяснению. Так вот ваша жажда наказания не поддается объяснению: она противоречит вашей морали законченного эгоиста.

— Не скажите. Меня ведь еще ни разу не убивали. Может, это очень приятно. Нельзя судить о том, чего не довелось испытать.

— А вдруг это неприятно? Ведь назад пути уже не будет.

— Даже если это неприятно, то продлится совсем недолго. А потом…

— Что потом?

— Да то же самое: полная неизвестность, я же еще не умирал. А вдруг это здорово?

— А если нет?

— Друг мой, рано или поздно я все равно умру. Это же неизбежно. И спорить с этим так же бесполезно, как с доводами Паскаля о существовании Бога. В любом случае я выиграю и ничего не потеряю.

— А жизнь?

— Я уже знаю, что это такое. И могу с уверенностью сказать, что жизнь совсем не так хороша, как принято думать.

— Почему же столько людей всеми силами цепляются за нее?

— В этом мире у них есть друзья и любимые. А у меня никого нет.

— Но вы хотите, чтобы именно я помог вам отправиться на тот свет? Ведь я презираю вас от всей души.

— Вы сможете утолить вашу жажду мести.

— Как вы ошибаетесь! Если бы вы пришли через два дня после убийства, я бы, конечно, не раздумывал ни минуты. Но вы появились десять лет спустя, и вам следовало предвидеть, что моя ненависть уже перегорела.

— Если бы я заявился к вам через два дня после убийства, то угодил бы в лапы полиции. Я ждал десять лет, потому что между насилием и убийством тоже прошло десять лет. Перед вами преступник, у которого слабость к круглым датам. А вы знаете, какое сегодня число?

— Сегодня… двадцать четвертое марта!

— Вы помните, что случилось в этот день?

— Я всегда это помню, а не только двадцать четвертого марта.

— Я раздумывал, когда к вам лучше заявиться: в годовщину насилия, то есть четвертого октября, или двадцать четвертого марта, в годовщину убийства. Я решил, что мы с вами обойдемся без насилия.

— Какое облегчение!

— Убийство гораздо более вероятно. Я бы, конечно, хотел, чтобы все три даты совпали: вот это был бы класс! Раз в десять лет четвертого октября или двадцать четвертого марта! Увы, в жизни не все происходит так, как нам хочется.

— Жалкий маньяк!

— Вы сказали, что за десять лет ваша ненависть перегорела. Если хотите, я могу снова ее разжечь.

— Зря стараетесь. Я все равно не стану вас убивать.

— Это мы еще посмотрим.

— Не надейтесь.

— Слизняк!

— Вас это нервирует, да?

— Неужели вы оставите такое преступление безнаказанным?

— А кто мне докажет, что это вы его совершили? Вы же больной и могли все это придумать.

— Вы мне не верите?

— Не верю. Вы можете наплести что угодно, но у вас нет ни одного доказательства.

— Вот так поворот! Я могу вам подробно описать Изабель.

— Вы этим ничего не докажете.

— Тогда я приведу самые интимные подробности.

— Это только подтвердит, что вы были с ней близки, но это не доказывает, что вы изнасиловали и убили мою жену.

— Мне нетрудно доказать, что это я убил ее. Я могу очень точно описать, в каком положении вы нашли ее тело и куда я нанес ножевые раны.

— Вы могли узнать эти подробности от убийцы.

— Вы меня сведете с ума!

— Вы и так сумасшедший.

— С какой стати я буду признаваться в преступлении, которого не совершал?

— Кто знает? Вы же сумасшедший. Может, только ради того, чтобы я вас убил.

— Не забывайте: я прошу вас убить меня не просто так, а потому что меня мучает чувство вины.

— Если бы это было так, вы бы не хвастались своим преступлением. Угрызения совести усугубляют вину.

— Вы цитируете Спинозу!

— Не только вы читаете книги, месье.

— А я не люблю Спинозу!

— Ну конечно. А я очень люблю.

— Я вам приказываю: убейте меня!

— Я не могу вас убить только за то, что вы не любите Спинозу.

— Я изнасиловал и убил вашу жену!

— Вы рассказываете это каждому встречному, кого вам удается заболтать в аэропорту?

— Нет, вы единственный, кому я это рассказал.

— Какая честь! Но я вам не верю: ваш номер слишком хорошо отработан. Вы профессиональный приставала.

— Так вы не верите, что я выбрал вас не случайно? Но такой убежденный янсенист, как я, не попросит первого встречного убивать себя. Я прошу вас отомстить мне за то, что я изнасиловал и убил вашу жену.

— Более чем сомнительный аргумент.

— Да вы просто трус! Вы уговариваете себя, что я не убийца, только чтобы не убивать меня!

— Искренне сожалею, но пока вы не представите мне хотя бы одного вещественного доказательства, я не смогу вам поверить.

— Ясно, к чему вы клоните! Если вы получите хоть какое-нибудь вещественное доказательство, вы тут же сдадите меня полиции. Потому что без серьезной улики вы не можете заявить на меня. Не дождетесь, жалкий трусишка, никакого доказательства вы не получите. И если вы заявите в полицию, я буду все отрицать. Дело только за вами: или вы творите правосудие собственными руками, или нет. И зарубите это на своем носу.

— Какое же это правосудие: мстить сумасшедшему, который выдает себя за убийцу? Вы уверяли меня, что убили и своего маленького одноклассника, предварительно помолившись Богу. Так что нетрудно догадаться, что вы за убийца.

— А нож, которым была зарезана ваша жена! Откуда я о нем знаю? По-вашему, мне его сбыл по дешевке сам убийца? Почему вы боитесь правды? Ведь все так просто.

— Да, все очень просто. Я приезжаю в аэропорт и узнаю, что мой рейс задерживают. Ко мне подсаживается какой-то тип и начинает молоть чепуху. Измучив меня своей болтовней, он между делом признается, что двадцать лет назад изнасиловал мою жену, а еще десять лет спустя убил ее. И вы хотите, чтобы я этому поверил?

— В вашей версии много неточностей.

— Вот как?

— Когда вы узнали, что отправляетесь в деловое путешествие в Барселону и вылетаете двадцать четвертого марта?

— Это вас не касается.

— Не хотите сказать? Тогда я скажу. Два месяца назад вашему шефу позвонили из Барселоны и предложили новый рынок сбыта, а заодно пригласили принять участие в общем собрании акционеров этой фирмы, которое состоится двадцать четвертого марта. Вы-то хорошо знаете, что это был за каталонец, который звонил вашему шефу. Вы ведь знаете, что он такой же каталонец, как вы или я, да и звонил он из Парижа.

— Как зовут моего шефа?

— Жан-Паскаль Менье. Вы все еще мне не верите?

— Это только доказывает, что вы мерзавец. А это и так известно.

— Сверхдеятельный мерзавец, верно?

— Скорее, информированный мерзавец.

— Не только информированный, но и сверхдеятельный: с чего бы это вдруг задержали ваш рейс?

— Что? Это тоже из-за вас?

— Простофиля! До вас это только сейчас дошло?

— Как вы этого добились?

— Все было организовано по телефону, как и с вашим шефом. Из первого же автомата я позвонил и сказал, что в самолете установлена мина. Подумайте, сколько бед можно в наши дни натворить с помощью телефонного звонка!

— Вы знаете, что только за это я могу выдать вас полиции?

— Знаю. И если вам удастся ее убедить, что это сделал я, мне грозит крупный штраф.

— Огромный штраф, милостивый государь.

— И вам этого будет достаточно, чтобы отплатить мне за насилие и убийство своей жены?

— Вы все предусмотрели, негодяй.

— Я рад, что к вам возвращается здравый смысл.

— Зачем вам понадобилось задерживать мой рейс?

— А если подумать? Где еще можно поговорить по душам, как не в зале ожидания? Я искал место, где можно зажать вас в угол. И я его нашел. Поскольку вам предстоит лететь этим самолетом, вы уже никуда не сбежите.

— Теперь я знаю, что все это вранье, и могу спокойно уйти.

— Да, теперь вы знаете, что все это вранье. Но вы же не можете отпустить с миром человека, который разрушил вашу жизнь.

— Почему же вы сразу мне об этом не сказали? Зачем было морочить мне голову своими кошачьими историями вместо того, чтобы сразу заявить: «Я убийца вашей жены»?

— Такие вещи так не делаются. Я, знаете ли, ужасный формалист. Я действую в соответствии со строгими принципами янсенистской косметики.

— Что-что? При чем тут женская косметика?

— Какой же вы невежда! Косметика — это не пудра и румяна, а наука о мировом, система нравственных законов, определяющая порядок вещей в мире. Я же не виноват, что эстетики и специалисты по женской красоте присвоили себе это замечательное слово. С моей стороны было бы антикосметично сразу же выкладывать вам всю правду и ставить перед суровым выбором. Нужно было как следует вас подготовить и довести до нужной кондиции.

— Скорее, вывести из себя.

— Да, отчасти. Чтобы убедить человека совершить свою миссию, необходимо разбудить его нервную систему. Его нужно так разозлить, чтобы в нем закипела ярость. Вы пока еще слишком рассудочны. А я апеллирую к вашей подкорке.

— Зря стараетесь! Я не позволю собой манипулировать.

— Вы думаете, что я пытаюсь вами манипулировать, а я открываю вам ваш истинный путь, ваше косметическое предназначение. Я, как уже сказал, страдаю от чувства вины. Обычно преступникам не свойственно это чувство, но стоит ему проснуться, и они навсегда теряют покой. Виновный жаждет наказания, как река спешит воссоединиться с океаном. А оскорбленная сторона точно так же жаждет мести. Если вы, Жером Ангюст, откажетесь от мести, вы не до конца реализуете себя, не выполните возложенную на вас миссию, обманете свою собственную судьбу.

— Если вам поверить, то вы только и мечтаете о наказании.

— Да, так и есть.

— Но это идиотизм.

— Каждый из нас заслуживает своего преступника.

— Было бы лучше, если бы вы были тупым скотом, который не испытывает потребности приставать к людям и часами оправдывать свои преступления.

— Неужели вы бы предпочли, чтобы вашу жену изнасиловал и убил такой бульдозер?

— Я бы предпочел, чтобы ее никто не насиловал и не убивал. Но раз уж такое случилось, да, я бы предпочел, чтобы это было тупое животное, а не такой псих, как вы.

— Дорогой Жером Ангюст, повторяю: каждый из нас заслуживает своего преступника.

— Отвратительная мысль! Как будто моя жена заслуживала подобной участи!

— Речь идет не о вашей жене, а о вас.

— Еще чище! Почему же вы тогда погубили ее, а не меня?

— «Вы погубили»! Смешно слушать!

— Смешно? Это уж слишком! Чему вы улыбаетесь, как кретин? Что тут смешного?

— Да успокойтесь вы.

— Как я могу успокоиться? Я не могу больше вас видеть!

— Так убейте меня. Отведите меня в туалет и долбаните меня там головой об стену. И на этом все кончится.

— Я не доставлю вам такого удовольствия, месье. Сейчас я позову полицию. Уверен, что она найдет способ, как вас прищучить. Десять лет назад еще не умели делать ДНК, но зато его делают теперь. Вы наверняка оставили что-то на месте преступления. Даже одного вашего волоса будет достаточно, чтобы уличить вас.

— Прекрасная мысль. Зовите полицию. И вы полагаете, что я буду ждать вас здесь?

— Вы пойдете со мной.

— Неужели вы думаете, что я соглашусь на это?

— Я приказываю вам идти со мной.

— Смех, да и только! И каким же образом вы заставите меня идти вместе с вами?

Судьбе было угодно, чтобы в эту минуту Жером увидел проходивших мимо двух полицейских. Он закричал:

— Полиция! Полиция!

Полицейские поспешили на крик, и одновременно сбежалась целая толпа зевак.

— Месье, арестуйте этого человека, — обратился Ангюст к полицейским, показывая на сидевшего рядом с ним Текселя.

— Какого человека? — спросил один из полицейских.

— Да вот этого! — настаивал Жером, тыча пальцем в ухмылявшегося Текстора.

Представители порядка недоуменно переглянулись между собой, а затем с немым вопросом уставились на Ангюста: «Он что, спятил?»

— Ваши документы, месье, — потребовал один из них.

— Что? — возмутился Жером. — Вы требуете у меня документы? Потребуйте их лучше у этого типа!

— Ваши документы! — грозно повторил полицейский.

Униженный и раздавленный, Ангюст предъявил паспорт. Полицейские внимательно изучили его, а затем вернули ему и строго предупредили:

— На первый раз вам это сойдет. Но больше так не шутите.

— Потребуйте документы у него! — продолжал настаивать Жером.

— Скажите спасибо, что перед вылетом не подвергают антиалкогольному контролю.

Полицейские ушли, оставив разъяренного Ангюста в полном недоумении. Все вокруг смотрели на него как на сумасшедшего. И тут снова захихикал голландец.

— Ты, наконец, понял, что происходит? — спросил Тексель.

— Кто вам позволил мне «тыкать»? Я с вами свиней не пас.

Текстор расхохотался. Все вокруг слушали этот разговор и с любопытством наблюдали за происходящим. Ангюст вскочил и в бешенстве заорал на зевак:

— А ну катитесь отсюда! И попробуйте только сюда сунуться! Я вам всем кости пересчитаю!

Вид у него был такой свирепый, что все немедленно разошлись. А сидевшие поблизости пересели подальше. И больше уже никто к нему не приближался.

— Браво, Жером! Здорово ты разбушевался! Я хоть и пас с тобой свиней, но таким тебя еще не видел.

— Я запрещаю мне «тыкать»!

— После всего, что мы с тобой вместе пережили, можешь мне тоже «тыкать».

— Об этом не может быть и речи.

— Но ведь я знаю тебя очень давно.

Жером посмотрел на часы.

— Менее двух часов.

— Я знаю тебя всю жизнь.

Ангюст впился глазами в лицо голландца.

— Текстор Тексель — это псевдоним? Вы учились со мной в одной школе?

— Разве ты не узнаешь своего маленького школьного товарища?

— Нет, это было так давно. Вы, видно, очень изменились.

— Как ты думаешь, почему меня не арестовала полиция?

— Не знаю. Может, вы известная и влиятельная фигура.

— А почему все вокруг смотрели на тебя как на сумасшедшего?

— Потому что так повела себя полиция.

— Ты так ничего и не понял.

— А что я должен понимать?

— Что рядом с тобой никого нет.

— Если вы считаете себя человеком-невидимкой, то почему же я вас вижу?

— Только ты один меня и видишь. Даже я себя не вижу.

— Месье, мне надоели ваши дешевые фокусы, и хватит мне «тыкать».

— Разве ты не имеешь право говорить «ты» самому себе?

— Что-что?

— Ты не ослышался. Я — это ты.

Жером с ужасом взглянул на голландца.

— Да, я — это ты, — повторил Текстор. — Я твоя часть. Ты эту часть не знаешь и стараешься ее не замечать, но она знает тебя лучше, чем кто-нибудь другой.

— Зря я обращался к полиции. Вы же душевнобольной, и вас нужно отправлять в психушку.

— Душевнобольной? Ты действительно живешь не в ладах с самим собой. Я уже столько раз пытался тебя просветить. Когда я рассказывал о внутреннем враге, я же намекнул, что не существую вне тебя, что это ты придумал меня. На что ты мне с великим апломбом ответил, что у тебя нет никакого внутреннего врага. Бедный Жером, как тебе не повезло! Тебе достался самый неуживчивый из всех внутренних врагов, то есть я.

— Вы не я, месье. Вас зовут Текстор Тексель, вы голландец, и вы самый ужасный приставала в мире.

— Почему эти замечательные качества не позволяют мне быть тобою?

— Ваша идентичность, национальность, личная история, физические и психические характеристики — все это принадлежит только вам, и никому другому.

— Знаешь, старина, ты не очень-то сообразителен и слишком поверхностно судишь о самом себе. Но это типично для человеческого мозга: концентрироваться на пустяках и упускать главное.

— А для чего понадобились все эти россказни о кошачьей бурде и прочее вранье, не имеющее ко мне никакого отношения?

— Тебе нужно было придумать меня совершенно не похожим на себя, чтобы поверить, что это не ты, не ты убил свою жену.

— Замолчите!

— К сожалению, уже не замолчу. Я и так слишком долго молчал. И последние десять лет молчать с каждым днем было все трудней.

— Не хочу больше вас слушать!

— Но ведь это ты заставляешь меня говорить. Сколько ты ни отгораживался от меня, больше не получается. Целых десять лет ты прожил, считая себя невиновным. Сегодня утром ты встал с постели и собрался лететь в Барселону. Ты мельком взглянул на календарь: двадцать четвертое марта тысяча девятьсот девяносто девятого года. Никакой тревожный звоночек не зазвонил в твоей голове. Это я напомнил тебе, что сегодня десятая годовщина твоего преступления.

— Но я не насиловал свою жену!

— Не насиловал. Но тебе очень хотелось ее изнасиловать, когда ты впервые увидел ее на кладбище Монмартра, двадцать лет назад. И ночью, во сне, тебе привиделось, что ты ее изнасиловал. Помнишь, в начале нашего разговора я сказал, что всегда поступаю так, как мне хочется. Я твоя часть, которая ни в чем себе не отказывает. Это я подарил тебе этот сон. Ни один закон не запрещает ночные фантазии. Некоторое время спустя ты на каком-то вечере снова встретил Изабель и заговорил с ней.

— Откуда вы это знаете?

— Потому что я — это ты, Жером. Тебе казалось очень забавным вести светский разговор с женщиной, которую ты изнасиловал во сне. Ты ей понравился. Ты нравишься женщинам, когда прячешь меня поглубже.

— Нет, вы все-таки сумасшедший. И это вы убили мою жену, а теперь, чтобы обелить себя, пытаетесь свалить вину на меня.

— Зачем же я потратил тогда столько часов, чтобы доказать свою вину?

— Вы помешанный. А помешанные всегда ведут себя нелогично и непредсказуемо.

— Не очень-то наговаривай на меня. Не забывай, что я — это ты.

— Если это так, с какой стати я сделал вас голландцем?

— Чтобы было проще дифференцироваться от самого себя. Я это уже объяснял.

— Но почему именно голландец, а не папуас или эскимос?

— До такого ты не додумался.

— А откуда взялся весь этот янсенистский бред? Ведь я же абсолютно неверующий.

— Это только подтверждает, что в глубине души ты не чужд мистики.

— Довольно с меня этих дешевых психоаналитических штучек!

— Смотри, как ты сердишься, стоит копнуть тебя поглубже и затронуть то, что ты в себе подавляешь.

— И вы туда же! В двадцатом веке все просто помешались на комплексах.

— И в результате появился убийца, возможный только в двадцатом веке: это ты.

— Если в ваших бреднях есть хоть доля правды, то какой же это жалкий и нелепый убийца.

— Я же тебе сказал: каждый заслуживает своего преступника. Увы, мой бедный Жером, тебе далеко до Джека Потрошителя или печально знаменитого Ландрю, который сжег девять жен, чтобы завладеть деньгами. Тебе под стать только такой убийца, как я.

— У меня с вами нет ничего общего!

— Трудно с этим смириться, да?

— Если вас послушать, то можно вообразить, что я доктор Джекил, а вы мистер Хайд.[2]

— Ишь куда хватил! Нет, ты не такой добряк, как доктор Джекил, а живущий в тебе убийца не идет ни в какое сравнение с кровожадным монстром Хайдом. Ты же не ученый-фанатик, а всего лишь обычный менеджер, и единственное, что тебя отличало от остальных, — это была твоя жена. А в последние десять лет твоей единственной добродетелью было твое вдовство.

— Почему вы убили Изабель?

— Странно. Ты ведь только что не верил, что это я убил ее. Рассуждая о комплексе вины, я тебе так запудрил мозги, что ты вдруг мне поверил и даже интересуешься, почему я убил твою жену. Я вижу, ты готов поверить чему угодно, лишь бы только не усомниться в собственной невиновности.

— Отвечайте: почему вы убили Изабель?

— Я не отвечаю на некорректно сформулированные вопросы. Стоило бы спросить: «Почему я убил свою жену?»

— Об этом не может быть и речи.

— Ты все еще не веришь, что я — это ты?

— Я никогда в это не поверю.

— Какое преклонение перед своим я. «Я — это я, ничто и никто, кроме меня. Я — это я, значит, я не стул, на котором я сижу, и не дерево, на которое я смотрю. Я отличаюсь от всего мира и умещаюсь в границах собственного тела и разума. Я — это я, то есть я не проходящий мимо господин, тем более если этот господин — убийца моей жены». Вот твое жизненное кредо.

— Да, это мое кредо.

— Люди вроде тебя научились замечательно жить не думая. Ведь в жизни столько поводов для волнений, а тут еще твое маленькое я то и дело задает неприятные вопросы. Все это тревожит и угрожает нарушить твой покой. По счастью, люди изобрели замечательный способ, как этому противостоять: они перестали думать. Зачем думать? Пусть думают те, кому положено думать по роду их деятельности: философы, поэты. Так жить гораздо удобнее, тем более что можно себе позволить полностью игнорировать плоды их раздумий. Так, один замечательный философ еще три века назад сказал, что «пристрастие к своему я заслуживает ненависти»,[3] а великолепный поэт прошлого века провозгласил, что «во мне живет другое я»;[4] что ж, звучит очень красиво, это можно обсудить во время светского ужина, но все это ни в малейшей степени не поколеблет нашей святой уверенности, что я — это я, а ты — это ты, и каждый — сам по себе.

— Лучшее доказательство, что я не вы: язык у вас подвешен гораздо лучше, чем у меня.

— Так бывает, когда своему внутреннему врагу слишком долго затыкают рот, и стоит ему освободиться от кляпа, как его уже не остановишь.

— Еще одно доказательство: когда я затыкал уши, я вас не слышал.

— Что же тут такого? Ты десятки лет не слышал меня, даже не затыкая ушей.

— Вот вам еще одно доказательство: я ничего не смыслю в янсенизме и прочих «измах». Вы гораздо образованнее меня.

— Ничего подобного. Просто я та часть твоего я, которая ничего не забывает. Вот и вся разница. Если бы у людей была хорошая память, они свободно обсуждали проблемы, кажущиеся им недоступными.

— Ну, вот вам еще одно доказательство, что я не вы: я терпеть не могу кокосовое масло.

Текстор расхохотался.

— Тоже мне доказательство!

— Но это так: я даже смотреть на него не могу, а вы признались, что обожаете его. Ну что, вам нечего возразить?

— Сейчас я тебе все объясню: та часть твоего я, что не выносит кокосовое масло, никогда не признается, что глотает слюнки, когда видит хот-доги, которыми торгуют на бульваре Менильмонтан.

— Ну что вы плетете?

— Если месье регулярно посещает деловые завтраки и ужины, где подают тюрбо с нежными овощами и прочие выкрутасы, то он стыдится сидящего внутри деревенщины, который на словах презирает гадости вроде кокосового масла или хот-дога с бульвара Менильмонтан, а сам только и мечтает о том, как бы дорваться до этих простолюдинских радостей и нагрузиться ими до отвала. Ты часто ходил с женой в тот квартал, на кладбище Пер-Лашез. Она любовалась прекрасными деревьями, вскормленными покойниками и могилами безутешно оплакиваемых невест. А тебя гораздо больше волновал запах сосисок, которые поджаривали на противоположной стороне улицы. Ты бы скорее провалился сквозь землю, чем признался бы в склонности к столь низменным утехам. Но я — та часть твоего я, которая никогда себе ни в чем не отказывает.

— Какой бред!

— Зря споришь. К чему скрывать свою единственную симпатичную слабость?

— Я ничего не скрываю.

— Ты любил Изабель?

— Я и сейчас люблю ее до безумия.

— Но ты готов уступить другому привилегию лишить ее жизни?

— Какая же это привилегия?

— Привилегия! Твою жену убил тот, кто любил ее сильнее.

— Нет! Это мерзкая любовь!

— Может, и мерзкая. Но более страстная.

— Никто не любил ее так, как я.

— Вот и я то же самое говорю.

— Я, кажется, начинаю понимать. Вы маньяк и садист, который собирает досье на каждого вдовца, чья жена была убита. Вам мало его страданий — вам нравится преследовать несчастного и внушать ему чувство вины.

— Ну что ты, Жером! Подобное любительство не в моем вкусе. Гораздо приятнее выбрать одну-единственную жертву и всласть помучить ее.

— То есть вы признаете, что вы не я.

— Я ничего такого не говорил. Я твоя часть, которая разрушает тебя. Любому взрослому человеку присуща склонность к саморазрушению. Я и есть эта склонность.

— Вы мне надоели.

— А ты заткни уши.

Ангюст затыкает.

— Что, не получается? Ты все равно слышишь меня?

Жером зажимает уши еще сильней.

— Зря стараешься. Кстати, если зажимать уши, как ты, долго все равно не выдержать. Я же тебе говорил, что руки нельзя поднимать вверх. Можно подумать, что тебе угрожают пистолетом. Зажми уши ладонями снизу, а локти опусти к груди: так ты продержишься гораздо дольше. Если бы ты знал об этом, когда в прошлый раз зажимал уши, чтобы меня не слышать! Странно, что ты об этом не знал, но теперь это уже не имеет значения.

Ангюст с гримасой отвращения опускает руки.

— Теперь сам видишь, что ты — это я. Мой голос звучит у тебя в голове. И ты никуда не можешь от меня спрятаться.

— Я столько лет обходился без вас и найду способ, как отделаться от такого надоедливого соседа, как вы.

— У тебя ничего не получится. Все, назад хода нет. Скажи лучше, где ты был в пятницу, двадцать четвертого марта тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, в семь вечера? Я знаю, что полиция уже задавала тебе этот вопрос.

— Да, и она имела на это право.

— Я тоже имею право задавать тебе любые вопросы.

— Если вы знаете, что меня об этом спрашивала полиция, то знаете и мой ответ.

— Да, ты был на работе. У тебя было очень сомнительное алиби, но ты вызвал сочувствие у сыщиков, и они тебе поверили. Ну как же: несчастный и раздавленный горем муж!

— Можете приписывать мне все что угодно, но я не убивал Изабель.

— У тебя совсем нет гордости. Тебе предлагают на выбор две роли: невинной жертвы или убийцы, а ты выбираешь роль третьего лишнего.

— Я ничего не выбираю. Я знаю, как все было в действительности.

— В действительности? Ты что, шутишь? Ну-ка посмотри мне в глаза и скажи: разве в тот день, после полудня, ты был на работе?

— Да, я был на работе до самого вечера.

— Ты еще хуже, чем я думал.

— А что я должен думать о вас? Вы меняете версии, как рубашки! Разве вы не говорили, что у вас был долгий диалог с Изабель? Как это все понимать?

— Ты часто вел с ней воображаемые диалоги. Когда любят, то всегда мысленно беседуют с любимым человеком.

— А ваши россказни об умерших родителях, о кошачьей похлебке, о школьном друге, которого вы якобы убили, — что все это значит?

— Ты готов придумать что угодно, только бы уговорить себя, что я не ты, а кто-то другой.

— Я больше не верю вашим бредням. Вы на все найдете ответ.

— Конечно. Ведь я — это живущий в тебе дьявол. А у дьявола ответ есть на все.

— Но меня это не убеждает. Кстати, путешествие в Барселону — это тоже ваша работа?

— Нет-нет. И рейс задержали не из-за меня. Я не звонил ни твоему шефу, ни в диспетчерскую аэропорта.

— К чему тогда было городить столько небылиц?

— Чтобы заставить тебя расколоться. Если бы ты меня вовремя убил, тебе не пришлось бы выслушивать столько неприятных откровений.

— Почему вы выбрали для этого аэропорт?

— Вылет задерживается. Вынужденное ожидание, и ты не знаешь, чем заняться. Таких людей, как ты, можно захватить врасплох, только если случается что-то неожиданное и они оказываются не у дел. Да еще эта дата, десятая годовщина со дня смерти твоей жены, которая уже с утра тревожит твое подсознание: ты созрел, чтобы открыть глаза. В твоем мыслительном компьютере уже завелся вирус, и с этим ничего не поделаешь. Вот почему ты слышишь меня, даже когда затыкаешь уши.

— Расскажите, что же произошло на самом деле!

— С чего это вдруг ты так заторопился?

— Если я действительно убил Изабель, то хочу знать, почему я это сделал.

— Потому что ты ее любил. Кого любят, того и убивают.

— По-вашему, я пришел домой и без всякой причины зарезал ножом свою жену?

— Тобою двигала лишь любовь — любовь, которая тяготеет к разрушению.

— Громкие и бессмысленные слова.

— А я сижу в тебе и знаю, что говорю. Посмотри правде в глаза: жизнь так устроена, что у каждого влюбленного, тем более страстно влюбленного человека, в какой-то миг может возникнуть желание убить свою жену. Я и есть этот миг. Большинство старается подавлять в себе подобные страшные мысли и темные стороны своего я. А ты не похож на других. Ты даже не подозревал, что в тебе живет убийца. Как и тайный любитель хот-догов и мнимый насильник, по ночам нападающий на женщин на кладбищах. Но сегодня в твоем мозгу что-то стряслось, и ты нос к носу столкнулся с ними. И тебе, естественно, трудно поверить, что все они живут в тебе.

— Вы ничем не можете подтвердить свою галиматью. Так почему же я должен верить вам на слово.

— Вещественные улики зачастую только уводят в сторону, а вовсе не подтверждают истину. Ну, хорошо, а что ты скажешь на это? В пятницу, двадцать четвертого марта тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, около семи вечера, ты неожиданно вернулся домой. Изабель показалось, что ты какой-то странный. И все потому, что она впервые столкнулась с Текстором Текселем. Это был ты и в то же время не ты. Обычно ты нравишься женщинам, а я — нет. Но в тот день ты почему-то не понравился Изабель. Ты молча смотрел на нее моими глазами сексуально озабоченного подонка. Ты крепко обнял ее, но она с отвращением оттолкнула тебя. Ты снова попытался обнять ее. Но она снова отстранилась от тебя и, чтобы подчеркнуть свой отказ, села на диван и отвернулась в сторону. Тебя возмутило, что она не желает иметь дело с Текстором Текселем. Ты отправился на кухню и взял самый большой нож. Ты подошел к ней, но она не заподозрила дурного. И ты несколько раз вонзил нож в ее тело. Никто из вас не произнес ни слова.

Молчание.

— Но я ничего не помню, — упрямо произнес Жером.

— Ну и что? Зато я помню.

— Перед этим вы излагали совершенно иную версию. А когда я услышу третью или четвертую версию этого убийства?

— Я тебе рассказал версию Текстора Текселя, которая не противоречит версии Жерома Ангюста. В тот день жена с отвращением оттолкнула тебя, потому что распознала в тебе чудовище, которое во сне с наслаждением насилует женщин. По твоей версии все произошло молча, без слов, а по моей — у Текстора Текселя состоялся мысленный диалог с Изабель. В своей версии я ссылался на Адама и Еву, и это было вполне уместно, потому что в Библии также существуют две версии этой истории. Там знаменитая история грехопадения рассказывается дважды. Можно подумать, что рассказчику эта история доставляла большое удовольствие.

— А мне — нет.

— Тем хуже для тебя. Зарезав жену, ты прихватил с собой нож и возвратился в свою контору. Там ты успокоился и снова стал Жеромом Ангюстом. Все вернулось на свои места. И ты был вполне счастлив и доволен.

— Это был последний раз в жизни, когда я был счастлив и доволен.

— Спустя час, около восьми вечера, ты вернулся домой, в радостном предвкушении уик-энда.

— Я открыл дверь и увидел страшную картину.

— Которую ты — как автор — уже видел.

— Я закричал от ужаса и отчаяния. Прибежали соседи. Они вызвали полицию. Когда меня допрашивали, я был совершенно не в себе. Убийцу так и не нашли.

— Я же тебе говорил, что ты совершил идеальное преступление!

— Да, самое отвратительное преступление.

— Не очень-то зазнавайся. Этот белый воротничок только что узнал, что прирезал собственную жену, а потому сразу же вообразил себя отпетым негодяем и заболел манией величия. Не забывай, что ты всего-навсего любитель.

— Не знаю, кто вы: я или нет, но я вас ненавижу!

— Хочешь еще доказательство? Доставай мобильник и звони своей секретарше.

— Зачем?

— Делай, что тебе говорят.

— Но я хочу знать, зачем!

— Если будешь спорить, я сам ей позвоню.

Ангюст достает мобильный телефон и набирает номер.

— Катрин? Это Жером. Извините, что беспокою вас.

— Попроси ее открыть последний ящик твоего стола, с левой стороны, и пусть она заглянет под бумаги.

— Можно вас попросить о небольшой услуге? Откройте последний ящик моего стола, с левой стороны, и загляните под бумаги. Спасибо. Я буду ждать у телефона.

— Как ты думаешь, что она там найдет, твоя милая Катрин?

— Понятия не имею. Я не открывал этот ящик уже… Алло, да-да, Катрин. Что? Спасибо. Я давно потерял его. Извините за беспокойство. До скорого.

Ангюст отключил телефон. Лицо его покрыла смертельная бледность.

— Ну вот видишь, — улыбнулся Текстор. — Она нашла нож. Он десять лет пролежал в этом ящике. Браво, ты вел себя безупречно. Твой голос ни разу не дрогнул. Катрин ничего не заподозрила.

— Это ничего не доказывает. Вы его сами туда подбросили!

— Ну конечно, я. Кто же еще!

— А, вы сознаетесь!

— Я уже давно сознался.

— Вы улучили момент, когда Катрин не было на месте, пробрались в мой кабинет и подложили его в стол…

— Послушай! Ведь я — это ты. Зачем же мне тайком пробираться в твой кабинет?

Ангюст закрыл голову руками.

— Если вы — это я, почему же я тогда ничего не помню?

— А тебе и не нужно помнить. Достаточно, что я за тебя все помню.

— Я совершил только это преступление?

— А тебе этого мало?

— Я не хочу, чтобы вы от меня что-то скрывали.

— Успокойся. Ты любил только одного человека — Изабель. И убил только ее. Ты впервые увидел ее на кладбище и все сделал, чтобы она уже никогда не покидала места вашей первой встречи.

— Никак не могу поверить! Я так любил Изабель!

— Я знаю. Я тоже любил ее до безумия. Но если ты мне по-прежнему не веришь, есть безошибочный способ проверить правдивость моих слов.

— Что?

— Не понимаешь?

— Нет.

— Но ведь я тебя уже просил об этом.

— Убить вас?

— Если ты убьешь меня, а сам останешься жив, значит, ты не убивал свою жену.

— Но буду виновен в вашем убийстве.

— Придется пойти на риск.

— В этом случае я буду рисковать своей жизнью.

— Конечно, а чем же еще? Когда идут на риск, то всегда рискуют жизнью. Только жизнью, и ничем больше. А кто не рискует, тот и не живет.

— А если я погибну?

— Но ведь ты в любом случае погибнешь.

— Вы не понимаете. Если я убью вас и вы не я, то остаток своих дней я проведу в тюрьме!

— А если ты не убьешь меня, то тебе гарантирована еще более страшная тюрьма, потому до конца своих дней ты будешь мучиться вопросом: убил ты свою жену или нет?

— Но я буду на свободе.

Текстор расхохотался.

— На свободе? Ты, на свободе? И ты это называешь свободой? Твоя жизнь разбита, работа осточертела — и это, по-твоему, свобода? А ты знаешь, что тебя ждут бессонные ночи, во время которых ты будешь без конца изгонять из себя затаившегося в тебе преступника? И это называется свобода?

— Какой кошмар! — произнес Ангюст, качая головой.

— Да, кошмар, но у тебя есть выход. Один-единственный, но самый надежный выход.

— Я так и не понял, кто вы на самом деле, но вы загнали меня в тупик.

— Ты сам себя в него загнал, старина.

— Избавьте меня от своей гнусной фамильярности!

— Господин Жером Ангюст слишком большая шишка, чтобы к нему обращались на «ты»?

— Вы разрушили мне всю жизнь. Неужели вам этого мало?

— Странная манера обвинять других в том, что им разрушили жизнь. Хотя сами они с успехом разрушают ее без всякой по сторонней помощи.

— Замолчите!

— Не любишь, когда тебе говорят правду? Но ведь ты знаешь, что я прав. И знаешь, что убил свою жену. Ты это чувствуешь.

— Ничего я не чувствую!

— Если бы тебя не мучили сомнения, ты бы так не страдал.

Тексель смеется.

— Вам смешно?

— Если бы ты видел себя со стороны! Жалкое зрелище!

Ангюста захлестнула ненависть. Мощная волна ярости заставила его вскочить с места и ринуться на своего врага. Схватив его за отвороты пиджака, он крикнул:

— Вам все еще смешно?

— Смешнее не бывает!

— Вы не боитесь смерти?

— А ты, Жером?

— Я больше ничего не боюсь!

— Тогда давай!

Ангюст со всей силы толкнул Текселя на близлежащую стену. Ему было наплевать на окружающих. Ненависть вытеснила в нем все прочие чувства и заполнила его целиком, до самых кончиков пальцев.

— Смешно?

— Когда же ты перейдешь на «ты»?

— Так подыхай же!

— Наконец-то! — возликовал Текстор.

Ангюст сжал руками голову своего врага и несколько раз стукнул ее об стену, издавая при этом радостные вопли:

— Свободен! Свободен! Свободен!

Он торжествовал и бил снова и снова. Когда черный ящик Текселя раскололся, Жером испытал глубокое облегчение. Он бросил его тело наземь и удалился прочь.

Двадцать четвертого марта тысяча девятьсот девяностого года пассажиры, ожидавшие вылета в Барселону, оказались свидетелями странного происшествия. Рейс задерживался почти на три часа, когда вдруг один из пассажиров вскочил с места и начал со всей силы биться головой об стену. Он пребывал в такой дикой ярости, что никто не решился его остановить. Он бился об стену до тех пор, пока его не настигла смерть.

Свидетели этого загадочного самоубийства заметили, что всякий раз, когда человек ударялся об стену, он кричал:

— Свободен! Свободен! Свободен!

Примечания

1

Янсенизм — неортодоксальное течение во французском и нидерландском католицизме, возникшее после публикации в 1640 г. труда голландского теолога К. Янсения об Августине. Эта книга была осуждена Папой. В Нидерландах янсенистская церковь, отделившаяся от католицизма, существует по сей день.

2

Имеются в виду персонажи повести Роберта Льюса Стивенсона «Странная история д-ра Джекила и м-ра Хайда» (1886).

3

Блез Паскаль. «Мысли о религии и других предметах» (1669).

4

Известное высказывание Артюра Рембо (1854–1891).

Content

Амели Нотомб
Косметика врага

Примечания