ФИРСОВ Иван

От Крыма до Рима(Во славу земли русской)

ВО СЛАВУ ЗЕМЛИ РУССКОЙ

КЕРЧЕНСКОЕ СРАЖЕНИЕ

Иван ФИРСОВ

ОТ КРЫМА ДО РИМА

Исторический роман

ИЗДАТЕЛЬСТВО

Астрель

МОСКВА

2008

БСЭ.М.,1974,т.17

КЕРЧЕНСКОЕ МОРСКОЕ СРАЖЕНИЕ 1790,между русской и турецкой эскадрами в 20- 25 милях от Керченского пролива во время русско-турецкой войны 1787-1791.Утром 8 июля русская эскадра (10линейных кораблей, 6 фрегатов, 20 вспомогательных судов) под командой контр-адмирала Ф. Ф. Ушакова находилась у м. Такиль, имея задание не допустить турецкий флот в Азовское море и высадку его десанта в Крыму. Обнаружив эскадру противника (10линейных кораблей, 8 фрегатов, 36 вспомогательных судов) под командой капудан-паши Хусейна, русская эскадра пошла навстречу. Турки, используя наветренное положение, пытались охватить и уничтожить ее авангард. Разгадав замысел противника, Ушаков направил к авангарду главные силы и резерв (6 фрегатов) и сорвал атаку турок. Русская эскадра сблизилась с противником на картечный выстрел. Турецкие суда, желая занять выгодную позицию, повернули на обратный курс, но корабли нарушили строй и скучились, что увеличило эффективность огня русских кораблей. Особенно сильному огню подверглись флагманские корабли противника, которые вскоре вышли из строя. Остальные турецкие корабли тоже стали уходить. Только быстроходность турецких кораблей и наступившая темнота спасли их от разгрома. Высадка турецкого десанта в Крыму была сорвана. В Керченском морском сражении Ушаков применил новые тактические приемы: создание резерва из фрегатов, сближение с противником на короткую дистанцию, сосредоточение огня на флагманских кораблях противника.

Памяти друга юности военной поры, ветерана войны, Владимира Павловича Ситова посвящаю.

Автор

«Неприятель бежал, и г. Ушаков, дав сигнал погони, гнал бегущих на всех парусах».

Из донесения генерал фельдмаршала Г. Потемкина императрице о Керченском сражении

Предисловие

Так уж повелось издавна, что Европа всегда стремилась оттеснить Россию на обочину истории. Не было исключением и славное прошлое нашего Военно-морского флота.

Небезызвестный американский историк А. Мэхэн в солидном издании «Влияние морской силы на историю» не нашел места хотя бы упомянуть о Чесменском сражении, в котором с обеих сторон участвовало 25 линейных кораблей, десяток фрегатов. Между тем автор не раз исследует сражения флотов европейских держав того периода, примерно в таком же составе. А ведь разгром турок при Чесме существенно повлиял на ход и исход войны в пользу России, так как позволил установить блокаду Османской Порты в Восточном Средиземноморье. Не однажды А. Мэхэн отмечает заслуги Г. Нельсона при Абукире и Трафальгаре. Но ни разу не упоминает даже имя Ф. Ф. Ушакова, по сути предвосхитившем тактику и приемы Г. Нельсона. Следует вспомнить, что оба флотоводца были «союзники» в схватке с Наполеоном на море и не раз встречались в Средиземном море…

В Керченском сражении Ф. Ушаков на деле отказался, впервые в мире, от шаблонов линейной тактики эскадренного строя, а в сражении при Калиакре применил маневр, аналогичный действиям Г. Нельсона при Абукире, через десяток лет.

Быть может, новаторство Ушакова подвергалось такому забвению еще и потому, что и на родине, в России, его имя долгое время находилось в тени истории. Причиной тому было легкомыслие царствующих особ по отношению к флоту. В конечном итоге это привело к позорищу Крымской войны и поражению при Цусиме.

Остается надеяться, что Россия извлечет уроки из трагедий прошлого.

Не следует забывать, что морские рубежи нашей державы протянулись на 50 тысяч километров и, быть может, настанет время, их придется отстаивать. Не опоздать бы. Ведь мощь флота создается десятилетиями, а боевые традиции и подвиги наших моряков нельзя предавать забвению.

В ряду славных побед на море в прошлом Керченское сражение - первая проба морской силы России в схватке с турецким флотом на Черном море.

Но прежде России предстоял долгий, тернистый путь к берегам Русского моря, как в древности прозывали море Черное…

Глава I

НА ПУТИ К МОРЮ

Вековой спор историков не стихает и поныне — кто мы, русские, европейцы или евразийцы? Бесспорно одно, наши древние корни в центре Европы. Первые славянские племена сложились на обширных пространствах в одну и ту же эпоху, в междуречье Днепра и Южного Буга, на Дунайских равнинах, в предгорьях Карпат, в верховьях Тисы, Днестра и Сана, в долинах Верхней и Средней Вислы. Так или иначе, прародина славян находилась в верховьях и среднем течении полноводных рек Европы, несущих свои воды в моря Балтики, Черноморья и Средиземноморья.

Само положение славянских племен, состоявших в основной своей массе из жизнелюбивых трудяг, понуждало их селиться по течению рек в плодородных долинах. Постепенно славяне добирались до устья многочисленных рек, и перед их взором открывались бескрайние морские просторы, которые притягивали и манили загадочностью и неизведанностью пытливых пришельцев…

Уже в VII веке нашей эры славяне на неприхотливых челнах, лодках-однодеревках, ловко действуя веслами и умело управляясь с парусом, шли и пенили морскую гладь у италийских берегов, побережья Древней Палестины, заводили торговлю в гаванях Тавриды, достигали Босфора…

Не дремали русичи и на Севере. Через Западную Двину, Волхов, Неву они спускались к Варяжскому морю, как прозывали тогда Балтику…

Русских мореходов знавали еще в древние века в стране эллинов. Направляясь к Дарданеллам, по пути к Персии, великий Александр Македонский обращался к «храбосердному народу, славнейшему колену русскому», обитающему «от моря Варяжского до моря Хвал ынского »…

Нелишне вспомнить утверждение видного историка Британии, «владычицы морей», Фреда Джейна: «Существует распространенное мнение, что русский флот основан сравнительно недавно Петром Великим, однако в действительности он по праву может считаться более древним, чем британский флот. За сто лет до того, как Альфред построил первые английские военные корабли, русские участвовали в ожесточенных морских сражениях, и тысячу лет тому назад именно русские были наиболее передовыми моряками своего времени».

На парусниках русичи бороздили моря ближние и дальние, прокладывая торговые пути в неведомые страны. Как водится, торговля испокон веков идет бок о бок с соперничеством за рынки, выгоду, наживу. Конкуренты вступали в стычки, бились дружинами, начинались войны. Русичи не плошали, когда требовалось, показывали свою силу и непременно давали сдачу незваным пришельцам… «В год 6145 (907). Пошел Олег на греков, оставив Игоря в Киеве; взял с собой множество варягов, и славян, и чуди, и кривичей, и мерю, и древлян, и радимичей, и полян, и северян, и вятичей, и хорватов, и дулебов, и тиверцев… И с этими всеми пошел Олег на конях и в кораблях, и было кораблей числом 2000. И пришел к Царьграду, — повествовал летописец. — И вышел Олег на берег, и начал воевать… И повесил щит свой в знак победы на вратах и пошли от Царьграда. И подняла Русь паруса…»

Все бы ладно, но два столетия спустя накрыла Русь сатанинская туча татаро-монгольского ига, надолго отсекла русские земли от Южных морей. А тут, пользуясь, случаем, позарились на исконные русские земли северные соседи, шведы. Король этой «полуночной» страны, как поведала древняя летопись, задумал: «Пойду завоюю землю Александрову».

Князь же Александр, когда услышал слова эти, распалился сердцем, вошел в церковь Святой Софии, пал на колено перед алтарем и стал молиться со слезами Богу. И вспомнил песнь псаломскую и сказал: «Суди Господи и рассуди распрю мою с обидящими меня, побори борющихся со мною; возьми оружие и щит и восстань на помощь мне…» И начал он крепить дружину свою и сказал: «Не в силе Бог, но в правде…» И встретился он с врагами в воскресенье… И побил он бесчисленное множество врагов и самого короля ранил в лицо острым копьем своим…» Так, 15 июля 1240 года новгородский князь Александр Ярославич отстоял выход к морю от незваных пришельцев и получил прозвание Невского.

Шли годы, но борьба за обладание устьем Невы не стихала, попеременно успех и удача сопутствовали то русским, то шведам. В 1323 году новгородцы основали у истока Невы, на острове Ореховом, крепость Орешек, дабы оградить Ладожское озеро от набегов шведов. Имея превосходство на море, шведский флот спустя два десятилетия штурмовал Орешек и взял крепость. Но минул год, и новгородцы, собравшись с силами, приступом отбили Орешек. Еще не раз устраивали шведы набеги на владения новгородцев в устье Невы и на Ладожском озере, стремясь отсечь русских от моря.

На южном берегу Финского залива объявился новый грозный соперник у русских мореходов, Ливонский орден меченосцев. Последыши Тевтонского ордена, разгромленного на льду Чудского озера Александром Невским, немецкие рыцари не раз пытались оттеснить русичей от моря. И шведов, и немцев-рыцарей летописцы прозвали «римлянами», поскольку их действия благословлял и направлял папа римский. Издавна лелеял мечту верховод католиков подчинить себе иноверцев, православных славян, овладеть их душами. Обратив их в свою веру, черпать созданные их трудом богатства…

Но напрасны были его потуги. В 1492 году великий князь московский, Иван III Васильевич, основал на правом берегу реки Наровы, напротив крепости Ливонского ордена, Нарвы, русскую крепость-форпост Ивангород. Вскоре Иван III заключил союз с Данией о взаимной помощи в борьбе с Ливонским орденом и шведами…

Предприимчивые новгородцы еще в начале второго тысячелетия обратили свои взоры на Север, в землю Печорскую. В Поморье, в Двинский край пробирались люди именитые, народ купеческий. Беломорье привлекало и манило своей неизведанностью, лесным богатством, промыслом зверья пушного, рыбными морскими угодьями. Ватаги из Новгорода оседали в устье Двины Северной, привычно ладили суда, выходили на промысел к Мурману, далее к Гурманту, как тогда прозывался Шпицберген.

В Студеном море, океане Ледовитом, новгородцы не только промышляли рыбу и китов, но и торговали с норвегами, а потом и с датчанами. В Двинском устье мало-помалу из поселений образовался посад Новые Холмогоры. Посадские поморы устремились на промысел в Карское море, к берегам Новой Земли. Самые отчаянные мореходы добрались до устья Оби, на карте появилась фактория Мангазея. Прослышали о торговых путях на Севере в краях южных. Разведали и проторили купцы водные пути-дороги из Каспийского моря по Волге, Каме, через Вишеру, Колву, Вишерку, волоком до Вычегды в Северную Двину, на просторы Белого моря, в страны Скандинавии и другие европейские страны.

Так исподволь русские земли соединялись водными артериями между собой, устремлялись русичи к морским побережьям, налаживая торговые связи с ближними соседями, дальними державами. Тверской купец Афанасий Никитин отважился на «хождение за три моря». По Волге-матушке добрался до моря Хвалынского, так называлось Каспийское море, до океана Индийского.

Афанасий Никитин первым из русских людей проторил дорожку в неведомый дотоле Индостан. Благо он путешествовал один, под опекой мусульманского посла, который возвращался с грамотами от Ивана III домой по Волге. Русским купцам для торговли этот путь был заказан, а ведь по Каспию тянулись торговые связи на Кавказ, в Закавказье, в Бухарские и Хивинские ханства, в Персию, Индию…

Значимость водного пути по Волге первым оценил русский царь, Иван IV Васильевич, по прозванию Грозный. Едва венчавшись на царство, семнадцатилетний царь устремился с войском покорять Казанское ханство. Летом 1552 года русские войска переправились через Волгу, осадили Казань и спустя месяц штурмом взяли столицу ханства, которое прекратило свое существование. Земли по праву отошли к Москве, и купцы начали торговать на Средней Волге.

Однако выход в Каспий оставался закрытым, устье Волги находилось под пятой хана астраханского. Спустя два года Астраханская крепость сдалась русским войскам. Отныне водный путь по Волге и ее многочисленным притокам напрямую соединился с Каспийским морем. По указу царя на острове Заячьем, в дельте Волги, заложили новую Астраханскую крепость.

Весной 1557 года своим повелением царь начал подготовку к осуществлению заветного желания, — вступить в схватку с Ливонским орденом за выход России на берега Балтики. К тому времени Ливонский орден утратил былое могущество и не обладал прежней военной силой. Всей морской торговлей ордена ведал Ганзейский союз. Вместе со Швецией и Речью Посполитой Ганза старалась не допустить русских к торговле через Балтийское море.

Окольничий князь Шастунов действовал расторопно и быстро исполнил царскую волю. «Того году, — поведал летописец Нестор, — июля поставлен град от Немец усть Неворы реки на Розене у моря, для пристанища корабельного морского, а ставил его Петр Петров да Иван Выродков».

Получив опору, русские полки начали разведку у Дерпта, где разбили ливонцев. Летом 1558 года, нарушив перемирие, ливонцы из Нарвы открыли огонь по Ивангороду. Русские пушкари не остались в долгу, угостили неприятеля зажигательными бомбами, и вскоре в Нарве заполыхали пожары. Русские полки ворвались в крепость, и ливонцы, не выдержав натиска, сдались в плен. Поднявшись вверх по течению Наровы, русские войска через две недели взяли с ходу крепость Нейш-лос у истоков реки. Отныне русские впервые получили полный доступ для свободной торговли через Балтийское море. Ливонский орден прислал в Москву послов. Впервые ливонцы запросили у русских перемирия, упрашивали царя вернуть хоть часть завоеванного русскими.

Иван Грозный ответил без колебаний:

— Я завоевал Нарву и буду пользоваться вдосталь сим Божеским счастьем.

Ганзейские купцы на своих судах первыми пожаловали со своими товарами в Нарву. Завязалась оживленная торговля с Голландией, Францией, Англией, Шотландией.

Без малого два десятилетия торговала Россия через Нарву с Европой. «Нарвское плавание», как окрестили русичи эти кампании, приносили доход не только московским купцам, но и жителям Нарвы. Царь разрешил торговать им самостоятельно с европейскими странами. Но соперники России на море не дремали. Из их рук ускользала прежняя выгода. Швеция, Литва и Ливонский орден заключили военный союз против России. Два десятилетия война на суше шла с переменным успехом. В 1560 году германский император издал указ о запрещении «нарвского плавания» в Балтийском море. В Штеттине немцы арестовали караван английских судов с товарами для Московии, пушками и оружием. На «Нарвском торговом пути» начали действовать каперские суда, с целью пресечь прямые торговые связи Европы с Московией.

Каперские суда, нанятые за деньги Прибалтийскими странами, по сути, были теми же корсарами — морскими разбойниками. Особенно нагло действовали каперы из Данцига и Польши. В разгар летней кампании 1570 года флотилия этих каперов напала на английский конвой, сопровождавший купеческие суда. Завязался бой, в котором немецкие каперы потерпели поражение, а часть их англичане пленили и привели в Нарву. Экипажи четырех каперских судов предстали перед нарвским воеводой.

— Пошто чинили разбой над любыми нами купцами? — гневно вопрошал воевода.

Каперы нагловато ухмылялись, помалкивали. Думали отделаться каталажкой. Но не тут-то было. Приговор воеводы был краток.

— Повесить сих мерзопакостных тварей! Пущай их братия призадумается!

Получив вести из Нарвы, царь досадливо хмурил брови. «Воевода-то молодцом. Да мне што поделать? Воев морских у меня и в помине нет, а судов на море кот наплакал — бы, а то ведь ни зги».

Помог случай. На Балтике царь общался по-приятельски лишь с дальней державой, Данией, которая славилась мореходами и довольно солидным флотом. Вместе с купцами заглядывали в Московию и моряки, но там наниматься на службу никто не предлагал. В Нарве среди десятков торговых судов не маячило ни одного под русским флагом. Дошел до царя слух, что среди моряков есть лихой капитан Карстен Роде. Призвал его царь пред очи свои:

— Баишь, охоту имеешь проучить недругов наших в «нарвском плавании»?

Лицо бедового капитана засияло улыбкой, сверкнули задорно глаза:

—   На то, государь, есть великое желание, купцов наших, датских, оградить от разбоя. Но то дело стоит немалых денег.

—   Што для начала потребно? — Царь не скупился в важных делах.

—   Для того потребно, государь, свидетельство каперское от вашего величества, закупить и снарядить судно, нанять экипаж.

—   Добро. Будет тебе жалована грамота наша на те добрые дела. Казна денег сполна выдаст. Бог тебе в помощь. Накажи супротивников наших. Ступай.

Рьяно взялся за дело Карстен Роде. Купил добротное судно, оснастил и вооружил, нанял под стать себе удалых моряков. Базу устроил на острове Борнгольм. В кампанию 1570 года начал охоту на торговых путях Балтики. После захвата первых призов у каперского капитана разгорелся аппетит. Закупил еще пять судов, образовалась флотилия. Польша и Швеция всполошились, создали специальные отряды для борьбы с флотилией Карстена Роде. Однако датчанин всегда действовал внезапно и быстро, ловко уходил от погони. За лето флотилия пленила 22 судна. На Балтике поднялась тревога. Чего доброго, русский царь заимеет собственный военный флот. Давненько такие замыслы уже бывали у московского царя на уме. Захваченные суда с товарами Карстен приводил в датские порты и там распродавал, как обычно, по праву каперов и суда, и товары. Польша и Швеция не раз посылали ноты датскому королю Фридриху II с протестом и требованием обуздать своего подданного. Поздней осенью Карстен привел в Копенгаген последние призы на распродажу с целью там и зазимовать. В это время Фридрих II получил ноты от своих соседей, германского императора и Союза германских городов наказать строптивого К. Роде и прекратить каперство из Датских проливов. В этот раз король Дании пошел на попятную, конфисковал все каперские суда, а предводителя флотилии заключил под арест в замок. На том закончилась первая попытка русских создать военную силу на Балтийском море… Но Иван IV не терял надежды иметь свой флот…

А на суше продолжалась война. Царь решил обзавестись еще одним портом и в 1575 году после успешной осады овладел важной крепостью и портом на западном берегу Балтийского моря, Пернов. Спустя два года царское войско подошло к Ревелю и начало осаду крепости. Царь лелеял надежду заиметь прекрасную гавань на выходе из Фикусова, то бишь Финского, залива и начать здесь строительство кораблей. Вскоре русские полки овладели всей Прибалтикой, кроме Риги и Ревеля. Но осада этих приморских крепостей оказалась безуспешной. Мощные крепостные стены надежно защищали Ревель и Ригу. Добротная артиллерия имела все время запасы пороха и припасов, войска и горожане не испытывали недостатка в провизии. Обе крепости постоянно и беспрепятственно снабжались морским путем. Против русских полков выступили объединенные силы Речи Посполитой, Швеции в союзе с Турцией, при поддержке Саксонии и Бранденбурга. В результате трех походов их войска взяли Нарву, Ивангород, Копо-рье, Ям, отрезали русские земли от моря. Ливонская война, несмотря на неудачу, показала возможность выхода России к морю. Иван IV был первым, кто наяву показал осуществимость этой задачи. Его усилия заметили и высоко оценили в Европе. «Он был настойчив в своих попытках против Ливонии, — верно подметил К. Маркс, — их сознательной целью было дать выход России к Балтийскому морю и открыть пути сообщения с Европой. Вот причина, почему Петр так им восхищался!»

Но не только правители «всея Руси», а и незнатные русские люди, с присущей им страстью быть первопроходцами, устремлялись к морю. На утлых, кое-как построенных судах они промышляли морского зверя, рыбу, постепенно продвигаясь на восток вдоль побережья Ледовитого океана, обустраиваясь в устьях Печоры, Оби, Енисея.

На Руси тем временем близилась Смутная пора. Ивана IV сменил болезненный Феодор Иоаннович, последний царь из династии Рюриковичей.

После Федора престол занял Борис Годунов, его сменил Василий Шуйский, и началось междуцарствие на Руси. Воспользовавшись безначалием, соседи на Севере захватили все прибалтийские земли и напрочь отрезали Россию от Балтийского моря.

Глава II

МОРСКИЕ ВОРОТА НА СЕВЕРЕ И ЮГЕ

С избранием на царство Михаила Романова поутихли распри в русских землях. А через Русь тянулись торговые пути на Восток. В 1634 году в Москву пожаловало посольство из далекой Голштинии. Герцог Фридрих испрашивал позволения построить в России корабли для налаживания торгового пути по Волге и Каспию в Персию, славившуюся шелковыми товарами. Дело для Руси было новое, но следовало извлечь выгоду для себя, позаимствовать у иноземцев навыки в корабельном строении.

Грамота царская нижегородскому воеводе Шереметеву гласила: «А по нашему указу договорилися бояре наши с голштинскими послы, что ходити им в Перейду из Ярославля Волгою на десяти кораблех, а корабли им делати в нашей земле, где такие леса, которые к тому делу годные найдут, а тот лес покупати у наших людей вольною торговлею, а плотников к тому корабельному делу, к их корабельным мастерам в прибавку, наймать наших подданных охочих людей и наем им платити, по договору с ними, вольною торговлею, а от тех плотников корабельного мастерства не скрывать. И били нам челом голштинские послы, чтобы нам пожаловати велети им те корабли делати в Нижнем Новгороде…» В конце июля 1636 года трехмачтовый, плоскодонный корабль, названный «Фридериком», тронулся в путь вниз по Волге. Худо-бедно, то и дело натыкаясь на мели, судно доплыло до Астрахани. С попутным ветром, подняв паруса, отправились по незнакомому Каспию на юг. Поначалу погода благоприятствовала новоиспеченным мореходам. Спустя три недели, в середине ноября, море начало штормить, обшивка «Фридерика» дала течь, судно повернуло к берегу и стало на якорь. Ветер крепчал с каждым часом, крутые волны неистово колотили плохо закрепленные доски обшивки, течь увеличивалась. Пришлось просить помощи с берега, спасать товары и людей. В конце концов обрубили якорный канат, подтащили плоскодонное судно на отмель и, пока стихия доламывала «Фридерика», успели перенести на сушу ценную поклажу и обойтись без потерь людей. Дальнейший путь в «Перепаду» купцы продолжили по суше. Так закончилась первая попытка наладить морской путь в страны через Каспий.

Узнав о погибели «Фридерика», и без того болезненный царь Михаил загрустил, но ненадолго. Приободрился он с появлением в царских покоях думного дьяка Посольского приказа.

— Добрые вести, государь великий, от атамана Войска Донского, — с глубоким поклоном, коснувшись рукой ковра, произнес дьяк и протянул царю свиток.

Приподнялись царские веки, притомленные послеобеденным отдыхом.

—   Зачти, пожалуй.

—   Государю нашему и великому князю всея Руси, — монотонно начал думный дьяк, читая донесение с дальних южных рубежей. Атаман сообщал, что турецкий султан задумал со своим яя псалом, крымским ханом, совершить очередной набег на донские земли. О злых умыслах турецких проведали донцы. На казачьем Кругу, общем сходе казаков, порешили единодушно в этот раз спуску туркам не давать. Не мешкая, казаки собрались и выступили в поход с твердым намерением изгнать янычар с донского устья.

Летом 1637 года казаки осадили главную крепость турок, Азов. Турки не ожидали нападения, но бились насмерть. Казаки одолели и штурмом взяли турецкую твердыню. Отныне войскам султана и крымским татарам отрезан путь для набегов на донские земли, а Русь впервые вышла к южным морским рубежам…

—    Што желают атаманы? — вяло спросил царь.

—    Холопы твои, государь великий, просят принять новые земли у моря Азовского под свою руку. Царь скосил глаза на стоявшего справа боярина.

—    Азов-то далече, государь, нам он ни к чему, одначе ежели просят, то можно. Токмо забот бы не было, — рассудил боярин, — пущай пользуют.

—    Отпиши о том атаманам, — отпуская дьяка, распорядился царь.

Три года казаки сторожили крепость, выходили на челнах в море, промышляли рыбу, отгоняли крымских татар. Но султан за морем и не помышлял оставлять Азов в руках «неверных». Сначала послал к царю своего посла, хотел вернуть крепость. Казаки перехватили турецкого гонца, лишили жизни самого посланца султана и всю его свиту.

Ранней весной 1641 года в бухте Золотой Рог, на турецкой эскадре, флагман, капудан-паша, собрал капитанов. Держал перед ними речь:

— Моря Черное и Азовское испокон веков были вотчиной высокочтимого султана нашего. Неверные, звери лютые, казаки донские да волжские, третий год, как отняли разбоем у высокочтимого султана Ибрагима Азов-город. Напали на нас гяуры подобно волкам голодным.

Капудан-паша вошел в раж. Глаза его сверкали. Раздув ноздри, он тяжело дышал, изрыгая проклятия, обращенные к невидимым врагам. Потом он вдруг замолчал и преобразился. Положив руку на эфес болтавшейся сбоку сабли, капудан-паша успокоился, голос его чеканил угрозы.

— Солнце теперь согревает войну неверным. Скоро наш могучий флот двинется с войсками к славному и красному Азов-городу. Мы покараем этих шакалов и вернем исконные моря и земли нашему царству. Да покарает Аллах гяуров!

По своей необразованности капудан-паша не ведал, что всего два-три столетия тому назад на берегах морей Азовского и Русского, как тогда называлось Черное море, властвовали русичи. Так же как и в Крыму, на берегах Корсуни у Херсонеса. Да и на берегах бухты Золотой Рог стоял славный город Константинополь, который русичи окрестили Царьградом. А царствовали в нем византийские императоры-христиане, пока несметные полчища янычар, подобно саранче, не задушили его черной тучей…

Отпраздновав Рамадан, в первую неделю июня 1641 года из Босфора показалась армада турецких кораблей. На их борту, согласно «Повести об азовском осадном сидении донских казаков», турецкий султан направил для взятия Азова «…четырех пашей своих с двумя полковниками, Капитоном да Мустафой, да из ближайших советников своих при дворе слугу своего Ибрагима-евнуха над теми пашами вместо него, царя, надсматривать за делами их и действиями, как они, паши его и полковники, станут действовать под Азовом-городом. А с теми пашами-полковниками прислал он обильную рать басурманскую, им собранную, совокупив против нас из подданных своих от 12 земель воинских людей из своих постоянных войск. По переписи боевых людей — 200 тысяч, кроме поморян и кафинцев, черных мужиков, которые по сю сторону моря собраны повсюду из Ногайской и Крымской Орды на наше погребение. Чтоб им живыми нас погрести, чтоб засыпать им нас горою высокую, как погребают они людей персидских. И чтобы им всем через ту погибель нашу получить славу вечную, и нам от того была бы укоризна вечная. А тех мужиков черных горских пришлых собраны против нас многия тысячи, и нет им ни числа ни счета. Да к ним же пришел после крымский царь, да брат его народым царевич Крым-Гирей со всею своей ордою крымской да ногайскою. Крымских и ногайских князей и мурз, и татар, кроме охочих людей было по переписи 40 тысяч. Да еще с тем царем пришло горских князей и черкесов из Кабарды 10 тысяч. Да были еще у тех пашей наемные люди, два немецких полковника, а с ними 6000 солдат. И еще были с теми же пашами для всяческого против нас измышления многие немецкие люди, ведающие взятие городов и всякие воинские хитрости по подкопам и приступам и снаряжению ядер, огнем начиняемых, — из многих государств, из греческих земель, из Венеции великой, шведские и французские петардщики. Тяжелых орудий было с пашами под Азовом 120 пушек. Ядра у них были великие — в пуд и полтора, и в два пуда. Да из малых орудий было у них всего 674 пушек и тюфяка с картечью, кроме пушек огнеметных, а этих было 32. А все орудия у них были прикованы от страха цепями, как бы мы, вылазку совершив, их не взяли… А всего были с пашами люди из разных земель… — 256 тысяч человек.

И вот эта несметная сила подошла в 24 день июня месяца к Азову, окружила крепость плотным кольцом со стороны суши, а с моря ощетинились сотнями орудий десятки турецких кораблей. Загремели в вражеском стане громадные медные барабаны, набаты, затрубили трубы. «И подошли они совсем близко к городу. И, сойдясь, стали они кругом города по восемь рядов от Дона до самого моря, взявшись за руки. Фитили при всех мушкетах у янычар блестят, что свечи горят».

Однако лихих донцов не смутили несметные вражеские-полчища. Всего-то крепость обороняли 7590 отборных казаков, но порешили они биться до последнего, не посрамить «казачьего прозвища».

Не скрывая своего превосходства, расположившись в шатрах вокруг крепости, турки для начала устроили в своем лагере устрашающий шабаш. «Началась тогда у них в полках игра долгая, в трубы многия, великия, поднялся вой великий, диковинный, звуки страшные, басурманские. После того началась в полках их стрельба из мушкетов и пушек великая. Как есть страшная гроза небесная — и молнии, и гром страшный, будто с небес от Господа. От стрельбы той огненной до небес поднялся огонь и дым. Все укрепления наши в городе потряслись от той огненной стрельбы, и солнце в тот день померкло и в кровь окрасилось. Как есть наступила тьма кромешная! Страшно, страшно нам стало от них в ту пору, — описывал очевидец светопреставление в стане неприятеля, — с трепетом, с удивлением несказанным смотрели мы на тот их стройный подступ басурманский. Непостижимо было уму человеческому в нашем возрасте и слышать о столь великом и страшном собрании войска, а не то чтобы видеть своими глазами!»

Под вечер постепенно затихло войско пришельцев, и под стенами крепости появился янычарский полковник с толмачом. Знали-таки недруги стойкость донских казаков, не хотелось им рисковать своими людьми, авось согласятся донцы отдать крепость без. боя. Полковник янычарский начал речь с похвалы в адрес казаков.

— О люди Божий, слуги царя небесного… как орлы парящие, без страха вы по воздуху летаете, как львы свирепые, по пустыням блуждая, рыкаете!

Длинную речь держал посланец султана, уговаривая казаков покинуть Азов без боя, обещая за это много денег, платье с золотым шитьем, золото с клеимом самого султана и другие несчетные богатства.

Достойно отвечали янычару донские казаки, долго перечисляли всю подноготную историю Войска Донского, перипетии взятия Азова у турок. «…Не воровскою хитростью — взяли приступом, храбростью своей и разумом… А мы взяли Азов-город по своей казачьей воле, а не по государеву велению… Не почитают нас там на Руси и за пса смердящего. Бежали мы из того государства Московского, от рабства вечного, от холопства полного, от бояр и дворян государевых, да и поселились здесь в пустынях дальних, живем, взирая на Бога, а запасов хлебных к нам из Руси никогда не бывало… Кормит нас, молодцов, царь небесный в степи своею милостью, зверем диким да морскою рыбою… Так питаемся подле моря Синего. А серебро и золото у вас за морем находим».

Свой ответ казаки закончили полной уверенностью в своей победе. «Потерять вам под Азовом своих турецких голов многие тысячи, а не взять вам его из рук наших казачьих до веку!» Но, чувствуя безысходность своего положения в грядущем, завершали пророчески: «Разве уж, отняв у нас, холопей своих, государь наш царь и великий князь Михайло Феодорович, всея Руси самодержец, вас, собак, им пожалует. Тогда уж по-прежнему ваш будет. На то его воля государева!»

Первыми на приступ крепости двинулись немецкие полки, 6000 солдат. За ними вплотную шли 150 тысяч янычар. Они стали рубить топорами башни и укрепления, приставлять лестницы, карабкаться на стены. Казаки метким огнем орудий и ружейными залпами успешно отбили первый приступ, но штурм продолжался до темноты. В первый день под стенами Азова полегло 23 тысячи янычар и почти все немецкие полки. Едва рассвело, турки прислали толмача, просили выдать тела погибших янычар, обещая за каждую голову по золотому червонцу.

Донцы засмеялись, ответили янычарским пашам:

— Не продаем мы никогда трупов вражеских, но дорога нам слава вечная. Это вам от нас, из Азова-го-рода, игрушка первая. Пока мы, молодцы, ружья свои только прочистили. Всем вам, басурманам, от нас так будет! Иным вас потчевать нечем!

Турки начали вести подкопы, возводить вокруг крепостных стен земляной вал. На вершине вала установили сотни осадных орудий, прямой наводкой 130 осадных орудий открыли бешеную пальбу по городу. Заполыхали склады и укрытия, жилища казаков и церкви. Все до единой церкви разрушили турки. Осталась целехонькой только одна лишь церковь Николина, да и то наполовину, потому что стояла под горой на склоне к Донцу. И второй приступ отбили казаки. На своих подворьях вырыли ямы для укрытия, соорудили просторные подземные палаты. Каждый день посылал Ибрагим-паша на штурм крепости по 10 тысяч янычар и в помощь им несметные полки татар, ногайцев, кабардинцев. Все атаки отбили казаки. Мало того, сами сделали внезапную ночную вылазку, перебили не одну тысячу врагов, захватили орудия. Изловчившись, турки решили сделать подкопы под крепость, взорвать казацкие укрепления, задавить их своей несметной силой, ворвавшись в крепость. Но казаки перехитрили янычар, еще раньше провели свои подкопы во вражеский стан. В прорытые 28 потайных ходов заложили донцы бочки с порохом и взорвали «…и разорвало тут их порохом многие тысячи». С того дня поостыли, перестали мудрить турки и делать подкопы, поняли, что казаков им не перехитрить.

Испробовали неприятели огненные ядра и «всякие немецкие хитрости». Немало от того полегло казаков, а янычары стали штурмовать крепость и днем и ночью, без роздыху. В это самое время подоспела помощь. С Дона прорвались 1000 братьев-казаков с провизией и боевыми припасами на юрких казацких челнах. Спустя месяц из Черкасска прорвался еще один отряд в 2000 казаков. Тогда турки перегородили Дон частоколом свай, а казачья ватага не сдавалась.

Вскоре наступила осень, похолодало, татарские кони остались без корма, и крымский хан увел свою конницу. Вслед за ним, не добившись успеха, погрузились на суда и отправились восвояси турецкие войска. На поле брани оставили они 50 тысяч соплеменников. 93 дня и 93 ночи сдерживали натиск врага донские казаки, но и у них полегло 6000 храбрецов. Остальные были сплошь раненые да калеки.

Привели в порядок казаки крепостные укрепления, отстроили кое-как свои дома, перевязали раны, стали размышлять, как дальше жить.

Атаман Осип Петров собрал на Дону большой сход, Круг казачий. Дымили трубками старые казаки, чесали затылки, кто помоложе.

—    Спровадили султана турецкого честь по чести!

—    Небось нынче сечет головы своим пашам за позорные действа!

— Не скоро соберутся к нам гости пожаловать! Старики качали головами, раскуривая трубки.

—    У басурман сила несметная, у каждого гарем, по десятку женок, плодовиты турки!

—    Мало того, сколь стран под владычеством османским!

—    Султану тьму войск собрать раз плюнуть!

Долго судачили донцы и пришли к одному мнению — без подмоги из Москвы следующую осаду им не выдержать. А по слухам, султан грозится прислать еще большее войско. Порешили послать гонцов в Белокаменную, просить царя о подмоге.

В конце октября 1642 года в Москву прибыла депутация от донских казаков — атаман Наум Васильев, есаул Федор Иванов, а с ними 24 человека.

Принял царь атамана, и тот передал ему просьбу Круга донских казаков. «Просим мы его, сидевшие в Азове, и те, кто по Дону живет в городках, чтоб велел он принять из рук наших свою государеву вотчину — Азов-город, ради образов светлых Предтечи и Ни-колина, ради всего, что им, светам нашим, угодно тут. Тем Азовом-городом защитит он, государь, всю Украину свою, не будет войны от татар вовек, как сядут наши в Азове-городе». А надобно казакам «для сидения осадного 10 тысяч людей, 50 тысяч пудов всяких припасов, 20 тысяч пудов пороха, 10 тысяч мушкетов, а денег на все то надобно 221 тысячу рублей». Созвал царь Земский собор. Недолго судили-рядили земцы и решили, что не стоит затевать войну с султаном, царь «велел донским атаманам и казакам Азов-город покинуть».

Удрученные казаки разрушили крепость, срыли город до основания и ушли на Дон. Спустя два года царский престол занял Алексей Михайлович.

Новый царь оказался смышленей своего отца, к морскому делу неравнодушен. И здесь вскоре сыскался ему в этом новом для династии деле добрый помощник.

Псковский городовой дворянин из захудалых помещиков Афанасий Ордин-Нащокин приглянулся царю Алексею Михайловичу в первые же годы его правления. Второй по счету царь из рода Романовых правил не только «заведенным порядком и государевой волей», как было прежде. Алексей Михайлович сразу стал присматривать среди окружения людей умных, прозорливых. Однако промеж родовитого московского боярства таких лиц в то время было не сыскать днем с огнем.

Наделенный недюжинным умом, псковитянин с детства штудировал математику, знал латинский, немецкий, польский. Поневоле с юных лет сталкивался он с иноземцами-купцами, дельцами, польскими людьми. Проявил себя еще при Михаиле Романове, улаживая пограничные ссоры со Швецией, ездил в Молдавию. Скоро призвал его на службу и новый царь.

Первый и довольно долгий военный раздор Алексей Михайлович по воцарении затеял с поляками из-за Правобережной Малороссии.

Не прерывая войны с Польшей, он сделал попытку вернуть захваченные Швецией земли на берегах Балтики. Но за двумя зайцами не угонишься…

Летом 1656 года из Полоцка отправилось царское войско на стругах вниз по Западной Двине. Крепость Двинск сдалась после первого приступа. Через две недели отряд боярина Стрешнева без особого сопротивления занял Кукейнос. Войска вскоре начали осаду Риги, главной цитадели на пути к морю.

В Кукейносе же царь посадил воеводой Ордин-На-щокина:

— Осмотрись помаленьку и начинай сторожевые суда ладить, к морю пойдем, к Варяжскому. Нам бы только Ригу полонить.

Прежде всего Нащокину пришлось наводить порядок в Кукейносе. Горожане присягнули безропотно на верность московскому царю, а вошедшие в город казаки по привычке начали грабить мирное население. Трудно приходилось воеводе, но справедливость для него была превыше всего. «Лучше бы я на себе раны видел, — писал он царю, — только бы невинные люди такой крови не терпели; лучше бы согласился я быть в заточении необратном, только бы не жить здесь и не видать над людьми таких злых бед».

Жизнь в городе налаживалась, и Нащокин спешно начал строить флотилию судов. Десятки морских галер покачивались через полгода на волнах Западной Двины. Воевода между тем управлял вскоре всей Ливонией, не забывая и своей заветной цели — Балтийского моря. Для этого надо было победить шведов. И галеры стояли наготове, ожидая приказа. Но царь осенью, не добившись успеха, снял осаду Риги, а потом решил просить замирения со шведами.

— Ни к чему это, государь, — смело возражал ему Нащокин, — надобно мириться с поляками. Вместе с Речью Посполитой, Данией и Бранденбургом одолеть бы шведов и завладеть бы морем.

Царь не соглашался, поляки, мол, Малороссию не признают за нами.

Для Нащокина намного важнее казалось установить общение и торговлю с Европой.

— Покуда Бог с ней, с Малороссией, — увещевал он царя Алексея, — ихние казаки то и дело изменяют нам, как тот же Богдан Хмельницкий. Так стоят ли они того, чтобы стоять за них, поменяв на Балтийский берег?

Царь понимал, что море нужно, и писал Нащокину грамоту на переговоры: «Промышляй всякими мерами, чтобы выговорить у шведов в нашу сторону в Ниештанце и под Нарвой корабельные пристани, на реке Неве город Орешек да на реке Двине город Кукейнос». Но в союз с Польшей вступать наотрез отказался.

А среди шведов простаков не оказалось. Видели они, что русский царь повязан войной с Речью Посполитой, да и силы у него понемногу тают… В конце концов пришлось покинуть русским войскам отвоеванные отчие места. Кровью обливалось сердце при виде полыхающих у берегов Западной Двины десятков судов сторожевой флотилии. Поневоле выпало уничтожить сотворенное своими руками. И на этот раз ворота к морю, а значит, в Европу, оказались наглухо закрытыми…

Царь продолжал воевать с Речью Посполитой, и конца войны не было видно, хотя оба соперника едва дышали. Тринадцать лет бились русские и поляки за право опекать Правобережную Украину и Белоруссию. «Москва и Польша, казалось, готовы были выпить у друг друга последние капли крови». Грозный общий враг — турецкий султан — наконец-то их отрезвил.

Почетному миру с Польшей зимой 1667 года Москва обязана дипломатическому искусству Ордин-Нащо-кина, у которого «о государевом деле сердце болело». Алексей Михайлович пожаловал его в бояре и определил начальником Посольского приказа. Московские бояре, околопрестольная братия, приняли в штыки худородного дворянина из провинции. Превосходил он умных бояр умом, образованностью и широтой взглядов на жизнь. С молодых лет Афанасий приглядывался к иноземным заведениям, сравнивал с московскими и давно решил многое делать «с примеру сторонних чужих земель».

В новой должности довелось Афанасию опять взяться за морское дело.

Одной из важных функций Посольского приказа считал он развитие торговых связей с ближними и дальними странами. Имея в виду будущую торговлю, снарядил посольства в Испанию, Францию, Венецию, Голландию, Бухару, Хиву и даже в далекую неведомую Индию.

— Русские люди, великий государь, в торговле слабы, — докладывал Нащокин царю, — друг дружки не держатся, иноземцам во всем уступают. Царь невесело согласился:

—   Что поделаешь, Афанасий, такие мы уродились.

—   Исправлять сие потребно, государь. Сочинил я, к примеру, устав новоторговый, всяк купец должен быть добрым хозяином. На пользу государства купецкие дела направлять надобно.

Алексей Михайлович добродушно поглядывал на собеседника: «Многие бояре косятся на Афанасия, а он-то печется о деле».

—   Што еще у тебя?

—   Нынче, государь, по твоему повелению завели мы торговлю с Персидскою компанией, и жалована тобою им грамота, по которой призваны мы оберегать торговый путь по Волге и морю Хвалынскому. На то потребно суда ладить.

—   Помню, Афанасий, ты на Двине споро суда ладил. Издавна у нас в Дединове доброе строение велось, тебе и ведать сим делом.

—   Слушаюсь, государь, и повинуюсь.

—   Да расспроси умельцев дединовских, нет ли среди них оных мастеров, которые в Нижнем ладили корабль «Фредерик». А других мастеров голанских выписать через Сведена, ты ведаешь оного.

—   Сие, государь, мудро тобой сказано. В Кукейносе у меня морские суда ладили плотники дединовские, они сгодятся. Ныне же корабль поболее сооружать станем. Мастеровых умельцев голанских да матросов со шкипером призывать на службу неминуемо…

Не прошло и недели, 19 июня 1667 года состоялся царский указ:

«Великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович, всея Великия и Малыя и Белыя России самодержец, указал для посылки из Астрахани на Хвалынское море делать корабли в Коломенском уезде в селе Дединове, и то корабельное дело ведать в приказе Новгороцкие Чети боярину Офонасью Ловрентьевичу Ордину-Нащокину, да думным диякам Герасиму Дохтурову, да Лукьяну Голосову, да дияку Ефимову Юрьеву».

Сельцо Дединово, в четыре сотни дворов, неподалеку от Коломны, вниз по Оке, по левому ее берегу протянулось верст на пять. Издавна промышляли здесь рыбой, извозом хлеба, соли, пеньки. С верховья и с низу Волги переваливали грузы на пути в Москву. Отсюда и пошло то неизменное на века строение лодок, стругов, что прозывались иногда «коломенками». Облюбовал это насиженное судодельцами место и Ордин-Нащокин. По душе пришлась ему и незатейливая верфь в Дединове, и умельцы корабельные — плотники. По прежнему опыту на Двине Афанасий ведал, с чего начинать.

Летнее время было дорого, уходили дни быстро, безвозвратно, как вода утекала в Оке.

— Наперво, государь, определиться надобно с корабелыциками мастеровыми для строения судов. Ты указывал полковника Буковена, то сделано, а Сведена в посылку отправляем в Голландию, других мастеровых да корабельных людей нанимать.

Алексей Михайлович согласно кивнул головой: «Молодец Афанасий, в долгий ящик не откладывает дело ».

— Другое, государь, — без спешки, но напористо продолжал Нащокин, — без промедления посылать людей надобно для сыска корабельного леса, оный корень всего дела.

Царь уважал в молодом боярине хватку и деловитость.

—   Заготовь указ, Афанасий.

—   Указ сподобен, государь великий.

Из указа царя Алексея Михайловича: «Лета 1667 г., июля в 15 день, по государеву цареву и великого князя Алексея Михайловича, всея Великой и Малой и Белой России самодержца, указу подьячему Савину Яковлеву. Ехати ему в Вяземский уезд на Угру-реку, а из Вязьмы ехать ему в Коломенский уезд в Дединово и в иные места для того: в нынешнем во 1667 году, указал великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович, послал в те места иноземцев полковника Корнилиуса фон Буковена да мастеровых людей Ламберта Гелта с товарищи, 4 чел., для досмотру всякого лесу на судовое дело, те леса переписать и тутошних волостных жителей расспросить, в котором месте тот лес от Угры и от Оки-реки? и сколько верст будет Угрою и Окою реками до Волги-реки? и в стругах ли или плотами гнать, и не будет ли где тому лесу водою на мелях До Волги какого задержания и государеву судовому делу мотчанья? и взять ему у тех людей сказки за руками. А переписав все подлинно, ехать ему с теми иноземцами к Москве и, приехав, явитца, и роспись и сказки подать в приказе Новгородские четверти, боярину Афанасию Лаврентьевичу Ордину-Нащокину».

Закипела работа в древнем сельце Дединове. Впервые на русских стапелях заложили военный трехмачтовый корабль по европейскому стандарту, вооружили 22 пушками и нарекли гордым именем «Орел». Спустили «Орла» на воду, и летом 1669 года отправился этот корабль вниз по Волге, в Астрахань. Однако море так и не испытало на пригодность к водной стихии первенца русских судостроителей. В те времена атаман Стенька Разин с ватагой казаков захватил «Орла», экипаж разбежался кто куда, а корабль закончил свой век у причала.

К Южным морям россияне прокладывали стезю по царскому велению. А в ту же пору на далеком Севере, по Ледовитому океану, на свой страх, ежечасно рискуя жизнью, отважный казацкий сотник Семен Дежнев с 25-ю товарищами-казаками отыскивал водные пути вокруг Азиатского материка в Китай. Нехотя раскрывал свои тайны пришельцам Ледовитый океан. Шесть кочей, парусных мореходных судов, со спутниками Дежнева сгинули в штормовых волнах океана. Раздвигая плавающие льдины, двигаясь вдоль берега, коч под командой Дежнева летом 1648 года обогнул Чукотку, вышел в Тихий океан и тем отделил Азию от Америки. Отважные первопроходцы зазимовали в устье реки Анадырь. Почти столетие пылилось донесение Дежнева в Иркутском архиве, пока увидело свет…

* * *

Не все задуманное успел претворить в жизнь царь Алексей Михайлович. И все же «намеренное и начатое корабельное строение от царя Алексея, — возгласил архипастырь Феофан Прокопович1 , — не допустил к совершению неведомый Божий совет, но сыну его величества Петру Первому судил быти автором дела сего».

В юные годы, пообщавшись с ботиком на Просяном пруду. в Москве, молодой царь ощутил всю романтику морского дела и пристрастился к нему на всю жизнь. Уже в те годы, осознав значимость морских рубежей для державы, переступая со ступеньки на ступеньку, начал созидать морскую мощь России.

Первым шагом построил флотилию на Плещеевом озере в Переяславле-Залесском, потом направился в Архангельск, впервые под парусами вышел в Баренцево море, выстоял в схватке с океанской волной. Лето кончилось, Белое море укрылось льдом, как быть? На Юг обратился взор Петра. Там, в теплых морях, бороздят пути-дороги суда круглый год. В 1695 году Петр I двинул войска к Азову. Оказалось, что взять приморскую крепость без флота немыслимо — туркам безраздельно принадлежали морские подступы к Азову, все припасы и войска неприятель доставлял беспрепятственно.

«Морским судам быть!» — провозгласил Петр I, и началась титаническая работа русских людей, создавших морскую мощь России. Минуло десятилетие, и над Азовским морем запестрели Андреевские стяги первенцев русского Военно-морского флота. Затем, после многолетней схватки со шведами, российский флот вышел на просторы Балтики.

Благое дело задумал Петр I, штурмовать Константинополь, чтобы полностью овладеть свободой выхода в Средиземноморье.

Двинувшись с войсками к Пруту, послал генерал-адмирала Федора Апраксина командовать Азовской флотилией, наказал ему:

— Заедешь в Воронеж и Тавров, спускай на воду все, что сможешь, плыви к Азову. Будешь там верховодом на флоте и во всем крае.

Указ об этом вышел давно: «1710 год, февраля 6 дня В. Г. указал город Азов с принадлежащими городами, всякими делами ведать адмиралу, генералу и губернатору азовскому и тайному советнику и президенту Адмиралтейства графу Федору Матвеевичу Апраксину с товарищи, и те дела из разряду отослать в приказ адмиралтейских дел, а в Азов к Ивану Толстому о том послать его В. Г. грамоту…»

Апраксин покачал головой: «Опять морока, разве поспеешь? »

— Возьмешь Крюйса, капитанов Беринга, Шельтинга, других сноровистых. Весной почнешь действовать против турок водою и сухим путем, как говорено и как Бог велит…

Перед отъездом Апраксина в Адмиралтействе появился Федор Салтыков2 . Один адмирал знал, что царь направляет его инкогнито за границу закупать корабли для флота…

За плотно прикрытой дверью Апраксин по-отечески вразумлял:

— Мотри, тезка, великое дело тебе государь вручил. Остерегайся мошенников, деньгой казенной не швыряйся. Ежели худо станет, отпиши. — Положил руку на плечо: — Поезжай с Богом.

Расставаясь, ни тот ни другой не предполагали, что судьба больше не сведет их вместе…

Прибыв в Тавров, Апраксин ужаснулся. Наступила пора половодья, а блоки стапелей на верфях Воронежа и ниже с построенными кораблями сиротливо торчали на берегу в десятках метров от уреза воды.

— Нынче Дон-батюшка осерчал, не хочет пускать кораблики в море, — разводил руками адмиралтейский мастер.

Апраксин чесал затылок: «Чем воевать с турками? Прошлым годом старые кораблики сожгли, а новых не станется».

Как гигантские истуканы, замерзли на берегу вось-мидесятипушечные корабли. Жаль было угробленного времени, денег и сил.

— Что поделаешь, — насупившись, отводил душу Апраксин в разговоре с Крюйсом, — не все в нашей воле. Хотя государь и гневается на меня, но совесть моя чиста…

Неторопливо прохаживались они вдоль пристани, где ошвартовались две новые шнявы3 , шесть скампа-вей Поодаль, на стремнине, покачивались на якорях два недостроенных линейных корабля.

— Отъеду я в Таганрог, — продолжал Апраксин, — там кораблики настропалю, к Азову подамся. Кубанские татары, не дай Бог, нахлынут. Впрочем, там комендант надежный, полтавский генерал Келин. Комплектуй кораблики и спускайся к морю. Не ровен час, турки объявятся.

Две недели Крюйс с капитанами собирали экипажи из рекрутов. Разводили испуганных новобранцев по палубам, боцмана линьками загоняли их на ванты, заставляли карабкаться на салинги и марсы, разбегаться по реям. Тряслись руки, дрожали колени. Кто-то падал, зашибался. На якорях, в тихой заводи кое-что получалось.

Пока держалась вешняя вода, Крюйс повел небольшой отряд к Азову. В июне на рейде Таганрога Апраксин с тоской осматривал суда.

—   Срам какой-то, — бурчал он, — с дюжиной таких корабликов токмо и обороняться от турок, отстоять завоеванное.

—   Не плошай, господин адмирал, — успокаивал Крюйс, — у нас в резерве лихие казаки на лодках. Дай мне побольше мушкетов.

Апраксин уехал в Азов, а Крюйс выслал в дозор две бригантины и десяток казацких лодок…

После полудня 2 июля разомлевшего от жары Крюйса поднял с койки раскат пушечных сигналов с корабля. На его палубе стоял прибывший накануне Апраксин.

В гавань неслись казацкие гички, поодаль, не спе-ша. под веслами с обвисшими парусами, втягивались бригантины. Вдали на взморье, лениво шевеля парусами, один за другим, медленно выплывали турецкие корабли.

— Тридцать два вымпела. — Апраксин протянул подзорную трубу Крюйсу. — Собрались-таки, окаянные, супротив нас. Полторы дюжины линейных кораблей и дюжина галер. — Апраксин окинул взглядом небосвод: голубая лазурь без единого облачка. — Авось Господь Бог поможет. Ветра покуда не предвидится.

Две недели безветрия пропали относительно спокойно. Турки явно не спешили, выжидали, но казаки не выдержали. Заметив как-то утром отбившуюся фелюгу5 турок, бесшумно выскочили из засады в камышах и захватили первую добычу.

Турецкий капудан-паша все же решился проверить русскую оборону. На рассвете его галеры подкрались к внешнему рейду Таганрога. Продвигались ощупью, фарватера турки не знали.

Но Апраксин давно наблюдал за каждым движением неприятеля. Утром посвежело, наконец-то потянуло с верховьев Дона.

— Вызвать командиров, — распорядился Апраксин. Прямо на палубе, у трапа, начался короткий совет. Спустя полчаса навстречу туркам, набирая ход, двинулся пятидесятипушечный корабль под командой Кргойса и с ним три шнявы. Турецкие галеры не стали испытывать судьбу. Развернулись на обратный курс, удрали в море. Отошли к горизонту. Капудан-паша продолжал выжидать, осторожничал. Еще неизвестно, сколько вымпелов в Азове. Вдруг ударят с тыла. Пока же у него одна цель — задержать русских у Таганрога. Турецкая эскадра подошла ближе к берегу, с кораблей спустили шлюпки, готовили десант. Цепко следили за малейшими движениями противника сигнальные матросы, вахтенные офицеры на русских кораблях. Апраксин предупреждал каждый маневр неприятеля, замаскировал на берегу войска, батареи.

Не успели турки ступить на берег, шквал картечи обрушился на них из укрытых кустарником пушек. Выскочила пехота с примкнутыми штыками, ударили лихие казаки.

Поспешили янычары на корабли, оставляя убитых. Эскадра турок отошла в море.

Апраксин, наблюдая за их маневром, кивнул Крюйсу:

— Бери пять вымпелов и припугни турок. Токмо далеко не суйся, но дай им знать нашу прежнюю хватку.

Турецкая эскадра, не ввязываясь в бой, ушла далеко за горизонт, и неделю турки не приближались к берегам.

Неожиданно рано утром Апраксина разбудила пушечная стрельба. Выскочив на палубу, он нахмурился. Издали, распустив паруса, приближалась турецкая эскадра. Пушки палили беспрерывно, но ядра не вспенивали воду.

— Холостыми палят, — хмуро проговорил Апраксин, — не к добру это.

Отделившись от эскадры, в гавань медленно, выдвинув белый флаг, входила турецкая галера под вымпелом капудан-паши.

Подобрав полы халата, ловко поднялся по трапу корабля Апраксина капудан-паша. Лоснившееся от загара лицо турецкого флагмана сияло открытой улыбкой. Казалось, он спешит кинуться в объятья своего недавнего врага… «С чего бы это?» — недобро захолодело вдруг внутри у Апраксина.

— Мой достопочтенный адмирал, — после взаимных приветствий без обиняков начал разговор гость через толмача. Он вынул сверток бумаги и протянул Апраксину. — Только что я получил фирман. Наш султан и ваш царь заключили мир. Война закончена без пролития крови. — С лица турка не сходила улыбка, но в глазах таилось затаенное торжество. Он вдруг поднял обе руки и обвел ими вокруг, кивнул на побережье, повернулся в сторону далекого Азова. — Теперь и навсегда все это принадлежит высокочтимому султану.

Недоумевающий Апраксин развернул лист. Как в тумане вчитывался он в полученное известие. «Возвратить туркам Азов, уничтожить крепости в Таганроге, Каменном затоне, Самаре, уничтожить все корабли флота…»

Подняв голову, смотрел пустым взором мимо улыбающегося капудан-паши. «Што стряслось-то? Одним махом все труды насмарку? Ножом по живому телу! Кровушки-то сколько пролито, живота положено!» Протянул фирман турку.

— Мне не ведомо сие. Покуда от государя приказ не поступит, действий никаких предпринимать не стану. — Кивнул головой, разговор, мол, окончен.

Согнав улыбку, так же ловко подхватив полы халата, капудан-паша быстро спустился по трапу, явно недовольный приемом.

Глядя вслед удаляющейся шлюпке, Апраксин вдруг подумал о Петре: «Воевал бы у моря, как Доси-фей завещал. А то ринулся очертя голову в омут. — Запершило в горле, закашлялся. — А ежели сие все правда?..»

На этот раз обыкновенно осторожный царь промахнулся, забыв поговорку: «Не ставь неприятеля овцою, ставь его волком».

Битва с турками в излучине Прута могла бы привести и к успеху русских войск. Но, не зная всех сил неприятеля и опасаясь разгрома, Петр боялся рисковать. К тому же он больше прислушивался к Шафирову и Екатерине Алексеевне, чем к генералам.

По мирному договору царское войско покинуло место битвы с оружием, развернутыми знаменами. Под грохот барабанов… Как и водится у азиатов, турки взяли заложников: Шафирова и сына фельдмаршала, генерала Шереметева, чтобы заставить царя до конца выполнить обязательства. Царь, покинув армию, отправился с женой в Варшаву, а Апраксину послал весточку, где изливал душу: «Хотя я николи б хотел к вам писать о такой материи, а которой принужден ныне есмь, однако ж, понеже так воля Божия благословила и грехи христианские не допустили… и тако тот смертный пир сим окончился, которое хотя и не без печали есть, лишиться сих мест, где столько труда и убытков положено, но однако ж чаю сим лишением другой стороне великое подкрепление, которое несравнительною прибылью нам есть».

Письмо несколько успокоило душу: Петр, сглаживая свои промашки, старался приглушить их конкретным делом, вселить надежду в Апраксина.

— Мудро государь рассуждает, — сказал тот Крюй-су, — теперича у нас единая забота, шведа побить до конца, флот Балтийский крепить. Давай-ка, вице-адмирал, поторапливайся, уводи кораблики, которые можно, да поезжай на эскадру в Петербург.

С болью в сердце уничтожали они корабли — разбирали, сжигали, некоторые ценные, как «Предистина-ция», «Ласточка», продавали туркам за десятки тысяч червонцев.

Добротные галеры Крюйс повел по Дону в Черкассы.

После нового года Апраксин передал туркам Азов, спустя месяц взорвал крепость Таганрог.

Так прискорбно для России завершилось второе взятие Азова, ключевой крепости к южным морям…

Не в пример этому невезению на Севере молодой флот России одержал верх над шведским флотом, имевшим вековые традиции. Победы Балтийского флота при Гангуте и у Гренгама были решающим вкладом в успешный исход многолетней войны с заморским противником.

Адмирал Петр Романов не почивал на лаврах, предпринял Персидский поход. Россия стала господствующей державой на Каспии. В ту же пору готовил Петр I экспедицию на Мадагаскар, снаряжал вояж на Тихий океан «обыскивать берегов американских».

И все эти годы единственного в истории русского императора-флотоводца не покидала дума о возвращении Азова и выходе на берега Черного моря…

* * *

Менялись владельцы российского трона, но никого из них и в мыслях не заботили интересы державы.

Десять лет спустя, в царствование Анны Иоаннов-ны, первый кабинет-министр, протеже Петра Великого, обрусевший вестфалец Андрей Остерман как-никак, а не позабыл прошлые обиды на турок. Еще во времена короткого царствования малолетнего Петра II, после кончины Федора Апраксина, он стал заведовать морскими делами. Помогало прежнее его состояние при особе вице-адмирала Крюйса, который, собственно, и вызвал Остермана из далекой Вестфалии в Россию. Остерман председательствовал в «Воинской комиссии для рассмотрения и приведения в добрый и надлежащий порядок флота, адмиралтейств и всего, что к тому принадлежит».

Утихомирив польскую шляхту на севере, Остерман решил испытать фортуну на южных берегах. Благо, он получил обнадеживающее донесение из Константинополя от посланника Алексея Вешнякова. «Страх перед турками держится одним преданием. Теперь турки совершенно другие, чем были прежде. Все как будто предчувствуют конец своей беззаконной власти, и да сподобит всевышний Ваше Величество ее искоренить». Зачитав вести от Вешнякова, Остерману не стоило больших усилий, чтобы склонить императрицу Анну Иоанновну на свою сторону.

Остерман пригласил генерал-фельдмаршала Бур-харда фон Миниха и адмирала Головина. Первый верховодил Военной коллегией, второй председательствовал в Адмиралтейств-коллегий.

— Ныне обстоятельства располагают к возврату державы нашей на берега Черного моря, — испытующе глядя на Миниха и Головина, степенно начал, как обычно, не спеша, с расстановкой Остерман.

«Видимо, войну султану объявим», — обрадовался в душе Миних, которому давно грезился жезл генералиссимуса.

Но первый кабинет-министр разочаровал его:

— Первым делом, полагаю, надобно двинуть полки генерала Леонтьева в Крым. Войну Порте объявлять покуда не станем, отговоримся, мол, хана крымского проучить надобно.

Миних самодовольно ухмыльнулся:

— Туркам все одно войну объявим. Мы теперь в силе. Глядишь, Константинополь отхватим.

Остерман перевел взгляд на Головина.

— Тебе ведомо, Змаевич на Дону изготовил пушечных прамов6 полсотни и галер столько же. В Брянске для подмоги на Днепре и у моря на верфях замешкались. Надобно там теребить Дмитриева.

Остерман, как всегда, непроницаемо хранил безразличие на лице, но все же едва заметно улыбнулся краешком губ.

— Начнем штурм Азова, тогда и войну объявим Порте. А там, с Божьей помощью, и Черное море у басурман отвоюем.

* * *

Понт Эвксинский, как звали Черное море древние римляне, издавна служил связующей акваторией для торговых связей и ареной борьбы народов.

Во времена Рюрика киевский князь Олег воевал на судах Царьград, Константинополь, столицу Византии. Нашествие османских турок навсегда отрезало этот благодатный край от европейских стран. Но поскольку Стамбул, так турки назвали Константинополь, лежал на важнейших торговых путях, между Европой и Азией и здесь пребывал турецкий султан, все европейские державы посылали сюда своих лучших дипломатов.

Отправляя к султану Ивана Неплюева, Петр I сохранил за ним все привилегии морского офицера.

Вначале за успехи пожаловал чином капитана первого ранга. Апраксин чтил заветы Великого Петра, Неплюев стал при нем капитаном-командором, а затем и шаутбенахтом, то есть контр-адмиралом. Того ни прежде, ни после Неплюева не случалось в дипломатических апартаментах Коллегии иностранных дел.

В прошлом, 1735 году Неплюев стал прибаливать и запросил отзыв для лечения. Вместо него резидентом назначили Алексея Вешнякова.

Передавая ему дела, Неплюев вводил Вешнякова в курс дела:

— Послы Швеции да Франции испокон, сколь помню, ужами вьются перед турками, дабы нас, россиян, отсель выжить. Более того, ночью спят и во сне видят, как бы подлость нам какую свершить. Натравливают султанских чинов, визиря да рейс-эфенди супротив нас, дабы те всякие подлости в уши султану нашептывали.

Неплюев долго, не один день терпеливо объяснял тонкости интриг, заводимых недругами России.

— Им што, втравить султана супротив нас в войну, а самим, хоть бы тем же шведам, позариться на наши Северные земли. Когда в Польше свара заварилась с Лещинским, шведы да французы каждодневно науськивали турок супротив нас.

Вешняков хорошо помнил и знал всю подоплеку этих интриг по переписке с Коллегией иностранных дел, где он тогда служил.

— Особо, Алексей Андреевич, опасайся происков Вильнева, француза. Он воду мутит каждый год. Сам ведаешь, крымский хан за Кабарду вступился, калмыков возбуждает против нас, а Вильнев все прошлые лета подстрекал рейс-эфенди7 . Покуда Лещинский из Данцига не сбежал, Вильнев только и мечтал, как бы турки войной на нас пошли.

Прощаясь, Неплюев кивнул в сторону южной окраины. Где-то там, среди минаретов, высились крепостные стены Едикуле, мрачного Семибашенного замка.

— Меня-то беда миновала, в Едикуле не привелось отсиживаться, как графу Толстому, Шафирову да Шереметеву, генералу. Гляди, остерегайся, но и не падай духом, ежели беда какая приключится. Россия о тебе помнить будет, завсегда вызволит.

На исходе осени обширная бухта Золотого Рога особенно живописна. Над зеркальной гладью носятся неугомонные чайки, чиркая крыльями по воде. Вдоль длинных причалов торгового порта Галаты выстраиваются сотни больших и малых судов из дальних морей и океанов. Венецианцы, испанцы, французы и генуэзцы — кого только не встретишь на пристанях и в торговых рядах! Изредка, словно диковинки, мелькают и русские купцы, потеющие в засаленных кафтанах.

Прохаживаясь вдоль бесконечно длинных торговых рядов, резидент Вешняков воочию убеждался, как наживаются на торговле и султанские таможенники, и левантийские, греческие, генуэзские и прочие купцы.

Такие прогулки Вешняков совершал обычно с утра, а, отдохнув в послеобеденное время, ближе к вечеру отправлялся коротать время в гости к австрийскому посланнику.

В последнее время его все чаще вызывают в Порту, и встревоженный рейс-эфенди в очередной раз высказывает тревогу о походе русских войск в Крым. Приходится каждый раз ловчить, изворачиваться, ссылаться, что крымский хан нарушает границы России, и к тому же он не является подданным султана, а лишь его союзник.

Каждый такой визит Вешняков вынужден обставлять для ублажения турок подарками. Для рейс-эфенди обязательно пару-другую соболей, для чиновников рангом пониже и подарки поскромнее.

Быстро промелькнули для Вешнякова первые месяцы в Стамбуле. Ранней весной нагрянула беда, которую предвидел Неплюев. В первых числах апреля во дворе русского посланника появился турецкий чиновник. Без обычных церемонных поклонов он сухо передал секретарю посольства приглашение для резидента.

— Великий визирь ожидать будет его в Диване8 . Когда чиновник скрылся, встревоженный секретарь направился к Вешнякову.

— Сие неспроста, Алексей Андреич, — за многие годы старый служака до тонкостей знал обычаи и нравы турецкого этикета. — Положено вас в Порте принимать, а Диван означает принижение.

Слушая секретаря, Вешняков думал о другом. Вчера прискакал запыленный гайдук из Киева, привез срочный пакет. В последнее время, каждый раз распечатывая почту из Петербурга, Вешняков ловил себя на мысли, что наконец-то все определится. Это ожидаемая резидентом нота с объявлением войны. Вчера это волнение улеглось разом и как-то полегчало на душе. В конверте оказалась та самая бумага.

Теперь Вешняков мог лишь гадать, известно ли о ноте великому визирю. Так или иначе — семь бед, один ответ. Присланную бумагу вручать надо сегодня.

— Мне ведома причина, — просто ответил Вешняков секретарю, — ты наряди-ка со мной переводчика и канцеляриста. Сам оставайся здесь. Вскрой все архивы, все, что тайное и не должно туркам попасть в руки, предай огню. Нынче я передам визирю весточку о войне с турками.

Соблюдая все церемонии, в сопровождении гофмейстера, чауш-паши, переступил Вешняков порог большого зада Дивана. Вдоль стен сидели на шелковых подушках министры, щеголяя друг перед другом богатством тюрбанов и сверкающими алмазами и сапфирами на кольцах, унизывающими пальцы.

Как обычно, великий визирь сидел в углу на расшитой золотом софе.

Не успел Вешняков развернуть ноту и с поклоном передать ее визирю, как тот движением руки остановил его и что-то резко произнес по-турецки.

— Он говорит, что вы все время его обманывали, русские лживы, и сейчас, когда вы опять будете его одурачивать, русские полки штурмуют Азов и вступают на земли Крыма.

Выслушав переводчика, побледневший Вешняков молча, с поклоном протянул визирю ноту.

Тот небрежно вырвал ее из рук резидента и, не глядя, передал толмачу. Когда тот зачитал главное, о чем шла речь, о войне, визирь вскочил и, гневно раздувая ноздри, гортанно закричал, указывая рукой на дверь.

Вешняков правильно истолковал красноречивый жест визиря и, пятясь, вышел из зала. Вслед ему неслись крики, которые он понимал без перевода:

— Аллах да покарает неверных!

В приемной зале чауш-паша загородил дорогу и бесцеремонно протянул руку в сторону:

— Вам придется подождать здесь указания высоко чтимого султана о вашей дальнейшей судьбе.

Решение султана объявили вечером, перед заходом солнца.

С этой ночи потянулись долгие месяцы томительного пребывания Вешнякова в сырых подземельях Семи-башенного замка.

* * *

Гнев великого визиря объяснялся просто. В эту кампанию 1736 года русские полки безусловно брали верх над турками.

Корпус фельдмаршала Петра Ласси наглухо обложил гарнизон Азова, с моря доступ к крепости преградили суда Донской флотилии контр-адмирала Петра Бредаля. Турецкие линейные корабли, фрегаты и галеры с помощью и припасами маячили на горизонте. Мелководье мешало войти им в устье Дона. Перегружать подмогу на мелкие гребные суда турецкий адмирал не решался. Разведка донесла, что на подходе к устью ощетинились на судах три сотни орудий русской флотилии. Вступать с ними в схватку мелким судам было бессмысленно.

Целый месяц ожидал в раздумье капудан-паша в роли безучастного зрителя и в конце концов, несолоно хлебавши, увел турецкую эскадру.

Потери оказались мизерными.

В середине июня Азов капитулировал. Войска потеряли менее двухсот человек убитыми, флотилия Бреде-ля — два десятка.

На противоположном фланге успешно развивали-наступление корпуса Миниха. Днепровская армия в мае подошла к Перекопу. Отряд генерала Леонтьева отправился занимать важную крепость Кинбурн на подходе с моря, а основная сила успешно штурмовала и овладела укреплениями Перекопа. Пехота и казаки вступили в Крым, татарская конница отчаянно сопротивлялась, пытаясь контратаковать русских, но все ее попытки были отбиты. Вскоре на западе, у Евпаторийского залива, пала крепость Гизлев, а спустя десять дней войска без сопротивления вошли в столицу ханства Бахчисарай. Все, казалось, содействует успеху, но подвела непривычная жара и засуха. Казачьи лошади остались без корма, люди изнывали от жажды, начались повальные болезни. Миних ожидал подкрепления и содействия от Донской армии Ласси, но там только в конце лета овладели восточным берегом до Таганрога, и продвижение на запад приостановилось из-за недостатка провизии, фуража и десантных судов Донской флотилии.

Миних решил не рисковать войсками, приказал подорвать укрепления Перекопа и отойти на зимние квартиры в Украину.

* * *

Кампания 1737 года началась необычно рано. Положение России в ту пору было не совсем завидным. Персия, нарушив обязательства, заключила договор с Турцией. Австрия, на первый взгляд союзница, всячески затягивала вступление в борьбу с Турцией. Слишком прыткими казались ей продвижения русских полков к берегам Черного моря.

Боевые стычки начали татары. Озлобясь за летние неудачи, крымская конница по зимнему льду перешла Днепр, опустошила украинское междуречье между Ворсклой и Псёлом.

Миних собрал генералитет, ставил задачи, пригласил и Головина.

— Армия на Днепре пойдет к морю, штурмовать Очаков, а после двинется к Бендерам.

Генералы поглядывали на карты, а Миних подмигнул Ласси, хотя втайне и завидовал его славе и авторитету среди солдат и офицеров.

— Ты, фельдмаршал, будешь воевать Крым. Пройдешь по-над берегом к Перекопу и двинешься в Крым. Фельдмаршал Миних строго посмотрел на Головина:

—   Твоих морячков, адмирал, что-то не видно на Днепре. Не знаю, как под Азовом, а мне прошлым летом подмоги на Днепре не было видно. Накрути хвосты Дмитриеву-Мамонову.

—   Хвосты лошадям крутят, фельдмаршал, — огрызнулся президент Адмиралтейств-коллегий. — От Брянска суда летят не на крыльях, а кругом пороги на Днепре.

—   То дело не мое, а без судов мне виктории не сотворить, — пробурчал недовольный Миних.

Среди молчания раздался успокоительный смешок Ласси.

—   Не могу нахвалиться на тезку Бредаля, всюду поспевает, и мне подспорье от него весомое…

—   Верно говоришь, Петр Петрович, моряки нас на суше никогда не подводили, — поддержал старого приятеля генерал Румянцев. С морем его не раз сводила служба в прошлом, при Петре I.

Год назад Остерман настоял, чтобы Миних взял себе в помощники Александра Румянцева. Два года назад по его же, Остермана, ходатайству Анна назначила опального генерала сначала Казанским губернатором, а потом в Астрахань. Остерман знал, что Румянцевы в своей деревне жили очень скудно, жена его, Мария, продала все свои драгоценные украшения, чтобы как-то продержаться. В успехах же незадачливого Миниха в прошлую кампанию больше повинен был Румянцев.

Создавал верфи в Брянске еще Петр I, когда задумывал после Персидского похода отвоевать у турок Причерноморье. Да не успел свершить задуманное, и верфи забросили. Потом Остерман велел начать строить суда, но бумаги дело мертвое. А суда строили мастера неопытные, на скорую руку, иногда на глазок, не зная броду.

Весной Дмитриев повел отряд из 350 судов вниз по Дунаю на помощь войскам Миниха, для переправы через реку. И тут-то только прояснилось, что поперек Днепра скалистые пороги не пропускают глубокосидя-щие дубель-шлюпки и кончебасы9 .

Мастерили суда вслепую, не было ни твердой руки, ни светлого ума сверху, а только в канцеляриях писали циркуляры, на место никто не выезжал, да и не болели за морскую мощь державы, как прежде.

Большая часть судов разбилась на порогах, но армию Миниха, семьдесят тысяч, все-таки переправили у Переволочны через Днепр. Войска через месяц подошли к Очакову. Оказалось, до сих пор Днепровская флотилия не доставила осадную артиллерию и провизию. Миних разбушевался на моряков, но решил взять Очаков с ходу. Отбив вылазки турецкого гарнизона, русские штыковой атакой, штурмом овладели крепостью. Как обычно, Миних в донесении втрое увеличил потери неприятеля и настолько же сократил собственную убыль в войсках.

В донесении он высказал то, о чем мыслил Петр I, собственно, и наступали войска по следам петровского фельдмаршала Шереметева. «Я считаю Очаков, — доносил Миних, — наиважнейшим местом, какое Россия когда-либо завоевать могла и которое водою защищать можно. Очаков пресекает всякое сухопутное сообщение между турками и татарами, крымскими и буджак-скими, и притом держит в узде диких запорожцев, из Очакова можно в два дня добрым ветром попасть в Дунай, а в три и четыре в Константинополь поспеть, а из Азова нельзя. Поэтому слава и интерес Ее Величества требуют не медлить ни часу, чтоб такое место утвердить за собою… В Брянске суда надобно достраивать и послать туда искусного и прилежного флагмана и мастеров, взять в службу старых морских офицеров из греков, которым Черное море известно; на порогах при низкой воде осенью большие каменья подорвать, чему я велю сделать пробу. От состояния флотилии и от указа Ее Величества только будет зависеть, и я в будущем году пойду прямо в устье Днепра, Дуная и далее в Константинополь».

Все верно излагал Миних и замах сделал завлекательный, аж до Царьграда, но только «смотрел на флот, как на перевозочное средство, а не как на самостоятельную боевую силу». Не хватало широкого кругозора, понимания коренных интересов России на Черном море.

Императрица Анна его донесение и в глаза не видела, попало оно первым делом к Остерману. Канцлер с Делал выговор Головину:

—   Прав Миних в одном, ему без помощи на воде не обойтись. Перемени-ка ты Дмитриева-Мамонова.

—   Некем, никого не осталось, — пожал плечами Головин, — один Сенявин при мне, самому потребен.

—   Ну, ну, и пошли Наума, он совладает.

Приехав в Брянск, Наум Сенявин снарядил шлюпку и двинулся вниз по Днепру. За ним двинулись восемьдесят дубель-шлюпок. Через месяц они опоясали другой лиман у крепостных стен Очакова. Поспели как раз вовремя. От Гаджибея показалась турецкая эскадра галер. Завидев русскую флотилию, турки остановились, а затем скрылись за горизонтом.

Наум Сенявин взялся за перестройку. Верфь в Брянске прикрыл, и суда начали строить ниже порогов у Хортицы.

— Не зря здесь запорожцы ладили свои чайки и хаживали аж до Босфора, — посмеивался Наум Сенявин, посматривая иногда на карте в сторону Азова. «Как-то там у Бредаля?»

* * *

Ласси не напрасно хвалил моряков. Он даже гордился, что они с Бредалем понимают друг друга с полуслова. При Петре I, в прошлом, в то время, когда Ми-них покрикивал на работных людей с лопатами у ладожского канала, генерал Ласси с десантом не раз переправлялся в Швецию, бил шведов, обращал их в бегство и гнал чуть ли не до Стокгольма. В те времена у Грен-гама зародилась у Ласси дружба с Апраксиным, Михаилом Голицыным, не раз взаимодействовал он и с Бредалем.

Потому-то и в нынешней кампании армия Ласси без раскачки двинулась на запад. Недавно произведенный в вице-адмиралы, Петр Бредаль, приняв на 320 лодок 14 пехотных полков, направился к реке Кальмиус. Караван из нескольких отрядов растянулся от Азова до устья реки на десятки миль. Всюду не поспеешь, но под рукой у Бредаля появился добрый помощник, капитан 3-го ранга Петр Дефремери. Он сам напросился с Балтики в гущу вооруженных схваток на юге России, и Бредаль без раздумий взял его к себе.

Еще одна немаловажная перемена произошла в окружении у командующего Донской флотилией. Бреда-лю положен был по штату адъютант.

В понятии штатских, да и некоторых военных людей такая должность ассоциируется обычно с образом какого-то лица, исполняющего лакейские действия. На самом деле, латинское происхождение этого слова объясняет его основную функцию как помощь.

Действительно, в придворных кругах, где должности адъютантов весьма часто занимали даже генералы, их обязанности сводились в основном к оказанию различных услуг царственным особам.

Боевым командирам адъютант прежде всего служил не только помощником, но и заместителем. Он должен был знать назубок не только все предстоящие действия в подчиненных его начальнику войсках, но и быть сведущим в замыслах своего командира. В свою очередь, незаурядный начальник всегда посвящал адъютанта в свои планы, особенно перед боевыми схватками с неприятелем. В бою всякое может случиться, и адъютант в каждый миг должен был быть готов заступить на какое-то время на место своего командира.

Далеко не каждому офицеру приходилась по плечу такая должность, да и начальник выбирал себе помощника по нутру.

Прошлую кампанию у Бредаля состоял флигель-адъютантом мичман Спешнев, офицер исправный, но нерасторопный, не всегда и все схватывал налету и не мог быстро и грамотно воплотить в циркуляры и донесения мысли адмирала. А от этого иногда зависели и успехи дела, а зачастую и жизнь людей.

Да и сам Спешнев просился отпустить его на строевую должность, на корабли, поближе к матросам.

И тут Бредаль вспомнил своего юного питомца. Встречал как-то мельком зимой в Кронштадте смекалистого мичмана Григория Спиридова. Спросил о нем у Мишукова.

—   Из молодых, да ранний, — усмехнулся Мишуков, — море любит, дело знает, порядок уважает.

—   А как эпистолы маракует?

—   Читывал я его цирульки, слог понятный и краткий…

Так совпало, что Григорий Спиридов покидал Кронштадт вместе с Алексеем Сенявиным. Вместе с братом они получили назначение на Днепровскую флотилию, к Науму Сенявину, своему отцу.

— Батюшка нам холку натрет, — чесал затылок Алексей, прощаясь со Спиридовым, — он родственных уз не признает, а спрашивает по строгости, вдвойне.

Вице-адмирал Бредаль не ошибся в выборе. Ни на один шаг теперь в походе он не отпускал от себя Спиридова. Да и тот и сам нутром быстро уловил и общий настрой своего начальника и настырно вникал в способы и методы решения им разнообразных задач в морском деле, успех которого теперь в какой-то мере зависел и от него, Спиридова, способности и добросовестности.

Почти все приходилось делать на ходу. Флот неотступно двигался к Геническу, прикрывая левый фланг армии Ласси со стороны моря.

А турки в этом году подготовились не в пример прошлой кампании.

Сопровождая флотилию, вдали постоянно маячили один или несколько линкоров в окружении фрегатов и других судов для действий на мелководье. Турки! только и ждали удобного момента, чтобы напасть на отбившиеся русские суда. Вскоре случай подвернулся.

Флотилию Бредаля на пути к Геническу захватил жестокий шторм. Один из ботов под командой матроса первой статьи Афанасия Патрушева ночью отстал от флотилии и был занесен к неприятельскому Крымскому берегу.

Когда рассвело, стоявший на носу наблюдателем матрос первым заметил неприятеля.

— По носу, никак, басурманский каюк, — крикнул он немедля Патрушеву.

В несколько томительных мгновений Афанасий оглядел берег:

— Правый борт, все пушки товсь!

Матросы встревоженно смотрели на командира — у турецкого фрегата втрое больше орудий, да и калибр в два-три раза превосходит.

Через несколько минут, едва бот развернулся, вокруг него поднялись всплески от ядер первых залпов турецкого корабля; в утренней тишине послышались гортанные голоса возбужденных турок, предвкушавших легкую добычу.

— Затаись, залп не давать, пушки все на правый борт. — Патрушев пристально смотрел на приближающийся корабль.

Турки, считая, что дело сделано, прекратили огонь, приближаясь к борту, спустили паруса…

Внезапно вся лодка сверкнула пламенем, окуталась дымом. На палубу фрегата посыпались ядра, там начался пожар. Раздались проклятия раненых турок. Тем временем бот Патрушева, сделав еще два метких залпа, быстро на веслах уходил от фрегата.

— Навались, братцы, навались, — Афанасий весело посматривал за корму на удаляющийся фрегат, где кричали турки, поглядывая на обмякшие от безветрия паруса.

Выслушав доклад Патрушева, Бредаль расцеловал его и, подмигнув Спиридову, произнес:

— Сочиняй, мичман, сей же час приказ, надобно

молодцов отблагодарить.

В тот же день вечером на флотских ботах и других судах огласили приказ Бредаля:

«Матроса 1 статьи Патрушева за верныя и ревност-ныя к службе Ея И. В. перед неприятелем, добрые поступки и для их и прочих смотря на то приохочиванье пожаловал его Патрушева в комплект в квартирмейстеры и к награждению Ея И. В. милости не в зачет по окладу против матроса 1 статьи, без вычету за 4 месяца выдать денежного жалованья, а бывшим с ним на лодке матросам 2 статьи, каждому за два месяца».

В конце июня пятьсот судов Бредаля вышли в пролив у Гнилого моря Сиваша. Ласси с Бредалем осмотрели на лодке окрестности. Ласси хитро щурился на солнцепеке.

—   Хан ждет меня у Перекопа, а мы его проведем, — фельдмаршал вскинул руку вдоль уходящей косы, Арабатской стрелки.

—   Наводи-ка, Петруша, наплавной мост из твоих посудин, — продолжал он, — мои солдатики споро перетащат пушки, и двинемся мы в Крым.

Сказано — сделано. Спустя десять дней армия Ласси двинулась в Крым, а горизонт закрыло распущенными парусами. Запоздало объявилась турецкая эскадра, линкоры, фрегаты, галеры. Открыли пальбу по судам Бредаля, а те отошли на мелководье, и ядра шлепались в воду, не причиняя вреда. К вечеру разыгрался сильный шторм, половину лодок Бредаля выбросило на берег. Адмирал приказал снять пушки, соорудить батарею на мысу.

Турки бросились было высаживать десант, но кинжальный огонь отогнал их от берега, и вскоре турецкая эскадра, убедившись в бесплодности своих усилий, ушла в море, турки решили отыграться у Азова.

Ласси, отправляясь на встречу спешившему от Перекопа войску хана Фетка-Гирея, посетовал Бредалю:

— Азов без прикрытия должного остался, надобно оборону тамошнюю подкрепить. Доносят мне, турок на море объявился. Заодно и болезных солдатиков у меня прихватить десятка три-четыре, амуницию лишнюю заберешь.

— Добро, — согласился Бредаль и подозвал Спиридова: — Изготовь сей же час приказ. Мичману Рыкунову на первом мортирном боте следовать к Азову, сопровождать дюжину лодок. — Бредаль на минуту замолк, размышляя. Путь дальний, плыть в одиночку. — Старшим, укажи, пойдет каптри Дефремери.

Оповестив Дефремери и Рыкунова, Спиридов принес приказ на подпись Бредалю.

— Молодцом, ловко ты прописал Дефремери на все случаи. Позови его ко мне, а потом пускай на приказе подпись учинит, от нее не отвертишься.

Выйдя от Бредаля, повеселевший каптри читал приказ в канцелярии:

«Неприятелю, каков бы он силен ни был, отнюдь не отдаваться и в корысть ему ничего не оставлять. Впрочем, имеете поступать по регламенту и по прилежной своей должности, как честному и неусыпному капитану надлежит».

Дефремери лихо расписался и пошел, посвистывая, к пристани. Вечером мортирный бот отошел от причала, на выходе его ожидала дюжина лодок.

— Паруса поднять! — кивнул Дефремери боцман мату Рудневу и повернулся к недовольному мичману Рыкунову: — Не горюй, мичман, принимай команду, а на лодки передай — весла на воду, пускай в кильватер пристраиваются.

До Федотовой косы отряд добрался благополучно. Вечерело, ветер стих, оглядывая горизонт, Дефремери заметил на юге одинокий парус.

— Не по душе мне эта холстина, — передавая зрительную трубу Рыкунову, промолвил каптри. — Передай на все лодки, уходить по-над камышами на вест и пробираться к Азову по способности. Коротка летняя ночь, к рассвету ветер посвежел, только бы и сниматься с якоря, но не спавший всю ночь Дефремери помрачнел.

— Вишь, обложил нас, как медведя в берлоге.

В предрассветной мгле вдали грозно ощетинился пушками линейный корабль, а в обе стороны от него дугой, веером рассыпались парусники и галеры.

—   Не осилить нам такую громаду, — протяжно вздохнул Рыкунов, но его перебил каптри:

—   Значит, так, шлюпки немедля за борт, на них всех раненых, остальным в воду и на берег, в камыши, уходить подалее. — Дефремери говорил громко, вся команда на верхней палубе замерла. — Кто по доброй воле, пускай остается. А сей же час канонирам снарядить мортиры и порох на палубу до крюйт-камеры насыпать.

Не прошло и получаса на воде зашлепали веслами шлюпки, держа над водой ружья, уходили к берегу матросы, оглядываясь на осиротевший первый мортирный бот. На его борту замерли на мгновение, как бы прощаясь с товарищами, каптри Дефремери, боцманмат Руднев и безымянный матрос. А турки тем временем подошли к боту на пистолетный выстрел и, увидев, что судно опустело, не стреляли.

И вдруг борт русского судна опоясался огневым залпом мортир.

— Алла!!! — завопили турки на всех галерах и с яростью бросились к боту на абордаж.

Замерли на берегу матросы, сдернув мокрые шляпы. Вначале взметнулось над ботом белое облачко порохового дыма, следом сверкнуло яркое пламя, и все враз загрохотало…

«И тогда загорелся весь бот, и видели-де, что он, капитан Дефремери, упал на том боту в огне, и конча на том боту он, капитан Дефремери, и боцманмат и матрос сгорели, а бот начало рвать».

Так, не сдаваясь врагу, уходили из этой жизни русские моряки, так смыл своей кровью некогда позорное пятно своего прошлого офицер русского флота, француз от рождения, капитан 3-го ранга Петр Петрович Дефремери.

Помянув погибших, продолжали исполнять свой долг моряки. Для Спиридова боевые будни начинались каждодневным напряжением, неделями без сна и отдыха. К тому же Бредаль, повидав в деле Спиридова, обрадовался, что не ошибся. Распознав в нем истинного моряка, опытный адмирал умело направлял молодого мичмана не только выверенными галсами, но и стремился, чтобы Спиридов почаще следовал нехожеными фарватерами. Спиридов, в свою очередь, внимательно присматривался к опытному командиру. Бредаль имел в распоряжении только малые суда с небольшой артиллерией, приспособленные для действий у побережья. Однако против большого корабельного флота турок — линейных кораблей, фрегатов, галер — он искусно использовал маневр и постоянно держал неприятеля в напряжении.

* * *

Турция, казалось, уже сожалела, что ввязалась в войну с Россией. На Днепре русские овладели крепостями Очаков и Кинбурн. Их суда вышли в Лиман, в Крыму терпел поражение хан Фетки-Гирей. А тут еще по договору с Россией вступила в войну с Турцией и Австрия.

В разгар лета у Миниха появились турецкие парламентеры, запросили перемирия. Миних вызвал своего расторопного адъютанта, майора Манштейна:

— Снаряжай нарочных в Петербург и в Крым к Ласси. Мы теперь на коне, турки у нас в ногах.

Смолкли на время пушки, заговорили дипломаты. Остерман отряжал на переговоры с турками Петра Ша-фирова и Ивана Неплюева.

Пятнадцать лет назад вице-президент Коллегии иностранных дел Шафиров тянул из «грязи» Остермана, подталкивал по служебной лестнице. Теперь роли переменились, но Остерман выдерживал почтительный тон.

— Османы тебе, Петр Павлович, ведомы не понаслышке, — начал степенно Остерман, — но нынче они к нам на поклон пожаловали, в Немирове их депутация ждет тебя.

Остерман протянул Шафирову полномочную грамоту.

— Надлежит нам спросить у них сполна, тут все указано, и на том тебе стоять твердо.

Остерман не столько излагал теперешние нужды России, сколько заботился о грядущем.

— Надлежит нам переделать все прежние договоры с турками, для спокойствия земли Кубани и Крыма, от Дона до Дуная должны к нам отойти, отныне по Черному морю суда наши свободно плавать будут.

Были и другие претензии, но Остерман, упоенный военными успехами, проглядел коварство турок и их подстрекателей французов и англичан.

Протянув канитель два месяца, турки, собравшись с силами, отогнали австрийцев, прервали переговоры и возобновили военные действия.

Следующая кампания на Днепре началась печально. Разразилась чума, и одной из первых ее жертв оказался Наум Сенявин. Моровая язва косила людей на ходу. Из ста тысяч от чумы погибло не менее трети.

Ввиду явного, двойного превосходства турок, Ми-них не форсировал Днепр и отошел к Киеву, флотилию по Днепру повел Мамонов, которого в пути тоже сразила чума.

В Азовском море турки намертво блокировали мощной эскадрой и отрезали от моря флотилию Бредаля у Федотовой косы. После долгих раздумий Бредаль приказал снять и перевезти на берег все пушки и припасы, а суда в конце концов пришлось взорвать, чтобы они не достались врагу.

Армия Ласси, оставшись без поддержки и питания с моря, покинула Крым и ушла на Украину.

Одержать верх над турками без флота оказалось невозможным. К тому же Австрия, втайне от союзной России, пошла на мировую с турками, а воевать в одиночку было бессмысленно.

Так уж получилось, что полномочным представителем России на мировых переговорах с турками в Белграде оказался ярый недоброжелатель русских, ловкий француз маркиз де Вильнев. Он сделал все, чтобы Россия осталась «на бобах», несмотря на жертвы, 100 тысяч россиян, потерянных за время войны.

Посол Франции в Стамбуле Вильнев сверх ожидания в Париже добился того, чтобы Россия опять лишалась возможности содержать в Черном и Азовском морях военный и торговый флот. Жалкие крохи — Азов со срытыми укреплениями — вот и все, что получила Россия. Мечты Остермана развеялись по ветру…

Смолкли пушки, в Азов степями, по суше тянулись обозы с орудиями, амуницией, больными матросами.

Заканчивая свое пребывание в Азове, захворавший Петр Бредаль диктовал донесение императрице, описывая последние будни Азовской флотилии: «Того же числа в ночь работу нашу окончили, мы в степи обрылись и сделали кругом себя ретраншемент, а лодки притащили к самому берегу, на мель, так что какое б от их неприятельского флота сильное нападение не было, опасности не признавается.

Июня 19-го числа по ордеру генерал-фельдмаршала Ласси отправился сухим путем в Азов, понеже в здоровье весьма слаб нахожусь, тако ж и для исправления В.И.В. дел, а тамо более для меня дел не касалось, ибо лодки притащены к самому берегу и сколько возможности моей было, как В.И.В. всенижайший верный слуга, со усердием, не жалея жизни моей, исполнил и диверсию противу неприятеля учинил, и оный неприятель со всем своим противу наших лодок великим флотом, атакировав, стоит и милостью Божию и счастием В.И.В., хотя они и сильные нападения чинили, однако никакого вреда они нам сделать не могли. А во отбытие мое команду над всеми морскими служителями и над лодками поручил от флота капитану Толбухину, а над прочими бригадиру Лукину и ему, капитану Толбухину, велел быть под главною командою у него бригадира Лукина.

А сего июля 3-го дня прибыл в Азов и ныне здесь обретаюсь».

По условиям Белградского мира к России переходили города Азов и Таганрог, без права иметь здесь укрепления. Эта территория «имеет остаться пустая, и между двумя империями бариером будет». Договор запрещал России иметь не только военный, но даже торговый флот на Азовском и Черном морях: «И чтоб Российская держава ни на Азовском море, ни на Черном море никакой корабельный флот ниже иных кораблей иметь и построить не могла».

И снова Россия на деле осталась «у разбитого корыта».

* * *

В конце ноября 1741 года гвардия возвела на трон «дщерь Петрову», Елизавету.

Первые распоряжения Елизаветы вроде бы указывали на возврат к порядкам, установленным ее родителем. Сенату возвращались прежнее значение и власть и повелевалось петровские «все указы и регламенты наикрепчайше содержать и по ним неотложно поступать».

Как кратко и верно заметил историк Ф. Веселаго: «Елизавета Петровна не вполне удовлетворила надежды моряков, ожидавших, что при ней флот вновь приобретет то высокое звание, которое и имел он при своем великом основателе». В самом деле, первые шаги Елизаветы действительно как будто клонились к осуществлению подобных ожиданий и указывали на возвращение к порядкам, установленным Петром Великим, но это возвращение, собственно, флоту не принесло пользы. Больше того, на флоте приостановили производить в чины офицеров, казна, по сути, прекратила отпускать деньги на постройку флота. Все доклады Ад-миралтейств-коллегии императрице пять лет оставались без ответа. На шестой год адмиралы отправили доклад канцлеру Бестужеву-Рюмину и просили доложить императрице, «что весь флот и Адмиралтейство в такое разорение и упадок приходят, что уже со многим временем поправить оное трудно будет» и что «теперь уже весьма близкая опасность все те несказанные императора Петра I труды потерянными видеть». При этом указывалось, что по случаю возвращения к старым порядкам производство морских офицеров в чины с 1743 года приостановлено и в настоящее время осталось на флоте офицеров едва половина против числа требуемого штатами. Что при таком состоянии флота вовсе прекратилось поступление в него иностранцев, а также и русских «знатных» фамилий. В заключение прибавлялось, что о затруднительном положении флота коллегия с 1744 года делала уже девять представлений, но докладывались ли они императрице, ей неизвестно».

Ответ морское ведомство получило спустя четыре года…

При таком правлении не могло быть и речи об отстаивании интересов России на южных морских рубежах. На флот казна не раскошеливалась. Корабли не строились.

Одну страсть безмерно унаследовала Елизавета — любовь к увеселительным празднествам — балам, маскарадам, которые сменяли банкеты и куртаги. Князь Михаил Щербатов без прикрас описал нравы дво-ра при Елизавете: «Двор подражал или, лучше сказать, угождал императрице, в златотканые одежды облачался; вельможи изыскивали в одежде все, что есть богатое, в столе — все, что есть драгоценное, в питье — все, что есть реже, в услуге — возобнови древнюю многочисленность служителей, приложили к оной пышность в одеянии их. Экипажи возблистали златом, дорогие лошади, не столь для нужды удобные, как единственно для виду, учинялись нужды для вожения позлащенных карет. Дома стали украшать позолотою, шелковыми обоями во всех комнатах, дорогими мебелями, зеркалами и другими. Все сие составляло удовольствие самим хозяевам; вкус умножался, подражание роскошнейшим нарядам возрастали безмерно и безвкусно, человек делался почтителен, по мере великолепности его житья и уборов».

Вступившая на престол Елизавета с юных лет перебрала немало любовников, но до сих пор была бездетной. Потому первым ее делом было позаботиться о своем преемнике. Выписала из Голштинии сына своей сестры Анны, Карла Петра. Вскоре он принял крещение и был наречен Петром Федоровичем. Спустя год он был обручен с Софьей Ангальт-Цербстской, нареченной Екатериной Алексеевной, будущей императрицей. Венчали их в Казанском соборе. Здесь-то и понадобился Балтийский флот. Корабли ввели в Неву, расставили особым порядком, и пушечные залпы сопровождали свадебный кортеж от Зимнего дворца до собора, где двумя шпалерами построили войска.

Чтила Елизавета и сподвижников своего отца. Особым уважением пользовался генерал Григорий Чернышев, бывший когда-то денщиком Петра I. Его сыновья, Захар и Петр, верно служили престолу. Первый — на военной стезе, Петр — дипломатом. К нему-то в 1742 году Елизавета определила и третьего младшего брата, Ивана.

Иван Чернышев оказался способным учеником, не праздным юношей. Все свободное время использовал для познания разных наук, иноземных языков.

Брат Петр шагал по дипломатической лестнице. Не отставал от него и Иван Григорьевич. Дания, Берлин, Лондон. Всюду учится Иван у старшего брата «дипломатическому служению».

В Великобритании увлекается он морским делом.

На Британские острова Иван Чернышев прибыл в то время, когда разгорелось соперничество Англии и Франции на просторах Атлантики. У берегов Северной Америки англичане владели широкой полосой восточного побережья до Гудзонова пролива. Французы оказались скромнее — Канада, Луизиана, залив Святого Лаврентия. Начались схватки за рынки и источники сырья. Борьба шла на суше и на море. С интересом вчитывался юный Иван в газетные сообщения о начинающейся борьбе соперников на море и географических открытиях британцев. Всерьез занялся наукой о кораблестроении, вникал в английскую систему подготовки моряков, присматривался к деятельности лордов и адмиралов Адмиралтейства. Романтика моря понемногу завлекает русского вельможу.

Елизавета благоволила вернувшемуся на Родину молодому графу. Почтила в Москве своим присутствием свадьбу Ивана Чернышева, пригласила на обед молодоженов. Вскоре Чернышева пожаловали чином камер-юнкера, а затем камергера.

Между тем не ладились отношения с любвеобильной супругой принцессой Ангальт-Цербстской у наследника. Только через пять лет, после романа Екатерины с камер-юнкером, князем Сергеем Салтыковым, появился на свет сын Павел. Елизавета назначила к нему «приходящим воспитателем» камергера Ивана Чернышева.

Младший брат неплохо начал карьеру при дворе, а старший, генерал Захар Чернышев, проявил незаурядные способности в начавшейся Семилетней войне.

К тому времени война за новые земли для короля Пруссии Фридриха II, авантюрного, смелого и талантливого полководца, стала необходимостью. Пруссия имела 200 тысяч хорошо обученного войска, склады ломились от запасов оружия. Россию король Пруссии считал слабым противником, и для успеха в войне, кроме прочего, он имел скрытые козыри. Наследник русского престола голштинец Петр Федорович преклонялся перед ним, с его женой король имел тайную переписку, в русской армии у него был платный агент, генерал Тотлебен, а одним из полков Фридриха II командовал перебежчик Манштейн… Все они сообщали о подорванном здоровье Елизаветы, ярой противницы Фридриха. И не только сообщали, но и строили планы. Жена наследника тоже не дремала.

Екатерина Алексеевна знала, как действовать, и откровенничала со своим любовником, английским послом Чарлзом Вильямсом. «Когда я получу известие о агонии, через верного человека извещу преданных офицеров, и они должны привести 250 солдат. Они будут принимать повеления только от великого князя и от меня, я направлюсь в комнату умирающей и велю присягнуть мне». Сэр Вильяме незамедлил передать Екатерине 10 тысяч фунтов стерлингов, английские купцы выгодно торговали с Россией…

Но и на этот раз в августе 1756 года Елизавета оправилась, и вскоре она собрала высших сановников. А Екатерина вылила свою досаду в письме к тому же Вильямсу: «Ох, эта колода! Она просто выводит нас из терпения! Умерла бы она скорее!»

В только что отстроенном левом крыле Зимнего дворца состоялось совещание «Конференции высочайшего двора». Далекая от дел большой политики, Ели-завета, обладая врожденной интуицией, видимо, унаследовала толику недюжинного отцовского таланта. По крайней мере, это помогало ей в делах государственных не совершать больших оплошностей. И в то же время, следуя традициям отца, для решения важнейших проблем Российской империи она созвала в прошлом году «Конференцию», куда вошли оба канцлера, наследник престола, братья Шуваловы, брат канцлера Михаил Бестужев, фельдмаршал Апраксин, Трубецкой и Бутурлин.

Заседание «Конференции» открыл первый канцлер Алексей Бестужев:

— Доносят друзья наши из иных стран: король Фридерик, завладев Польшей и Австрией, намерен выступить и наступать в земли российские. Для того в союзники взялся с Англией. Однако и наши приверженцы не слабы, известно нам. Неразумно более ждать, пока огонь избы соседней и нашу избу спалит.

Бестужев остановился, глядя на императрицу, та кивнула согласно.

— Высокой конференции предлагается именем государыни нашей повелеть фельдмаршалу Апраксину вступить в Пруссию.

Петр Федорович вскочил с искаженным лицом, но, увидев, как покрасневшая Елизавета властно махнула ему рукой, обмяк и опустился в кресло.

Императрица, обмахнувшись веером, отпила воды из стоявшего перед ней стакана, голубым батистовым платком вытерла полные губы.

—   Дополнительно речи держать, господа конференция, — Елизавета, глядя на разомлевших от жары сановников, кивнула Петру Шувалову.

—   Немало земель, ваше величество, исконных русских, кои под властью иноземной стоят. Слава Богу, отец наш благодетель не дал Россиюшке забветь. А ныне лее Пруссия на земли те наши покушается, а сама-то? Немчуры проклятой, — великий князь, смертельно бледный, совершенно сник, но чувствовалось, внутри у него все клокочет, — на тех землях в помине не было, славяне обитали там и далее на запад…

Довольная Елизавета повеселела, остановилась, посмотрев в упор на Петра Федоровича, обвела всех взглядом и подытожила:

— Стало быть, господа конференция, согласие полное. Ну, а твоя, племянничек, приохотность к Фридерику нам и без того ведома, потому не в зачет.

Одобренный царский манифест гласил:

«…Король прусский приписывал миролюбивые наши склонности недостатку у нас в матросах и рекрутах. Вдруг захватил наследные его величества короля польского земли и со всей суровостью войны напал на земли Римской императрицы-королевы.

При таком состоянии дел не токмо целость верных наших союзников, свято от нашего слова, и сопряженные с тем честь и достоинство, но и безопасность собственной нашей империи требовала не отлагать действительную нашу против сего нападателя помощь».

Кампания 1757 года началась с неудачи.

У деревни Гросс-Егерсдорф пруссаки неожиданно атаковали армию Апраксина, и, потеряв половину людей, русские полки дрогнули и начали отступать.

Положение спасли резервные полки генерала Петра Румянцева. Румянцев без приказа стремительной штыковой атакой напал на пруссаков из леса, обратил неприятеля в бегство, и русские одержали победу.

Но далее Апраксин повел себя странно: не преследовал отступающих немцев, а приказал армии отходить. Как выяснилось, он получил письмо от Бестужева и Екатерины о том, что императрица вновь слегла и, видимо, не встанет. «На смену ей придет голштинец, жди беды», — размышлял трусливый от природы Апраксин. Но Елизавета оправилась, Апраксина вызвали в столицу, арестовали и предали суду. Его место занял генерал Фер-мор, англичанин, весьма недолюбливающий Румянцева. Фермор так же действовал в духе Апраксина, и после сражения у Цорндорфа его заменил энергичный генерал Петр Салтыков. В кампанию 1759 года в сражении у Ку-несдорфа русская армия наголову разгромила пруссаков. И в этой схватке решающую роль сыграл генерал-майор Петр Румянцев, его полки, его личная отвага в бою.

Балтийский флот в первых двух кампаниях войны успешно подпирал фланги русской армии при продвижении ее в глубь Пруссии, а затем и Померании. Снабжение армии шло морским путем, и малейшая задержка приводила к неудаче. В жестокие осенние штормы 1758 года погибло 11 транспортов с вооружением и продовольствием, и наши войска потому сняли осаду сильной крепости Кольберг. В том же году русская эскадра заняла позиции вблизи Копенгагена, чтобы воспрепятствовать прорыву в Балтийское море флота Англии, союзников Пруссии.

В 1760 году был предпринят дерзкий рейд русской армии под командованием генерала Захара Чернышева, который закончился успешным штурмом Берлина.

Взятие Берлина деморализовало Пруссию. В Петербурге были бы вполне довольны исходом событий, если бы не странные действия командира одного из штурмовых отрядов, генерала Тотлебена. Вначале он, вопреки плану командующего генерала Чернышева, первым вошел в Берлин, покинутый неприятелем, самовольно принял капитуляцию от магистрата, получив с города мизерную контрибуцию.

А вот в стане Фридриха II, оказывается, этим были не очень огорчены. Король только что дочитал пересланное со шпионом очередное донесение Тотлебена и вызвал полковника разведывательной полиции Шица.

— Сегодня же, полковник, отправьте почту нашему другу Тотлебену. Выскажите ему признательность на действия в Берлине, разумеется, подкрепив ее суммой в тысячу талеров, они стоят трех миллионов Уменьшенной контрибуции за Берлин. Шиц внимательно слушал короля.

— Добавьте в конце письма, что я прошу далее продолжить оказывать нам добрые услуги еще одну кампанию. А сейчас вызовите ко мне генерала Веделя.

Генералу Веделю король сообщил, что он получил Достоверное известие об осаде Кольберга, и добавил:

— Я не могу терять эту крепость, это будет для меня величайшим несчастьем. Напишите полковнику Гейделю, крепость не сдавать ни при каких обстоятельствах. Мы постараемся оказать ему всяческую помощь.

Два года тому назад, после сражения при Цорндор-фе, русские пытались овладеть Кольбергом, но безуспешно. После двух месяцев пассивных боев русская армия, испытывая недостаток в оружии и продовольствии, сняла осаду и ушла на зимние квартиры. Теперь, одновременно с наступлением на Берлин, русские войска предприняли новую попытку взять Кольберг. Существенная роль на этот раз отводилась флоту. В середине августа к Кольбергу подошел Балтийский флот — 21 линейный корабль, 3 фрегата, 3 бомбардирских корабля: на транспортах находилось 3 тысячи десантных войск. Но время было упущено, флот слишком поздно включился в осаду. Флагман, опасливый престарелый адмирал Мишуков, невзирая на предписание Адмиралтейств-коллегий, в море не выходил, уповая, что войска у Кольберга создадут перелом, а флот лишь довершит осаду крепости. Пока начали бомбардировать крепость, с кораблей неспешно высаживали десант, неспешно вели осаду, на помощь Кольбергу подошел отряд пруссаков, более 5 тысяч человек. Десантные войска, не зная, сколько в точности пруссаков, в панике бросились к шлюпкам, забыв о пушках. Мишуков приказал уничтожить артиллерию и припасы, но было уже поздно. В плен попало около 600 человек, 22 орудия, припасы. Флот вернулся в Кронштадт, не выполнив задачу. Мишукову выразили высочайшее неудовольствие и отстранили от командования, ряд офицеров, руководивших осадой, были отданы под суд.

За минувшую кампанию 1760 года русская армия все туже стягивала узел вокруг прусских войск, проникая все глубже в Восточную Пруссию. Однако Фридрих II еще не терял надежды вывернуться и взять реванш. На деле Австрия и Франция, союзники России, не вступали в сражения с войсками Фридриха II, опасаясь разгрома. Союзные генералы в то же время с тревогой воспринимали вести об успехах русских войск. Как бы Россия не возвысилась и, укрепившись в центре Европы, не превратилась в их соперника.

Франция скрытно начала переговоры с Англией, партнером Фридрихом II, о прекращении военных действий.

В Петербурге неожиданно получили послание короля Франции. Людовик XV обращался к Елизавете с предложением начать мирные переговоры с Фридрихом П. Мол, Пруссия достаточно ослаблена и не представляет угрозы.

Весной 1761 года канцлер Михаил Воронцов вызвал Ивана Чернышева:

— Ее величество остановило на тебе свой выбор. Поедешь в Аугсбург. Там собирается конгресс. Австрия, Франция, наши друзья ныне и супротивники, Пруссия с Англией. Желают замирение произвести. Ты наш интерес блюсти должен, ни в чем не уступать. Инструкции от меня получишь.

Слушая канцлера, Чернышев невольно перебирал в памяти недавние события. Прежнего канцлера, умудренного дипломата Алексея Бестужева, неожиданно отстранили и арестовали, подозревали в сговоре с Екатериной Алексеевной против императрицы. Судили его к смертной казни, но Елизавета отправила в ссылку. Знал Чернышев, что Бестужев довольно искушен в политике, четверть века рулил внешними делами России. Правда, нечист был на руку, брал «пенсион» у всех европейских держав без стеснения.

Воронцов когда-то был приятелем Бестужева, но с началом войны стал соперником…

В Аугсбурге Чернышев неожиданно оказался в оппозиции. Ладно, Пруссия и Англия, неприятели, но и посланцы Австрии и Франции, «союзники», встречали Каждое предложение Чернышева в штыки. Прусский посланник, почувствовав поддержку, нагло требовал уступок, претендовал на всю Саксонию и другие земли. Споры затянулись. Чернышев перечислил все поражения пруссаков, отвергая с ходу их притязания.

Прошло несколько бесплодных месяцев, и все переменилось. Накануне Нового, 1762 года поступило известие, что взят Кольберг. Эту крепость Фридрих II считал ключом к сопротивлению русским. «Это было бы для меня величайшим несчастьем, — говорил король приближенным. — Нельзя терять Кольберг!»

Брат Захар сообщил Чернышеву, что при взятии Кольберга отличились войска Петра Румянцева, которым оказали добрую поддержку моряки Кронштадтской эскадры.

Казалось, новые козыри в руках Чернышева. Но прошла неделя-другая, и в Аугсбурге вдруг повеселели пруссаки. Пришло известие о кончине императрицы Елизаветы Петровны и вступлении на русский престол Петра III, старого поклонника и приятеля короля Фридриха II.

Война сразу прекратилась, русская армия переподчинялась прусскому королю. В Аугсбурге еще долго торговались бывшие соперники, но Россия, оставаясь при своих интересах, значительно повысила свой авторитет в Европе и упрочила влияние морской державы на Балтике. Как-никак, а британские эскадры не пытались оказать поддержку Пруссии со стороны моря.

Чернышев вернулся в Петербург летом 1762 года. На престоле восседала императрица Екатерина II.

* * *

Новоявленная правительница всея Руси понимала, что ее, пока верная, гвардия, где верховодили братья Орловы, опора надежная. Не зря братья Алексей и Григорий Орловы из поручиков в одночасье стали генералами. Однако не гвардейцы сражались на поле брани за интересы страны. Гвардия хороша для дворцовых караулов и парадов.

Армейские полки по долгу службы бились на полях сражений с неприятелем насмерть, отстаивая интересы державы. Но не все генералы в армии благоволили перемене владельцев российского трона. Генерал-аншеф Петр Румянцев несколько недель не приводил войска к присяге Екатерине Алексеевне и получил отставку. Генерал Захар Чернышев в политику не вмешивался, вскоре стал вице-президентом Военной коллегии.

Давно присматривалась новая императрица к его младшему брату Ивану. Почти однолеток с ней, он выделялся среди придворных изысканностью манер, знанием многих языков, обладал незаурядными способностями в дипломатии. Слышала Екатерина II и о влечении Ивана Григорьевича к морскому делу. Но главное, оба брата Чернышевых были наставниками ее сына, цесаревича Павла, и симпатизировали ему.

Со своим восьмилетним сыном, наследником престола, мать-императрица давно находилась в неприязненных отношениях. Елизавета Петровна опекала Павла, забрав его от матери. Ходили слухи, что она завещала ему престол, а матери отводилась роль регентши. Но Екатерину Алексеевну такая позиция не устраивала. Она знала, что воспитатель сына, граф Никита Панин, внушал ему мысль о праве на российский престол. Оба Чернышевых были в приятельских отношениях с воспитателем сына. Следовало каким-то образом направить интересы сына в нужном направлении, воспользовавшись и его близостью с братьями Чернышевыми…

В день коронации Екатерины II Ивана Чернышева пожаловали в генерал-поручики, а спустя два месяца его брат Павел был произведен в высший флотский чин, генерал-адмирала, и назначен президентом Адми-ралтейств-коллегии. Видимо, Екатерина II, прежде не раз бывавшая в прогулках по морю на царской яхте, Уловила неравнодушие своего сына к морю.

После новогодних праздников в Адмиралтейств-коллегий читали Указ императрицы: «Ревностное и неутомленное попечение императорского величества о пользе государственной и о принадлежащей к ней, между иным, цветущем состоянии флота, ее императорское величество, желая купно, с достойным в том подражанием блаженной и бессмертной памяти деду ее императорского величества, государю-императору Петру Великому, вперить еще при нежных младенческих летах во вселюбезнейшего сына и наследника ее императорского величества цесаревича и великого князя Павла Петровича, всемилостивейше определяет его императорское величество в генерал-адмиралы…»

Члены коллегии и флагманы чесали затылки:

— Каким образом восьмилетнему генерал-адмиралу докладывать о флотских нуждах?

И посмеивались про себя: «С каких пор немецкая принцесса объявилась вдруг внучкой Великого Петра?»

Видимо, Екатерина И, как и все правители, полагала, что «ложью свет пройдешь», авось со временем подданные пообвыкнут. Для присмотра и помощи сыну выбрала Ивана Чернышева. Членом Адмиралтейств-коллегий стал генерал-поручик Иван Чернышев. С той поры и обозначилась его карьера на флоте…

Укрепившись на троне, Екатерина II начала исподволь поворачиваться к флоту, памятуя завет Петра Великого о другой руке военной мощи государства.

Осенью 1763 года Ивана Чернышева назначили в учрежденную «Морскую российских флотов комиссию для приведения оной знатной части флота к обороне государства в добрый порядок…»

Очевидно, Екатерина начала понимать суть нелегкой службы на море и сделала приписку на полях указа: «Что флотская служба знатна и хороша, то всем известно, но насупротив того столь же трудна и опасна, почему более монаршию нашу милость и попечение заслуживает». Вскоре моряки представили в Адмирал-тейств-коллегию свои соображения: «Памятовать надлежит, что сила и знатность флота не в одном великом числе кораблей, матросов и корабельных пушек состоит, но что, во-первых, главнейшее потребны к тому искусные флагманы и офицеры…»

Ознакомившись с выводами комиссии, императрица стала проникаться заботами моряков, мысленно окидывая взором моря ближние и дальние. Как раз подоспел доклад Сибирского губернатора Чичерина. Его предшественник, опытный гидрограф, ныне сенатор и генерал Федор Саймонов, знатный в прошлом моряк, не раз толковал ему о мореходах Великого океана.

На Пасху перед императрицей склонился престарелый адмирал Талызин, старший в Адмиралтейств-коллегий…

В начале мая поступил Высочайший указ коллегии, а на следующий день она заседала. Адмирал Иван Талызин, откашлявшись, приподнялся и хриплым старческим голосом объявил:

— Состоялся указ ее величества. Монотонным голосом он зачитал указ Екатерины:

сообщая «О преполезном открытии доныне неизвестных разных островов», императрица повелела «нашей Адмиралтейств-коллегий, по представлении губернатора Чичерина, исполнить, отправя немедленно туда по своему рассуждению, сколько надобно афицеров и штурманов, поруча над оными команду старшему, которого бы знание в морской науке и прилежание к оной известно было».

Вице-адмирал Нагаев тут же предложил:

— Могу рекомендовать капитан-лейтенанта Креницына, как весьма знающего в науках. Был под моим начальством при описи Балтийского моря… Вице-адмирал Спиридов сразу поддержал:

— Искусный и храбрый офицер, отличился под Кольбергом, а ныне в моей эскадре на виду…

Остальным членам коллегии оставалось только утвердить предложенную кандидатуру и Протоколом определить «производить сие предприятие секретным образом, не объявляя до времени его указу и Сенату, вверяя для производства токмо обер-секретарю и одному из людей, который бы переписывать мог.

Адмиралтейская коллегия, прочтя оной высочайшей ее и. в. указ, объявила его обер-секретарю с таким крепким подтверждением, дабы как сей высочайшей указ, так и последуемое во исполнение ево производство, какого бы оное содержания ни было, имел в наивящем секрете и для переписки выбрал бы достойного человека и, объявя ему такое же подтверждение и взяв прежде оное под присягою на письме, к делу ево употребить.

Потом разсматривали довольно морским афицерам список и за способного изобрели в помянутую экспедицию старшим послать капитан-лейтенанта Петра Кре-ницына, да к нему еще одного афицера, которые имеют быть каждой на особом судне».

Екатерина II, вспомнив недавний визит Талызина, задумалась и неожиданно назначила вместо него генерал-поручика Ивана Чернышева «докладчиком при особе императрицы по морским делам». Отныне все флотские вопросы Адмиралтейств-коллегия представляла на рассмотрение Екатерине II только через Чернышева.

Поневоле он становился верховодом над адмиралом Мордвиновым, вице-адмиралами Нагаевым и Спиридовым…

В свой первый же день Чернышев предложил императрице давно задуманное…

В прошлом, во время пребывания в Англии, увлекаясь морской стезей, Чернышев с волнением следил по газетным сообщениям о дальних кругосветных плаваниях Джорджа Ансона и Джона Байрона. Недавно он вместе с цесаревичем Павлом вчитывался в строки доклада Михаила Ломоносова.

Начальник Географического департамента академик Ломоносов представил малолетнему генерал-адмиралу Павлу обширную записку о «Возможном походе Сибирским океаном в Восточную Индию». Подробно, в 120 параграфах, учитывая мировой опыт мореплавания, на строго научной основе, академик подробно обосновал необходимость обследования морского пути на Восток, значимость его для державы. «Когда по щедрому Божескому Промыслу и по счастию всемилостивейшей самодержицы нашей, — предсказывал корифей науки, — желаемы пути по Северному океану на Восток откроются, тогда свободно будет укрепить и распространить российское могущество на востоке, совокупляя с морским ходом сухой путь по Сибири на берега Тихого океана».

Вместе с наследником тщательно штудировал Чернышев записку Ломоносова и восхищался обширностью знаний русского самородка в области мореплавания, высокой оценкой нелегкого труда русских моряков. Ломоносов обосновал свой проект исходя из предположения, что летом между Новой Землей и Шпицбергеном океан очищается ото льда и в широте 80 океан открыт для плавания на восток. Замыслами Ломоносова проникся и Чернышев, решив доложить свое мнение императрице.

— Ваше величество, дозвольте купно с экспедициею на океан Тихий направить вояж в Ледовитый океан по замыслам академика Михаила Ломоносова?

Чернышев обстоятельно изложил Екатерине записки Ломоносова.

Внимательно выслушав, императрица одобрила предложение Чернышева.

—   Читала я эту записку Михаила Ломоносова. Она мне по душе пришлась. Кого надумал послать?

—   Наилучше капитана Василья Чичагова, по ходатайству флагмана эскадры Спиридова. Задумку имеем. Ежели проход водой вкруг Сибири откроется, соединить обе экспедиции у Великого океана.

Екатерина имела смутное представление о географии, но уловила значимость затеваемого предприятия,

— Пусть будет по-твоему, но для пользы сих экспедиций инструкции строгие, по всей науке, сочините Для исполнения.

«Вверя вам, флота капитану 2-го ранга столь знатную, сколь важную для славы ея величества и полезную для отечества комиссию, — гласила инструкция Креницыну, — Адмиралтейская коллегия ожидает, что вы уже известную вашу ревность и усердие к службе и в сем случае оказать не преминете, к поощрению которой (буде бы чем-нибудь оное возбудить было надобно), коллегия имеет высочайшее ея и.в. повеление вас и всю команду вашу обнадежить высочайшею ея величества милостью, чему первым знаком служить должно всемилостивейшее пожалование вас, капитана-поручика Креницына, капитаном 2-го ранга и всех команды вашей по одному чину…»

Составление инструкций для обеих экспедиций поручили Алексею Нагаеву. Содержание их несколько раз обсуждали адмиралтейцы.

На полудюжине страниц детально излагались задачи и цели вояжа к берегам Америки. «В протчем, — наставляли мореходов, — во всем следует поступать как верному, доброму и искусному морскому офицеру». Кроме инструкции составили и «секретное прибавление». В нем определили действия и сигналы при возможной встрече с кораблями В. Чичагова в северной части Тихого океана.

Инструкцию и «секретное прибавление» Креницын получил в запечатанных пакетах, которые должен был вскрыть в Тобольске и Охотске.

Меры предосторожности были нелишними. После Великой Северной экспедиции и открытия берегов Америки в Европе начали проявлять повышенный интерес к успехам русских мореходов. Петру Креницыну вменялось по возможности следить, не объявится ли в Великом океане экспедиция Василия Чичагова из Северного океана.

Вскоре по представлении Адмиралтейств-коллегий, полностью одобрившей идею Ломоносова, Екатерина подписала секретный указ: «Для пользы мореплавания и купечества на восток наших верных подданных за благо избрали мы учинить поиск морскому проходу Северным океаном и далее…»

Вызванному в Петербург Чичагову Чернышев объявил высочайший указ о присвоении звания капитан-бригадирского ранга, или, по-флотски, капитан-командора.

— Екатерина жалует тебя в кредит, — пошутил граф, поздравляя Чичагова, — садись читай покуда секретную инструкцию.

Непривычно чувствовал себя Чичагов. Вокруг сидели умудренные адмиралы — Толызин, Спиридов, Нагаев, граф Чернышев, но не привык Василий к подобострастию, вида не подавал. Он понял, что согласно инструкции в Архангельске уже строились три судна для похода на Север. Оттуда же отправлены на Шпицберген материалы и припасы для базирования отряда. Следующей весной надлежало выйти на поиски прохода на восток Ледовитым океаном.

— Ежели не все уловил, копию тебе вручим, сберегай ее надежно, — предупредил Чернышев. — Без промедления отъезжай в Архангельск. Там ждут тебя кумандиры Бабаев да Панов. Ежели какая заминка, сноситься будешь только со мной.

В Архангельске на стапелях Соломбальской верфи уже высились корпуса трех судов, построенных для плавания во льдах.

Обе экспедиции выполнили поставленные задачи. Креницын и Левашов в конце августа 1768 года первыми из европейцев достигли берегов Аляски. Увы, в кон-Це вояжа, при переправе в челне через реку Камчатку погиб Креницын.

Василий Чичагов дважды покушался пробиться через арктические льды, но вынужден был отступить перед непроходимыми торосами.

Получив донесение Чичагова о первом плавании, адмиралтейцы остались недовольными. «Коллегия не согласна с мнением начальника экспедиции о невозможности открытий у полюса новых земель… все поручается благоразсуждению капитана Чичагова, и не только опыт, но одно намерение и плавание экспедиции близь полюса доставляет уже славу России и целой Европе и безсмертит его имя, так как до сих пор уверить свет, что достигнуть желаемой цели положительно и совершенно невозможно».

Однако и второй поход на Север показал непреодолимость сплошного полярного льда на деревянных парусных кораблях. Во время экспедиции часть экипажей зимовала на Шпицбергене. От болезней, холода и голода скончались более 10 матросов.

Чичагов доносил графу Чернышеву: «Имею честь вашему сиятельству донести об обстоятельствах моего плавания, а из приложенных при сем примерных карт усмотреть соизволите, каким опасностям мы были подвержены, особенно при туманах, будучи всегда во льдах… прошли на виду льда до самой невозможности, но не оставляя ни одной бухты или залива, которые бы ни были нами осмотрены. Напоследок убедились, что положение льда простирается с севера на восток и, обойдя северо-западный конец Шпицбергена, соединяется с землею. С вероятностью заключить можно, что северный проход невозможен».

Все же Екатерина II воздала должное мужеству и стойкости полярных моряков, поощрила их, но в душе, как и Чернышев, «слишком уверованная в возможности прославления ея царствования новыми открытиями, была поражена безрезультатностью плавания…»

Новый докладчик по морским вопросам особенно расположил к себе императрицу. В то же время у нее появилось осознание необходимости дальних морских вояжей в интересах становления и укрепления державы. Устные доклады Чернышева, различные документы по морскому ведомству все больше убеждали Екатерину II, что морское дело — особая статья бытия человеческого. Прежние впечатления от кратковременных прогулок на императорских яхтах не оставляли каких-либо существенных следов в ее сознании о морской службе.

Неожиданно к императрице осмелился обратиться тульский купец Владимиров. Прослышал предприимчивый делец, что выгода есть продавать свои товары в заморские страны. Но как в те земли отвезти свой товар? Нужно судно, а стоит оно дорого. Вот и просил купец снарядить военное судно, казенное. Для торговли с иноземцами создал акционерную компанию с капиталом 90 тысяч рублей, задумал везти российские изделия в Средиземное море.

— Надобно сему купцу помочь, дельное предприятие он задумал, — высказалась императрица Чернышеву. — Снаряди-ка добротный фрегат для начала, надобно поощрить такое дело. Я сама приобрела в той компании облигаций на десять тыщ. Командира и офицеров подбери знатных, в Ливорну отправим сей корабль.

В указе Екатерина II предписала: «Наиусерднейше постараться, дабы сие дело не остановилось какой-либо невозможностью, но все бы способы придуманы были к отвращению затруднений».

Осенью 34-пушечный фрегат «Надежда благополучия» под купеческим флагом, нагруженный железом, полотном, канатами, юфтью и прочими изделиями, покинул устье Невы.

…В разгар лета императрица вызвала Чернышева.

— Ныне предстоит мне поездка в Ревель, Иван Григорьевич, решилась я совершить ее по морю. Снаряди ка корабль, какой получше, и дай мне знать.

Первым походом императрица осталась довольна. Умеренно южный ветер разводил небольшую волну, корабль шел ходко, без особой качки; экипаж показал добрую сноровку при работе с парусами. Вероятно, в этом походе надумала она определить Чернышеву какую-либо солидную должность на флоте.

Вскоре состоялся указ о назначении Чернышева командиром Галерного флота на Балтике. Отныне он становился одним из флагманов, и его верховенство среди членов Адмиралтейств-коллегий получило прочную основу.

Весной 1765 года Екатерина II, выслушав доклад Чернышева о предстоящей кампании, решила посмотреть, чему обучены военные моряки.

— Нынче летом, Иван Григорьевич, поглядим эскадру Кронштадтскую, на что она способна. Распорядись адмиралам о сем.

Едва Финский залив очистился ото льда, как обычно, готовил вице-адмирал Спиридов эскадру к выходу на рейд. Как и в прошлую кампанию на кораблях не хватало матросов, треть командиров «списалась» на берег, многие из них ушли в армейские полки, кому-то посчастливилось определиться чинами поменьше в гвардию. Корабли кое-как снаряжали из цейхгаузов пушечными припасами, рассчитывали, авось только салютовать придется, латали изношенные паруса, грузили недостающие якоря. Частенько приходилось в штормовую погоду срочно рубить якорные канаты и оставлять на дне якоря. А без них в море идти нельзя.

В мае месяце корабли начали буксировать на рейд, а к Спиридову внезапно наведался адмирал Мордвинов.

— Позавчера граф Чернышев объявил коллегии, что государыня соизволила пожелать полюбоваться нашим искусством, — огорошил он неожиданно Спиридова. — Летом наведается на эскадру. Надобно показать ей маневры и выучку наших пушкарей. Видимо, граф Чернышев ее сопровождать будет.

Спиридов грустно усмехнулся, покачал головой:

— Доношу вам, Семен Иванович, на корабликах офицеров пятьдесят восемь, матросов три сотни с половиной нехватка. Половина канониров, почитай, ни одного разу ядрами не стреляло, только холостыми, — Спиридов приложил руку к шляпе. — А так, ваше превосходительство, долг свой исполним, как требует устав, а что получится на деле, одному Богу известно. Мордвинов недовольно поморщился:

—   Палить будем по берегу, где-нибудь у Красной Горки и потешную крепость соорудим. Я сам буду представлять сию экзерцицию.

—   Поднатужимся, ваше превосходительство, чаю, не позабыли пушкари, как у Кольберга пруссаков отчитали.

На поверку вышло несколько иначе.

В разгар кампании под Красной Горкой у Гаривал-дая маневрировали и стреляли корабли эскадры по фальшивому городку на берегу под командой Мордвинова. Стрельба получилась неудачная — почти все бомбы летели мимо цели, ложились то направо, то налево от нее. Это было и немудрено. Мордвинов рассчитывал ограничиться показной стороной, а Екатерина упрямо желала увидеть попадание в цель прямо на берегу. Откуда было ей знать, что для правильной стрельбы кораблям необходимо занять устойчивое положение, стать на шпринг, то бишь на два якорных каната, с носа и кормы, а для этого требуются большие усилия и многочасовая работа экипажа и гребных судов. А так корабли стояли просто на якорях, их то и дело под действием ветра и волн крутило из стороны в сторону, где Уж здесь попасть в цель.

Как на грех, прямо по курсу императорской яхты Два фрегата из-за резкой перемены ветра сцепились бушпритами и долго не могли разойтись.

Раздраженно помахав веером, Екатерина повернулась к Чернышеву:

— Однако, граф, похоже, у вас в излишестве кораблей и людей, но нет ни флота, ни моряков…

Сказано это было по-русски и довольно громко. Екатерина явно хотела, чтобы ее услышали Мордвинов, Спиридов и другие моряки.

— Ваше величество, вы, как всегда, верно оцениваете ситуацию, — ответил Чернышев, по привычке склонившись в поклоне.

В последнее время императрица проявляла к покладистому наставнику Павла все большее уважение, но не могла добиться от него сокровенных сведений о настрое сына…

Сейчас Екатерина явно расположилась продолжать начатый разговор с моряками.

— Все же господа адмиралы прояснят, быть может, для несведущей дамы сии экзерциции. — И она повела веером в сторону фрегатов, которые в трех кабельтовых от яхты никак не могли разойтись.

Мордвинов, покраснев, беспомощно улыбнулся. Спиридов с подзорной трубой в руках повернулся к императрице, почтительно проговорил:

— Ваше величество… Екатерина разрешающе кивнула.

— Сии экзерциции не диковинка нынче на флоте. Не потрудитесь ли взглянуть на корабли, ваше величество? — Спиридов протянул Екатерине зрительную трубу. — На верхней палубе служители управляются со снастями, их вчетверо меньше положенного, а резвости не видать от худого их корма. Канониры не обучены, накануне из солдат взяты, своих нехватка…

Екатерина внимательно рассматривала фрегаты.

…Командир фрегата «Ульрика», стоя на палубе, чертыхался, да еще каким слогом! Надо же оконфузиться, перед самым носом императорской яхты сцепился бушпритами с «Натальей»! Оттуда тоже неслись непечатные громкие излияния его друга, командира Василия Лупандина. А все нехватка служителей. Добро, в помощь он недавно принял команду гардемарин, но это еще зелень. И ветер, как назло, враз переменился… Правда, вон на утлегаре10 ловко орудуют двое с топорами, особенно сноровист тот белобрысый, рослый капрал, Ушаков, кажется… Командир не выдержал, поднял рупор:

— Ушаков, штаги руби! Бом-штаги! — крикнул он белобрысому.

Тот, не оборачиваясь, кивнул головой. Затрещал сломанный бом-утлегарь. Белобрысый капрал встрево-женно обернулся, стоя на нижнем штаге, обхватив одной рукой утлегарь, его друг и однокашник Пустош-кин рубил отломленный брус.

— Пашка, держись! — успел крикнуть Ушаков.

Трехметровый утлегарь, освобожденный от снастей, полетел в воду. «Ульрика» нехотя отошла от «Натальи», уваливаясь под ветер.

—   Молодцом Ушаков, — проговорил Лупандин стоявшему рядом мичману.

—   Добрый моряк, — отозвался, ухмыльнувшись, мичман, — матросы у него стараются не подкачать. Помню Федора по корпусу. Одно не возьму в толк, с причудами он. На берег, что в корпусе, что нынче, не сходит. Девок чурается. А на баке, после ужина, вечерами тешит матросов, играючи на флейте. Он в корпусе в оркестре к сему пристрастился.

Лупандин, подняв брови, развел руками.

— Каждому свое…

Спиридов облегченно вздохнул: «Слава Богу, обошлось одним бревнышком».

«Однако этот Спиридов храбрец не только в атаке. Он в самом деле не робок», — тем временем размышляла Екатерина. Помнила его отвагу при взятии Кольберга. Тогда же она одним из первых своих указов в заслуги отца произвела малолетних сыновей Спиридова в мичманы. Императрица перевела взгляд и вопросительно посмотрела на Мордвинова.

—    Ежели вашему величеству угодно, вице-адмирал Спиридов повторяет наши мысли, изложенные Адмиралтейств-коллегией тому два года…

—    И какие же те мысли?

—    Имея о высших и нижних офицерах попечение, ваше величество, справедливо распространить оное и на матросов.

Екатерина сдвинула брови, но Мордвинов, будто не замечая, продолжал:

— Не теряются ли люди от излишнего изнурения или по другим причинам? Принять бы противу того на дежные меры, чтобы матросы, да и все нижние служители, каждый в своем деле сведущи были…

Екатерина резко выпрямилась, сложив веер, повернулась к Чернышеву:

— Надобно, граф, то перепроверить. Не лишнее ли наговорили моряки. На том закончим, пора возвращаться…

В сопровождении Чернышева и Григория Орлова она прошла мимо склонившихся в поклоне адмиралов.

—    Ну, заварили мы кашу, — поежился Мордвинов, вытирая пот с лица. — Разгневается государыня. Так и в немилость попасть недолго.

—    Семь бед, один ответ, Семен Иванович. Пришла пора кончать с лиходейством, — твердо ответил Спиридов. — Не для потехи придворных эти зрелища учиняем. Отечество не простит, ежели смолчим.

Екатерина все же осталась недовольна увиденным и излила свою досаду Чернышеву, когда императорская яхта отошла от борта флагмана.

— Все выставленное на смотре, Иван Григорьевич, из рук вон плохо. Надобно сознаться, что корабли походят на флот, выходящий каждый год из Голландии для ловли сельдей, а не на военный…

Не боясь гнева и немилости императрицы, Григорий Спиридов высказал то, что десятилетиями копилось в сознании моряков-патриотов. И Екатерина нутром поняла правоту моряков, стоявших грудью за честь флота. Перемены к лучшему, хотя и медленно, но верно стали входить в жизнь флота.

Спиридов вскоре получил повышение, был награжден орденом «Святой Анны», а в следующую кампанию 1767 года держал флаг на «Святом Евстафии», командуя флотом на Балтийском море.

Спиридов, направляясь к новому месту службы, сдавал свою прежнюю должность давнему приятелю и сослуживцу, капитану 1-го ранга Алексею Сенявину. Сын прославленного адмирала петровских времен, Наума Сенявина, после контузии под Кольбергом долго хворал, а нынче не выдержал, опять запросился на флот, на корабли.

— Гляди, Алексей Наумыч, держи ухо востро, — шутил Спиридов, прощаясь, — ныне государыня вникает в наши дела не в пример прочим своим предшественникам.

Отвечая приятелю, Сенявин улыбнулся:

— Мы с тобой, Григорий Андреич, воробьи стрелянные, нас на мякине не проведешь.

Соскучившись по морю, как всякий истинный моряк, Сенявин с огоньком окунулся в работу. Но императрица в эту кампанию на эскадре так и не появилась. Отправилась путешествовать по матушке-Волге. В этой прогулке она присматривалась к речным судам, соотнося их с морскими. Наблюдая под Нижним Новгородом постройку речных парусных стругов, сравнивала их ходкость с галерами на Неве, делилась своими мнениями с Чернышевым…

Следующая, 1768 года кампания на Балтике началась издавна заведенным порядком, вооружением кораблей и фрегатов Кронштадтской и Ревельской эскадр, снаряжением Галерного флота в Петербурге. Лед в Финском заливе еще не сошел, а в Кронштадтских гаванях кипела работа. Наращивали мачты, поднимая стеньги, тянули через блоки реи и крепили их к мачтам, все это обтягивали бегучим такелажем, вантами, брассами и прочим вервьем… Из береговых хранилищ извлекали паруса, проветривали их и сушили на весеннем солнцепеке, растянув на палубах.

Каждый день обхаживал подопечные корабли и фрегаты недавно произведенный в контр-адмиралы Алексей Сенявин. Наметанным взглядом подмечал малейшие недочеты на кораблях, то ли в парусах и такелаже, то ли в крюйт-камерах, куда загружали пороховые припасы для пушек, то ли в орудийных станках.

В первое плавание эскадра отправилась к Готланду, а когда возвратилась на Кронштадтский рейд, прошел слух, что запахло порохом на юге, у Черного моря. Из Стамбула в сторону Петербурга раздавались угрозы.

* * *

Давно сгустились тучи над югом России. Три года тому назад Турция, явно и тайно подстрекаемая фран-, цузским двором, недовольная политикой Екатерины в отношении Крыма, исподволь начала готовиться к войне. Правда, Франция интриговала против Екатерины не только в Стамбуле, где сидел ее агент «секретной политики» граф де Верженн. Еще в 1762 году в Варшаву назначили резидентом ловкача и проныру Энен-на, который в конце концов инспирировал выступление против России польских конфедератов и ворошил эту зловонную кучу. В Швецию был отправлен граф де Бретель. .. Все они согласованно дирижировались из Парижа: снабжали деньгами и оружием поляков, подкупали турецких сановников, натравливали против России короля Швеции. Уж очень не хотелось терять Франции выгоднейший турецкий рынок и допускать Россию в Средиземное море к странам Леванта11 .

А прямой угрозой к этому было стремление России выйти к берегам Черного моря, так и не осуществленное еще со времен Петра Великого…

Еще в те времена в Париже ясно понимали: кто владеет Крымом, тот хозяин Черного моря.

В 1762 году герцог Шуазель встал у кормила иностранных дел Франции. Одним из первых он вызвал к себе венгра от роду, французского дипломата Тотта, способности которого Шуазель знал давно и ценил.

— Вы поедете резидентом к крымскому хану в Бахчисарай.

Барон обиделся, хотел отказаться, место в Бахчисарае было не в почете у дипломатов.

Но Шуазель был непреклонен, кроме Тотта никто не исполнит его замыслов.

— Ваша цель в Крыму, — уговаривал он барона, — помочь крымцам в союзе с турками и конфедератами Польши выступить дружно и навсегда отбросить Россию от Черного моря.

Глаза барона заискрились. За долгие годы пребывания в Константинополе он мастерски стряпал, под руководством посла Верженна, дипломатические интриги.

— Франция не может допустить выхода России на берега Черного моря, — мерно роняя слова, говорил ему Шуазель на прощание. — Это нанесет неисправимый ущерб нашим торговым интересам в Леванте.

В Бахчисарае барон Тотт чувствовал себя вольготно, тогда здесь не было русского консула. Стараниями посланника Обрескова в Стамбуле вскоре Россия заимела здесь консула, но на беду на этом месте оказался присланный из Киева туповатый и тщеславный капитан Никофоров. Он-то и завербовал на службу России переводчика хана Якуба, ставил это себе в заслугу и получил повышение в Киеве. Знать бы ему, что Якуб служит барону Тотту, который не скупился на подачки. Именно фальсификации Якуба в донесениях Порте сыграли главную роль в объявлении Турцией войны России. Об этом успели узнать и в Киеве, перехватив хвалебные депеши Тотта в Париж.

Перевод этих донесений и лежал в сумке Алексея Обрескова — посланника III класса в Константинополе. Он хотел огласить их на последнем докладе в Диване. Но он не успел раскрыть визирю тайные замыслы французов, о чем сожалел, размышляя в подземельях Семибашенного замка…

В конце сентября 1768 года Обрескову неожиданно назначил аудиенцию великий визирь, Хамза-паша. На душе у посланника было неспокойно. « Почему в Диване, а не в Порте? Посланника обычно всегда принимали в Порте, дворце султана».

Два дня назад из Петербурга прислали перевод подстрекательных писем французов при крымском хане, где говорилось о необходимости провоцировать беспорядки на границах Турции с Россией…

Тревога посланника оказалась не напрасной. Прервав приветственную речь Обрескова на полуслове, великий визирь взмахнул руками. Крыльями вспорхнули широкие обшлага халата.

— Довольно, достаточно мы слышали от тебя лживых речей. — Великий визирь предъявил ультиматум; — Россия немедленно отводит свои войска из Польши. — Это был только предлог.

Обресков наизусть помнил последний рескрипт Коллегии иностранных дел: «В польских делах ни мысли, ни слова, ни имя Ея Императорского Величества не могут сносить ни малейшей уступки». Так и ответил визирю.

Хамза-паша произнес слово «война».

— Россия не хочет войны, — с достоинством ответил Обресков, — но она всеми силами ответит на войну, которую ей только что объявили.

Из Дивана Обрескова повезли под конвоем в Едику-ле, Семибашенный замок, турецкую Бастилию…

Глава III

К ЧЕРНОМУ МОРЮ С ДВУХ СТОРОН

В начале ноября Панин доложил о заключении 06-рескова в Семибашенный замок. Первоприсутствующий Коллегии иностранных дел Никита Иванович Панин пользовался особым доверием Екатерины с первых дней занятия ею престола. Еще тогда он предложил императрице для поправки дел в стране созвать Государственный совет. Екатерина вначале согласилась и даже подписала манифест, но тут же и порвала — «Уж лучше самолично все решать, чтобы никто не мешал»…

Нынче началась война, первая в ее царствование, дело серьезное, не дворцовая интрига. Самой всего не одолеть, недаром говорят «короток ум женский», Да и какой из нее полководец.

Обо всем этом она размышляла, читая докладную записку Панина. Лицо ее несколько раз меняло выражение. Сначала сползла обычная маска величественного Добродушия, черты обрюзгли, опустились уголки рта.

— Но это же война, — несколько минут она сосредоточенно молчала. Потом, плотно подобрав губы, чуть нахмурив брови, преобразилась, холодным блеском сверкнули голубые глаза.

— Первое, надобно позаботиться о положении 06рескова, он нас обо всем предупреждал. — Голос ее окреп, исчез промелькнувший, как бывало в минуты волнения, немецкий акцент. — Другое, я делала бы собрать наших доверенных лиц статских и военных, дабы обсудить, как вести войну. Подобно той «Конференции», что созывала Елизавета Петровна.

Спустя два дня, утром 4 ноября, в Зимнем дворце в приемном зале собрались приближенные сановники. Ожидали только Григория Орлова, много лет обитавшего здесь же во дворце и имевшего привычку опаздывать. Когда он стремительно вошел, сверкая золотым шитьем генеральского мундира, камер-лакеи распахнули резные двери в покои императрицы. Не успели сановники войти, как с противоположной стороны появилась Екатерина. Присутствующие склонились в поклоне, провожая взглядом еще стройную фигуру императрицы, которая, как обычно, несколько рисуясь, в свободного покроя сером однотонном платье без украшений прошелестела к простенку и устроилась в кресле с высокой спинкой.

Поправив голубую Андреевскую ленту, она, без предисловий, кивнула Панину:

— Граф Никита Иванович изъяснит причины, почему я принуждена иметь войну с Портой. Ныне собрала я вас для рассуждений о плане войны.

Совет заседал долго, почти шесть часов. Сначала Панин несколько нудно объявил манифест о начале войны, потом зачитывал переписку с Константинополем. Президент Военной коллегии граф Захар Чернышев докладывал о состоянии войск Порты и нашей армии.

Спорили, рассуждали в основном только военные, Чернышев, Петр Панин, брат Никиты, и Орлов.

Больше басил Григорий Орлов, стараясь задавать тон:

— Коли война, то надобно беспременно иметь цель, а ежели ее не достичь, нечего и ввязываться. По моему разумению, султана пора проучить, вконец изгнать из

Константинополя.

Чернышев и противники Орлова, Панины, сдержанно возражали, Екатерина их примиряла. Единодушно высказывались, что без овладения Азовом и Таганрогом не быть флоту на Азовском и Черном морях. А без морской силы турок не одолеть, надобно создавать флот заново.

Неожиданно Орлов заговорил о необходимости посылки в Средиземное море российских судов, учинять диверсию туркам со стороны Греческого архипелага. Императрица слушала его внимательно, не перебивая, казалось, это импонировало ее взглядам и открывало новые горизонты в замыслах, которые она лелеяла, отправляя Алексея Орлова в Адриатику.

Минувшим летом из Петербурга выехали в Европу братья Орловы, Алексей и Федор. Алексей прошлой зимой чуть было не отдал Богу душу и теперь решил подправить здоровье в Карлсбаде и других курортных местах, а Федор его сопровождал. Русским послам в Европе была направлена официальная нота, что граф Алексей Орлов «для поправки здоровья, по совету врачей, отправляется в чужие края к минеральным водам и уже выехал на пути в Германию». Братья путешествовали инкогнито под фамилией Острововых. Послам предписывалось тщательно оберегать инкогнито Орловых, «чтобы не подать повода бесполезным замечаниям о их путешествии».

Перед отъездом по приказу Екатерины пожаловали Алексею Орлову орден Андрея Первозванного и 200 тысяч рублей «на дорожные расходы»… После Карл-сбада братья заехали в Вену и узнали от русского посла об аресте Обрескова.

— Стало быть, война, — хмыкнул сразу Алексей и поспешил с братом не обратно в Россию, а на берега Адриатики, в Пизу. Так было заранее обговорено в Петербурге.

Двери его дома в Пизе, столице государства Тосканского, всегда оставались открытыми для гостей из греческих колоний в Венеции и Триеста, с островов Архипелага и Черногории.

Вскоре он делился замыслами с братом Григорием: «Я здесь нашел много людей единоверных, которые желают быть под командой нашей и служить в теперешнем деле против турок. Надобно внутри их зажечь сильный огонь и замешательство делать, как в привозе провианта, так и армию разделить».

Письмо было длинное, Алексей размахнулся: «И если ехать, так уж ехать до Константинополя и освободить всех православных и благочестивых… Выступайте с одного конца, а я бы с другого зачал».

Читая письмо брата, Григорий одобрительно ухмылялся: «Братец-то мыслит по-моему».

Однако задумки графа Григория явно не одобрял Никита Панин. «Какая-такая экспедиция морская, судов-то нет порядочных, до Ревеля доплыть, авантюра сплошная».

Первое заседание Совета приняло вполне определенные рекомендации по части ведения войны на суше…

Порешили наконец: военные действия вести только наступательные. Для этого образовали три армии. Первую поручили генерал-аншефу Голицыну, вторую, вспомогательную, генерал-аншефу Румянцеву. Вскоре после Кольберга Румянцев подал в отставку «по болезни», но через три года его назначили генерал-губернатором Украины. Теперь его опять призывали в строй.

Окончательный план войны в кампании 1769 года Совет утвердил через два дня. Предусматривалось атаковать турок на суше двумя фронтами при поддержке флота, который еще предстояло создавать заново на Азовском и Черном морях.

Наступление сухопутных войск с севера должны поддержать морские силы из Средиземного моря.

Об этом на Совете опять напомнил Григорий Орлов, с воодушевлением читавший свою записку.

Довольно спокойная прежде Екатерина оживилась, видимо, идея фаворита увлекла ее не на шутку. Она подалась вперед, вслушиваясь в звучный голос Григория, лицо ее прониклось явной симпатией, в глазах искрилось нескрываемое любопытство.

Предложение Григория она полностью одобрила и «соблаговолила объявить свое соизволение об учреждении морской экспедиции, которая должна, сочинив план, его в действо производить».

Затевалось необычное прежде событие для державы, дремавшей на огромном континенте, омываемом двумя океанами, отправить свои морские армады нехожеными фарватерами на Запад, вокруг Европы.

Конечно, люди, принимавшие такие решения, видели раньше белеющие в дымке паруса на Кронштадтском рейде; читали «всеподданнейшие» донесения Ад-миралтейств-коллегии, где утаивались многие больные места флота; слушали иногда доклады адмиралов, зачастую трепетавших перед императрицей; изредка, в ясную погоду, ступали на палубы прогулочных яхт, но никто из них не испытывал на корабле ощущения опасности при схватке один на один с бушующим морем, когда риск смертельного исхода становится обыденным явлением и о нем попросту не думают труженики моря за все время плавания.

Поэтому-то ни императрица, ни ее фаворит не представляли и толику того непомерного ратного и человеческого труда, который предстояло выполнить морякам, чтобы воплотить в жизнь задуманное мероприятие.

Мордвинов действовал расторопно. Не прошло и недели, коллегия приняла к исполнению план войны для флота. Первым делом предстояло создать флот на юге России. В Тавров, село на берегу Дона, где еще Петр I строил корабли, выехал главный строитель кораблей генерал-кригс-комиссар Селиванов для заготовки нужного леса и других материалов.

Накануне, направляясь на заседание Адмиралтейств-коллегий, Спиридов повстречал Сенявина.

— Алексей Наумыч, как раз, сколь времен… — Они дружески обнялись. Сенявин сообщил, что решено возрождать флот, вначале на Азовском, а далее на Черном море. Для того образуется экспедиция Донская, и государыня соизволила предложить ему возглавить это предприятие. Надо было определить — где строить и что строить… На заседании коллегии докладывал Мордвинов:

— …Во исполнение воли ее величества и Совета надлежит немедля отправить для приготовления всего потребного к строению судов… Примыслить надобно род сих вооруженных судов, коими бы против тамошних турецких судов с пользою действовать могли.

Он объявил указ императрицы, который гласил, что новоизобретенные суда строить возложено на вице-адмирала Спиридова и контр-адмирала Сенявина, «ибо первый в нужных местах сам был, а второму действовать».

День и ночь над проектом судов сидели два друга, адмирала. Спустя месяц Адмиралтейств-коллегия утвердила к постройке на Дону четыре проекта кораблей для будущей Азовской флотилии.

После рождественских праздников Сенявин отправился на Дон. Тепло попрощались старые друзья, не ведая о том, что судьба не скоро сведет их вместе…

Накануне отъезда Сенявина пригласила императрица и долго с ним беседовала. Спрашивала о здоровье, интересовалась его прошлой службой, вспоминала об отце. Хотела знать, какие суда будут строить для создаваемой Азовской флотилии.

— Мы вкупе с вице-адмиралом Спиридовым, ваше величество, раскумекали «новоманерные» суда. Во-первых, о шестнадцати пушках, осадкой девять футов, наподобие наших фрегатов морских. Затем о четырнадцати пушках. А для мелководья с осадкой четыре фута, с плоским дном, прамы восьмипушечные, с двумя гаубицами. — Не скупился на подробности Сенявин.

В Адмиралтейств-коллегий он выбрал флагмана, капитана 1-го ранга Пущина, не задерживаясь, по зимнему тракту тут же поспешил в Москву.

Надлежало обговорить с губернатором многое, а главное, о мастеровых людях для верфи на Дону. Там их кот наплакал. Верфи стояли в запустении с петровских времен. Из Москвы путь лежал к Воронежу. Здесь при Петре I сооружали даже 56-пушечные корабли, знаменитую «Предистинацию». С появлением в Воронеже Алексея Сенявина со всех сторон потянулись купцы, торговые люди, целовальники. Раз будет работа, потребны станут люди, которых поить, кормить надобно, хмельного сразу запросят.

Верфи и корабли без леса, железа, гвоздей, канатов, пеньки, полотна не сподобишь. На всем товаре и навар будет. Кроме Воронежа, вниз по Дону, на притоке Хоп-ре, на старых верфях в Таврове, Павловске, Новом Хо-пре готовились места на стапелях, сооружать малые суда, прамы…

Уезжая из Петербурга, Сенявин настырно просил Чернышева определить на все строящиеся суда офицеров и матросов — служителей.

Граф Чернышев собирался отъехать в Лондон.

Екатерина II вдруг назначила его в Англию, чрезвычайным и полномочным послом, но от прежних должностей по морской части не освободила.

Перед убытием в Лондон главный командир Галерного флота представил рапорт в Адмиралтейств-колле-гию: «По присланному ко мне из оной коллегии сего месяца 3 числа под № 89 указу из Галерного флота по-веленное число служителей в команду господина контр-адмирала Сенявина, командированы, которые все сего же месяца 11 дня в команду его господина контр-адмирала явились, а кто именно, при сем представляю формулярный список».

В формулярном списке перечислялись поименно офицеры и матросы. Среди офицеров — капитан-лейтенант Иван Апраксин, лейтенанты Мальцов, Развозов, Ханыков, Кузьмищев, мичман Федор Ушаков.

Все они ехали по зимней дороге в Ново-Хоперск, где давно началось строительство судов, которыми им предстояло командовать.

В пути скучать не приходилось, сопровождали 1300 нижних чинов. У каждого офицера была в подчинении команда матросов. Нижние чины, дорвавшись до некоторого приволья, при удобном случае, на привалах, норовили наведаться к целовальнику, напивались, лезли к скучающим по придорожным деревням девкам и бабам…

Утихомирив матросню, офицеры обычно квартировали в одной избе, не без «зеленного змия». За столом развязывались языки, вспоминали прежнюю службу, кто-то вместе проходил «классы» в Морском корпусе.

Среди офицеров Ушаков выделялся степенностью, здравым умом, хмельное в рот почти не брал. Одну рюмку «губил» за вечер. Вскоре попутчики знали, что Федор еще гардемарином плавал на Балтике на корабле «Евстафий», потом капралом на «Наталье», фрегате «Ульрике», мичманом довелось на пинке12 «Наргин» сходить вокруг Скандинавии в Архангельск и возвратиться в Кронштадт. Последнюю кампанию провел на «Трех Иерархах» под началом англичанина капитана Грейга.

- Знающий моряк, — не торопясь рассказывал Ушаков, — однако русскому языку покуда не обучен. Линьками матросню тешит вволю… Его поддержал капитан-лейтенант Иван Апраксин:

— Знамо мы сих иноземцев. Не раз матросом сам спытал на своей шкуре. Гавкают не по-нашему, поди разбери, што скомандовал, а тебе же еще и линька добавят с матерным словом. Браниться-то они выучиваются споро.

Офицеры уже знали, что Апраксин начинал службу матросом, после окончания Морской академии служил на Балтике, хаживал в Архангельск не раз.

В Воронеже Сенявин долго не задерживал. Офицеры в тот же день получили назначение. Все они переглядывались, названия судов были непривычны для слуха.

—   Назначаются на новоманерные суда флотилии, — хрипловатым голосом перечислял адмирал должности и фамилии.

—   Командиром прама нумер пять — капитан-лейтенанта Апраксина, ему помощником мичмана Федора Ушакова.

Зачитав приказ, Сенявин пояснил:

— Река не море. Кораблики наши на стапелях далече от уреза воды. Весной каждый час дорог. Покуда половодье, надобно суда на воду споро сталкивать и без задержки плыть до крепости Дмитрия Ростовского. Там пушки примите на борт, и айда к устью.

Лица офицеров восторга не выражали, Сенявин откашлялся:

— Носы не вешайте, я и сам сюда без большой охоты назначен. Однако для державы сие первый шаг к морю Черному. Покуда подступаемся к Азовскому морю, а надобно в Крыму базы заиметь. Апраксин по праву старшего спросил:

— Коль скоро суда изготовят к спуску? Сенявин преобразился:

— Сие дело. Прамы ваши к весне будут готовы. Так что не мешкайте, поезжайте, Бог в помощь.

В тот же день к вечеру на санях разъехались офицеры кто куда.

Апраксин с офицерами, назначенными на прам, отправился на верфи Ново-Хоперской пристани. «У Хопер-реки, — записал в дневнике Ханыков, — по которой и названа Ново-Хоперская крепость, строения старинного и земляной вал невысок сделан, и пушек ни одной в исправности нет, тут комендант Иван Петрович Подлецкой, родом поляк и чин имеет полковничий. Есть небольшое дело у купечества, полк казаков, ротмистр Капустин. Гарнизону один батальон или меньше. На месте стоит хорошем и привольном. Народ веселый и доброхотный, и достаточный. Кругом него, так как и кругом Святого Дмитрия, Таганрога и поблизости Азова населены малороссияне слободами и хуторами…»

Сразу после приезда офицеры первым делом отправились на берег Хопра, к стапелям, где строили прамы. Будучи в Воронеже, они уже знали, что этим словом голландцы прозывали речные баржи. На деле так оно и оказалось. Издали эти суда выглядели неуклюже, на корабли не походили.

Обходя и осматривая свои будущие плавучие сооружения, офицеры, на виду у плотников, помалкивали, кривили губы, недовольно морщились. Разместившись в мазанках, дали волю своим эмоциям от увиденного.

—    Ну и ну! Рази сие судно! Корыто, да и только!

—    На нем токмо сено да корову держать!

—    Сенявин сказывал, пушек четыре десятка, а где оные?

Апраксин, примирительно ухмыляясь, заметил:

— Зря хорохоритесь, братцы, однако. На посудины еще мачты да такелаж вооружат, уключины да весла приладят. Какой-никакой руль приспособят. Пушки и зелье к ним у Дмитрия Ростовского загрузим. Глядишь, и воинский вид обретут.

Во второй половине марта лед на реке посинел, местами вздулся, появились разводья, начался ледоход. Вода прибывала с каждым днем, на глазах подступала к стапелям. 4 апреля прибыл на бричке, заляпанной грязью, контр-адмирал Сенявин. В тот же день сталкивали на воду два прама. Матросы, солдаты, мастеровые, казаки дружно, по команде боцманов тянули канаты. Когда днище первого прама коснулось воды, заиграли трубы, нестройное «Ура!» понеслось по речной глади. На флагштоках взвились, расправляясь на ветру, Андреевские стяги. Первые военные суда в послепетровское время вступали в строй на южных морских рубежах России…

Два пушечных выстрела на крепостной стене сопровождали первые движения прамов, которые отдали якоря, развернувшись по течению реки.

На берегу словно заждались, мастеровые гурьбой направились к стоявшим неподалеку на лавках ведрам с водкой и разложенной на столах под навесом нехитрой снедью.

Матросов потчевали на палубах, офицеры чокались стаканами в каютах. Сенявин не дал сильно разговляться, торопил.

Рано поутру следующего дня спустили на воду остальные три прама, и уже без «разговения» отряд двинулся вниз по течению, благо ветер был попутный. Головным шел прам Апраксина. Ушаков то и дело, стоя на носу, покрикивал:

— Бросай лот! Глубину замеряй штоком!

Федор неотрывно всматривался в речную гладь, не взлохматится ли где поверхность, не закрутится ли воронка. Явные признаки отмелей или перекатов…

Загрузив пушки, припасы в крепости Святого Дмитрия, отряд прамов перешел к Азову. На временном причале маячила фигура адмирала. Рядом стоял незнакомый капитан 1-го ранга.

Выслушав доклад Апраксина, Сенявин представил нового офицера:

— Ваш нынешний кумандир отряда, первого ранга капитан, Пущин Петр Иванович. Прошу любить и жаловать.

Сенявин повернулся к Пущину:

— Так што действуй, Петр Иванович, принимай команду. Готовь прамы. Завтра поутру начнем проводку через бар. — Сенявин кивнул на устье. — Водица ныне на убыль пошла. Торопит нас Дон-батюшка.

В эту весну половодье оказалось малым. Через бар удалось провести лишь два прама.

— Оба прама изготовить к обороне от турок на ближнем взморье, — распорядился, огорченно вздыхая, Сенявин, — остальным занять позицию в устье. Офицерам без промедления начать промеры всех рукавов. Я нынче отъеду в Таганий Рог. Там наша першпек-

тива для флотилии.

По-летнему жаркое солнце припекало. Щурясь, адмирал всматривался на видневшуюся на горизонте полоску моря.

— Нынче донесу государыне-матушке, что стяг Андреевский на взморье Азовском. Однако большие кораблики на подмогу надо ладить в Павловске.

Началось лето, закрутились дела на Донских верфях. Из Петербурга пришла радостная весть. Сенявина произвели в вице-адмиралы, пожаловали и офицеров очередными званиями. Федора Ушакова поздравили с производством в лейтенанты.

Императрица прислала Сенявину весточку: «Алексей Наумович! Посылаю вам гостинцы,'— которые до тамошних мест принадлежат: 1) разные виды берегов Черного моря, даже до Цареграда, 2) Азовское море, 3) корабль, на Воронеже деланный и на воду там же спущенный. Оные, я думаю, будут вам приятны и, может быть, сверх того, и полезны. Пожалуй, дайте мне знать, ловко ли по реке Миюс плыть лесу в Троицкое, что на Таганроге, и ваше о том рассуждение, также есть ли по Миюсу годные леса к корабельному строению? Я чаще с вами в мыслях, нежели пишу к вам. Пожалуй, дайте мне знать, как нововыдуманные суда по вашему мнению могут быть на воде и сколько надобно времени, чтоб на море выходить могли».

Рассматривая присланные из Петербурга чертежи корабля, Сенявин сказал Селиванову с сожалением в голосе:

— Великое б мое было счастье, если б я не только таковой величины корабли, как в этом чертеже означены, но хотя бы до три десятка с большим калибром пушек, судов десяток иметь мог, коими не только доказал мою службу, но и не помрачил бы славы русского оружия.

Внимание Екатерины II не оставило равнодушным Сенявина. Он принялся разрабатывать свои давние замыслы о судьбе будущей флотилии, помощи морской силой сухопутным операциям войск в Крыму. Кроме строительства фрегатов пора начать сооружение галер для действий в прибрежных, мелководных акваториях. «А без того, — доносил он в Адмиралтейств-колле-гию, — в одних тех судах пользы никакой не вижу; хотя и будет судов одно в16,а7по14 — двенадцатифунтового калибра пушек, но могут ли против шестидесят-ных пятидесятных кораблей и большего калибра имеющих пушек стоять, не будучи подкрепляемы от галер, когда же будет и при этом роде галеры, то не только без всякой опасности и помешательства от неприятеля могут в своем месте быть вооружены и не одна восточная часть, но и весь Крым долженствует содрогнуться и передать себя в монаршее покровительство, где известные три места: Еникаль, Керчь и Кафа будут служить к строению больших кораблей».

Вскоре выяснилось, что не зря Сенявин предусмотрел оборону Азовского приморья, подле устья Донского, 44-пушечными драмами. Летом, в разгар кампании 1769 года, в проливе, у входа в Азовское море, из моря Черного, на рейде подле бухты Еникале, небесную ла-3 Урь заслонили паруса турецкой эскадры. Четыре линейных корабля, галеры, десятки шебек и других более мелких транспортных судов взмутили илистое дно яко-Рями, нарушив изумрудную чистоту бухты.

Лазутчики из крымских татар известили султана о затеянном русскими сооружении военных судов на Дону и Хопре.

Турецкий флагман, вероятно, был не храброго десятка, осторожничал. Поначалу решил разведать, что к чему. Послал к Таганьему Рогу галеры и малые суда, парусные шебеки. Прежде турецкие моряки в этих акваториях не бывали, за что и поплатились. По пути, невдалеке от Таганьего Рога, у Долгой косы, две галеры прочно засели на мели. Не на пользу турок море заштормило. Одну галеру волнами расколотило вдребезги, другую турки с большим трудом сумели стащить с мели и отбуксировать на рейд Еникале. Флагман турецкой эскадры, капудан-паша две недели размышлял, но потом надумал, что не стоит рисковать своими судами, за потерю которых можно поплатиться и головой. В конце июля турецкая эскадра снялась с якорей и отбыла к Босфору несолоно хлебавши… Первое противостояние соперников на южных рубежах, хотя и вне пределов видимости, закончилось ретирадой турок, несмотря на их явное превосходство в силах. Такой исход кампании поднял настроение среди русских моряков.

Первыми впечатлениями от минувшей кампании и неожиданного отхода неприятеля делились между собой офицеры:

—   Знамо, турки не схотели лезть на рожон.

—   Видимо, капудан-паша не особливо надеется на своих подопечных.

—   А может, у них какой Рамадан наступил?

Все эти пересуды затевались обычно в небольшой избушке коменданта Азова, где, по обыкновению, присутствовал и Сенявин. Офицеры знали, что ихний флагман когда-то сражался с турками.

Сам Сенявин, простодушный по натуре, поощрял свободные дискуссии среди офицеров для пользы дела. Такой обмен мнениями служил развитию у подчиненных тактического мышления, вырабатывал постепенно единое мнение о приемах ведения боя в предстоящих схватках с неприятелем.

Правда, часто вице-адмирал гасил пылкие реплики подчиненных по поводу слабости своих соперников на море… Вспоминая о схватках с турками под Очаковом три десятилетия тому назад, он выговаривал:

— Не чти неприятеля слабее себя, чти сильнее. Турки веками на море воюют. У них кораблики французские умельцы ладят. Они же пушки медные султану отливают, а наши чугунные с раковинными… И, помолчав, добавил однажды:

— Наших-то судов военных еще кампанию-другую на море не предвидится. Покуда их изладим да протащим по Дону. Видимо, на камелях придется переправлять, через перекаты. Задумку имею обосновать верфь в Таганроге, там сподручнее.

Близилась осень, из Петербурга пришли известия об отправке в Средиземное море эскадры Спиридова.

— Слава Богу, — обрадовался Сенявин, еще с весны, все лето ожидавший этого сообщения. — Авось Григорий Андреевич нам подмогу сподобит с другой стороны Черного моря.

* * *

Даже не получив императорского указа о назначении начальником эскадры, отправляющейся в Средиземное море, Спиридов начал готовить корабли к походу в Архипелаг. Все линейные корабли требовали ремонта. Текли днища, такелаж обветшал, паруса наполовину были латаны-перелатаны. На самом мощном, 80-пушечном «Святославе», сквозь щели на верхней палубе проглядывали облака, плывущие по синим небесам… Экипажи на некоторых кораблях едва составляли половину штата, прибывающие на пополнение солдаты и молодые рекруты испуганно отшатывались от борта, прижимались к надстройкам, боязливо поглядывали вверх, на 40-, 50-метровые мачты…

Неделями Спиридов не покидал вытянувшуюся на рейде эскадру, днюя и ночуя то на одном, то на другом корабле. Месяц промелькнул незаметно, и на рейд в который раз прибыл Мордвинов. Привез он радостную для флагмана весть, но вид у него был грустный. Императрица пожаловала Спиридова в полные адмиралы вместе с Алексеем Ногаевым. Этим же указом вице-президентом Адмиралтейств-коллегий Екатерина определила графа Чернышева. Спиридов знал, что Мордвинов давно и заслуженно ожидал назначения на эту должность.

— Подумываю об отставке, Григорий Андреевич. Я против графа ничего не таю, нынче-то он в Лондоне. Но и тянуть лямку за всех мало охоты имею. Тем паче, сами знаете, их высочество в обиде на матушку государыню от дел отстранился.

Спиридов сочувственно слушал товарища, понимая его обиду, и вспомнил последнее заседание Адмиралтейств-коллегий, на котором неожиданно появилась императрица. Она чуть ли не каждый день присылала гонцов, торопила с отправкой эскадры. Доложив о затруднениях, Спиридов посетовал, что в Кронштадте нет ни одной карты и лоции Средиземного моря. Екатерина ужаснулась и пообещала немедленно написать в Лондон Чернышеву, раздобыть необходимые пособия.

В разговор неожиданно вмешался цесаревич Павел Петрович:

— Ваше величество, дозвольте и мне отправиться с морской экспедицией в Архипелаг.

Видимо, это намерение у него созрело не сразу. Он присутствовал на многих заседаниях коллегии, интересовался всем ходом подготовки к плаванию в Средиземное море. В небольшом зале все стихли, на лбу императрицы появилась недовольная складка.

— Что еще ты вздумал? — резко отчитала она сына. — Мне-то известно, что ты непригоден к долгому плаванию на море. Сиди на месте.

Пятнадцатилетний генерал-адмирал густо покраснел, опустил глаза, вероятно, в который раз невеселые думы одолевали его…

Вспомнив эту историю, Спиридов попросил Мордвинова задержаться в гавани, чтобы погрузить на борт тяжелые осадные орудия.

Мордвинов согласно кивнул и разрешил задержать выход.

Спиридов повеселел и на шканцах, провожая Мордвинова к трапу,сказал:

— Просьбу единую имею, Семен Иванович. Надумал окончательно обоих отроков своих в эскадру определить, покорно прошу командировать на неделе…

Как ни торопила Екатерина, но лишь к Петрову дню эскадра пополнила почти все припасы. Осталось доставить заряды к пушкам и принять сухопутный десант.

Всю ночь грузили орудия на корабли, стоявшие в средней гавани у стенки, перевозили и размещали десант согласно расписанию.

В середине июня наконец эскадра вышла на рейд, и флагману доставили последнее распоряжение: «По удостоверению нашему о вашей к нам верности и усердию, к отечеству любви и отличном искусстве в службе звания вашего, восхотели Мы поручить вам главную команду над сею в Кронштадте собранною эскадрою, которой сила и все к ней впредь для высажения на берег назначенное вам и без того уже известно.

Вы имеете по тому се получения сего нашего рескрипта, принять команду выступить немедленно с эскадрою вашею в Балтику…

Мы довольно воображаем себе все трудности оного, ибо плавание ваше пойдет такими водами, где по сею пору не видан еще российский военный флаг, следовательно же и не может быть на оныя практическаго ис-куства, но ни находим мы однако ж на нужно по пункту навигации делать вам какия либо предписания, без-конечно полагаясь на отменное ваше в оной искуство и персональное предусмотрена…»

В жаркий день на ют, где вместе с командиром Спи-ридов наблюдал за посадкой десанта, бегом направился вахтенный мичман. Нарушая субординацию, обратился прямо к командиру:

— Ваше высокоблагородие, с правого борта от Раненбаума яхта под императорским штандартом!

Командир «Евстафия» капитан 1-го ранга Круз выхватил из рук мичмана подзорную трубу:

— Убрать немедля с правого борта всю шваль и рекрутов. Всех на нижние палубы. Господ офицеров предупредить. Оркестр наверх!

После обмена салютами с крепостью яхта стала на якорь. От нее отвалила шлюпка. Спиридов узнал среди сидевших Мордвинова, Григория Орлова, но кто это на корме в форме полковника лейб-гвардии Измайловского полка? Темные локоны свободно ниспадали из-под треуголки на покатые плечи. «Пожалуй, эта взбалмошная баба», — подумал адмирал.

— Господин капитан первого ранга, времени у нас в обрез, продолжайте авральные работы, как положено. Корабль готовится к походу. Матушку государыню я встречу сам, — спокойно сказал Спиридов.

В самом деле, то была императрица, решившая инкогнито проведать эскадру перед походом. Шлюпка медленно подошла к трапу. Первым на трап вскочил Григорий Орлов и помог войти Екатерине. Танцующей походкой императрица поднялась по трапу. Мундир ладно сидел на ее полнеющей фигуре. «Надо же так вырядиться», — усмехнулся про себя Спиридов. Проходя мимо откинутых крышек световых люков, она поморщилась, поднесла к лицу надушенный платок, чуть повернула к Спиридову. Тот склонился:

— Ваше величество, множество съестных припасов погружено на батарейные и жилые палубы, стеснено до предела, и погода к тому ж, — Спиридов кивнул на палящее в зените солнце.

Екатерина поспешно прошла вперед. Свита едва поспевала за императрицей. Немного отдышавшись, подала знак секретарю, и тот достал из портфеля сафьяновую коробку. Императрица вынула из нее алую ленту, золотой крест и сверкающую звезду ордена Святого Александра Невского. Надела ленту на Спиридова.

—    В вашем лице, господин адмирал, мы питаем надежду нашу на доблесть всего войска и успех предприятия нашего. Надеюсь, ваши корабли наконец-то завершили приготовления к сему вояжу?

—    Ваше величество не изволит сомневаться. — Спиридов не обращал внимания на удивленно поднятые брови Мордвинова. — Три тыщи служителей с припасами, да, того кроме, сверх меры восемь рот Кексгольмского полка, две роты канониров, а всего, — Спиридов на мгновение поднял глаза, — пять тыщ с половиною.

По мере того как докладывал Спиридов, лицо императрицы все более светлело.

— Вашей эскадре в подмогу вскорости снарядим другую, — Екатерина перевела взгляд на Мордвинова, — под началом опытного контр-адмирала Эльфинстона…

Спиридов вопросительно посмотрел, а Екатерина продолжала:

— Сей доблестный капитан британского флота благосклонно принят на службу по настоятельному ходатайству за него нашего графа Чернышева из Лондона. Он хвалит его, как отменного моряка…

Прищурившись — солнце било в глаза, — она кивнула Мордвинову и добавила:

— Радение ваше для нас отрадно. Граф, распорядитесь — всем служителям и господам офицерам, назначенным в вояж, выдать жалованье за четыре месяца не в зачет. — Повернулась к Спиридову: — Мы убеждены, господин адмирал, что не позднее утра Кронштадтский рейд пожелает вам доброго пути.

Спиридов утвердительно склонил голову.

Проводив императрицу, Мордвинов подошел к Спиридову:

—   Господин адмирал, извольте объяснить, половина десанта еще в порту, я сам наблюдал, сверху того боты не пребыли..,

—   Совершенно верно. — Спиридов отступил на ют, увлекая за собой Мордвинова.

—   Я ведь дал слово покинуть Кронштадтский рейд, но не следовать в экспедицию. А рейдов, кроме Кронштадтского, — Спиридов обвел рукой чуть видневшуюся местами кромку берега, — немало.

Мордвинов облегченно вздохнул и улыбнулся.

На следующий день эскадра ушла с Кронштадтского рейда и, когда с формарса стали еле видны кронштадтские форты, отдала якоря у Красной Горки.

Девять дней на рейде Красной Горки корабли окончательно приводили себя в порядок, принимали десант, наконец 26 июля в 4 часа дня эскадра, насчитывающая 21 вымпел, по сигналу флагмана снялась с якоря и легла на курс вест. Эскадра по своему составу была весьма разношерстной. В авангарде шли семь линейных кораблей, во главе со «Святославом», с самым мощным по вооружению — 80 пушек, бомбардирский корабль, четыре пинка, два пакетбота, два галиота и четыре бота. По морскому регламенту надлежало всей эскадре держать скорость не выше самого тихоходного судна. Но при различном парусном вооружении и столь большой разнотипности кораблей по ходкости это практически было невозможно. Ко всему в довершение Балтика, еще до выхода из Финского залива, встретила эскадру жестоким штормом.

Из Ревеля доставили первый высочайший рескрипт, впервые как к ближнему обращалась Екатерина: «Григорий Андреевич, 28 числа сего месяца получила я курьера от графа Алексея Григорьевича Орлова с уведомлением, что вся Греция почти в готовности к принятию оружия и что весьма опасается, чтоб сей огонь не загорелся прежде времени, и просит, чтоб флот как возможно поспешил своим к нему приездом и тем поставил его в возможности употребить с пользою жар тамошних нам единоверных народов и не допустить их до вящей погибели. Впрочем, поручая вас всемогущему Богу и надеясь на его всесильную помощь в справедливом нашем деле, остаюсь к вам доброжелательна».

Открылась сильная течь на двух кораблях, и пришлось отправить их на ремонт в Ревель. На пятые сутки шторма отпели первого служителя, и, скользнув по доске за борт, скрылся в морской пучине белый саван с каменным балластом в ногах. Большая скученность людей, многомесячный запас провизии в бочках на жилых палубах при задраенных люках во время шторма, испарения от мокрой одежды сменившихся с вахты — все это способствовало возникновению среди матросов, особенно первогодков, болезней. По всей эскадре заболело более трехсот человек. Спиридов приказал жечь на кораблях жаровни, одежду при всякой возможности сушить, драить ежедневно жилые палубы. Но ничто не могло остановить недуг. К тому же противные ветры в Южной Балтике вынудили эскадру лавировать и отстаиваться на якорях у острова Борнхольм в условиях непогоды. Пятьдесят с лишним раз корабельные священники совершали печальный обряд погребения, прежде чем в конце августа эскадра втянулась в Копенгагенскую гавань.

Не успели стать на якорь, как от пристани отвалила Шлюпка. На борт флагманского корабля поднялся возбужденный русский посланник в Дании Философов. Едва войдя со Спиридовым в каюту, он распалился:

— Господин адмирал, потрудитесь дать распоряжение немедля на ваших кораблях удалить зловоние, кое достигло королевских покоев даже…

Лицо Спиридова постепенно багровело, а посол продолжал:

— Кроме того, вторую неделю вас ждет послание ее величества, извольте принять.

Он вынул из баула письмо и передал Спиридову. Тот развернул его. По мере чтения краска то сходила с его лица, то вновь выступала малиновыми пятнами.

«Когда вы в пути съедите всю провизию и половина людей помрет, тогда вся экспедиция ваша обратится в стыд и бесславие ваше и мое…»

Спиридов отрешенно смотрел мимо посланника в открытую дверь и на кормовой балкон, где в двух кабельтовых над чистенькими, будто на картинке, улочками и домиками плыл монотонный вечерний перезвон кирх…

«Прошу вас для самого Бога, соберите силы душевные и не допускайте до посрамления перед целым светом. Вся Европа на вас и на вашу экспедицию смотрит…»

Горькая усмешка показалась на лице старого моряка. «Начинается… Вся Европа на нас смотрит, а печешься ты больше всего о своей особе».

Спиридов встал, медленно приближаясь к посланнику, глядел на него в упор немигающим взглядом. Философов, все время зажимавший нос надушенным платком, уже испуганно смотрел на начальника эскадры.

— Отпишите, ваше сиятельство, ее величеству, что, презирая невзгоды, русские матросы не посрамят Отечество. Пятьдесят четыре из них уже отдали души Богу на переходе, — Спиридов перекрестился. — Уповаю на Бога, что и далее мужество россиян не угаснет.

Но море готовило еще немало испытаний. В Северном море продолжался жестокий шторм. Разламывало корабли. На совете командиров решили укрыть суда на рейде порта Гулль. На берег свезли более двухсот больных матросов. Заболел и Андрей Спи-ридов, состоявший адъютантом при отце.

Из Лондона, загоняя лошадей, примчался русский посол Чернышев, вручил рескрипт Екатерины — немедля следовать в море. И передал раздобытые карты.

Недавно он получил депешу от императрицы: «Во что бы то ни стало, если Спиридов вздумает зимовать или долго оставаться в Английских портах, изволь вытолкать его…»

Волей-неволей приходилось дробить силы, идти в Средиземноморье куцым отрядом в четыре корабля, два из них вернулись на ремонт.

К сборному месту эскадры — порт Магон на острове Минорка — пришел в середине ноября лишь флагман на «Евстафии».

Печальными и нерадостными были первые дни отдыха после полуторамесячного перехода. Через неделю на берегу скончался старший сын Спиридова — Андрей.

* * *

При первых известиях на Дону о снаряжении на Балтике эскадры в Средиземное море многие офицеры приуныли.

— Везет же нашим однокашникам, в настоящем деле потрутся, глядишь, и в Черное море прежде нас нагрянут…

Сенявин по долгу службы должен бы одернуть таких подчиненных, но адмирал и сам был такого же мнения. Во время зимних застолий нет-нет да и проговаривался сослуживцам.

— О вступающих в истинно морскую службу и от бывающих ныне в Средиземноморье весьма радуюсь, братцы. Однако, признаться могу вам, что от природы я не завистлив, а нынче, под старость, черт сподобил завидовать нашим балтийским сотоварищам…

Помолчав, обычно добавлял:

— Нам же потребно поспешать, першпектива наша не менее почетна. Камни фундамента закладываем флота Черноморского.

В письме графу Чернышеву, кроме сказанного, с грустью изливал душу. «Они все ведут службу прямо по своему званию, по морю, да и на кораблях, а я как гусар пешком».

Но покуда приходилось мириться и показывать пример рвения по службе. Хотя иногда и в самом деле адмиралу доводилось шествовать по берегу, отыскивая удобные места для будущих стоянок кораблей.

В зиму на Дону ледостав определялся в верховьях к концу осени, на нижнем же течении и в устье устанавливался в первую неделю зимы.

Сенявин задолго до ледостава шуровал офицеров отряда Пущина, обязал их закончить промеры глубин по всем рукавам дельты реки. К началу ледостава на столе у флагмана будущей флотилии лежало полсотни добротных карт с результатами кропотливой работы, тщательных промеров глубин устья Дона. Цифры на ватмане не радовали. Самые глубокие фарватеры не превышали глубины 3,5 фута, считай полтора метра. На верфях же сооружали корабли с расчетной осадкой 4 фута. Прежние опасения Сенявина подтвердились. Не зря же он не одну неделю проторчал в бухте Таганьего Рога. Не откладывая в долгий ящик, изложил свое мнение императрице.

«Будущим в кампании 1770 года на Азовском море судам к зимованию лучшего убежища я ныне не нахожу, как в Таганроге, где хоть и видимо есть заведенная отцом отечества вечно бессмертные памяти государем императором Петром Великом гавань, но оная, как разоренная и засоренная, требует возобновления и углубления».

Екатерина II всегда внимательно прислушивалась к мнению опытного моряка и, не откладывая, распорядилась Адмиралтейств-коллегий.

«Мое мнение есть, чтоб Таганрогскую гавань отдать в ведомство Сенявину, с тем чтоб ее поставил в такое состояние, чтоб она могла служить как к убежищу судам, так и для построения судов, а наипаче галер и других по тому месту судов способных. Я ему дам на первый раз на то и другое 200 000 рублей, а с ним условиться надобно о заведении там адмиралтейского департамента и служителей, по мере тамошней морской силы. В реке Доне же нету никакой способности по ее мелям к построению, или, лучше сказать, к плаванию вниз судов. Главный предмет будущий год на Азовском море, кажется, быть должен для закрытия новозаведенных крепостей, чтоб сделать нападение на Керчь и Тамань и завладеть сими крепостцами, дабы Зунд Черного моря через то получить в свои руки, и тогда нашим судам свободно будет крейсировать до самого Цареградского канала и до устья Дуная… Итак прошу, если совет с вышеописанным согласен, прилежно входить в представления Сенявина и сего ревностного начальника снабдевать всем, в чем только он может иметь нужду и надобность, чем и меня весьма одолжите, ибо Донская экспедиция есть дитя, кое у матери своей крепко на сердце лежит».

Сенявину не довелось ознакомиться с откровениями императрицы о дальнейших ее планах, но явно императрица проявила и мудрость, и знание дел на Южных приморских рубежах России, и заинтересованность в будущем, чтобы дать возможность без помех крейсировать у Босфора русским кораблям. И явно взяла под свою опеку Донскую экспедицию.

Все эти оттенки внимания императрицы сразу заметили в Адмиралтейств-коллегий. С недавним вступлением Чернышева в должность вице-президента оживилась деятельность Морского ведомства, что не преминул засвидетельствовать и Сенявин. «Я как много радуюсь тому, что все, как мне кажется, по Адмиралтейст-ву преобратилось из дремлющего в бодрственное, из упадающего в восставшее».

На первых порах Чернышеву приходилось туго. Адмирал Мордвинов, обидевшись, устранился от дел. К чести Чернышева, оставшись без помощника, он первым делом ссудил на нужды флота из личных средств 75 тысяч рублей «по случаю недостатка денег…»

А на Дону с большим напряжением трудились мастеровые и моряки, воплощая в жизнь замыслы своего флагмана. Сенявин без устали следил за работами на верфях. На две верфи в Икорце и Павловске приходился один мастер. Близилась весна, и он радовался первым удачам. С Икорецкой верфи, неподалеку от Воронежа, рапортовал в Петербург: «Успех в строении судов по состоянию времени и людей идет так, что больше требовать кажется мне от них не можно, в чем могут свидетельствовать спущенные на воду суда… всего спущенных судов на воду, кроме нынешнего и машины с понтонами, 5, сверх того, уже на воде состроенных шлюпок 10, палубных 2, 8-весельных — 8, ялботов 12, прочие же суда в Павловске обшивкою внутри и снаружи одеты, выконопачены и к спуску приготовлены… а на будущей, если… вода помешательства не сделает, уповаю спустить все».

Прошел лед, и вниз по Дону, пользуясь половодьем, двинулись полтора десятка судов. Все они были без пушек, рангоута и тяжестей, чтобы миновать мелководное устье. До Азова дошли благополучно, начали преодолевать мелководную дельту, чтобы следовать в Таганрог. Перед отходом Сенявин собрал командиров. Как и заведено на всех верфях, судно, пока находится на стапелях, именуется под номером. После спуска на воду приходит время дать судну имя и надписать его на борту.

Приказ о наименовании Сенявин зачитывал сам:

—   Прам нумер первый, командир лейтенант Ушаков.

—   Есть, ваше превосходительство, — неторопливо вышел вперед Федор Ушаков.

—   Отныне ваш прам именуется «Гектором», — с некоторым пафосом произнес вице-адмирал, и скупая улыбка озарила его истомленное заботами и болезнью лицо.

—   Следовать в Новопавловск!

—   Есть, будет исполнено! — так же неторопливо, но твердо ответил Ушаков.

—   Прам нумер второй! Командир капитан-лейтенант Шаховской.

Нил Шаховской вразвалочку сделал шаг вперед.

—   Отныне ваш прам именуется «Парисом»!

—   Есть!..

Приказом определялись названия для прамов — «Лефеб», «Елень», «Троил».

Затем объявил имена «новородных» — так называл их, построенные суда — Сенявин: «Хотин», «Азов», «Новопавловск», «Таганрог»… Екатерине II наименования судов понравились.

— Троянской истории имена, кои дал Сенявин кораблям, им построенным, показывает, что у него в голове твердо есть намерение повидаться с теми местами, где оная производилась…

У первых причалов Таганрога ошвартовались «новоманерные» корабли. Пользуясь наступившим летом и погожими днями, на них грузили и устанавливали пушки, орудийные станки, водружали мачты, якорные устройства. Все это снаряжение везли берегом из Икорца, Павловска, Таврова, Новохоперска.

Но жара действовала угнетающе на моряков, привыкших к умеренному теплу в северных краях. Еще прошлым летом многие офицеры и матросы занедужили, подхватили малярию. В камышах дельты Дона тучами носились комары. Приболел и Сенявин. Зимой кое-как справлялся, а теперь «лихоманка», как он выражался, трясла его почти каждый день, порой укладывала в постель.

Превозмогая недуг, адмирал кутался в шинель, вызывал шлюпку и отправлялся то на корабли в бухте, то в Азов, а оттуда на верфи, где звенели топоры, стучали молотобойцы на стапелях. Обрадовался весточке из Петербурга. Эскадра Спиридова вошла в Средиземное море. Поделился своим настроением с Чернышевым: «Не могу не утерпеть, не изъяснить совершенную мою радость о прибытии адмирала Спиридова с флотом в желаемое место, и что Эльфинстон не мог в Средиземное море войти прежде его, о чем мне стоило много труда уверять прошлую зиму господ придворных».

На душе полегчало. Турецкие эскадры в эту кампанию не появлялись в Азовском море. Флот султана готовился к схваткам с русской эскадрой в Средиземном море.

* * *

А Эльфинстон вскоре объявился. Самовольно высадив десант в Морее, он, вместо того чтобы присоединиться к Спиридову, самовольно, сам захотел сразиться с турками. Потерпев поражение, он запросил помощи у Спиридова, который сразу же пришел на помощь. При встрече англичанин вел себя высокомерно и вызывающе, не признавая старшинства адмирала Спиридо- . ва. 11 июня обе эскадры соединились у острова Милос с отрядом графа Орлова. Спиридов доложил Орлову о неправомерных действиях и поведении Эльфинстона, но граф и ухом не повел. Главное, чтобы они ему повиновались, а уж этих моряков он как-нибудь сам помирит… Он тут же приказал поднять на своем корабле, «Три Иерарха», кайзер-флаг. Отныне обе эскадры входили в его полное подчинение.

Ранним утром на «Трех Иерархах» взвился сигнал: «Эскадрам идти к Паросу».

Три дня спустя эскадра прибыла к острову, но турок как ветром сдуло. Местные греки сообщили — турецкие корабли запаслись водой, но три дня назад, завидев на горизонте русские паруса — это были разведчики, — спешно снялись и ушли.

— Туда, — старый рыбак показал рукой на восток.

«Вдвойне странно, — размышлял Спиридов, глядя на карту Архипелага, — ищут удобства для диспозиции, к Анатолии завлекают… стало быть, искать их у Хиоса или Тенедоса».

Пополнив запасы воды, эскадра 19 июня легла курсом к острову Хиос. Приближались события, которые должны были определить — быть ли России полноправной черноморской державой, способной завязывать торговые связи со всеми странами Средиземноморья и далее… Для Спиридова наступали дни — явить Европе морскую мощь российскую, свершить все то, к чему он стремился, показать — чего достиг…

К рассвету 23 июня при слабом норд-осте эскадры огибали остров Хиос с севера, но турки не просматривались. На разведку послали линейный корабль «Ростислав». За ним, на видимости, шла эскадра. Солнце клонилось к закату, Спиридов стоял на шканцах «Евста-фия», следовавшего головным, и внимательно оглядывал горизонт, не упуская из виду «Ростислава».

По стеньгам «Ростислава» вдруг проворно побежали стайки сигнальных флагов, лениво расправляемых слабым ветерком.

—   «Ростислав» показывает: «Вижу неприятельские корабли», — крикнул сверху с форс-марса молоденький капрал.

—   Вижу, вижу, — не опуская трубы, Спиридов осмотрел горизонт по корме, скалы Хиоса, видневшийся малоазиатский берег с левого борта. Опустил трубу. Прищурил глаза на заходящее солнце.

—   На флагмане сигнал «Ростиславу»: «Возвратиться к эскадре», — доложили с марса.

—   Отрепетовать сигнал, — командир «Евстафия» Капитан 1-го ранга Круз закинул голову к стеньгам. Спиридов, заложив руки с подзорной трубой за спину и чуть наклонив голову, задумавшись, ходил по шканцам. Остановился против Круза.

— Передайте на флагман: «Изыскиваю место якорной стоянки».

На следующее утро, едва рассвело, Орлов прислал за Спиридовым шлюпку. На юте «Трех Иерархов» еще издали угадывалась грузная фигура Алексея Орлова, сновавшая от борта к борту. Встревоженный, он сообщил Спиридову, что одних кораблей линейных у турок не менее шестнадцати против наших девяти, фрегатов больше раза в два, бригантин да галер и прочих шесть десятков…

На столе около разложенных карт склонились ко- мандир отряда кораблей Грейг и Эльфинстон, прибывшие раньше на своих шлюпках. Спиридов, поздоровавшись, несколько минут смотрел на примерную диспозицию турецких кораблей и лежавший рядом их список.

— М-да… — Спиридов подвинул список. — Похоже, будто Гассан-паша собрал весь флот Туретчины… Кораблей, пушек, служителей поболее наших вдвое, не менее… Стало быть, — Спиридов, улыбаясь уголками губ, смотрел на Орлова, — другого случая краше этого нам не сыскать…

Орлов, Грейг и Эльфинстон недоверчиво смотрели на Спиридова, и лишь один Ганнибал внимательно вслушивался в его речь.

—   Атаковать неприятеля дерзко и токмо, — Спиридов поднял голову, — с ходу, поперек его батальных линий. Нынче турок намертво на якорях сидит, Господь пошлет, ветер тож в нашу дуду задует. Отсель весь замысел. — Спиридов взял со стола гусиное перо, хвостом провел по карте. — Наперво кильватером спуститься правым галсом; здесь, — перо мягко закруглило, — поворот последовательно фордевинд.

—   Как можно? — англичане враз недоуменно вскинули головы. — Поворот «все вдруг» положен…

Спиридов провел по карте ладонью и продолжал твердо:

— Поворот последовательно фордевинд и далее разделиться. Авангардней атаковать на малой дистанции продольным огнем первого флагмана, — перо ткнуло в голову первой линии турок, — пересечь строй и изничтожить. Кораблям же кордебаталии навалиться огнем на другой флагман и оный сжечь…

Все это время Эльфинстон пытался что-то сказать, но тут его словно прорвало.

— Но, сэр. — Спиридов насмешливо посмотрел на него, а Эльфинстон повернулся к Орлову: — ваше сиятельство, это есть неразумно, противу всех морских наук, линейных тактик… — Голос Эльфинстона стал надменно угрожающим. — Британский вице-адмирал Джон Бинг недавно получил смертный казнь, — Эльфинстон скептически кивнул на карту, — за такой переступать закон.

Орлов вопросительно повернулся к прищурившемуся Спиридову, который во время тирады англичанина согласно качал головой.

— Ваше сиятельство, то все истинно, — ответил Спиридов, кивнув на вытиравшего пот Эльфинстона, — токмо наш создатель сказывал: «Порядки писаны, а времен и случаев нет». Посему, — Спиридов провел острым концом пера поперек строя турецкой эскадры, — корабли наши оберегать надобно, мало их… Так следуя, авангардия весь огонь на себя примет, остальным легче будет. Ну один на один, — Спиридов улыбнулся, глядя на Орлова. — Российского детинушку вряд ли кто свалит, тем паче турок… Авангардию, ваше сиятельство, прошу нарядить моей эскадре первого удара для…

Орлов невольно проникался все большей симпатией к этому неказистому Спиридову, который брал на себя самую почетную, но опасную и довольно рискованную Роль. План его был настолько прост и, главное, понятен ему, что он безоговорочно одобрил его, проговорив: Быть по сему. Спиридов закончил озабоченно:

— Надобно, ваше сиятельство, орудия зарядить двойным зарядом, да и бригадир наш силушкой поможет. — Спиридов дружелюбно подмигнул Ганнибалу. Орлов вызвал адъютанта:

— Передать на все корабли: «Командирам прибыть немедля на совет».

Мельком взглянув на довольного отца, Алексей Спиридов стремглав выскочил из каюты исполнять приказание.

На совете командиров кипели страсти, но план Спи-ридова одобрили почти все. Горячо поддержал его капитан 1-го ранга Степан Хметевский, командир «Трех Святителей». Отряд Эльфинстона назначили в арьергард.

Солнце уже высоко поднялось над горизонтом. Эскадра вступила под паруса.

—   На «Трех Иерархах» сигнал: «Гнать неприятеля», — доложил Круз Спиридову.

—   С Богом, Александр Иванович, держитесь в кильватер «Европе». Проверьте готовность абордажных партий, музыкантов — наверх. Отрепетовать сигнал «Гнать неприятеля!».

Соединенная русская эскадра под свежим норд-норд-остом спускалась в пролив. Спустя два часа корабли выстроились в боевой порядок и, поворачивая один за другим на зюйд-ост, устремились к турецкой эскадре.

В отличие от неприятеля, назубок знавшего акваторию, русские моряки шли на ощупь.

За ночь турки успели перестроиться и усилить свой позиции.

Накануне вечером, втайне от капитанов кораблей, сошел на берег Хиоса турецкий главнокомандующий. Сейчас на юте «Реал-Мустафы» напряженно следил за русскими кораблями флагман Гассан-паша. Настроение у него поднималось. «Эти русские неучи идут, не перестраиваясь, кильватерной колонной в самое пекло». Он передал приказ: «Капитанам открыть огонь самостоятельно…»

Но что это? Русские подошли на пушечный выстрел и молчат? Вот уже ясно видны фигуры русских офицеров. Гассан-паша приказал открыть огонь. Беспорядочная пальба турок, а артиллеристы они были неважные, не остановила противника, и корабли продолжали устрашающе надвигаться. Стали слышны команды, подаваемые на них русскими офицерами… Гассан-паше становилось не по себе. «Аллах возьми их, не думают же они проломиться сквозь две линии моих кораблей?»

Но вот на шканцах русского флагмана прозвучала новая команда, на солнце сверкнула сталь клинка. Спиридов выхватил из ножен шпагу и скомандовал:

— Музыкантам играть до последнего. Сигнальным поднять сигнал: «Начать бой с неприятелем».

С обнаженной шпагой переходил он от борта к борту. С первыми звуками марша прогремел одновременный залп двухсот с лишним пушек авангарда. «Европа» вплотную приблизилась к первой линии турецких кораблей и дала залп по младшему турецкому флагману «Реал-Мустафе».

— «Европа» ворочает влево! — со шканцев, перекрывая грохот пушек, донесся встревоженный голос мичмана.

Спиридов перегнулся через перила. «Европа», резко накренившись, быстро уваливалась влево. Через минуту Спиридов разглядел на шканцах не отличавшегося прежде трусостью побледневшего капитана 1-го Ранга Клокачева. Что было сил, сквозь шум и лязг, Спиридов крикнул в рупор:

— Поздравляю вас с матросом!

Клокачев, услышав, затряс пистолетом перед лицом местного лоцмана. Тот клятвенно вопил, что «Европа» якобы идет прямо на мель… А на «Европе» происходило следующее.

Все прошедшие месяцы Спиридов водил эскадру по «слепым» картам, на которых не были обозначены мели и глубины. Каждый раз, направляясь в незнакомый район плавания, приходилось прибегать к помощи местных лоцманов-греков, которые добросовестно помогали русским морякам. И в этот раз на головной корабль, «Европу», определил лоцманом православного грека Афанасия Марко. Он-то и кричал: «Кляпы! Кляпы!», показывая на скрытые под водой каменные рифы, а потом не выдержал и схватился за штурвал.

Спиридов лихорадочно соображал: «Если по уставу ждать «Европу», уйдет время, турок опомнится…»

— Александр Иванович, — приказал он Крузу, — занимайте немедля место корабля господина Клокачева.

«Евстафий» вышел в голову авангарда, принимая на себя всю мощь огня турок. Вскоре вражеские ядра перебили почти все снасти и такелаж «Евстафия», паруса обмякли, корабль по течению медленно дрейфовал прямо к борту «Реал-Мустафы», который был объят пламенем.

— Приготовиться к абордажному бою! — Сверкнув клинком шпаги, Спиридов повернулся к музыкантам: — Играть громче, играть до победы!

И вот уже русские моряки открыли огонь из пистолетов и ружей по туркам. Четверть часа спустя бушприт «Евстафия» ткнулся в левый борт «Реал-Мустафы». Громкое «ура!» заглушило все. Матросы и армейский батальон бросились на абордаж. Будто смерч ворвался на верхнюю палубу турецкого флагмана. Реи и ванты «Евстафия» были сплошь усеяны стрелками, которые расчищали дорогу абордажной команде. Здоровенный детина, спрыгнув с фор-марса-реи прямо в гущу турок, размахивая абордажным топором, прорвался к грот-мачте, ловко взобрался на нее и протянул руку к зеленому флагу с полумесяцем. Сбоку по руке полоснули ятаганом, и она повисла плетью. Сквозь пороховой дым было видно, как он, держась ногами за стеньгу, схватил флаг здоровой левой рукой. Через минуту, вся в крови, простреленная, и она безжизненно упала. Тогда нечеловеческим усилием матрос оттолкнулся от мачты ногами, вцепился в флаг зубами и рухнул вместе с ним на палубу. Могучее «ура!» прокатилось над обоими кораблями. Бой разгорался на всей верхней палубе, на юте наши матросы одолели турецких янычар. К ногам Спиридова опаленный и почерневший от пороховой копоти лейтенант положил, изодранный в клочья, кормовой флаг «Реал-Мустафы». Все это время беспрерывно вели огонь русские единороги, почти в упор расстреливая «Реал-Мустафу». Вдоль шканцев вслед за дымом появились языки пламени. Паника незримо овладела командой турецкого флагмана. С правого борта «Реал-Мустафы», не замеченная в пороховом дыму, отвалила шлюпка с Гассан-пашой, который понял, что его корабль уже захвачен противником, а бой идет к бесславному концу.

На фок-мачте «Евстафия» начали тлеть паруса, ярко-красные огоньки медленно поползли по вантам.

— Абордаж прекратить! — приказал Спиридов. — Капитан Круз, пилите бушприт, отцепляйтесь!

Прикажите спустить шлюпки, тяните корабль!

Спустя минуту-другую, распрощавшись, Круз доложил:

— Граф Орлов требует вас и генерала Орлова к себе. Шлюпка у трапа, поручик Миллер и шкипер Склизков будут сопровождать вас.

Спиридов окинул взглядом «Реал-Мустафу». Огонь Факелом вздыбился на грот-мачте. «Евстафий» пока намертво прикован к турку, а ведь ему командовать авангардом.

— Разыщите, братцы, графа. Прикажите залить крюйт-камеру!

Круз еле разыскал в каюте побледневшего Федора Орлова и обратился к нему без церемоний:

— Граф, немедля покиньте корабль со Спиридовым, иначе будет поздно, с минуты на минуту он взлетит на воздух.

Орлов как ужаленный выскочил из каюты и побежал на шканцы…

— Ваше превосходительство, — Круз не отставал от Спиридова. — Морской устав требует от флагмана… — Спиридов резко махнул рукой, обрывая Круза.

В это время на «Реал-Мустафе», совсем рядом, рукой подать, трещала грот-мачта.

— Сам ведаю. — Спиридов вложил шпагу в ножны, оглядел шкафут. — Прикажите залить крюйт-камеру. Сам Бог видит, виктория наша полная, но чем черт не шутит, бой продолжается.

Адмирал, не торопясь, широким шагом направился к трапу, вслед за ним трусцой семенил, отдуваясь и еле поспевая, Орлов…

Шлюпка успела отойти не более кабельтова, как за кормой раздался грохот. Спиридов обернулся. Горящая мачта «Реал-Мустафы» упала на «Евстафий».

«Теперь конец, крюйт-камера…» — успел подумать Спиридов, и в тот же миг на том месте, где только что стоял «Евстафий», взметнулся в небо гигантский огненный столб, окутанный черным дымом. Не успели раскаты взрыва докатиться до шлюпки, как еще больший взрыв разнес в куски «Реал-Мустафу». Спиридов, Орлов и замершие матросы-гребцы перекрестились.

Адмирал сел на корму, взялся за румпель.

— Навались, братцы, мигом на «Три Святителя»! Спиридову было хорошо видно, как со всех русских кораблей быстро спускаются шлюпки — спасать моряков, оставшихся в живых после взрыва «Евстафия» и «Реал-Мустафы». На турецких кораблях и не думали о погибающих моряках, там спешно рубили якорные канаты и торопились побыстрее уйти от пожара в сторону Чесменской бухты.

У трапа «Трех Святителей» Спиридова встретил капитан 1-го ранга Степан Хметевский. Мундир на нем был черным от копоти, рукава изодраны, голова забинтована. Потное лицо, измазанное смесью пороховой сажи и крови, сияло радостью.

— Молодец, Степан Петрович, — коротко ответил Спиридов и обнял Хметевского. — Что с головой-то?

В ходе боя Спиридов пристально следил за дерзкими маневрами подчиненного и восхищался его отвагой.

…«Три Святителя» шел в авангарде, следом за «Ев-стафием». Не успел он поравняться со своим противником — вторым в неприятельском авангарде кораблем, — как ядро сбило бизань, корабль потерял управление и врезался в середину первой линии турок. Хметевский мгновенно скомандовал открыть огонь с обоих бортов и продольными залпами в упор с десяти саженей расстрелял один за другим четыре корабля турок. Сотни выстрелов сделали канониры и сбили десятки вражеских орудий. Тем временем боцман с матросами поставили на место бизань, и «Три Святителя», не прекращая огня, пошел между первой и второй линиями турецких кораблей, лег на правый галс и занял место в строю. Многие паруса, снасти и рангоут на корабле были перебиты, изодраны, всюду валялись куски дерева и щепы. На палубах, тут и там, виднелись лужи крови, стонали раненые.

Хметевского ранило осколком ядра в голову. Не сходя с мостика, наскоро замотав рану куском простыни, он продолжал командовать.

Степан Петрович, отвечая Спиридову, с досадой проговорил:

— Грейг меня с «Трех Иерархов» трижды залпами поцеловал. Констапели ихние меня с турком спутали.

На гафеле «Трех Святителей» затрепетал вымпел командира авангарда. Бой продолжался, но гибель флагмана надломила боевой дух турецкой эскадры, и сейчас Русским кораблям кордебаталии противостояли в артиллерийской дуэли, по существу, один 100-пушечный «Капудан-паша» да две каравеллы. Они прикрывали остальные турецкие суда, сумбурно покидавшие строй и стремившиеся, кто как мог, поскорее укрыться под защитой береговых батарей в Чесменской бухте. Арьергард Эльфинстона странным образом замешкался и подошел к месту боя, когда противник уже ретировался.

Вскоре последние корабли Гассан-паши прекратили сопротивление и поспешили в бухту. Орудийная пальба затихла. Победа новым маневром над сильнейшим вдвое неприятелем, когда, сблизившись с турками кильватером поперек их боевой линии, Спиридов нанес удар с короткой дистанции несколькими кораблями по турецкому флагману, была несомненна.

Орлов вызвал к себе Спиридова. «Виктория очевидна, однако корабли турецкие почти целехоньки», — размышлял Спиридов, поднимаясь на борт «Трех Иерархов». Вокруг болтались клочьями рваные паруса, перебиты брасы и ванты свисали за борт, реи перекосились. Там и тут зияли пробоины в фальшбортах и на палубе, виднелись обгорелые части рангоута. Взгляд Спиридова невольно остановился на последних трех турецких кораблях, которые последними втягивались в узкий вход Чесменской бухты. Какое-то смутное, ликующее чувство овладело им. «А ведь турки-то сами в западню лезут», — подумал он. Нет-нет да и вспоминались слышанные от кого-то угрозы Гассан-паши: «Сцепиться и взлететь на воздух». Ведь взлетел же на небеса «Реал-Мустафа» после взрыва «Евстафия».

…Спиридов с Федором Орловым поднялся на шканцы. Возбужденный Алексей Орлов бросился к ним поздравлять.

—   Виктория, виктория ныне славная!

—   Ваше сиятельство, виктория там. — Спиридов протянул руку ко входу в бухту, куда под лучами заходящего солнца, буксируемый галерами, входил последний линейный корабль турок.

—   Ныне турок спасло безветрие, а завтра… — он обвел рукой вокруг, — надобно немедля корабли отбуксировать по диспозициям. Закупорить сей штоф, — он кивнул в сторону выхода из бухты, — предвижу, что сие их убежище будет и гроб их.

Они прошли в каюту и через полчаса передали на корабли сигнал о блокировании входа в бухту.

Орлов несколько пришел в себя. В первую линию поставили неповрежденные корабли Эльфинстона, которого он наконец-то выругал. Надо было решать, что делать дальше.

Орлов повернулся к Спиридову:

—   Ваше превосходительство верно подметили — виктория неполная. Будем блокировать, пока сил хватит. Турок-то сильней нас, — тут Орлов поморщился, — и как бы подмога к нему не подошла.

—   Ваше сиятельство должно уловили — подмога. — Спиридов с хитрецой посмотрел на графа: «А ведь ты, братец, дрейфишь». — Потому корабли, — Спиридов кивнул на мачты, надстройки, — беспременно в боевой порядок привести надобно, для того потребны сутки, не менее… — Спиридов отыскал глазами «Три Святителя». — С вашего позволения, ваше сиятельство, поднимаю флаг на «Трех Святителях», он более других пострадал. — Адмирал невольно улыбнулся, увидев поднимающегося по трапу Алексея.

Генерал-аншеф утвердительно кивнул головой, во всем соглашаясь с первым флагманом…

Следующим утром, едва рассвело, два линейных корабля и пакетбот открыли заградительный огонь, блокируя выход из бухты.

* * *

Военный совет Орлов собрал на следующий день после полудня в пять часов.

Минувший бой на многое открыл глаза графу. В отличие от своего старшего брата, Григория, он прежде, как говорят, не нюхал пороху и в баталиях не участвовал. Умный, но дерзостный и храбрый забияка, Алексей частенько рисковал в схватках гуляк-гвардейцев, но посвиста пуль не слыхал. Вчерашняя битва с турками придала ему уверенности, он впервые увидел своими глазами, на что способны русские моряки — и матросы, и адмиралы.

В салоне флагмана и командиры линейных кораблей живо обсуждали перипетии минувшего боя. Один Эль-финстон напыщенно молчал, постукивая пальцами по краю стола. Собственно, и говорить ему было не о чем. То ли ветер ослаб, то ли другое помешало, но в бою он так и не участвовал. Тем паче верх одержал Спиридов своей неординарной тактикой, и это его коробило.

Главнокомандующий, начиная совет, довольно туманно представлял себе, что же делать дальше.

—   Господа совет, турки нашими доблестными кораблями ныне крепко заперты в Чесме. Насчитано семь десятков вымпелов ихних, диверсией нашей, береговые батарейные орудия, того кроме, выявлены. — Орлов озабоченно поднял голову. — Турок в сих местах может отсидеть в спокойствии не один месяц, наших припасов надолго ли хватит? Определить надобно, — Орлов, опершись о стол, медленно обвел взглядом сидевших, — ближайшую диспозицию и действо наше. — Продолжая стоять, он кивком пригласил сидевшего справа от него Спиридова. Тот неторопливо поднялся.

—   Полагаю, ваше сиятельство, атаковать турок надобно без промедления, — твердый голос Спиридова подчеркивал его решимость.

Орлов махнул рукой, прервал легкий шумок одобрения среди сидевших за столом и проговорил озадаченно:

—   Какова атака, коли у них превосходство вдвое и кругом батарейные орудия на берегу?

—   Справедливо, ваше сиятельство, токмо знать надобно, сколько их и где. — Спиридов посмотрел на Ганнибала13 . — Видимо, «Грому» крепостные батареи надобно заставить замолчать. Орлов согласился сразу:

— Господин бригадир, — повернулся он к сидевшему слева Ганнибалу, — передайте немедля с нарочным на «Гром» — занять место по вашей диспозиции, начать пальбу по береговым батареям, особливо у входа в бухту.

Спиридов неторопливо продолжал:

— Атаковать огнем, ваше сиятельство, и токмо. — Орлов удивленно поднял брови. — Окромя бомб и брандскугелей диверсию учинить потребно брандерами14 . — Сидевшие одобрительно загомонили. — Гассан-паша нам грозился, ан мы его упредим. — Спиридов сел.

Орлов недоуменно поглядывал на сидевших, силясь понять до конца замысел моряков. Он даже не знал, что такое брандера. По его знаку встал и первым высказался Ганнибал.

— Господа совет, адмирал Спиридов, мыслю, наше общее согласие выразил — флот турок порезвее надобно спалить. И не далее, как нынче в ночь.

Только теперь до сознания Орлова дошел смысл сказанного: «спалить, сжечь флот», но что для того надобно? Брандера? Что сие? Словно читая его мысли, бригадир закончил:

— Под брандера сподобно употребить транспорты числом три-четыре. Начинить их, как положено, порохом, нефтью напитать. Особливо для них отобрать охочих офицеров и служителей.

Весь совет явно сходился на мнении Спиридова. Орлов нутром почуял — дело не без риска, но верное. И он согласился. По предложению Спиридова Ганнибалу по-ручили образовать отряд из четырех брандеров проры-ва, а для поддержки нарядить корабли под командой Грейга — четыре линейных корабля, два фрегата и «Гром».Вначале им надлежало прорваться в бухту, губительным огнем по неприятелю отвлечь его и открыть путь для прохода брандерам. Спиридов отвел Ганнибала в угол каюты.

— Иван Абрамович, командиров брандеров самолично наставьте — атаковать и сцепиться токмо с наикрупнейшими линейными кораблями турок.

Через час перед Ганнибалом стояли четыре офицера-добровольца, вызвавшиеся идти на брандерах. Они тотчас были назначены командирами зажигательных судов, и вместе с ними Ганнибал отобрал из добровольцев лучших матросов.

Итак, вся подготовка к решающему сражению шла полным ходом. Генерал-аншефу осталось подписать приказ, который гласил: «…Наше же дело должно быть решительное, чтобы оный флот победить и разорить, не продолжая времени, без чего здесь, в Архипелаге, не можем мы к дальнейшим победам иметь свободные руки, а для того по общему совету положено и определяется к наступающей ныне ночи приготовиться, а около полуночи и приступить к точному исполнению…»

Время бежало стремительно. Только-только успели снарядить брандера. До атаки оставалось менее часа. Короткие сумерки сменились темнотой непроглядной южной ночи. Легкий ветерок с моря нагонял мелкую рябь вокруг кораблей. Из-за невысоких гор, окаймлявших бухту, медленно выплыла яркая луна и осветила зеркальную гладь бухты, затененную черными контурами затаившихся турецких кораблей.

За час до полуночи 25 июня 1770 года к ноку гафеля флагманского «Ростислава» медленно полз зажженный фонарь. Не прошло и минуты, как на всех назначенных к атаке кораблях на флагштоках зажглись ответные огни.

Спиридов сосчитал — все десять. Грейг вполголоса скомандовал:

— Сигнал поднять.

Вслед за фалом на гафеле поднялась гирлянда из трех фонарей, что означало — «Кораблям следовать в бухту и атаковать неприятеля».

Потянулись томительные минуты ожидания. Первым по ордеру должен был идти фрегат «Надежда благополучия», но минуло полчаса, а фрегат не снимался с якоря. Грейг, смотря в сторону «Надежды», молча жевал губами. Спиридов взял рупор у вахтенного.

— Командир «Европы»! — В ночной тишине стало слышно движение на шканцах «Европы», стоявшей рядом. — Вам начинать не мешкая. Выручайте Перепечина, станьте первым и палите! — Спиридов сделал паузу и закончил: — С Богом!..

Заминки неприятны везде, а в морской службе, да еще в боевой обстановке, недопустимы. Это прекрасно понимал Спиридов и сразу выправил дело. Клокачев враз исполнил команду, и, как донес Спиридов Адмиралтейств-коллегий, «в 12 часов оный корабль пришел в повеленное место, в ближайшей дистанции лег на шпринг и начал по турецкому флоту лалить беспрерывным огнем из пушек, ядрами, камнями, и брандскуге-лями, и бомбами…»

«Европа» одновременно с «Громом» прошла в узкий, в три четверти километра, пролив. Загрохотали береговые батареи турок — 44 орудия. Корабли открыли ответный огонь, прорвались в бухту и, став на шпринг, приступили к обстрелу турецкой эскадры.

Чесменское сражение началось…

«Европа» приняла на себя первый удар, но вскоре подошли остальные корабли отряда, и завязалась артиллерийская дуэль. Брандскугель, пущенный с «Грома», попал в середину грот-марселя линейного корабля турок; парус мгновенно вспыхнул, загорелась мачта, и вскоре вся верхняя палуба и корма были в пламени. Не прошло и получаса, как в первой линии неприятеля полыхали три корабля. Турки еще продолжали отстреливаться, но внимание их было уже отвлечено, они бросились тушить пожары. Настал час брандеров.

— Пускайте с Богом. — Спиридов перекрестился, перешел на правый борт, перегнулся через перила, рукой прикрыл глаза, заслоняясь от света сигнальных фонарей на гафеле, и стал пристально всматриваться в ночную темень за кормой. Вот-вот должны показаться брандера. Непростую задачу поставил им флагман. «В самое пекло косой смертушки пойдут», — Спиридов

глубоко вздохнул.

По лунной дорожке проскользнула тень первого брандера. Весь он начинен смолой в бочках, серой, селитрой в длинных парусиновых мешках, а палуба, рангоут и борта пропитаны скипидаром. За кормой он буксировал катер, в него должна была, если успеет, перебраться команда после того, как подожжет брандер…

На первый брандер Спиридов не питал особых надежд… Так оно и случилось. Эльфинстон настырно предложил посадить на него почти всю команду из англичан во главе с капитан-лейтенантом Дугделем. Не пройдя и половины пути, посреди бухты брандер атаковали две турецкие галеры. Англичане, видимо, струсили и попрыгали за борт. В последний момент Дугдель поджег брандер и покинул его… Посреди бухты взвился столб пламени; пылающие обломки полетели во все стороны, но не достигли турецких кораблей… Второй брандер лейтенанта Мекензи, не дойдя до турецких кораблей, сел на мель и был подожжен. Третий — мичмана князя Гагарина тоже не достиг цели, его зажгли раньше времени… Четвертый брандер стоял под бортом «Грома», ожидая командира. Лейтенант Ильин с размаху прыгнул на корму — только что он отошел от раскаленных стволов единорогов своей батареи на «Громе».

— Отдать носовой и кормовой! — Брандер нехотя отвалил нос. — Оттолкнись! Грот на правую! Весла разобрать!

Медленно набирал ход брандер, уходя от «Грома», справа длинной тенью мелькал флагман.

— Пока не сцепитесь, ни в коем случае не зажигайте, — прогремело оттуда в рупор.

«Грейг, что ли, паникует?» — Ильин внимательно всматривался вперед, по носу…

Благополучно миновали невысокий мыс справа.

Турки, до того примолкшие, будто наверстывая упущенное, открыли бешеную стрельбу из пушек. Русский флагман поднял сигнал — «Возобновить огонь по турецкой эскадре». Брандер оказался меж двух огней, в обе стороны проносились над ним раскаленные ядра.

«Оно так и веселей, пожалуй, — подумал Ильин, присматриваясь к первой линии турецких кораблей, — погибать, так с музыкой». Прямо перед ним чернела надвигающаяся громада линейного корабля.

— Братцы, товсь, подходим под выстрел, с крючьями стоять по носу и корме, — негромко скомандовал Ильин в наступившей вдруг тишине.

Турки на кораблях непонятно почему не стреляли, словно выжидали — может быть, это корабль-перебежчик сдается в плен?

Матросы действовали молча, сноровисто, ловко, а главное, без суеты.

«Молодцы, ай молодцы», — Ильин закинул голову на темнеющую громаду борта линейного корабли. Далеко наверху из открытого порта высунулся турок. Ильин помахал ему рукой, турок скрылся; крючья намертво сцепили брандер, посланный на корму, матрос подтянул катер.

— Братцы, мигом все в катер. — Ильин пробежал на нос, осматривая по пути надежность креплений, поджег первый фитиль…

Спустя несколько мгновений катер, двигаясь вдоль турецкого корабля, скользнул в его тени к корме…

— Навалились, братцы, — шепотом скомандовал Ильин.

Через несколько гребков катер вышел на середину бухты.

—   Суши весла! — Ильин привстал и обернулся. Матросы весело переглядывались. Загребной, рослый белобрысый детина, снявши рубаху, не таясь, улыбнулся:

—   Без отваги нет и браги.

Матросы дружно захохотали. У борта турецкого корабля гигантским костром полыхал брандер; огонь уже успел перекинуться на палубу, по которой в панике метались фигуры турок. Когда катер ошвартовался у «Грома», в самой середине турецкой эскадры взметнулся, намного выше мачт, огненный столб, громовой раскат потряс все вокруг. Турецкий корабль на мгновение приподнялся вверх и, развалившись, разлетелся на тысячи обломков пылающими факелами фантастического фейерверка…

В четыре часа утра Спиридов отдал приказ прекратить обстрел турецких кораблей, спустить шлюпки и спасать тонущих турецких матросов.

Стоя на юте у перил, адмирал молча смотрел на догорающие остатки боевой славы турок. Он не замечал первых лучей солнца, еще прятавшегося за складками гор, потому что они смешались с заревом гигантского костра.

«Вот он, венец моей службы, а большего желать грешно». Спиридов оглядел рейд, корабли эскадры. Освещенные пламенем и лучами восходящего солнца, выстроились они, будто былинные ратники.

«Да, — Спиридов задумчиво глядел вдаль, — лишь русские богатыри на подобное способны. Чем не герой Дмитрий Ильин, отважный командир «Европы» Федот Клокачев, не уступающие ему в отваге и выучке командиры: «Трех Святителей» — Хметевский, «Ростислава» — Лупандин, «Не тронь меня» — Бешенцов, а лихой командир «Грома» Перепечин…» Все они прошли многотрудную школу, в нелегкие времена были рядом с ним, лишь на разных ступенях. В суровых походах на Балтике, при штурме Кольберга, в ротах Морского корпуса и, наконец, в последнем многомесячном плавании вокруг Европы и кампании в Средиземноморье. Везде взращивал он у подчиненных инициативу и стойкость, отвагу и способность побеждать не числом, а умением… Ему было чем гордиться. «А те безвестные тысячи матросов на парусах и батарейных палубах… Когда же поймут там, — Спиридов непроизвольно посмотрел вверх, — что без оных все пресно и мертво…»

Быстрые шаги адъютанта вернули адмирала к действительности .

— Ваше превосходительство, наши трофеи… — лицо Спиридова озарилось улыбкой, — линейный корабль «Родос», пять галер, предположительные потери турок шестьдесят кораблей, тыщ около десяти людьми… — Адъютант взглянул на листок бумаги. — Наши потери — одиннадцать служителей, — улыбнулся, развел руками. Спиридов радостно-удивленно посмотрел на него.

— Идите в мою каюту, надобно реляцию сочинять в Адмиралтейств-коллегию…

Стоя за спиной к ловившему каждое слово адъютанту, флагман размеренно диктовал:

«Слава Господу Богу и честь Российскому флоту!

В ночь с 25-го на 26-е флот турецкий атаковали, разбили, разгромили, подожгли, в небо пустили и в пепел обратили. Ныне на Архипелаге в сем пребываем силой господствующей…»

Адмирал смотрел на распахнутую на балкон дверь. «Наконец-то заветы Петра становятся… к славе Отечества…»

* * *

Разгром турецкого флота при Чесме несказанно обрадовал вице-адмирала Сенявина, и он сразу же запросил у Чернышева подробности сражения. «Принеся поздравления мои B.C. с славными победами покорно прошу удостоить присылкою, как получите от адмирала Спиридова, обстоятельную реляцию; …Благодарность приношу, что в зависти простить меня изволили, теперь уж я не завидую, а только кляну судьбу, что отвела меня от таких славных дел и вояжа, в которой бы и теперь еще с радостью полетел… — И здесь же добавляет с огорчением: — Сколь ни стараюсь о приуготов-лении к походу моих судов, но знать судьбе то не угодно, чтоб я нынешним летом хотя малое участие имел в прославлении оружия великой нашей монархини, о чем обстоятельно от меня B.C. представлено и теперь то ж повторяю, что никакой не имею надежды нынешнею осень быть в походе; сие меня в такую скорбь и досаду приводит, что и изобразить не в силах».

Покуда, размышляя о Чесменской виктории, Сенявин не упускает и главную цель своего предназначения — создать флотилию, выйти в Черное море, положить начало Черноморскому флоту.

Хорошо сказать выйти, а попробуй. Выход в Черное море заперт. Пролив сторожат две крепости Керчь и Еникале. Овладеть ими должна армия, но она в Крым еще не переправилась, ждет помощи моряков. А у них, как на грех, малярия косит людей.

«Не завладев крепостью Еникале, идти в Черное море не можно, — сообщил в разгар лета Сенявин вице-президенту Адмиралтейств-коллегий графу Чернышеву и здесь же посетовал с горечью: — Я же о себе доношу, что 5 числа прошлого июля занемог лихорадкой, мучает через день, да так сильно, что все мои крепости перед ней не в силах ». Спустя неделю еще одно тревожное донесение: в вверенной мне флотилии все эскадренные командиры больны лихорадкой, так что Пущин от команды отказался, Сухотин хотя еще и не отказался, но очень болен».

«Лихоманка» не разбирала чинов и званий. Особенно тяжко приходилось солдатам и матросам. К осени они переселились в землянки, окружившие полумесяцем Таганрогскую бухту, готовились к зиме, а малярия косила их десятками. Каждую неделю на кладбище печальной белизной выделялись свежевыструганные березовые кресты над могилами…

А на рейде трепетали на ветру паруса десяти военных, «новоманерных» судов. На флагманском, трехмачтовом, 16-пушечном корабле «Хотин» Сенявин собрал офицеров.

В каюте флагмана, на переборках, развешаны схемы сражения эскадры Спиридова при Хиосе и в Чесме.

Обстоятельно изложив ход битвы, Сенявин проговорил:

— Сия виктория славу принесла флоту нашему впервые на море Средиземном. Прошу господ офицеров о том помнить, урок для себя сделать. Каково натиск и бесстрашие русских моряков крушит превосходного неприятеля.

Хрипловатый голос вице-адмирала иногда прерывался кашлем. Сенявин опять подошел к схеме Хиосского сражения и, опершись на указку, кивнул на переборку, где висела схема.

— Со времени великого Петра подобного триумфа флот не испытывал. В прошлом, по молодости, довелось мне целоваться с турками возле Лимана под Очаковом. В ту пору сила была на море у султана. — Сенявин откашлялся и продолжал: — Ныне приятель мой адмирал Григорья Спиридов не устрашился превосходства турок и храбро авангардней ошеломил неприятеля и принудил бежать в Чесму, где противник и нашел свой гроб.

Окинув взглядом притихшую в полудреме аудиторию, Сенявин ткнул указкой в схему:

— Одно в толк не возьму, пошто он, как флагман авангардии, покинул линию в бою и напролом полез на турецкого капудан-пашу?

Вопрос адмирала встрепенул собравшихся, они зашушукались, переговариваясь между собой, а Сенявин продолжал:

— К тому же как главный кумандир находился в позиции, как положено, не центре линии, а на фланге?

Переглядываясь, офицеры, видимо, тоже задумались над разгадкой действий Спиридова, а капитан 1-го ранга Яков Сухотин о чем-то спросил сидевшего рядом капитана 2-го ранга Скрыплева и, окинув взглядом товарищей, как бы подытожил мнение:

— Сие действо противуречит принятой всюду линейной тактике, ваше превосходительство.

Сенявин ухмыльнулся, довольный ответом.

— Мое такое же мнение, Яков Филиппович, к тому же флагман своим кораблем пожертвовал.

В салоне все одобрительно зашумели, видимо поддерживая такое суждение. Сквозь шум неожиданно прозвучала звонкая и вместе с тем задорная реплика:

— Дозвольте, ваше превосходительство?

Присутствующие смолкли и с интересом оглянулись на поднявшегося, рослого, голубоглазого, с ниспадающими на лоб светлыми кудрями Федора Ушакова. Вторую кампанию они приглядываются к этому крепышу-лейтенанту. По-прежнему по службе он строг с матросами, не чурается товарищей, не прячется за спины сослуживцев, прямодушен, но как-то не вписывается в компанейство во время застолий по части потребления хмельного.

Продолжая улыбаться, Сенявин одобрительно кивнул.

— По моему суждению, их превосходительство адмирал Спиридов поступил здраво, — твердо сказал Ушаков, — исходя из обстоятельств. Наиглавное действо его, как я разумею, имело целью ошеломить сильного неприятеля атакой флагмана турок, чего он и добился.

В салоне зашумели, а Ушаков продолжал как ни в чем не бывало:

— Касаемо погибели «Евстафия», тут, как видно, ветра недостало для доброго маневра уклониться от «Реал-Мустафы», а быть может, и течением навалило на турка.

Не сгоняя с лица улыбки, Сенявин почесал подбородок, как бы размышляя, а Ушаков не садился, подытожил свою тираду:

— И все же « Евстафий » уволок на дно флагмана не приятеля!

Офицеры задвигали стульями, перебрасывались репликами, стараясь как-то высказать свое несогласие с Федором Ушаковым, а Сенявин помахал указкой и, когда стихло, проговорил:

— Пожалуй, в твоих речах, Федор Федорович, есть кой-какой резон, хотя немудрено с тобой и поспорить. Одначе ты проворен. Свою линию творишь здраво. Вице-адмирал оглядел затомившихся офицеров.

— Ныне, господа, перервемся и прошу у меня отобедать, авось за столом и покумекаем о сказанном…

Зимние месяцы промелькнули незаметно, вперемежку с морозцем, мокрым снегопадом, штормовым ветром с Таманского берега.

Ранней весной Сенявин вызвал Ушакова:

— Нынче в кампанию эскадра в море пойдет. Пора нам помочь в Крыму армейцам. Ты же отправляйся к Воронежу. Примешь под команду транспорта, загрузишь лесом и приведешь в Таганрог. Ушаков молча недовольно морщился.

— Знаю, в море просишься. А кроме тебя Дон никто лучше не знает, лес-то надобен для постройки нашего первенца фрегата. Ушаков козырнул:

— Есть, будя исполнено! Собрался уходить, но Сенявин его остановил:

— То не все. Разгрузишь транспорта, с капитаном Кузьмищевым тот фрегат поведешь от Новохоперска в Таганрог. Здесь его достраивать станем и вооружать. Пора нам заиметь на флотилии фрегат о тридцати двух пушках…

Когда Ушаков подошел к двери, Сенявин окликнул его:

— Ты, никак, на тактику линейную Госта покушаешься? Своим ли умом сие докумекал?

Ушаков обернулся, краска медленно залила без того румяные щеки.

— Гостова тактика, ваше превосходительство, на свет явилась, когда нашего флота российского в помине не было. Эскадры корабельные не пары танцевальные, где все чинно расписано. Море да ветер свою музыку творят. Смекалка кумандира, выучка и отвага экипажа должны викторию принести, по моему разумению. Сии достоинства в одну линию не выстроишь.

Слушая Ушакова, адмирал удивленно поднял брови, глаза его округлились.

— Витиевато для слуха моего, одначе зерно разумное есть. Как — не то, на досуге покалякаем. Ступай с Богом.

Вечером Сенявин, по привычке проверив береговые склады-магазины, сооружения, обошел причалы, поднялся на дальний холм. Солнце клонилось к горизонту, косые лучи золотили зеркальную гладь бухты. Как вкопанные замерли на якорях красавцы корабли, палубные боты, бомбардиры. Между ними и берегом сновали шлюпки, доставляли снаряжение, боевые припасы. Эскадра готовилась к первому боевому походу.

Поздней ночью Сенявин сочинял очередное донесение Чернышеву и делился впечатлениями: «При всей моей скуке и досадах, что еще не готов, вообразите мое и удовольствие: видеть с 87-футовой высоты стоящие перед гаванью (да где же? в Таганроге) суда под военным российским императорским флагом, чего со времен Петра Великого, то есть с 1699 года, здесь не видели».

Утром флагман определил цели кампании, подопечным капитанам Сухотину и Скрыплеву:

— Нынче армия князя Щербатова вступит в Крым. Мы должны войска переправить в Сиваш.

Сенявин водил указкой по карте.

— Тебе, Скрыплев, выделено в подчинение четыре десятка канонерок да, сверх того, казачьи лодки. Наведешь переправу у стрелки Арабатской для марша войск на крымскую землю. С князем Щербатовым держи связь.

Сенявин перевел взгляд на Сухотина:

— Ты же с эскадрой станешь прикрывать сию переправу. Наверняка турки вознамерятся оную порушить…

В середине мая 1771 года Сенявин поднял свой флаг на «Хотине» и вышел с эскадрой в Азовское море.

Узнав об этом, императрица возрадовалась, о чем поведала Чернышеву:

— С большим удовольствием узнала я, что семьнадцатого числа мая российский флаг веял на Азовском море после семидесятилетней перемешки, дай Боже вице-адмиралу Сенявину счастливый путь и добрый успех…

На переходе к Петровской крепости15 корабли держали строй исправно, быстро исполняли сигналы флагмана. Все бы ничего, но первое испытание морской стихией окончилось бедой. Поначалу корабли отдали якоря неподалеку от Бердской косы, расположившись полукругом, на Петровском мелководном рейде. К вечеру задул ветер с Тамани, развел волну. Ночью шквалистый ветер водил суда из стороны в сторону, крутые волны перехлестывали через борта плоскодонных судов. На бомбардирских судах борта были невысокие. На рассвете дежурный мичман на «Хотине» потревожил флагмана.

— Ваше превосходительство, одного бомбардирского судна не видать.

Сенявин накинул на плечи сюртук, поспешил на шканцы. Ветер за ночь усилился, с высоких крутых волн пена захлестывала и без того мокрую палубу, брызги обдавали чуть сутуловатую фигуру адмирала с головы до ног. Сенявин, не замечая всего этого, сильно крякнул и махнул рукой. Подозвал стоявшего рядом Сухотина.

— Распорядись, Яков Филиппыч, спустить шлюпки с кораблей. Быть может, кто и спасся из служителей. По эскадре сигнал: «Приспустить флаги до половины».

Сенявин повернулся в ту сторону, где вечером стояло на якоре бомбардирское судно, со вздохом перекрестился и зашагал в каюту…

Вечером на всех кораблях отслужили панихиду по усопшему экипажу. Ни один человек не спасся, а судно бесследно исчезло… Собрав командиров, флагман приказал:

— Отныне якоря отдавать на глубине от сорока футов и более, там волна не так крута. Видать, для наших плоскодонных судов мелководье второй неприятель.

Про себя Сенявин зарекся выпускать в проливы малые суда в штормовую погоду, а на Новохоперской верфи распорядился ускорить спуск на воду двух фрегатов.

Корпус генерала Щербатова между тем успешно переправился в Крым и начал наступление в южном направлении по Арабатской косе, имея целью овладеть крепостями Еникале и Керчью.

Азовская флотилия легла на курс по направлению к Еникальскому проливу, обороняя от турок морские подступы к побережью, где наступали войска генерала Щербатова.

В середине июня эскадра подошла к внешнему рейду Еникале, корабли стали на якоря. Со стороны Черного моря потянуло ветерком, развело волну. Сенявин долго стоял на шканцах раздувая ноздри, втягивал воздух.

— Вроде бы вода как вода, а дух-то черноморский…

Неделю тому назад на Петровский рейд наведался казачий атаман.

— Так что, ваше превосходительство, гостей ожидайте. Мои донцы под Керчью заприметили паруса турецкие во множестве.

На рассвете 21 июня дозорный палубный бот обнаружил неприятеля.

— По-над берегом тянутся кильватером десятка четыре вымпелов турецких, — доложил Сухотин.

Сенявин по вантам забрался на площадку фор-марса, вскинул подзорную трубу.

Под напором ветра, ударов волн, корабль раскачивало с борта на борт, но адмирал поймал в окуляр неприятельские паруса. Спустившись на палубу, подозвал Сухотина.

—   Погода штормовая, покуда ветер не в нашу пользу, атаковать турка не станем. — Сенявин повел трубой в сторону дальнего мыса.

—   Перемести пяток корабликов к тому мыску, перегороди пролив. Запри путь туркам. Ежели попрут, отражай картечным огнем.

…На турецком флагмане вторые сутки капудан-паша не находил себе покоя. Перед уходом из Стамбула султан приказал отогнать лодки от переправы, высадить десант в тыл русским войскам. Вдруг теперь, откуда ни возьмись, у Еникале, словно по мановению волшебной палочки, появилась русская эскадра. «От-куда у гяуров взялось столько кораблей! На них должно быть не меньше сотни пушек, — терялся в догадках капудан-паша. — Не допусти Аллах, русские еще утопят мои корабли».

Капудан-паша хлопнул в ладоши, вызвал капитана.

—   Послать за капитанами, быть немедля у меня.

—   Шайтан, видимо, послал на нашу голову гяуров, — чертыхался капудан-паша, размахивая руками в сторону кораблей русской эскадры, перегородившей пролив.

—   Отстоимся на якорях. Выждем, что ниспошлют нам небеса, — облегченно вздохнув, закончил турецкий флагман, видимо, довольный мудрым решением, кивнув на тучи у горизонта.

К утру ветер постепенно затих, исчезли барашки на гребнях волн. Наскоро позавтракав, Сенявин распорядился поднять сигнал: «С якорей сниматься. Занять места в кильватере по диспозиции».

На кораблях, заливаясь трелью, засвистели боцманские дудки. На палубах затопали сапогами матросы. Одни бежали на бак, хватали деревянные вымбовки, вставляли их в шпили, крутили барабаны, на которые накручивались якорные канаты. Другие разбегались вдоль борта, карабкались по вантам, растекались проворно по реям, изготавливая к постановке паруса.

Турки заметили приготовления на русской эскадре и начали спешно перетягивать суда якорными канатами ближе к берегу.

«Хотин» первым снялся с якоря. За ним, соблюдая интервалы, выстраивались кильватерной колонной десяток «новоманерных» кораблей.

«Пускай супостаты перетягиваются, мы развернемся на обратный курс, прижмем их к берегу и почнем крушить артиллерией», — размышляя, Сенявин скомандовал:

— Сигнал по линии: «Изготовиться к повороту последовательно, курс норд-ост».

Пока «Хотин» ворочал, небо в южной половине как-то сразу потемнело, заволокло тучами, то и дело набегали один за другим шквалы. Сверкнула молния, с раскатами грома упали первые капли дождя, который в считанные минуты скрыл все вокруг сплошной водяной завесой.

Мокрые паруса враз обмякли. Исполняя сигнал флагмана, корабли, теряя ход, медленно ворочали один за другим, опасаясь столкновения.

Спустя пару часов шквал и тучи унесло к северу» небо очистилось. Турецкая эскадра, видимо, не теряла время понапрасну. Поставив все паруса, она медленно двигалась на юг, под защиту крепостных батарей Керчи.

Сенявин явно огорчился упущенной возможностью схватиться с неприятелем.

— Так лелеял я испытать наши кораблики в пушечном бою, ан сорвалось.

Капитан Сухотин растянул губы в улыбке:

— Мы турка нынче пугнули, ваше превосходительство, да так славно, что капудан-паша показал нам корму без единого выстрела. Сенявин поневоле рассмеялся.

— Верно сказываешь. Отныне мы без особых усилий оседлали пролив в море Азовское. У султана, сколь я понял, полтора десятка многопушечных линейных кораблей, супротив нашего десятка малых фрегатов. А турка-то мы изгнали, отпишу-ка я о сем графу. «По сейчас могу уверить вашу светлость, что милостью божиею на Азовском море владычествует флаг всероссийской императрицы, с чем и имею в.с. поздравить».

Минуло десять дней, и турецкая эскадра покинула крымские берега, взяв курс на Босфор.

Первая встреча соперников на Черном море закончилась бескровно, ретирадой турок, которые явно не ожидали встретить русскую морскую силу на подходах к Азовскому морю. Об этом, не без сарказма, своими размышлениями Сенявин поделился с вице-президентом Адмиралтейств-коллегий. «Я думаю, что турки таких судов в Азовском море видеть не уповали; удивление их тем более больше быть может, что по известности им азовской и таганрогской глубины так великим судам быть нельзя и по справедливости сказать туркам можно, что флот сей пришел к ним не с моря, а с азовских высоких гор, удивятся они и больше, как увидят в Черном море фрегаты, почувствуют их силу».

Корпус Щербатова в первых числах июля без особых усилий занял обе крепости, Керчь и Еникале. Эскадра капудан-паши так и не отважилась высадить полки янычар в Крыму, для помощи крымскому хану. На следующий день эскадра Сенявина беспрепятственно вошла в Керченскую бухту на правах победителя, и корабли отдали якоря.

Сенявин сразу же съехал на берег и тщательно осмотрел крепостные сооружения. Отступая, татары разрушили все, что могли, заклепали и сбросили в ров все пушки.

Потому первой заботой адмирала стало восстановление боевой мощи крепости.

— Снять с наших корабликов дюжину пушек и поставить их взамен турецких.

Встретившись с генералом Щербатовым, адмирал пояснил:

— Отныне у крепости иные задачи: отстоять проливы от нападения турок с моря. Нашим корабликам сие одним не под силу. Надобна добрая подмога крепостной артиллерии. Пушки мне надобны дальнобойные. Щербатов развел руками.

— У меня, Алексей Наумыч, таковых пушек нет. Токмо легкие, полевые.

Сенявин огорченно хмыкнул.

— В таком разе немедля отпишу фельдмаршалу Долгорукому о нашей нужде.

Командующий второй армией Долгорукий без проволочек прислал семь тяжелых орудий. Сенявин сам выбрал место для установки новой батареи, а инженер, полковник Елгозин, оборудовал для нее добротную площадку. Керченская бухта стала важным местом базирования флотилии. Сенявин направил в Таганрог все транспорта и корабли для перевозки всех припасов. Перед флотилией, после свободного выхода в Черное море, открывались новые направления для операций на море.

— Акромя охраны пролива Керченского, ныне флотилия наша в ответе и у южного побережья крымского и Тамани. Подле Цемесса, я проведал, у турок пристанище в Казылташе. Аккурат в том месте Кубанское устье, — обговаривал вице-адмирал Сенявин с капитанами предстоящую кампанию. — Для тех целей потребны нам и новые кораблики. Нынче запрошу о том нашу Адмиралтейств-коллегию.

В Петербурге с пониманием отнеслись к доводам флагмана Азовской флотилии, и вскоре последовал указ. «Для усиления находящейся ныне в Крымском полуострове флотилии под командою вице-адмирала Сенявина и утверждения тем на Черном море нашей власти заблагорассудили мы повелеть, что там два линейных корабля построены были».

Прочитав указ, Сенявин усмехнулся:

— Гладко было на бумаге, где сии кораблики линейные сооружать? Верфей-то на море Азовском до сих пор нет?

Решено было по-прежнему строить новые корабли на Дону, вместо линкоров два 58-пушечных фрегата. Кроме того, Сенявин задумал переоборудовать «новоманерные» корабли, приспособив, насколько возможно, для плавания в Черном море.

С выходом в Черное море прибавилось забот у командиров кораблей. А между тем малярия не оставляла в покое экипажи и флагмана.

Хворали матросы и солдаты, лихоманка не щадила и офицеров. Весной уволился в отставку «за болезнею» бывший командир и сослуживец Федора Ушакова, капитан-лейтенант Иван Апраксин. Не повезло и последнему начальнику Федора, командиру фрегата, капитан-лейтенанту Иосифу Кузьмищеву. Почти месяц лихорадка трепала, пришлось отлеживаться на койке. Кораблем управлял лейтенант Федор Ушаков. Флагман эскадры, капитан 1-го ранга Сухотин, не раз ставил его, молодого офицера, в пример более опытным Командирам. Вице-президент Адмиралтейств-коллегии граф Чернышев, зная о недомоганиях Сенявина, Подбадривал флагмана Азовской флотилии.

«Я приватно, ваше превосходительство, имею честь сообщить, чтоб приложить всевозможное старание к скорейшей постройке оных, — напоминал граф Чернышев о заложенных на Донских верфях двух новых фрегатах, — и уверен, что ваше превосходительство ревностным своим распоряжением совершенно в том успеть соизволите…»

Выход русской эскадры в Черное море совпал с успешными действиями армии на суше. Еще в прошлую кампанию, наряду с разгромом турецкого флота при Чесме, русская армия под командованием генерала Румянцева наголову разбила 150-тысячную армию султана при Ларге и Кагуле.

В нынешнюю кампанию, 1771 года, войска второй армии успешно атаковали полчища крымских татар хана Селим-Гирея, прорвали укрепления у Перекопа и ворвались на крымские просторы. Одна за другой сдались крепости — Ак-Мечеть, Гезлев-Евпатория, и наконец после штурма капитулировала столица ханства Бахчисарай.

Стремясь не допустить высадки турецкого десанта на побережье, генерал Долгорукий направил войска на занятие приморских крепостей.

В летние месяцы русские полки овладели Балаклавой, Ялтой, Судаком, преодолевая незначительное сопротивление разрозненных татарских отрядов. На подступах к крепости Кафа — Феодосия войска Долгорукова встретили отчаянное сопротивление турецких янычар. Кафа был последним опорным пунктом султана на крымском побережье. После ожесточенных боев турки бежали, и Кафа перешла в руки русской армии. Одна из удобнейших бухт на южном побережье сразу стала местом базирования кораблей Азовской флотилии. Но после овладения приморскими крепостями на моряков возложили и оборону со стороны моря этих портов.

Как-то в разгар кампании Сенявин вызвал Сухотина:

— От генерала Долгорукова пришла депеша: у Ялты объявился турецкий отряд парусных кораблей. Возьми четыре корабля и крейсируй вдоль берега от Кафы до Балаклавы. Не ровен час, турки десант замыслят.

Сенявин тревожился не понапрасну. На траверзе Ялты, далеко, у самого горизонта, маячили парусами турецкие суда.

…В начале кампании султан приказал послать, после неудачи в Керченском проливе, десант на Южный берег Крыма. Сосредоточив войска и корабли в Синопе, отряд кораблей с десантом, под командой капудана Абаз-паши, двинулся на север. Абаз-паша намеревался высадить войска в знакомых ему местах, в порту Ялта. На подходе к берегам, едва показалась вершина Ай-Пе-три, разыгрался шторм, отряд разбросало темной ночью в разные стороны. Два дня собирал капудан своих подопечных. Ночью послал на разведку к Алуште кон-чебас, небольшой одномачтовый парусник. Разведчик вернулся следующей ночью.

— В Ялте и Алуште войска русских, кругом дозоры. Так сказывали верные лазутчики из местных татар, — доложил пожилой усатый капитан.

Абаз-паша все-таки попытался выполнить волю султана. Ночью приблизился к знакомой бухточке, У подножья Аю-Дага, послал вперед трехмачтовую шебеку, остальные суда легли в дрейф. Прошел час-другой, и на лунной дорожке показалась тень от возвращавшейся шебеки.

— Возле мыса стоит на якоре большой русский Фрегат. Думается, он не одинок. У Ялты тоже маячат подозрительные огни…

Абаз-паша выругался, и утром паруса турецких судов скрылись за горизонтом. В эту кампанию турки уже не пытались оказывать помощь крымским татарам в Крыму. Ставленник султана, крымский хан Селим-Гирей, бежал в Константинополь. Ощутимые потери на суше, в сражениях с армией Румянцева, и на море, при Чесме, появление в водах Черного моря Азовской флотилии вынудили турок пойти осенью 1771 года на перемирие.

Воспользовавшись передышкой, Сенявин все внимание сосредоточил на строительстве новых кораблей и подготовке экипажей.

Весной, в половодье, нерадивый командир посадил на мель в верховьях Дона четыре транспорта с разными припасами и вооружением. Кто поправит дело, сомнений у Сенявина не вызывало.

— Собирайся без промедления, бери мою бричку, поезжай к Черкасску, — наставлял флагман Федора Ушакова, — наиглавное, спасай припасы, сколь возможно. Нерасторопный командир и без того скудные наши довольствия на дно отправил. Нынче вода на спад пошла, глядишь, в подмогу тебе, авось выдюжишь. Отправляйся с Богом.

Ушаков действовал не на авось, а по своей природной сметке и трезвому расчету капитана бывалого, морского «волка», как теперь о нем отзывались сослуживцы. Мало того что ему удалось поднять и выгрузить на берег почти все припасы, высушить их и отправить в Таганрог. Так он сумел организовать работу, чтобы стянуть полузатонувшие суда с мели, залатать пробоины, откачать воду и отправить их к Азову. Правда, на эту канитель потратил Ушаков около двух месяцев, но был вознагражден похвалой Сенявина при возвращении. Прилюдно в собрании офицеров флагман отметил весьма умелые действия Ушакова, способность сплотить матросов и мастеровых для успеха дела. Объявив благодарность, Сенявин неожиданно закончил:

— Определяю тебя командиром бота палубного «Курьер», о четырнадцати пушках. Принимай судно военное по всей строгости. Пойдешь через неделю в Кафу, станешь сопровождать знакомый тебе фрегат «Первый».

«Наконец-то», — ликовал в душе Ушаков, слушая адмирала. Теперь он капитан военного судна. Пускай экипаж небольшой, четыре-пять десятков матросов. Но теперь он, командир, в ответе и за дело, ему порученное, и за людей, ему подвластных.

— До Еникале путь-дорожка тебе знакома, а далее осматривайся, — продолжал Сенявин, — мели да камни кругом. В Кафе отлаживай экипаж, турки-то нынче в замирении с нами, а татары колобродят, всюду рыскают, не без подмоги турецкой. Держи ухо востро.

Из Таганрогской бухты «Курьер» снялся с якоря и вышел из залива головным. Капитан-лейтенант Иосиф Кузьмищев только что оправился после болезни, едва держался на ногах.

— Ты, Федор, покрепче меня да и службу правишь не хуже моего. Прошу тебя по дружбе, следуй головным, твой глаз зорче моего зрит. Чуть что не так, сигналь, пушкой дай знать на крутой случай. Я за тобой в кильватер последую. Видать, мне сию кампанию плавать в последний раз.

За Бердянской косой задул свежий ветер с юга, со стороны Тамани, к вечеру развело волну.

— Держать на румбе вест-зюйд-вест! — скомандовал Ушаков рулевому у штурвала и кивнул сигнальному матросу поднять сигнал: «Ворочаю на румб вест-зюйд-вест!»

Оглянувшись по корме, Ушаков вскинул на всякий случай подзорную трубу: слава Богу, на «Первом» заметили сигнал, забегали матросы, репетуя команду с «Курьера».

Ушаков перевел взгляд направо. В вечерней дымке на горизонте высилась макушка горы у мыса Казан-тип.

Когда совсем смеркалось, подошли к Еникальскому рейду. Ушаков решил не испытывать в первый раз судьбу.

— Лево на борт! Якорь к отдаче изготовить!

Кивнул сигнальщику:

— Передать на «Первый»! «Становлюсь на якорь!»

С рассветом, когда экипаж позавтракал, снялись с якоря и направились на запад, к Керченскому проливу. На траверзе Керчи подвернули вправо, благо ровный бриз с остывших за ночь крымских берегов втугую растянул паруса.

К полудню ветер стих, заштилело. Ушаков досадовал: «Эдак мы и к ночи не доберемся до Кафы». Он прикинул по карте. Еще не менее полсотни миль до залива.

После обеда жгучее пекло отвесных солнечных лучей прогрело сушу, и бриз, переменив направление, нехотя расправил паруса.

Белесые скалистые берега близ Кафы постепенно меняли окраску. На склонах и в лощинах зеленели кустарники, небольшие рощицы, вдали проступали очертания гор. В сумерках стали на якоря на виду Алушты, где размещался небольшой гарнизон русских войск для отражения возможного десанта турок. Рейд был открытый, незащищенный от ветра и волн, идущих от восточных и южных румбов.

Коротки сумерки на Черноморье в летнюю пору. Ночная темь подкрадывается внезапно. На корме повесили фонарь, зажгли якорный, гакабортный огонь, выставили вооруженную вахту. Экипаж успел поужинать. Командир, осмотрев верхнюю палубу, убедился, что все на месте, в порядке. Только расположился в кормовой каюте перекусить, как над головой, по палубе, затопали, послышались тревожные голоса. Спустя минуту Ушаков выскочил на ют, и вахтенный матрос, с мушкетом, указал за корму.

— Там, вашбродь, лодка с людьми. Сказывают нашенские, пехотные с берегу. Ахвицер с ними.

Ушаков, повернувшись спиной к фонарю, увидел в десяти саженях лодку с острыми обводами, подобно турецкой кайке. На носу стоял офицер и приветливо помахивал рукой.

— Выкинуть шторм-трап, принять лодку на бакштов, — распорядился Ушаков.

Шлепая веслами, лодка подошла к урезу кормы, и на палубу ловко взобрался молодцеватый подполковник.

— Начальник здешнего отряда, Ситов Владимир Павлович. Мы вас еще засветло приметили. Покуда у татар лодку выпросили, туда-сюда, — подполковник повернулся к лодке и прикрикнул: — Братцы, живей поклажу выгружайте.

Двое солдат едва осилили тяжелую ношу, втащили на палубу завернутую в тмешковину баранью тушу.

— Примите от нас свеженького мясца в подарок, небось на солонине сидите, — мы у татар прикупили. Токмо куда снести прикажите, дабы палубу не замарать.

Ушаков поначалу нахмурился, потом отошел, но был щепетилен:

—   Сколько с нас причитается?

—   Помилуйте, Федор Федорович, — несколько фамильярно, с обидой, возразил подполковник, — сие по-товарищески, за счет наших экономии, ни в коем разе не в ущерб моим солдатикам.

Он опять подал команду, и на палубе оказался небольшой бурдюк, в котором булькало вино.

Ушаков только покачал головой, позвал шкипера.

— Распорядись малый анкерок налить водкой, передашь на лодку.

На этот раз гость не жеманился.

— Спасибо, благодарствуем. У нас давно кончилась, а кислятину, — он кивнул на бурдюк, — у меня лично нутро не воспринимает.

Пригласив гостя в каюту, Ушаков отпробовал вино и, наоборот, похвалил «кислятину».

— Сие нектар, напрасно не жалуете, не токмо для Души, но и для физики тела пользительно.

Разговорились, и подполковник рассказал, что по всему южному побережью в крупных татарских поселениях генерал Долгорукий назначил небольшие гарнизоны.

— На случай, ежели турки высадку произвести посмеют, хотя нынче и замирение. А потом, для острастки татар. Среди ихнего брата немало возмутителей. Нынче-то нам поспокойнее, ваши суда охранять нас с моря взялись.

Поднявшись на палубу, Ушаков провел гостя по судну, поясняя, что к чему. На корме задержались, подполковник кивнул в сторону берега. Там едва мерцали редкие огоньки, несколько в стороне, левее, ярким пламенем взметнулись костры.

— Правее татарская деревенька Алушта, пристань в один мосток. Влево наш лагерь, в палатках обитаем. Окопались, караул выставляем ночью, костры палим для тепла и татарве на страх.

Посредине бухты неподвижно зависла в безоблачном небе яркая луна. По зеркальной глади воды протянулась, ширясь к береговой черте, ослепительно зеленоватая дорожка. Слева, казалось совсем рядом, в лунном сиянии виднелась массивная продолговатая гора, распластавшаяся далеко в море пологим скатом. Лишь в самом конце ее, будто откололся огромный бугристый ломоть, оканчивающийся мысом. Возвышаясь на берегу горбом, она походила на дремавшего зверя, уткнувшего морду в морскую бездну.

— Сия гора прозвана татарами Аю-Дагом, что означает спящий медведь, — пояснил Ситов и перевел взгляд на видневшуюся вдали горную вершину, походившую на гигантский шатер. — Согласно местному поверью, та вершина самой высокой горы, Чатыр-Даг…

Когда лодка с гостями скрылась в темноте, Ушаков не спеша, размеренной поступью прошел по правому борту на бак. На поверхности воды зарябило, с моря потянуло ветерком, разворачивая «Курьер» носом на выход с рейда. Ветер заметно покрепчал, натягивая втугую якорный канат. Ушаков поманил не отстававшего от него помощника, молодого мичмана.

— Будите боцмана, парусную команду, марсовых. Канониров не тревожьте. Снимаемся с якоря и пойдем в Балаклаву. Нынче света достаточно. Луна полная и ветер способный нам. Дай Бог, к ночи у Балаклавы на якорь станем.

Ушаков не только экономил время. С выходом из Таганрога он не упускал часа, обучал экипаж по своим заведованиям. Меняя галсы, проверял парусников. Добрая половина из них впервые уходила в море, была набрана из рекрутов-солдат. Под надзором боцмана старослужащие матросы терпеливо, начиная с азов, обучали новичков. Ушаков требовал с первых шагов на «Курьере» весьма жестко с нерадивых, поощрял усердие в службе. На боте, как и на других судах флотилии, не хватало матросов до полного штата. Вместо двух мичманов, был один, да и того прислали накануне выхода, прямо из Морского корпуса, после экзаменов. Потому многим служителям, как прозвали матросов, приходилось управляться за двоих. Наладив паруса, одни бежали на подмену канониров, другие заступали на вахту рулевыми, третьи разжигали огонь на камбузе… Пристально следил командир за выучкой канониров. Помнил, что в сражении при Чесме сокрушительный картечный огонь по флагману турок принес победу русской эскадре. Добрая половина канониров на «Курьере» была расписана при аврале и перемене галсов на мачте или бушприте для работы с парусами.

На полпути к Балаклаве Ушаков вызвал перед обедом барабанщика и неожиданно приказал бить тревогу.

—   Играть дробь!

—   По местам!

—   Орудия к бою товсь!

Едва заслышав дробь, бывалый боцман подбежал к откинутому люку и гаркнул в кубрик. Подвахтенные матросы и четыре старослужащих канонира бросились к орудиям, расснастили крепления станков, вытащили заглушки, квартирмейстер стоял наготове у крюйт-камеры для подачи пороховых зарядов. Но треть экипажа, из рекрутов, растерянно озиралась по сторонам. На баке и юте так и остались нерасчехленными две гаубицы.

Ушаков, хмурясь, взглянул на часы и скомандовал отбой. Командир понимал, что сказывается в какой-то мере нехватка экипажа, но в случае встречи с неприятелем оплошности обернутся бедой. После обеда собрал на юте в кружок мичмана, квартирмейстера, боцмана, капрала.

— Скверно! Половина пушек зачехлена. Матросы из новеньких не обучены. А ежели турок завтра объявится? Он церемонию разводить не станет!

Глядя на понуривших головы подчиненных, продолжал:

— Неча головы вешать. Без оглядки, сего же дня, навести порядок. Наперво каждого служителя определить на место у пушек ли, на подносе припасов ли. Кто кого подменять должон, ежели на вахте. Каждому матросу поначалу все растолковать, сноровистому действу обучить. Затем спрос чинить по всей строгости…

На подходе к Балаклаве, на траверзе мыса Айя, прямо по курсу, показался двухмачтовый парусник. Ушаков сразу признал в нем «новоманерный» 16-пу-шечный корабль «Корон». Когда сблизились до полукабельтова, раздернули паруса, легли в дрейф. На «Короне» обрадовались, прибыла подмога. До сих пор вдоль побережья патрулировали только два корабля, «Таганрог» и «Корон», сменяя друг друга. Ушаков в рупор поделился новостями из Кафы, командир «Корона» пожелал счастливого плавания…

Солнце клонилось к горизонту, когда впереди четко обозначились скалы утесистого мыса Фиолент, а правее, едва заметно проступали очертания входа в Балаклавскую бухту.

«Курьер», подобрав паруса, замедлил ход, не останавливаясь направился к довольно узкому и извилистому входу в бухту.

На стоявшем на якоре в глубине бухты «Таганроге» на палубу высыпал весь экипаж. Посматривая на маневры «новичка», оценивали и сноровку команды, и морскую выучку командира.

Когда «Курьер» отдал якорь и убрал паруса, Ушаков, как положено, отправился на «Таганрог» доложить о прибытии старшему на рейде, командиру «Таганрога», капитану 2-го ранга Шмакову.

Слушая доклад, Шмаков, давно знавший Ушакова, молча хитровато щурился, довольно ухмылялся. Он-то знал, что этот поход был первым самостоятельным плаванием Федора.

— С прибытием тебя. А ты оказывается умелец, Федор Федорович. Молодцом лавировал на входе, без задоринки. Покуда сегодня-завтра осмотрись. После завтрего пойдешь крейсировать, на подмену «Корона». Гляди в оба. Армейцы сказывают, султан перемирие нарушил…

Пехотные начальники оказались правы. Затягивая переговоры, султан готовился, вероломно напав на русскую эскадру в Архипелаге, хотя бы частично смыть позорное поражение при Чесме. Не имея достаточных сил в Средиземном море, Турция вознамерилась собрать в единый кулак все морские суда своих вассалов в Средиземноморье, в том числе и пиратские корабли. В Албанском порту Дульцинея находилось 47 фрегатов и шебек, которые имели на вооружении каждое судно от 30 до 16 пушек. На их борт и транспорта погружено было 8 тысяч солдат. Из Туниса готовилась к выходу «барбарейская», пиратская эскадра из 6- и 30-пушечных фрегатов с тремя тысячами солдат. Кроме того, в Босфоре и Дарданеллах сосредоточивались остатки турецкого флота, уцелевшие после Разгрома у Чесмы.

Тревожась за положение дел на Средиземном море, главнокомандующий граф Алексей Орлов послал в разведку в Ионическое море отряд фрегатов и делился своим беспокойством с императрицей. «Такие коварные со стороны неприятельской предприятия, производимые уже в действие, принудили меня принять оборонительное оружие, захватить нужные проходы и отправить в разные места эскадры, а особливо против дульцинио-тов, морских разбойников, дабы не допустить оных к соединению с тунисцами».

Для пресечения замыслов неприятеля Орлов направил в Ионическое море отряд кораблей, прибывший недавно с Балтики.

— Твоя цель, — наставлял граф командира отряда капитана 1-го ранга Коняева, — преградить дорогу к Архипелагу дульцинейской эскадре. Соединишься с отрядом Войновича и действуй. Опасайся также тунисских злодеев, они спешат на подмогу дульциниотам.

Начав патрулировать в проливах, Коняев вскоре проведал от купцов, что в Патрасском заливе стоит турецкая эскадра.

— Там шестнадцать шебек и в придачу десяток фрегатов. Капудан ихний, Мустафа-паша, поджидает большую подмогу с десантом и тунисских пиратов.

Прикинув силы, Коняев, несмотря на большое неравенство в неприятельскую пользу, решил атаковать турецкую эскадру.

Неприятель не ожидал дерзкого нападения русских моряков. В первый же день смелой атакой отсекли от турецкой эскадры две шебеки и фрегат и сожгли их. Но у турок все равно оставалось преимущество, 8 фрегатов и 14 шебек. Капудан-паша отвел эскадру под защиту пушек двух крепостей. Коняев собрал военный совет. Мнение флагмана и всех капитанов было единодушным: «Атаковать неприятеля. Идти на сближение и завязать генеральный бой».

Схватка продолжалась с перерывами трое суток, а итог для турок оказался плачевным — русская эскадра сожгла семь фрегатов и восемь шебек, один фрегат затонул, а шесть шебек сумели улизнуть ночью…

Подробности Патрасского боя Сенявин пояснял в конце кампании, когда в Кафу возвратились из крейсерства отряды с Южного берега Крыма и побережья Северного Кавказа. На собрании офицеров он объявил и главную новость.

— Помнится, еще прошлой весной государыня наша, императрица Екатерина Алексеевна, желала нам наискорейше твердую и непоколебимую ногу поставить и соучастие принять для того в море Азовском и Крыму. Прежде Россия для того жертвы принесла немалые. — Сенявин торжествующе обвел взглядом присутствующих. — Сего дня извещены мы, что хан крымский, Сахиб-Гирей, с державой нашей договор учинило неподчинении султану и принял покровительство государыни нашей. Стало быть, и наша с вами толика есть немалая и заслуга, как и наших морских собратьев по другую сторону Черного моря, из Архипелага, в сем деле.

Сенявин перевел дыхание, передернул плечами, закашлялся и, через силу улыбаясь, закончил:

— Одначе неприятель наш по ту сторону Черного моря, хотя и в замирение с нами опять вошел, коварен и изменчив. Сердце мое чует, сие увертки султанские, и выигрыша ищут турки. А потому нам оборону держать надобно неослабно и к грядущей кампании приготовляться как следует.

Прошло несколько дней, и «Курьер» получил назначение занять брандвахтенный пост на Керченском рейде. В таких случаях вице-адмирал Сенявин считал своим долгом самолично поучать и наставлять командира.

— Слыхивал про службу такую, брандвахтенную? — начал он разговор с Ушаковым.

—    Слыхать-то слышал, а исполнять не доводилось.

—    Ну так поимей в виду и запоминай. Брандвахта есть судно как бы сторожевое, у входа-выхода из гавани ли, бухты или рейда. Генеральная цель командира брандвахты, чтобы ни один корабль, ни одна посудина не проскользнула без его внимания. Каждое судно примечай, ежели есть подозрение, опрашивай, подзывай к борту, бди службу. И все события помечай в шханеч-ном журнале, днем ли, ночью ли.

Сенявин запахнул шинель, потирая ладони, подошел к печке.

— Сызнова лихоманка трясет, — привычно, без стеснения произнес он, — сам знаешь, поветрие у нас сие гадкое.

Улыбка неожиданно осветила физиономию адмирала.

— Един ты у нас, слава Богу, твердокаменный. Минует тебя хворь, словно заговоренного. Потому и посылаю тебя. Остатние кораблики все на якорях отстаиваться будут. Снежок посыплет, зимовье ледком пролив схватит, закроем брандвахту, тебя на рейд поставим. О всем сказанном инструкцию получишь. Ступай с Богом. Провиант не позабудь, на недели две запасись,

водой налейся. Не мне тебя сему учить.

Спустя два дня «Курьер» отдал якорь посредине входа на Керченский рейд. Для экипажа потянулись сутками беспрерывные вахты, а в бухте, на кораблях, малярия косила людей. Осенью похоронили командира «новоманерного» корабля «Журжу» капитан-лейтенанта Якова Развозова. Еще весной уволился со службы «за болезнью» дружок Федора Ушакова, его бывший командир, капитан-лейтенант Иван Апраксин. Когда «Курьер» сменился с брандвахты, Ушаков проводил в запас «за болезнью» своего недавнего командира Иосифа Кузьмищева. Правда, его перед увольнением пожаловали в капитаны 2-го ранга. Следом такая же участь постигла командира корабля Илью Ханыкова…

События в начале кампании 1773 года подтвердили опасения вице-адмирала Сенявина. После разгрома турецкой эскадры в Патрасском заливе Турция возобновила перемирие и начала мирные переговоры с Россией в Бухаресте. К этому времени отношения Англии с Россией явно охладели. Британские политики были определенно озабочены усилением русского флота в Средиземноморье и появлением военных кораблей в водах Черного моря. «Английская дипломатия своими усилиями и двусмысленным поведением преследовала определенную цель — уменьшить русские требования к Турции». Не отставала от «подзуживания» турок и Франция, издавна имевшая большие торговые связи в Восточном Средиземноморье.

На первом же заседании послов в Бухаресте выступил опытный дипломат Алексей Обресков.

—   Отныне правительство ее величества, государыни нашей Екатерины Алексеевны, отвергает и признает отмененными все прежние, несправедливые договоры с Портою. — Вспоминая о прошлом, Обресков, конечно, в первую очередь подразумевал унизительный для России Прутский договор 1711 года, вынужденно заключенный Петром I.

—   Кроме того, мы требуем, дабы Порта возместила России все убытки, причиненные настоящей войною, без всякой законной причины объявленной.

Закончив выступление, Обресков вручил турецкому послу Абдул-Резаку ноту недвусмысленного содержания, в которой, в частности, говорилось. «Чтоб коммерция и кораблеплавание на морях были освобождены от порабощения, в коем они до сего времени были, беспосредственным соединением между подданных обеих империй для вящей их пользы и взаимного благоденствия и через сие сделать сохранение мира тем более важным и необходимым для народов и, следовательно, еще более драгоценным для тех, кто ими управляют».

На словах Абдул-Резак не возражал против свободного мореплавания торговых судов по Черному морю, но Россия должна возвратить султану Еникале и другие порты на Черном море.

— Помилуй Бог! — сразу же возразил Обресков. — Как же так? Свобода плавания по морю, где нет ни одного порта для приставания купеческих судов? Турецкий посол взмахнул руками, засмеялся:

— Мы дружить станем, пусть ваши купцы в любом нашем порту пристают на здоровье, хоть в Константинополе.

«Хитрый, стервец», — размышлял, покачивая головой, Обресков, а турок не унимался:

— Зачем русским купцам порты на Черном море? У вас есть много портов на море Балтийском, пускай там и разгружаются. Тут уж Обресков не выдержал:

— Возьмите, достопочтенный Абдул-Резак, карту и взгляните, какой путь от моря Черного до Балтийского. — А про себя подумал: «Проговорился, голубчик. Стало быть, через Босфор и Дарданеллы для наших судов будем оговаривать свободное плавание».

На очередной встрече Алексей Обресков напомнил Абдул-Резаку о свободном пути русских купцов через проливы.

Турецкий посол понял свой промах и начал выкручиваться:

— Мы возражать особенно не намерены, но каждый раз купцы должны платить высокочтимой Порте деньги. Обресков тут же нашелся:

—   Мореплавание и торговля должны быть утверждаемы ни на каком воздаянии. Море всем должно быть свободное, а коммерция полезная. — Эти аргументы русский посол отложил в своем сознании давно, но не было случая выговориться.

—   По всякому праву, — продолжал Алексей Обресков, — на одних только реках можно делать такие запрещения, а море по естеству и есть всем свободное. — Абдула-Резак терпеливо слушал не перебивая, опустив веки. Видимо, русский посол переходил в наступление с давно обдуманных позиций. — И самый Константинопольский канал, не будучи делом рук человеческих, равно должен быть свободен и служить, к чему натура его произвела, для сообщения из моря Средиземного в Черное.

Обресков сделал паузу, мимолетно взглянув на ерзавшего в кресле Абдул-Резака, который давно таращил глаза на соперника по переговорам.

— А к доводу, уважаемый Абдул-Резак, — Обресков слегка поклонился в сторону турка, — позвольте напомнить вам пример европейский, на море Балтийском. Тамошние проливы Зундские в Северный океан во владениях датских находятся и потруднее канала

Константинопольского, однако всякого рода и каждой нации суда свободным пользуются через него сообщением из одного моря в другое.

Абдул-Резак, видимо, не был готов к диалогу и ответил односложно:

— У короля датского одни порядки, а Порта живет по законам высокочтимого султана…

Переговоры в Бухаресте затягивались. Османская империя имела еще достаточно сил для сопротивления, особенно на Черном море. Абдул-Резак настойчиво возражал и протестовал о соглашении с крымским ханом, отказывался признать право России на покровительство православным в Османской империи и слышать не хотел о свободе русского судоходства через проливы.

В конце января 1773 года Обресков получил из Петербурга рескрипт, которым ему предписывалось категорически настаивать на свободе мореплавания всяких судов через проливы.

Спустя неделю турецкому послу был вручен ультиматум. Во-первых, Турция признает независимость Крыма, оставляет за Россией города Керчь, Еникале, Азов, Кинбурн. Разрушает крепость Очаков. Земля между Днепром, Южным Бугом и Днестром объявляется ничейной, «бартерной».

Во-вторых, признается Турцией свобода мореплавания «всякого рода российских судов без малейшего притеснения по всем морям без изъятия, смещающимся между областями или омывающим берега Блистательной Порты, со свободным проездом из Черного в Мраморное море, так и обратно, как и в реку Дунай. Русские купцы обладают той же свободой торговли, с теми же привилегиями и выгодой, кои дозволены другим европейским народам, наиболее с Блистательной Портою дружественными, как-то: французам, англичанам и прочим».

Если турки принимают указанные условия, то Россия готова уступить один из островов у берегов Крыма, возвратить все острова в Архипелаге, а также Молдавию и Валахию.

Долго, больше месяца раздумывали в Стамбуле над предложениями Петербурга, прежде чем пришел ответ султанского Дивана. Порта требовала вернуть все завоеванные земли, за что заплатит России 40 мешков денег — 12 миллионов рублей. Россия получает право ограниченного плавания по Черному морю. К России переходят города Керчь, Еникале, за что Россия заплатит 30 мешков денег — 9 миллионов рублей.

Русский посол Обресков с ходу отверг предложения турецкой стороны. Мирные переговоры на этом закончились, время перемирия истекло. Слово для разрешения спора между соседями в дальнейшем предоставлялось пушкам…

* * *

Обычный ледовый покров у берегов Азовского моря и в Керченском проливе сходит на нет к середине марта. Но еще задолго до этого Сенявин приказал начать вооружать суда флотилии. Теперь нет-нет да называл он подопечные морские силы флотом. И в самом деле, к весне 1773 года на Керченском рейде собралась внушительная сила. Шесть фрегатов, десяток переделанных для плавания по морю и подновленных «новоманерных» кораблей, палубные боты, полтора десятка разведывательных и транспортных судов.

Как и прежде, перед началом кампании Сенявин собрал офицеров. Такое собрание, где пояснялись цели и задачи предстоящих действий на море, знакомило всех офицеров с намерениями флагмана, проясняло, чем будут заниматься соседи ближние и дальние, наконец на нем флагман, пользуясь случаем, представлял офицеров, вновь прибывших на флотилию для прохождения службы. Чаще всего офицеры, как правило, уже знали, кто и откуда перевелся, но добрая половина знала о них понаслышке.

Первым Сенявин назвал прибывшего с Балтики, не по годам тучного, контр-адмирала Баранова, человека средних лет. Некоторые офицеры знали его по совместной службе на эскадре и отзывались о нем с похвалой. Вторым Сенявин назвал никому прежде незнакомого офицера, иностранца, принятого на русскую службу.

— С Дунайской флотилии определен к нам Адмиралтейств-коллегией флота капитан второго ранга Кинсберген Иван Генрихович, прошу любить и жаловать.

Из первого ряда приподнялся молодцеватый, тоже средних лет, но стройный, с щегольскими усиками офицер, слегка поклонился и сел.

— Для сведения в виду имейте, што службу нашу Иван Генрихович знает, четверть века с лишком в известном вам флоте голландском обретался, а как будет на деле, кампания выявит.

Сразу же Сенявин изложил цели предстоящей кампании, пояснил, кто, где и как будет противостоять неприятелю.

— Наши супротивники на дальней стороне Черного моря все еще мнят себя хозяевами всей акватории. Предстоит нам и собратьям в море Средиземном доказать, что оное суждение ложно, и показать султану, что права наши издревле остаются незыблемыми. Сенявин подошел к развешанной на стене карте:

— Генеральная задача флотилии нашей — не допустить неприятеля к берегам крымским и, упаси Бог, допустить прохода турецкой эскадры Керченским проливом в Азовское море.

Сенявин ткнул указкой в карту:

— Контр-адмиралу Баранову с одним фрегатом, четырьмя «новоманерными» кораблями и в придачу палубным ботом надлежит крейсировать от Кафы до Цемесской бухты. Там турки устроили базу свою для эскадры. Капитану первого ранга Сухотину с четырьмя же «новоманерными» кораблями закрыть наглухо пролив Керченский подле мыса Тузла. Капитану второго ранга Кинсбергену надлежит с фрегатом о тридцати двух пушек, двумя «новоманерными» кораблями и в придачу ботом «Куриер» крейсировать от Кафы вдоль крымского берега до Балаклавы, дабы обезопасить сии места от десанта турецкого. Соответственно вышесказанному все командиры получат надлежащие приказы мои и инструкции. Сенявин оперся об указку:

— На сем, господа офицеры, закончим, и памятуйте, што лучшая оборона от неприятеля есть нападение на него и лихая атака…

В середине мая все три отряда заняли исходные позиции и приступили к крейсированию в заданных акваториях. Но не прошло и недели, как случилось несчастье. Во время похода на шканцах фрегата «Первый» флагмана отряда, контр-адмирала Баранова, сразил намертво сердечный приступ. Сенявин без промедления назначил вместо него Сухотина, а сам принял командование отрядом в Керченском проливе.

Отправляя Сухотина в плавание, Сенявин предупредил:

— Поимей в виду, ежели в Цемессе обнаружишь эскадру турок, немедля дай мне знать. Тебе одному не под силу совладать с линейными кораблями. Блокируй выход из бухты, а там я с Кинсбергеном подоспею на помощь.

Отправляясь в крейсерство из Кафы, Сухотин начал с обследования Тамани, то ли острова, то ли полуострова, лежащего к югу от Керченского пролива, на берегу, занятом турками и ногайскими татарами.

Весной, в половодье, когда вешние кубанские воды переполняют все лиманы в дельте Кубани, южный, Ки-зилташский лиман превращается в самый настоящий залив с выходом в Черное море. Правда, он весьма мелководный и практически недоступен для морских судов.

К нему-то и подошел в предрассветной дымке 26 мая младший флагман, капитан 1-го ранга Сухотин со своей эскадрой. Как развивались дальнейшие события, на основании рапорта Сухотина, красочно описал в донесении Адмиралтейств-коллегий старший флагман, вице-адмирал Сенявин из Таганрогского порта две не дели спустя.

«…В то его крейсерство г. капитан 1 ранга Яков Сухотин 26 мая усмотрел в казылташской пристани, что при реке Кубань, в дальнем от них расстоянии суда под парусами, коих для дествительного досмотра посылал он бот «Темерник» и через оный как получил рапорт, что при той пристани имеется 6 больших судов и немалое число малых, то ко оным он с эскадрою хотя последовал еще 27-го числа, но за переменными и противными ветрами пред ту пристань пришел 29-го числа, где по уменьшающейся глубине, будучи в незнаемом ему месте, принужден был с фрегатом за глубоким его ходом, остановиться, и для остановки тех неприятельских судов, послал он корабли «Новопавловск» и «Азов», да бот «Темерник», препоруча их под команду из тех корабельных командиров старшему капитан-лейтенанту Ивану Баскакову, который с теми двумя кораблями и ботом палубным, с моря заперши ту пристань, начал действие кораблей из гаубиц и вскоре зажег одно из неприятельских судов, брошенною от него, Баскакова, с корабля «Новопавловска» бомбою, от коего зажжения, как он предусмотрел что неприятель пришел в замешательство и люди с больших судов посредством бывших при них тумбасов и шлюпок побежали на берег, а малые суда рекою вверх, то он, Баскаков, послал за бегущими в реку вслед им шлюпку с вооруженными матросами лейтенанта Александра Макарова, который и силился бегущие неприятельские суда догонять, в чем и преуспел более навесть им страха, от которого они, поставив паруса, и употребя всю силу своих весел и бежали по реке Кубани, за коими он не оставил бы своей погони, но случай ночной темноты и неизвестность ему реки, далее оных преследовать не допустила; и возвращаясь от погони из реки осмотрел, что горевшее судно имело 8 пушек, а прочие 5 имели по 2 пушки, снабженные ядрами и порохом на которых он уже, кроме одного спрятавшегося в интрюме от турок, грека, никого других людей не нашел, и наперве он хотя и старался те суда вывести из бухты, но крепость противного ветра, темнота ночная и течение в том ему воспрепятствовали, почему он и принужден был их брошенными на оные гранатами с огнем зажечь, после чего сам со шлюпками возвратился на эскадру благополучно. И по тому сожжению 6-ти неприятельских судов, 30-го мая корабли «Новопавловск», «Азов» и бот «Темерник» возвратились в эскадру и того ж 30-го числа по приказу помянутого г. Сухотина за усмотренными им идущими с противного берега к Тамани двумя неприятельскими судами делал корабль «Морея» погоню и по возвращении того корабля командир оного лейтенант Францис Денисон рапортовал, что он одно одномачтовое судно нашел на якоре без людей и отправил его к эскадре со своими людьми, а другое двухмачтовое и с людьми, взяв в плен, привел в эскадру, из коей те оба судна отправлены в Керчь, куда я писал дабы весь экипаж переписали и взяли в магазины, а те суда отправили бы в таганрогский порт, взятых же на втором судне людей 81 человек, из коих турок приказал отослать к г. таганрогскому коменданту в работу, а татар крымских переправить в Крым и отпустить».

Одержав первую победу в кампании, Сухотин крейсировал с эскадрой к пристани Суджук-Калев в Цемесской бухте. Неприятеля там не оказалось, и эскадра легла на обратный курс. 8 июня на подходе к Кызыл-ташскому лиману марсовый матрос закричал:

— К осту на видимости два десять парусов под берегом!

Сухотин перешел на правый борт, вскинул подзорную трубу. «Так и есть, видимо, турки ночью опять пробрались до Кызылташа».

— Поднять сигнал «Модону!» Атаковать неприятеля!

Шестнадцатипушечный «новоманерный» «Модон» не заставил себя ждать. Спустя четверть часа раздался первый, пристрелочный выстрел. Ядро подняло всплеск воды, показав недолет. Осторожно лавируя на мелководье, «Модон» приближался к пристани. На турецких судах, еще не спустивших паруса, забегали люди, лихорадочно рубили якорные канаты, транспорта разворачивались в сторону Кубани. Второй залп сразу накрыл крайние два судна, и на их палубах заполыхало пламя, обдавая огнем паруса. Было видно, как с бортов в панике бросались в воду люди и плыли к берегу. «Все бы ладно, — сожалел командир «Модона», — жаль, остальные утекли, за отмелью к ним не пробраться».

Выслушав рапорт командира «Модона», Сухотин похвалил его за сноровку экипажа.

— Касаемо трофеев не горюй, кампания токмо началась. Успеем наверстать…

Узнав силу русской эскадры у берегов Тамани, неприятель отправил эскадру с десантом к южному побережью Крыма.

Три недели патрулировала эскадра Кинсбергена от Кафы до Балаклавы, отходила от брега мористее, но неприятель не показывался. За эти дни экипаж «Таганрога» , где держал свой флаг Кинсберген, понемногу по-обвыкся с новым флагманом. Главное, что командир лейтенант Колычев, офицеры и матросы почувствовали, во-первых, твердую руку, а потом и безошибочность команд своего флагмана. Голландец каким-то манером, не глядя на паруса, оценивал малейшие изменения силы и направления ветра, делал замечания командиру, передавал выговор на идущий следом «Корон», не стесняясь давал затрещины зазевавшемуся матросу, и все это у него выходило беззаботно, как само собой разумеющееся.

В половине июня отряд зашел в Балаклавскую бухту налиться водой и пополнить запасы провизии.

В полдень 20 июня в Балаклаву прискакал верхом на коне казачий урядник, посланец старшего начальника на Южном берегу Крыма генерал-майора Крохиуса.

— Велено передать вашему благородию, — доложил он Кинсбергену, — на море поодаль виднеется парус. Их высокородие, генерал, полагают, что сие вражеское судно.

По тревоге «Таганрог» под флагом Кинсбергена и «Корон» вышли из бухты. Выходили через узкий, извилистый проход с большим трудом. Второй день с моря дул встречный ветер. Пришлось, как говорят моряки, верповаться. Завозить якорь, шпилем выбирать якорный канат, завозить другой якорь на шлюпке, отдавать его. Выбрав первый якорь, подтягиваться на втором и повторять операцию сначала.

Когда корабли оказались на чистой воде, уже смеркалось. Встречный ветер заставил все время лавировать, медленно продвигаясь в сторону Анатолии. Наблюдатели, матросы на салингах, специальных площадках, установленных высоко на мачтах для работы со снастями и парусами, всю ночь не смыкали глаз. Вглядывались в темь, надеясь заметить огоньки неприятельского судна. Первым на рассвете крикнул матрос на брам-салинге, самой высокой грот-мачты корабля «Корон»:

— Вижу парус на зюйде!

«Корон» в ту же минуту репетовал флагману: «Вижу неприятеля». Кинсберген на правых шканцах уже наводил подзорную трубу прямо по носу «Таганрога».

— На румб зюйд-ост! — отрывисто, не отрываясь от окуляра, скомандовал флагман.

Турецкий парусник, тоже не отворачивая, устремился навстречу русским. Но что это? Из утренней дымки один за другим выплыли три линейных турецких корабля, а следом виднелся еще один парусник, поменьше. Стоявший рядом с Кинсбергеном командир «Таганрога» поежился. «На трех передних турецких кораблях не менее ста пятидесяти пушек. У нас же с «Короном», который, кстати, отстает, всего тридцать две».

Все три турецких корабля, с вице-адмиральским флагом на головном, неотвратимо сближались с одиноким русским судном.

Кинсберген опустил трубу. На Лице его играла задорная усмешка.

— Капитан! Держать два румба правее! Барабаны, тревога! Атакуем левым бортом капудан-пашу!

Противники медленно сближались, турецкий флагман, видимо, заволновался, не выдержал и первым открыл огонь. Сражение далеко неравных по силам неприятелей началось.

Первые ядра турецкого флагмана подняли всплески с большим недолетом, правее «Таганрога».

— Носовые гаубицы! Заряжай брандскугель! Пали! — скомандовал Кинсберген. Первый залп русских был меток, загорелся парус под бушпритом турецкого флагмана.

Турки все больше приходили в ярость. Они открыли беспорядочный огонь, стремясь поскорее разделаться с противником, но тот все время ускользал от прямых попаданий. К тому же в помощь ему пришел еще один подобный корабль. Турецкая эскадра пыталась с самого начала окружить русский корабль, взять его в кольцо и попросту расстрелять. Но, видимо, капитан там был не из простаков. Он умело использовал малейший промах неприятеля, не только выходил из смертельных клещей, но и весьма ощутимо наносил удары по сильному противнику…

На исходе третьего часа боя Кинсберген и не думал отступать. С одной стороны, его мастерство маневра в управлении кораблем и огнем были безукоризненны, но его поражала стойкость и отвага экипажей обеих кораблей. Есть уже и убитые, немало раненых, но никто не покинул свое место, наоборот, каждый старался заменить выбывших из строя товарищей. Главное, чего опасался флагман, — абордажа турок. На борту неприятеля не одна тысяча войск, поэтому все маневры Кинсберген производил с расчетом уклониться от непосредственного соприкосновения с неприятелем, борт о борт…

Солнце уже опускалось к горизонту, когда турки не выдержали и поворотили вспять к берегам Анатолии. Несмотря на потери в людях, перебитые ванты, изорванные паруса, отряд русских кораблей маневрировал до утра и, только убедившись, что неприятель покинул место боя, отправился в Балаклаву приводить себя в порядок.

Подводя итоги боя, Сенявин доносил в Адмирал-тейств-коллегию: «Неприятельского урону число в людях точно знать хотя и неможно, но только видно было во время бою, что с их судов мертвых тел бросаемо было в воду много; наш же урон состоит на корабле «Таганрог», убитых мичман Рейниен и 2 матроса, раненых тяжело 8, легко 12, разбито пушек 1, в мелкие части, да две отбитием винградов; на корабле «Корон» убит из нижних чинов 1, ранено тяжело 3, легко 5. И он же Кинсберген свидетельствует о командующих кораблями «Корон» капитан-лейтенанте Басове, «Таганрога» лейтенанте Колычеве и о всех их офицерах, что они долг службы исправляли, как надлежит храбрым людям и примером своего мужества возбуждали в подчиненных тож усердием и ревность, несмотря на превосходную неприятельскую силу».

Кинсберген, кроме донесения старшему флагману Сенявину, в письме графу Чернышеву с восторгом отозвался о поведении своих подчиненных. «И так честь этого боя следует приписать храбрости войск; с такими молодцами, B.C. я выгнал бы черта из ада… Я весьма доволен обоими кораблями и на коленях умоляю B.C. всем офицерам и нижним чинам объявить, что вы довольны их поведением и храбростью, это воодушевит их еще более к исполнению долга и возбудит в других честолюбие стремление превзойти их».

Получив должный отпор у крымских берегов, турецкий флот на время притаился, но султан теребил капудан-пашу, обвиняя его в трусости.

В конце августа в Керчь на взмыленной лошади прискакал из Бахчисарая гонец от хана Шан-Гирея, благоволившего к России.

— Высокочтимый хан тревожится, в бухте Суд-нсук-Кале больше сотни султанских судов. Они готовят высадить войска на крымскую землю.

Сенявин несколько встревожился. Неделю тому назад он выслал к Цемессу сильный отряд кораблей под командой Кинсбергена. Но от него нет никаких вестей. Вице-адмирал, будучи старшим начальником над Керчь-Еникальским гарнизоном, вызвал генерал-май-ора Дельвига.

— Принимайте под команду гарнизон, а я нынче же с наличными судами отправляюсь к Суджук-Кале.

Не ровен час, сызнова Кинсбергену выпадет сразиться с превосходным неприятелем.

На другой день, подняв флаг на фрегате «Первый», с кораблями «Корон», «Хотин», бомбардой, тремя палубными ботами Сенявин вышел в море. Однако сильный встречный ветер южных румбов на выходе из пролива заставил отряд отстаиваться на якорях.

В эти дни Кинсбергену вновь предстояло вступить в схватку с сильным противником. Из Цемесской бухты к берегам Крыма с крупным десантом на борту двинулась турецкая эскадра. В авангарде шли 3 линейных корабля, четыре фрегата и три 16-пушечные шебеки. Чуть поотстав, следовали 18 транспортов с 6-тысячным десантом.

Кинсберген, несмотря на тройное превосходство неприятеля в пушках, сразу, обнаружив слабое место в строю турецкой эскадры, ринулся в атаку, отрезая авангард от остальных судов. Сблизившись на дистанцию картечного огня, фрегат «Второй» под флагом Кинсбергена и три «новоманерных» корабля «Жур-жа», «Модон» и «Азов» открыли беглый огонь на оба борта. На этот раз бой длился менее двух часов. Не выдержав натиска, турецкая эскадра спешно, поставив все паруса, укрылась в бухте под защитой крепостных батарей Суджук-Кале.

Спустя неделю отряд Кинсбергена соединился с отрядом Сенявина. Впервые основной состав Азовской флотилии отправился в крейсерство под флагом вице-адмирала Сенявина. 5 сентября на подходе к Суджук-Кале обнаружилась турецкая эскадра, состоящая из 5 линейных кораблей, 2 фрегатов, нескольких шебек и галер.

— Держать на неприятеля! — приказал Сенявин. — Изготовиться к бою!

Но, видимо, еще свежи в памяти турецкого адмирала яростные атаки на прошлой неделе Кинсбергена-Не принимая боя, турецкая эскадра отвернула и взяла курс к берегам Анатолии…

Кампания 1773 года завершилась. Азовская флотилия, несмотря на многократное превосходство турецкого флота, не допустила высадки десантов на Крымский полуостров и этим обезопасила 2-ю армию генерала Долгорукого от воздействия как турецких войск, так и бунта татар.

Поздней осенью Сенявин отправился в Балаклавскую бухту. Флагман впервые навещал самую удаленную базу флотилии. Бухта произвела на него благоприятное впечатление своей добротностью, удобностью расположения для стоянки кораблей. Однако настроение командиров, расположившихся в бухте, было неоднозначно. «Таганрог» и «Корон», только что вернувшиеся из крейсерства, стояли на якорях. В северном углу бухты, у самой кромки, стояли, приткнувшись к берегу, накренившись, два «новоманерных» корабля. Сенявин знал от Кинсбергена, что некоторые суда имеют сильную течь и в море не выходят. Первым, приложив руку к шляпе, отрапортовал недавно назначенный командир 16-пушечной «Морей» лейтенант Федор Ушаков. Глуховатым голосом он доложил, что корабль имеет сильную течь и стоит второй месяц на приколе. По трапу, перекинутому на берег, мимо них то и дело сновали матросы с парусиновыми ведрами, наполненными водой.

— Ну показывай, что у тебя стряслось, — хмурясь, сказал Сенявин.

Спустившись на нижнюю палубу, Ушаков стал на колени перед зияющей чернотой снятого с петель люка. Скинув кафтан, Ушаков закатал до плеча рукав рубахи и привычным движением опустил руку в булькающую внизу воду. Повертев рукой из стороны в сторону, он вынул руку из воды и с улыбкой протянул указательный палец адмиралу. Глядя на измазанную гнилью ладонь, Сенявин покачал головой.

— Ну и ну-у, — протяжно произнес он, — здорово Червяки жрут древесину. Такого я на Дону не видывал. И много ли сожрали, черти?

— Почитай, ваше превосходительство, треть днища заменять надобно. Кренговал помаленьку «Морею» с борта на борт.

Вытерев руку о лежавшую рядом парусину, Ушаков, согнав улыбку, вытянулся перед адмиралом.

— Куда денешься, — произнес Сенявин, — пойдем со мной, отобедаем на «Таганроге». Там и потолкуем.

За обедом Сенявин нахваливал Балаклавскую бухту, которую перед тем обошел вокруг. Взбирался на крутую гору, слева, перед входом, на ее макушке белели камнями какие-то древние развалины.

—   Сие, сказывают, остатки башни Генуэзской, — пояснил Ушаков, — древние греки ее сооружали.

—   Вишь ты, — удивился Сенявин. — Стало быть, наши православные сородичи прежде татарвы здесь обитали?

—   Справедливо заметили, ваше превосходительство, — ответил Ушаков, — подобно и Константинополю — Цареграду, который ныне басурмане Стамбулом прозывают на свой лад.

Выпив за столом по чарке, от которой Ушакову было неудобно отказываться, Сенявин, вникавший в жизнь своих подчиненных не только на палубах кораблей, бесхитростно произнес:

— А сказывают, ты хмельным не балуешься. Ушаков не смутился, наоборот, ответил шуткой:

—   Пить — пей, да дело разумей, наставлял меня в свое время тятенька.

—   И то верно, — согласился Сенявин, мешая ложкойдымящиеся щи, — одначе в Балаклаве, видимо, не токмо гавань добрая, но и похлебку есть из чего наваристую спроворить.

—   Служители нахваливают, а мы с татарами по этой части общие интересы соблюдаем, — степенно, по-хозяйски объяснил Ушаков.

Когда Сенявин в очередной раз с похвалой отозвался об удобной стоянке в Балаклаве, Ушаков, вспомнив о чем-то, проговорил:

— Сказывают, ваше превосходительство, верст десяток отсюда, подле деревеньки Ахтияр, намного лучшая и просторная гавань расположена.

Сенявина эта новость заинтересовала. Перед убытием он приказал отрядить грамотного штурмана, проверить и положить на карту бухту у Ахтияра.

—   Возьмет пускай палубный бот да все промеры исполнит как следует. Крым-то покуда татарский, а глядишь, и под нашу руку отойдет. Все сие и сгодится.

—   Есть у меня штурман исправный, Батурин Иван, его и отошлю, — не долго раздумывая, ответил командир «Таганрога». Обрадовал Сенявин и Федора Ушакова.

— Сдавай должность мичману. Принимай «Модон» под свою руку. Готовься к весне, пойдешь в крейсерство с Кинсбергеном.

По зимнему тракту, перед Рождеством, в Таганрог прибыл с Балтики контр-адмирал Василий Чичагов. Сенявин знал его и раньше, когда готовилась экспедиция в Северный Ледовитый океан.

Василию Чичагову и довелось начинать кампанию 1774 года встречей с турецкой эскадрой.

За минувшую зиму произошла смена верховной власти в Константинополе.

Скончавшегося султана Мустафу сменил хилый старец Абдул-Хамид. Не желал он начинать свое султанское правление неудачными действиями против Русских. В этом его горячо поддерживал новый визирь Мухсан-заде. Не надеясь на успех в схватке на Дунайском театре, он рассчитывал ударить русские войска в Крыму. Для этого был единственный путь: высадить Десант и поднять против русских крымских татар.

— Сколько можно бегать, подобно зайцам, нашим кораблям от неверных? — вопрошал визирь первого флагмана флота султана. — Соберитесь в единый кулак к Самсуна, изловчитесь подобно лисам, перехитрите гяуров. В Крыму ждут не дождутся наших янычар, чтобы изгнать Шагин-Гирея…

В конце мая турецкий флот в составе 5 линейных кораблей, 9 фрегатов, 26 шебек16 и галер и транспортных судов незаметно сосредоточился в Суджук-Кале и начал готовиться к прорыву в Азовское море.

Ранней весной, согласно предписанию, отряд Кин-сбергена приступил к крейсированию вдоль Южного берега Крыма. Отправляя в море отряд Чичагова, вице-адмирал Сенявин не посчитал лишним напомнить ему:

— Поимей в виду, Василий Иванович, турки после прошлогодних неудач остервенели, будут на рожон лезть. К тому же у них до сих пор намного более наших корабликов. Потому особливо в стычку не ввязывайся. Твоя цель генеральная — не пропустить супостата через Керченский пролив в Азовское море.

Три недели патрулировал Василий Чичагов от Кы-зыл-Таша в направлении к Абрау-Дюрсо. Присматривался к новому для него району плавания, посматривал на верхушки мачт, где на весеннем ветру трепетал вымпел младшего флагмана, то и дело вскидывал подзорную трубу, всматривался в горизонт. С непривычки яркое солнце слепило глаза контр-адмирала, привыкшего к хмурым небесам на Балтике.

В полдень 9 июня часовой матрос-наблюдатель, как называли их, марсовый, перегнувшись с площадки фор-марса, прокричал:

— Неприятельские паруса на зюйде!

Чичагов перевел подзорную трубу влево. Один за другим из далекого марева выплывали паруса трехмачтовых кораблей. Быстро прикинув, Чичагов понял, что перед ним эскадра более двух десятков вымпелов. Неприятель шел строем двух кильватерных колонн. На головных линейных кораблях турок развевались адмиральский и вице-адмиральский флаги.

Чичагов оглянулся за корму. В кильватер ему ровно держали строй три фрегата и два «новоманерных» корабля. Далеко, у горизонта, маячила гора Митридат, подле Керчи.

«Принимать бой смысла нет, — сразу смекнул Чичагов, — но и показывать корму не к лицу».

— Поднять сигнал, курс пять румбов вправо. Изготовиться к бою!

Контр-адмирал решил разойтись с турками на предельной дистанции. Когда головные корабли поравнялись, турецкий флагман первым открыл беспорядочный огонь. Ядра пенили воду далеко от бортов русских кораблей. Чичагов медлил, ответный огонь не открывал.

— Неча боевые припасы впустую тратить!

Когда строй достиг середины колонны турецкой эскадры, Чичагов распорядился произвести для острастки неприятеля несколько залпов. В это же время он заметил, что часть турецкой эскадры под адмиральским флагом устремилась к проливу.

Чичагов сразу разгадал замысел неприятеля — отрезать русский отряд от пролива.

— Поднять сигнал: «Поворот на обратный галс! Поставить все паруса!»

И на этот раз турки просчитались. Отряд Чичагова первым, уже в сумерках, подоспел к проливу и строем фронта, перегородив пролив, отдал якоря. Турецкий флагман не отважился лезть под огонь русских пушек в ночную темь и отвернул в море…

Чичагов ночью отправил нарочного с ботом в Таганрог, доложить Сенявину обстановку.

С рассветом турецкая эскадра сделала попытку прорваться в Азовское море. Но тактический прием русского адмирала оказался превосходным. Поперек пролива стояло на якорях пять русских кораблей, в пролив мог войти лишь один корабль турок, который встречал залп носовых бомбард русской эскадры. Долго маневрировал турецкий флагман перед входом в пролив у мыса Тузла, но в конце концов ретировался.

Спустя два дня подоспел из Таганрога Сенявин. Он похвалил сметку Чичагова, поднял свой флаг на фрегате «Первый», ожидая новой атаки неприятеля. Одновременно он послал на берег артиллериста.

— Поезжай к генералу Дельвигу и передай мое распоряжение передвинуть крепостные орудия ближе к нашей диспозиции, дабы своим огнем содействовать корабельным пушкам. Больно велико у турок орудий на эскадре супротив нашенских. Превосходят, почитай, многократно.

В утренней дымке 28 июня показалась вражеская эскадра. Медленно приближаясь, с дальней дистанции открыли первыми огонь турецкие корабли. Как и прежде, завеса всплесков поднялась за добрый десяток кабельтов до линии русской эскадры. Сенявин невозмутимо рассматривал в подзорную трубу приближающегося противника. Орудия русских кораблей не отвечали. Как и Чичагов, командующий Азовской флотилии бережно относился к расходу пороха и ядер. Знал, каких трудов стоило доставить их из России.

— Передать на бомбардиры, выдвинуться в первую линию. Остальным кораблям изготовиться к пальбе бомбами.

Прошло немного времени, передовые турецкие корабли сблизились на дистанцию действенного огня и, внезапно замедлив ход, приостановились.

Сенявин, не сдерживая улыбки, хлопнул подзорной трубой по ладони.

— Ну вот, басурмане, и попались! — вице-адмирал кивнул на топ-мачты, где едва шевелился вымпел. — Поднять сигнал: «Открыть огонь!»

Спустя минуту-другую на передние турецкие корабли обрушился шквал картечи, посыпались бомбы на обмякшие от безветрия паруса кораблей противника. Было видно, что там началась паника, спешно спускали шлюпки, заводили буксирные концы, разворачивали дымящиеся от пожаров корабли на курс ретирады…

Так бесславно закончилась последняя попытка турецкого флота в этой войне взять реванш на море у русских моряков.

Но пушечная канонада в Керченском проливе отозвалась эхом на побережье Крыма, у селения Судак. Пользуясь скованностью флотилии, еще одна турецкая эскадра высадила десант янычар неподалеку от Судака. Появление турок во главе с Хаджи-пашой всколыхнуло татарские деревни, где давно шныряли подстрекатели из Стамбула. Соединившись с янычарами, это войско двинулось вдоль побережья. Малочисленные, измотанные схватками с татарами гарнизоны отступали, почти не оказывая сопротивления. Хаджа-паша имел целью овладеть самой удобной бухтой на Южном берегу Крыма, Балаклавской. Там базировались русские корабли, надежно охраняя подступы к Крыму со стороны моря.

Собственно, на моряков только и надеялись окопавшиеся вокруг Балаклавы армейцы из корпуса генерала Долгорукого.

Отрядив часть экипажей на помощь малочисленному гарнизону, командиры кораблей, стоявших в бухте, привели в действие свою главную силу — мощь корабельной артиллерии. Огненная завеса опоясала подступы к траншеям оборонявшихся войск. Не ожидавшие отпора янычары надолго замешкались. Теперь каждая их атака захлебывалась под огнем корабельных пушек.

Среди корабельных артиллеристов выделялись канониры «Модона». Не зря школил своих пушкарей Фе-дор Ушаков прежде, а теперь денно и нощно управлял стрельбой своих подопечных. В эти дни получил бое-вую закалку в очередной схватке с неприятелем командир «Модона». И прежде он вступал в перестрелку с одиночными турецкими шебеками у побережья. Но то были дуэли на пределах досягаемости огня, турки, как правило, не вступали в единоборство. Здесь же До неприятеля было рукой подать, ядра их легких пушек залетали иногда в бухту, вспенивая зеркальную гладь воды.

Неожиданно неприятельские атаки прекратились. На сопках, окружавших Балаклавскую бухту, воцарилась непривычная тишина.

Минул день-другой, в Балаклаву пришло судно из Керчи, и командир сообщил неожиданную весть — между Россией и Портой подписан мирный договор. Война закончилась…

Оказалось, что в Стамбуле наконец поняли: война проиграна, пора кончать дело миром.

К этому склонили и султана Абдул-Хамида и главного визиря Мухсан-заде в первую очередь неудачи флота в Черном море, у берегов Крыма, и победа Александра Суворова под Козлуджей.

Императрица назначила для ведения переговоров с турками генерал-фельдмаршала Петра Румянцева. Полководец готовился взять хорошо укрепленную крепость Шумлу, в которой засел сам великий визирь Мухсан. Понимая обреченность своего положения, визирь послал к Румянцеву гонца с предложением о перемирии. Для переговоров он просил «прислать верную и знатную особу, дабы договариваться о мире». Как и бывало прежде, турецкий сановник питал надежду протянуть время, чтобы собраться с силами, а там, глядишь, «Аллах поможет».

Румянцев не блистал дипломатическими способностями, но замыслы визиря разгадал сразу. Благо давно испытал на себе хитростные уловки турецких сановников. Ответ его был краток и вошел в историю.

«О конгрессе, а еще менее о перемирии я не могу и не хочу слышать. Ваше сиятельство знает нашу последнюю волю: если хотите мириться, пришлите полномочных, чтобы заключить, а не трактовать главнейшие артикулы, о коих уж столь много толковано было. Доколе сии главнейшие артикулы не утверждены будут, действия оружия никак не престанут».

Румянцев был прекрасно осведомлен, что его давний приятель молодых лет, Алексей Обресков, не один месяц ведет переговоры с турецкими дипломатами и им уже подготовлен вчерне текст мирного договора.

5 июля в ставку Румянцева, размещавшуюся подле деревни Кючук-Кайнарджи, прибыли послы великого визиря. Встретили их с подобающим почетом. Сопровождал турецких послов полковник Христофор Петер-сон, эскадрон карабинеров под командованием князя Кекуалова.

После церемонии представления Румянцев недвусмысленно предупредил:

— На сии переговоры я согласен с одним беспеременным условием, дабы закончить все процедуры подписанием мирного трактата к десятому числу.

Румянцев действовал напористо неспроста. Главный козырь — готовность к немедленному взятию Шумлы. Но не менее важным полководец считал подписание акта именно в этот день, смыть позор Прутского договора, заключенного Петром столетие с лишком тому назад, 10 июля 1712 года.

Все получилось, как и задумал Румянцев. Договор подписали 10 июля, и здесь же трактат ратифицировал великий визирь. Салютом в 101 залп приветствовали в русском лагере окончание переговоров.

На следующий день Румянцев рапортовал Екатерине II: «От самого войны начала, предводя оружие мне вверенное против неприятеля, имел счастие силою оного одержать и мир ныне».

Весть о подписании мирного договора доставил в столицу сын фельдмаршала Михаил, и он же отвез реляцию о виктории в Ораниенбаум, где находилась императрица. Своеобразно описала получение известий о мире Екатерина II в письме Григорию Орлову: «Вчерашний день здесь у меня ужинал весь дипломатический корпус. Любо было смотреть, какие были рожи У друзей и не друзей».

По-иному откликнулись в Стамбуле. Удрученный султан несколько дней скрывал от подданных и иноземных послов весть и содержание подписанного договора. Подписантов ждала участь по неписаным обычаям Востока. Великий визирь Мухсан-заде * скоропостижно» скончался через несколько дней, министр иностранных дел, рейс-эфенди, опасаясь за жизнь, предпочел не возвращаться в столицу, муфтий, одобривший своей фитой подписание мира в Кючук-Кайнарджи, поплатился своим постом…

Почему же так неоднозначно восприняли весть о мире в Петербурге и Стамбуле? Россия выиграла по всем пунктам, Османская Порта нехотя пригнулась…

Россия окончательно и навсегда утвердилась на берегах Черноморья. Керчь, Еникале, Кинбурн, побережье от Перекопа до устья Южного Буга отныне возвратились к России. Крым совершенно отпал от Османской Порты. Теперь на деле Россия вольна была опекать крымского хана, а правители в Бахчисарае, хочешь не хочешь, вынуждены были оглядываться на Петербург. Трактат предоставил России совершенно новые права в акватории Черного моря, по крайней мере для мирных целей.

«Для выгодности и пользы обеих империй, — гласила статья II Трактата, — имеет быть вольное и беспрепятственное плавание купеческим кораблям, принадлежащим двум контрактующим державам, во всех морях, их земли омывающих, и Блистательная Порта позволяет таковым точно купеческим российским кораблям, каковы другие государства в торгах в ее гаванях и везде употребляют проход из Черного моря в Белое — Средиземное, а из Белого в Черное, так и приставать ко всем гаваням и пристаням на берегах морей и проездах или каналах, оные моря соединяющих, находящимся». Русские купцы получили те же права, что и купцы Англии и Франции, в «наибольшей дружбе с нею пребывающие: привозить и отвозить всякие товары и приставать ко всем пристаням и гаваням, как на Черном, так и на других морях лежащим, включительно и Константинопольские».

Отныне Россия наделялась правами Франции и Англии, «сих двух наций и прочих, якобы слово до слова здесь внесены были должны служить во всем и для всего правило, как для коммерции, так и для купцов российских…» Купеческие суда теперь могли иметь, подобно Англии и Франции, 4-6 легких пушек для защиты от пиратов, а также конвой военных кораблей.

* * *

Внимательно вчитывалась в текст Договора с Пор-той императрица. Наступали сроки его ратификации. Теперь к России прирастало немало новых земель в Причерноморье, Азовском краю. Почва там должна быть плодородная, но незаселенные, безлюдные места, пустоши одни. Десяток лет тому назад, едва воцарившись на троне российском, она первым делом позаботилась о своих соплеменниках. Не хватало там крестьянам, свободным от кабалы, землицы. Едва сводили концы с концами. За пятнадцать лет постигла Екатерина Алексеевна, бывшая захудалая немецкая принцесса, как просто, без натуги, черпают из российской казны деньги власть имущие. В декабре 1762 года вышел манифест, позволявший всем иноземцам, «кроме жидов, выходить и селиться в России». Следом появился указ, которым всем переселяющимся в Россию разрешалось «строить и содержать по их законам церкви в тех местах, где они селиться пожелают». Иноземцам, которые «переселялись на постоянное житье и вступали в подданство Российской державы», положены «вспоможение и денежная ссуда». Более того, выбирали себе внутреннее самоуправление, освобождались от налогов, рекрутской повинности, получали кредиты на обзаведение, наделялись большими земельными угодьями. На это дело пошло из казны девять миллионов рублей, треть бюджета державы. Позаботилась императрица, добродетельность проявила о своих земляках-немцах, хотя и бывших, но единоверцах. А русский мужик еще не дорос до европейца. Покуда пускай в крепости у своего помещика помыкается, терпелив русский характер. Но для острастки издала указ — запретить холопам подавать жалобы на своего господина… За минувшие годы немцы-переселенцы осели в Саратовской губернии, создали там более ста колоний,.живут припеваючи, боготворят императрицу, сама сие почувствовала, путешествуя по Волге. Просили помочь с вывозом пшеницы на продажу…

Пришел с докладом граф Чернышев:

— Ваше величество, Алексей Наумыч доносит, три корабля «новоманерных» в Балаклаве изъедены сплошь червями, в море не выйдут, утонут. Распорядился снять с них все пушки, годное к употреблению снаряжение, рангоут, переправить все сие в Таганрог. Просит дозволения изломать те корабли. Годную древесину употребить в дело и на дрова. Не оставлять же татарам сей подарок.

— Отпиши Алексею Наумычу мое согласие. Императрица позвонила в колокольчик. В дверях появился статс-секретарь Козьмин.

— Подай-ка мне, Сергей Матвеич, последние депеши графа Алексея Орлова.

Козьмин взял с ломберного столика, не глядя, зеленую сафьяновую папку, раскрыл ее и, положив перед императрицей, поклонился и вышел.

Перебрав бумаги, Екатерина взяла одну из них.

— Граф Алексей Орлов в который раз мне пишет, что на островах Архипелага немало греков православных просятся к нам, в Россию. Нынче по договору на Азовском берегу, подле Керчи и Еникале, да и в Киевской губернии появились пустоши. Надобно их заселять людьми. Как раз греки и подойдут, они к жаре привычные. Отпиши Елманову мое повеление снарядить два фрегата, доброхотов греческих подобрать да и отправить с семьями в Керчь. А там пускай Алексей Наумыч распорядится с губернатором азовским, где их лучше обустроить.

— Ваше величество, в Трактате с турками прописано, что военным судам из Средиземного моря входить в Дарданеллы запрещено.

Императрица лукаво прищурила карие глаза, улыбаясь краешками губ.

— Ведаю о том, Иван Григорьевич. Вели на тех фрегатах купеческие флаги поднять. Испытаем дальнейшие помыслы султанские…

* * *

После Чесменской виктории адмирал Григорий Спи-ридов был озабочен мыслью, где и как обустроить подчиненную ему эскадру. Продолжалась война с Турцией. Корабли должны иметь удобную для стоянки и обороны бухту. Обошел все подходящие острова Архипелага и остановил свой выбор на гавани порта Ауза, на острове Парос. Свое мнение он изложил графу Алексею Орлову. «Сие место порт Ауза с островом своим Паросом столь важно и нужно, что я признаваю лучше всех в Архипелаге островов, где есть порты, и всех лучший залив, где есть рейды, потому нигде так укрепиться и малою силою обороняться нельзя, как в порте Аузе».

Спиридов уже не командовал Средиземноморской эскадрой. Размолвки с графом Орловым порядком надоели, и он подал в отставку, когда ему перевалило за шестьдесят. Перед заключением мира адмирал сдал Должность вице-адмиралу Елманову. Он-то и получил распоряжение графа Орлова отобрать из жителей Архипелага желающих навсегда переселиться в Россию. Для перевозки Елманов назначил два фрегата, «Архипелаг» под командой капитан-лейтенанта Мельникова и «Почтальон» во главе с командиром, капитан-лейтенантом Бухариным. В марте 1775 года они отправились к Дарданеллам, подняв на кормовом флагштоке купеческие, трехцветные, российские флаги.

Так совпало, что в эти дни турки, долго тянувшие волокиту, наконец-то ратифицировали Кючук-Кай-нарджийский договор. Временный поверенный в делах России полковник Христофор Петерсон и великий визирь Дервиш Мухаммед-паша произвели в Константинополе размен ратификационными грамотами. Приход в бухту Золотой Рог двух российских фрегатов не вызвал особых возражений со стороны рейс-эфенди и визиря Мухаммед-паши. Сказалось, видимо, их недавнее вступление в должности, а также неурядицы Порты с Австрией и недовольство в народе проигранной войной.

В середине мая «Архипелаг» и «Почтальон» отдали якоря на Керченском рейде. Сенявин рапортовал в Адмиралтейств-коллегию кратко — «Архипелаг» и «Почтальон» прибыли в Керчь благополучно мая 18-го сего года». Только что флагман Азовской флотилии получил радостную весть из Петербурга, его произвели в полные адмиралы.

Появление в Черном море двух фрегатов, построенных на верфях Петербурга, еще больше подбодрило адмирала. Наконец-то под его командой стали в строй полноценные морские боевые корабли, а не приспособленные, сооруженные на реках суда.

И теперь в мирные будни у флагмана хватало забот. Приводили в порядок пообветшавший за время войны корабельный состав. Меняли обшивку днищ, обновляли такелаж и рангоут, принимали рекрутов на последние корабли, поступившие с донских верфей. На рейдах Керчи, Еникале, Таганрога реяли вымпела 32 боевых кораблей, в постройке которых была и его немалая заслуга. По распоряжению Адмиралтейств-коллегий он отправился к устью Днепра. Наступали новые времена, Россия обосновывалась на Черном море. Для обороны морских рубежей державе необходим флот, по крайней мере равный противостоящему сопернику. Флот состоит из кораблей, для постройки которых на Черном море не было ни одной верфи. Сенявину и предстояло подыскать место, где возможно сооружение кораблей. В молодые годы адмирал сражался в этих местах с турками в составе Днепровской флотилии. Неподалеку от урочища Глубокая пристань он и рекомендовал создать верфи. Минуют годы, и здесь появится город корабелов, Херсон…

В Керчи адмирала ждало указание отправить часть офицеров на Балтику. Адмирал считал своим долгом напутствовать каждого из них.

Федору Ушакову перед отъездом сказал:

— Откровенно, доволен тобой, распознал, что в тебе истинно морская жилка трепещет. Рад, что ты закалку здесь получил по всем статьям. Мыслишь неординарно. Сие к добру. Не цепляешься за букву, яко слепец за стену, как говаривал наш создатель, Великий Петр.

Ушаков смущенно переступал с ноги на ногу, но по лицу было видно его радужное настроение.

— Не забывай сии места, где отплавал пяток кампаний, авось тебе сызнова в этих краях служить Отечеству выпадет…

В Санкт-Петербургской корабельной команде, куда по предписанию прибыли азовцы, царила непривычная для их слуха сонная тишина. В канцелярии разомлевший от летнего зноя унтер-офицер полистал в папке бумаги и объявил:

— По высочайшему повелению вам предоставлен домовой отпуск. Жалованье велено вам выдать вперед, затри месяца…

Кто-то из офицеров оставался в столице, не каждому по карману дальняя дорога, большие путевые расходы. Другим, из разорившихся однодворцев, и ехать было некуда, они лишь номинально принадлежали к дворянскому сословию. Ушаковы жили скромно, но достойно. В трех деревеньках за ними значилось два десятка душ, помогали родственники из Рыбинска. Ехал Федор на перекладных, экономил в дороге, дома ждал встречи с отцом и матерью, сестрой и братом.

Первые дни отсыпался вдосталь на сеновале, первых петухов не слышал, спал крепко, не будил его и собачий лай. В полдень отправлялся к Волге, купался. Лето хоть и было на исходе, но стояла несносная жара.

Дома его всегда ожидали, обедать не садились. Ждали новых рассказов о далеких, незнакомых краях.

— Дон-то, каков он? — не один раз переспрашивал отец.

Приходилось начинать сызнова, повторяясь.

— Не чета Волге, тятенька. Тишком переливается. Заводи да запруды по всему руслу. Мелководен, берега камышом проросли, а в устье сплошь. Хопер-то, приток Дона, побойчее.

Каждый раз Федор припоминал новые случаи из своей службы. Четыре навигации сновал по Дону, вверх-вниз от Воронежа до устья. Хватало событий и о перипетиях морской службы вспомнить.

— Плаванье-то по речке не чета морскому, — заметил отец.

Федор довольно ухмылялся. Отец начинал проникаться его жизненной потребностью.

— Сие верно, тятенька. Земная твердь на речке-то под рукой, хотя и там водица шутковать не дозволяет, держи ухо востро, особливо на поворотах да на перекатах.

В этом месте сын обычно держал паузу, поглядывая на притихших домовых.

— На море-то не то каждый день, каждый час все вновь. То и дело леди перемен, поглядывай на все четыре стороны. То ли ветер переменится, то ли шквал с бурей налетит. Особливо в Северных морях. А то волна, не чета домовине нашей, подхватит и в бездну швырнет. Иногда Федор подтрунивал над пехотой.

— Што у них забот? Шагистика каждодневно да чучело штыком колоть. Другое дело на море. Неприятель каждый час объявиться может. Жди каверзы какой, разгадай его замыслы, перехитри. А погода-то тебя не спрашивает, крутит судно туда-сюда. Отец обижался.

— Сие ты оставь. Куда вы, морские, без пехоты денетесь? Без того же штыка да без пушки полковой? Прибиться вам все одно к бережку рано или поздно понадобится. А оного прежде у супротивника штурмом пехоте отвоевать надобно. Как-то отец спросил:

—   Погляжу, ты службой доволен? Не ровен час, возмечтаешь в полковники пробиться?

—   Каждому смертному в жизни место Бог определяет. Сие начертание познать надобно. Дабы под силу было, к намеченной цели следовать. Отец удивленно слушал, топырил губы.

— Не твои мысли-то. Чужие, больно мудреные. Сын не отрицал.

— Сие верно подметил. Оные мудрости Персии сказывал, муж древний. О том нам корпусной учитель Курганов Николай Гаврилович частенько пересказывал.

Нет-нет да в мужской разговор вмешивалась мать:

—   Ты-то, Феденька, подумываешь семейством обзаводиться?

—   Мне, маменька, все недосуг, — отшучивался Федор. — Экипаж на судне мне вверенном моя обитель. Там отраду нахожу для души.

—   Ох, не то молвишь, сыночек, — сокрушалась мать. — Не все тебе с мужиками знаться. Душу-то открыть да заботы служебные, где не позабыть, как с пригожей девицей. Да и без деток-то скука на свете.

— Не вижу проку, маменька, от девок. Насмотрелся на них в столице, да в Кронштадте, да в иноземных местах. Одна канитель с морокой, а толку мало. К тому же и сослуживцы мои не всяк на бережок бегом бежит. А который с кислым видом возвертается.

В такие пересуды обычно вмешивался отец, косо поглядывая на жену:

— А ты, матушка, не понукай сынка. Сам определит со временем, што к чему. Наиглавное для него — Отечеству долг сполна отдать. Примером тому дед наш преславный, — отец крестился, повернув голову к иконе, висевшей под подволоком, в красном углу, — Игнатий, верно служил анпиратору нашему Великому Петру в лейб-гвардии. Да и мы, преображенцы, лицом в грязь николе не ударяли, за веру нашу и Отечество кровушки пролили немало…

Погожими вечерами Федор брал в руки флейту, усаживался на высоком откосе у Волги.

Неподалеку обычно паслось стадо овец. Заслышав знакомые звуки, вожак, баран, переставал щипать траву, медленно переступая передними копытами, поворачивал увитую рогами морду в сторону доносившихся звуков. Помедлив, будто размышляя, нехотя двигался к берегу. Пастушку не приходилось подгонять отставших овец, они покорно тянулись вслед за бараном. Засунув рожок за пазуху, пастушок мостился рядом с Федором, слушал незнакомые мелодии, пока солнце не касалось горизонта…

* * *

Возвратившись в столицу, Ушаков перезимовал в казарме Корабельной команды, неподалеку от Галерной гавани. Там обычно ожидали своего назначения на корабли офицеры, находившиеся за штатом.

В долгие зимние вечера, кутаясь в шинель, недавно произведенный в капитан-лейтенанты Федор Ушаков в который раз перечитывал переведенный с французского директором Морского корпуса, вице-адмиралом Иваном Голенищевым-Кутузовым, трактат Поля Госта. Книжица, с которой Федор был знаком еще будучи гардемарином, называлась длинно: «Искусство военных флотов, или Сочинение о морских еволюциях, содержащее в себе полезные правила для флагманов, капитанов и офицеров».

Не раз вчитываясь в рассуждения маститого французского моряка, Ушаков мысленно старался воспроизвести манеры противостоящих друг другу флотов. Некоторые постулаты Госта вызывали раньше сомнения, а после подробных известий о разгроме Спиридо-вым турок в Хиосском бою, его решительной атаке флагмана превосходящего по силам противника вызывали несогласие с французским морским авторитетом. Один из основных тезисов Госта провозглашал: «Два равных флота могут принудить один другого к бою». Сразу возникало немало вопросов. «А ежели силы малые? Значит, ретирада? А как же Кинсберген, Сенявин в последней схватке с турками? Малым числом одерживали верх над неприятелем». Более того, Гост утверждал: «Не вижу я опасности от неприятеля, который хотел бы линию нашу прорезать; да я и не думаю, чтобы сие действие когда-нибудь учинено было». Получалось, что линейная тактика боя Госта является незыблемым каноном для флагманов. Невольно приходили на ум действия адмирала Спиридова при Хиосе. Стремительность атаки и неординарные решения флагмана авангарда принесли победу…

Коротки зимние деньки в Петербурге, мелькают будто столбы верстовые, не уследишь за счетом. Чем ближе весна, тем чаще теснили грудь, согревали душу приятным теплом воспоминания о минувших пяти кампаниях на Дону, в Таганроге, у берегов Крыма. Наяву ощущал соучастие и прямую сопричастность к спешному исходу борьбы с турками на море. «Не будь Азовской флотилии, — размышлял Ушаков, — неизвестно, каков бы был исход схватки». Отражать же атаки русских моряков с двух сторон, из Средиземноморья и Керчь-Еникале, оказалось туркам не под силу. Теперь пушки смолкли. Какими нехожеными фарватерами поплывет новоиспеченный капитан-лейтенат Федор Ушаков?

Глава IV

В МОРЕ МЕДИТЕРАНСКОЕ — СРЕДИЗЕМНОЕ

За день до весеннего солнцестояния Екатерина II подписала манифест в связи с разменом ратификационными грамотами Кючук-Кайнарджийского мира. Манифест возвестил «для всерадостного торжествования мира с Оттоманской Портой по всей Российской империи был назначен десятый день июля месяца 1775 года».

Празднование должно было состояться в первопрестольной белокаменной Москве. К торжеству готовились долго и тщательно, предусматривая пышность и помпезность каждого события. Они должны были стереть из памяти московского люда недавние зрелища, когда 10 января на Лобном месте покатилась с плахи голова мужицкого царя Емельки Пугачева и его четырех товарищей…

Лейб-гвардия готовилась маршировать в древнюю столицу на праздники, а пехотные, заурядные полки, отдохнув и оправившись после битвы с турками, ожидали тепла. Когда весеннее солнышко подсушит землю, приступят армейцы к обычным рутинным занятиям в мирное время. Минувшая война еще более возвысила авторитет генерал-фельдмаршала Петра Румянцева. На армейском поприще засветилась звезда Александра Суворова.

Праздничные торжества в Москве тянулись две недели и устроены были с невиданным размахом. Московский люд, падкий на дармовое, поили, кормили и увеселяли, будто задумали утопить в хмельном, загульном угаре воспоминания о шести тяжких военных годинах. На площади и улицы выкатывали бочонки с вином и водкой, на вертелах, над кострами переворачивались дымящиеся туши быков, кричали на каждом углу сбитенщики, зазывали торговцы разнообразной снедью.

Граф Петр Шереметев удостоился чести принимать императрицу в своем загородном имении Кусково. На устроенный им с баснословной роскошью маскарад съехалась вся именитая Москва. От Таганского холма до Кусково Старая рязанская дорога освещалась иллюминацией, повсюду горели масляные фонари.

Каждый вечер по улицам, среди пьющего и вопящего народа, в дворцовой карете разъезжал наконец-то основательно «вошедший в случай с императрицей» генерал-адъютант Григорий Потемкин. Развалясь на сиденье, он горстями бросал в толпу серебряные и медные монеты.

Вечерами же небо расцвечивалось фейерверками. На Ходынке Михаил Казаков соорудил огромную ярмарку, где нескончаемо гудели толпы обывателей. Впечатляли москвичей и грандиозные представления на Москве-реке. Сражались военные корабли, палили пушки, по речной глади раскатывалось громкое «ура!», ниспадали алые турецкие флаги с белым полумесяцем. Над ними на флагштоках взвивался Андреевский стяг…

В декабре в Пречистенском дворце состоялась церемония «отпуска» на родину турецкого посла Абдул-Керима. Теперь Григорий Потемкин, уже вице-президент Военной коллегии, в единственном числе стоял рядом с троном императрицы…

Речь посла была многословной.

— Нынешний глава престола султанской столицы, освятитель короны великолепного престола, государь двух земель и морей, хранитель двух священных храмов, светлейший и величайший государь, достоинством царь царей, прибежище света, султан Абдул-Хамид, сын султана Ахмеда, просит позволения его послу удалиться из пределов Российской империи.

В ответном слове императрицы, которое зачитал вице-канцлер Остерман, она обязывалась «утверждать счастливо восстановленное между империями тесное согласие на основании священных обязательств блаженного мира».

Возвратившись в Петербург, на Масленицу, Екатерина одним из первых принимала в своих апартаментах графа Чернышева.

— В ваше отсутствие, ваше величество, депеша получена от Сенявина. Три фрегата прибыли в Керчь из Аузы с колонистами. Успели-таки до заморозков проскочить. Видимо, в Константинополе их не задерживали. Не стоит ли испробовать проливами фрегаты военные отправить?

Екатерина приподняла брови, с легкой улыбкой бросила взгляд на Чернышева:

— Весть ты, Иван Григорьевич, принес добрую от Алексей Наумыча. А по части фрегатов не думаю, что турки настолько глупы. Для них каждый военный корабль в Черном море ножик острый. Сама удивляюсь, коим образом они пустили через проливы фрегаты с поселенцами.

Чернышев, с присущей ему изысканностью, согласился:

— Ваше величество сие верно заметили.

— Тут, Иван Григорьевич, другое дело я надумала, — продолжала Екатерина, вспомнив о чем-то. — Давеча мне Никита Иванович поведал новости из Константинополя и, между прочим, сообщил, что там купецкие люди наши объявились. Желают основать у турок товарищество для торговли с Левантом и далее с Италианскими местами.

Императрица на минуту остановилась, словно собираясь с мыслями.

— На моей памяти, как-то от азовского губернатора были сведения о тех же прошениях купца Сиднева. Торговля, сам ведаешь, для державы дело прибыльное, одначе у тех купцов товар не на чем возить. Помочь им надобно судами морскими.

Чернышев виновато улыбнулся:

— У нас, ваше величество, на Черном море ни единого судна не числится купецкого. Военных фрегатов, кроме пришлых из Архипелага, и в помине нет, сооруженных по конструкции корабельного морского строения, кроме «новоманерных», азовских. Те к морю не

пригодны.

Излагая свое мнение, Чернышев с досадой подумал: «Вновь канцлер государыне новости объявляет, а мне о том ни слова».

Маска добродушия постепенно исчезала с лица Екатерины. Не любила она прерывать задуманное на полпути. Пухлые губы ее сомкнулись жесткой полоской, теряя обычную привлекательность.

—    Как же нам быть, что предложишь?

—    Возможно, ваше величество, сподобить на сии цели военные фрегаты.

—    Коим образом?

—    Пушки убрать, станки для оных тоже. Порты орудийные закрыть и досками обшить. Флаги российские, купецкие поднять, и вся недолга.

Краешки губ императрицы приподнялись в улыбке.

— В самом деле ты недурно придумал.

— Токмо, ваше величество, фрегаты у нас старческие…

Екатерина поморщилась. Видимо, это слово ей пришлось не по вкусу.

Заметив недовольную мину, Чернышев поправился:

—    Имею в виду обветшали, ваше величество. Последние годы все, что со стапелей спускалось, в Архипелаг отсылали. А там штормы да всякая морская тварь корпуса точит. Но сколь потребно, четыре-пяток сыщем исправных. Дорога-то дальняя.

—    Ну ты поразмысли, Иван Григорьевич, на коллегии когда решите, указ мне доложишь. Сие безотлагательно предпринять надобно.

В Адмиралтейств-коллегий перебирали все суда в Кронштадте и Ревеле, потом посылали инженеров с верфей определить их состояние, посылая депеши командирам портов. Остановились на фрегатах «Северный Орел», «Павел», «Наталия», «Григорий». Потом вспомнили, что в Ливорно остались на зимовку два фрегата, «Святой Павел» и «Констанция». Решили включить в отряд дополнительно эти два фрегата. Командиром отряда определили капитана 2-го ранга Тимофея Козлянинова. Он же назначался и командиром «Северного Орла». Командиров фрегатов в Ливорно надо было менять.

Генерал-казначей Адмиралтейств-коллегий Алексей Сенявин предложил назначить командиром на «Святой Павел» капитан-лейтенанта Ушакова.

— Офицер исправный, дело знает основательно, не лежебока. За штатом в Корабельном экипаже состоит. Командующим «Констанции» рекомендую лейтенанта Ржевского. Тож офицер бывалый, ныне при мне генеральс-адъютантом состоит. Томится, в плаванье просится…

Возражений не было. Никто из адмиралтейцев, кроме Сенявина, последние четыре-пять кампаний в море не бывал и корабельный состав не знал.

После пасхальных праздников Чернышев докладывал императрице указ о снаряжении и отправке экспедиции.

Прежде чем подписать указ, Екатерина поинтересовалась:

— Козлянинову-то сие по плечу? Не он ли при Чесме отличился?

Чернышев иногда удивлялся памяти императрицы.

— Он самый, ваше величество. Места те знает отменно. Три кампании в Архипелаге отплавал.

Подписав указ, Екатерина спросила:

—   Когда отправятся в плаванье?

—   Не прежде чем середины июня, ваше величество. Ледоход нынче запаздывает. Переделок множество предстоит, других забот немало.

Чернышев собрался уходить, но Екатерина его остановила и кивком пригласила сесть в кресло. Взяв с соседнего ломберного столика сложенный серенький листок, с осьмушку величиной, помахала им, лукаво усмехаясь.

— Небось читывал, Иван Григорьевич, какие проказницы аглицкие? Ты-то должен знать о тех заморских шалостях более моего.

Не разжимая губ, граф растянул рот в улыбке.

Все последние дни петербургская публика на всех званных и случайных вечеринках только и занималась пересудами сообщения из Англии, помещенного в «Санкт-Петербургских Ведомостях» 23 апреля. Граф знал об этом событии еще раньше, так как выписывал газеты из Лондона. Он помнил его слово в слово. «Вчера кончился суд над герцогинею Кингстон. Она говорила в защищение себя речь, продолжавшуюся целый час, и по окончании оной была поражена обмороком. После того судьи разсуждали, следует ли освобождать ее от наложения клейма, так как от такого наказания освобождены духовные и благородные. Напоследок она удостоена сего преимущества, однако ж с тою оговоркою, что ежели она впредь то же самое преступление сделает, то право сие не послужит ей в защиту. После того лорд-канцлер объявил ей, что ей не будет учинено никакого телесного наказания, но что, как он думает, изобличение собственной совести заменит жестокость того наказания, и что она отныне будет называться графинею Бристольскою. В заключение лорд-канцлер переломил свой белый жезл в знак уничтожения брачного союза между мисс Елизаветою Чедлей17 и герцогом Кингстон».

Мысленно перебирая в памяти содержание заметки, граф незаметно переводил взгляд на императрицу. Ей давно уже за сорок, но она сохраняет прежнюю бодрость и привлекательность. Как всегда, зачесанные кверху каштановые, с темным отливом волосы открывают широкий и высокий лоб. Темные брови, венчавшие живые карие глаза, смотревшие в этот раз благожелательно на графа, украшали необычайно свежее лицо Екатерины.

«То-то тебя до сих пор влекут амурные страсти, — подумал Чернышев, — но надо же поразвлечь государыню».

— История Елизаветы Чедлей мне знакома досконально, хотя мне оная нисколько не симпатична.

Екатерина, не переставая улыбаться, взяла с ломберного столика вязанье. Не любила попусту сидеть без дела.

—    Сделай милость, Иван Григорьевич, поведай, что знаешь, кроме тебя меня некому потешить сими известиями.

—    В молодости сия девица, дочь полковника, состояла фрейлиною принцессы Валлийской. Весьма красивой и привлекательной наружности, флиртовала, ею увлекся герцог Гамильтон, якобы обещал жениться, но естественно сие не случилось.

Императрица, не прерывая занятия, то и дело вскидывала глаза на графа. Продолжая рассказ, зная характер императрицы, граф излагал события без деталей, по подробно, то, что он почерпнул из публикаций, дотошных до сенсаций, английских газет.

Очередной жертвой Елизаветы Чедлей оказался капитан Гарвей, младший брат графа Бристольского. Чары Елизаветы настолько завлекли, что он предложил ей свою руку и сердце. Родственники капитана категорически возражали, и капитан обвенчался с Чедлей тайным образом. Как часто бывает, вскоре выявилась противоположность характеров. Они часто ссорились, и жена укатила в путешествие по Европе. Всюду за молодой, красивой женщиной волочились мужчины. Даже король Фридрих II был очарован ею настолько, что впоследствии несколько лет переписывался с ней. Возвратившись в Англию, жена Гарвея продолжала увлекать мужчин, и вскоре ее прелести обольстили престарелого герцога Кингстона. Он сделал ей предложение. Герцог был несметно богат, но так как капитан Гарвей развода не давал, жена решилась на обман.

Вместе с приятельницей она наведалась в церковь, где венчалась с Гарвеем. Она попросила у нового, молодого пастора книгу регистрации, а ее подруга начала занимать пастора пустой болтовней. В это время Чедлей выдрала из книги лист с записью о регистрации ее брака с Гарвеем, и была такова… Вскоре герцог скончался, а Гарвей сделался графом Бристольским.

— Герцог завещал свое богатство супруге, — заканчивал свой рассказ Чернышев, — а родственники герцога судились с ней, но суд признал законное право дюкесы. Насколько мне известно, оная нынче слывет богатейшей женщиной в Англии.

При последних словах граф приподнялся, а Екатерина, протянув ему руку для поцелуя, отложила в сторону вязанье.

— Ну и потешил ты меня, Иван Григорьевич, развеял скуку.

Вставая, императрица, стараясь незаметно потянуться, спрятала улыбку.

— Не позабудь уведомить Никиту Ивановича о затеваемом вояже.

* * *

Обычно кто-нибудь из офицеров, проживавших в казарме Петербургской Корабельной команды, приносил в комнату свежие «Санкт-Петербургские Ведомости». Там тоже судачили о похождениях английской дюкесы.

—   Аи да проныра!

—   Водила за нос мужское сословие!

—   В России подобную красотку быстро раскусили бы!

—   Не скажи, и у нас простофилей меж нашего брата вдоволь!

Старшие возрастом и более рассудительные высказывались по-иному:

— Нашенские девицы к таким непристойностям не приучены!

Ушаков поначалу в споры не вступал, отмалчивался, но потом ответил.

Сослуживцы подшучивали, зная непростой характер своего товарища.

— От бабы обществу вред один. От них все беды, а то и зло. Касаемо дюкесы, в Библии сказано, сладострастная заживо умерла.

Офицеры смеялись:

—    Не будь баб, и ты бы на свет не появился.

Ушаков не смутился:

—    Сие иная стать. На то воля Божия…

— Погоди, тебя припрет, петухом закукарекаешь…

Все пересуды забывались на следующий день. Весеннее солнышко припекало все сильней. Капитан 2-го ранга Козлянинов подгонял командиров фрегатов, отправляющихся в поход.

— Орудья поживей со станков снимайте. В интрюм прячьте, замест балласта. Станки разбирайте. Пушки по три штуки на борт оставьте. Трюма чистите, драйте с песком. Товар принимать по описи.

С Ушаковым и Ржевским разговоо у Козлянинова был отдельный.

— Фрегаты вас в Ливорно дожидаются. Команды заменять будете полностью, всех служителей, матросов. Посему надлежит в Корабельной команде отобрать полный штат. Известно, здесь самые худые матросы. Отменных на эскадру в Кронштадт давно забрали.

Но и здесь посреди рекрутов отыскать надобно, кто поздоровей. Путь долгий, успеете вышколить.

Козлянинов ткнул пальцем в Ушакова:

— Ты, Федор Федорович, пойдешь со мной, на «Северном Орле». А ты, — он перевел взгляд на Ржевского, — на «Павле», у Скуратова. Экипажи свои настропалите. Служителям вахту нести исправно, для выучки. Адмиралтейств-коллегия предписала вояж сей пользовать для практики офицеров. Баклуши не бить. Море Средиземное познать наиполно. Глядишь, выпадет вновь с кем схватиться. Мы-то к Чесме добирались ощупью.

15 июня 1776 года отряд Козлянинова снялся с якорей и покинул Кронштадтский рейд. Следующее рандеву было назначено на первой стоянке в Копенгагене.

* * *

После замирения Порта не спешила очистить Крым от своих янычар. Под видом всякого торгового люда оставляла их в татарских селениях, надеясь там удержаться надолго.

Русский посол в Константинополе, князь Николай Репнин, каждую неделю навещал рейс-эфенди, настоятельно требовал «немедленно и без изъятия выехать из всей Крымской области всем оставшимся там турецким военным людям». Репнин не хотел оставлять эту обузу своему преемнику. Канцлер, Никита Иванович Панин, тоже не оставлял посла в покое. «По приближающемуся Вашему скорому из Царьграда, — сообщал он, — обратному в отечество отъезду мы за нужно признали, что по постановлению 5-го артикула последнего вечно мирного трактата министр наш второго ранга, при Вас еще при Порте Оттоманской себя аккредитовав, прямо в дела вступить мог, к чему мы назначили бывшего доныне в Швеции резидентом нашего статского советника Александра Стахиева, в характере чрезвычайного посланника и полномочного министра. Который для наибольшего в пути поспешания в переезд свой чрез турецкие владения сказывать будет принадлежащим к Вашему посольству».

Стахиев появился в турецкой столице в те дни, когда из далекого Петербурга прибыл кабинет-курьер. События такого рода случались нечасто. И тогда размеренная прежде жизнь посольства нарушалась. Все его обитатели, от посла до последнего служащего, задерживались на службе дольше обычного. В довольно жаркий августовский день, в Буюкдере, престижном пригороде турецкой столицы, где располагался загородный посольский дом, царило необычное оживление. Срочно снимали копии с отправляемых в коллегию документов, шифровали секретные депеши, наводили различные справки. Посланник Александр Стахиев долго совещался с советником, греком-фанариотом, Александром Пинием. Пиний лучше всех в посольстве знал обстановку в Константинополе. Выходец из Фана-ры, квартала, где располагался греческий патриарх, Пиний три десятка лет верно служил интересам России. Вместе с ним Стахиев обсуждал, как лучше исполнить только что полученный из Петербурга высочайший рескрипт, который гласил: «Для учинения на деле начала и опыта беспосредственной торговли вИталию и турецкие области, признали мы за нужно отправить туда несколько судов с товарами, из коих четыре уже пошли в путь оный из Кронштадта, а два приказано от нас снарядить и нагрузить в Ливорне из оставшихся там судов нашего флота. В числе сих фрегатов пять снаряжены в образе и виде прямо купеческих судов, а шестой оставлен один в настоящей своей военной форме для прикрытия оных на походе от африканских морских разбойников».

— Для успешного исполнения надобно отрядить под видом консула служителя нашего, — посоветовал Пиний. — А самое подходящее послать драгомана нашего, Лошкарева Сергея Лазаревича, к Дарданеллам. Там он встретит сии суда и к нам сноситься будет.

Зачитав Лошкареву высочайший рескрипт, Стахиев объявил драгоману-переводчику, что он будет исполнять обязанности консула у входа в Дарданеллы.

Слушая Стахиева, Лошкарев в глубине души возмущался. «Сколь долго тяну здесь лямку драгомана, а всепо службе не удосуживаются повысить чином».

—   Ваше превосходительство, дело сие вновь для меня и не столь простое…

—   Да, весьма, но надобно постараться. Вы, Сергей Лазаревич, не раз бывали в Дарданеллах, насколько я успел узнать. Кроме вас, никто не справится.

—   Быть может, и так, но турецкие начальники привыкли трактовать с людьми рангом повыше моего.

—   Сергей Лазаревич, — понимающе произнес посланник, — вы же разумеете, что не в моей власти чины присваивать. Что я могу сделать, так это представить к очередному чину в коллегию. Но я вас вполне понимаю. Потому поедете к Дарданеллам в качестве вице-консула. Получите тысячу левков, на первые расходы, заведете книгу шнуровую для всех записей, в помощь возьмите нашего студента Ивана Равича для разных посылок. Надеюсь получить от вас доказательства вашей преданности и усердия. Поезжайте с Богом.

Перед отъездом посланник передал Лошкареву письмо для Козлянинова.

«Милостивый государь мой, Тимофей Гаврилович! Податель сего, находящийся при мне переводчик Сергей Лазаревич Лошкарев, посылается в Дарданеллы навстречу к вашему высокоблагородию и для провожания Вашего с всея Вашею свитою оттуда сюда, почему прошу удостоить его по своей полной доверенности. Опасаюсь, чтобы в Дарданеллах не воспоследствовало затруднений в пропуске сюда Вашего собственного военного фрегата, я с достаточным наставлением поручил ему об отвращении того всячески стараться».

Прибыв на место, исполнительный драгоман — вице-консул уведомляет посланника. «12 сентября благополучно прибыли в Дарданеллы. А на другой день был я на визите у здешних начальников, которые приняли меня весьма дружески. А здешний диздарь, т.е. комендант крепости, не очень уверился, что я прибыл на место консула, и говорит, что я конечно имею какую-либо другую комиссию, однако он как зная меня и в некоторых комиссиях уже опробовал меня, то и теперь уверен, что сей мой приезд ему ничем не подозрителен; тогда я ему отвечал, что окромя сего приезжал сюда два раза и по отъезде моего от двора их никакого нарекания не имели. А приехал только для единого порядку в проезде судов и купцов, за неимением здесь нашего консула».

Прочитав донесение Лошкарева, посланник несколько успокоился, но тут же пришла новая депеша от графа Панина, с пометой: «Апробавано ее императорским величеством 12 сентября 1766 года». Панин сообщал, отправленные суда находятся, по-видимому, на подходе к Средиземному морю. Но подчеркивал главную мысль, что необходимо принять все меры для пропуска судов через проливы. «Сие мое примечание, — излагал главное Панин, — имеет служить единственно к показанию Вам, что не в нашей уже воле остановить явление сих судов в Константинополе… Но в теперешнем вопросе весьма удалены мы от того, чтоб потворствовать прихотливым затеям министерства турецкого… Другим пособием представляется здесь ясное и откровенное изъяснение самого дела министерству турецкому, которое и поручает Вам государыня императрица учинить в дружелюбных, но тем не меньших твердых и точных выражениях».

Заканчивался первый осенний месяц, а Козлянинов и его подопечные не появлялись. Лошкарев нанял барку у местных рыбаков, отправил Ивана Равича к острову Тенедос.

— Сие место самое удобное для стоянки судов перед входом в Дарданеллы. Дожидайся там наших фрегатов. Передашь мое письмо их старшему, флота российского капитану Козлянинову.

Отправив Равича, Лошкарев разослал в ближайшие бухты и гавани своих людей, узнать у капитанов прибывающих туда иностранных судов, не встречали ли они на своем пути русские фрегаты. Нет, не попадались, отвечали все капитаны…

* * *

Наступила пора затяжных осенних штормов, в Ливорно уже готовились к переходу в Дарданеллы два первых фрегата, «Григорий» и «Наталия». Козлянинов решил отправить их, не дожидаясь остальных трех. На «Павле» обнаружилась течь. «Констанция» и «Святой Павел» только-только заканчивали переоборудование. Предстояла погрузка товаров, дело канительное. Козлянинов собрал всех командиров фрегатов, объявил регламент плавания, для всех обязательный:

« — Следуя из Ливорно быть всем неразлучно;

—   ни в какие порты без крайней нужды не заходить;

—   при разлучении за туманами, штормами и прочая быть в местах рандеву, мною указанным;

—   для салютаций и почестей морских поступать по правилам купецких кораблей;

—   купецких кораблей всех народов ни под каким видом не останавливать;

—   с морскими разбойниками в стычки не ввязываться;

—   в случае нужды в порты Средиземного моря христианских держав вы можете заходить без опаски, кроме французских, гишпанских и неаполитанских…

—   намерение сей экспедиции сверх перевоза товаров состоит в практике молодых офицеров, также и нижних служителей…

—   настоящая потребность в штурманах требует, чтоб за ними прилежнее наблюдали — брать обсервации, амплитуду и высоту солнца, исправление и высоту глаза, мест ширину и склонение компаса;

—   будучи в иностранных портах, служителей содержать во всяком порядке, чистоте и совершенной воинской дисциплине и крепко смотреть за ними, чтоб ни малейших непристойных поступков и побегов не чинили».

Зачитав скороговоркой основные пункты наставления, Козлянинов еще раз напомнил командирам:

— Сие все блюсти неукоснительно. Подробную инструкцию получите в свои канцелярии.

Первыми покинули рейд Ливорно фрегаты «Григорий» и «Наталия». Почти два месяца трепали их штормы, встречный ветер неделями заставлял лавировать. Иногда за сутки продвигались по курсу на две-три мили.

В первых числах декабря оба фрегата начали разгрузку товаров у причалов Константинополя.

29 декабря отдал якорь у острова Тенедос «Северный Орел». Из Ливорно Козлянинов повел остальные три фрегата к Мессинскому проливу. Пока не обогнули Апеннины, фрегаты держали строй. На траверзе Ионических островов ночью заштормило, поднялся ураганный встречный ветер, корабли раскидало в разные стороны. На первом рандеву, в Архипелаге, выяснилось, что все фрегаты потекли. Особенно пострадал «Павел». Козлянинов распорядился идти каждому по готовности, самостоятельно.

Спустя три недели после прихода «Северного орла» подоспели один за другим «Святой Павел» и «Констанция». Последним в Константинополе в начале февраля ошвартовался у причалов «Павел».

С появлением в Константинополе первых фрегатов Стахиев начал зондировать настроение турецких властей. Министр иностранных дел султана, рейс-эфенди, вначале уклонялся от прямого ответа, ссылался на необходимость согласования с капудан-пашой и таможенниками.

Пока «Григорий» и «Наталия» разгружались, из Петербурга пришла депеша: «Отдать отправленные на оных товары находящимся там комиссионерам и корреспондентам нашего придворного банкира барона Фредерикса, а по сдаче оных и по приемке в обратный путь грузов своих… отправить их обратно через Константинопольский пролив, яко суда нагруженные таможенными товарами прямо в Керченскую гавань. А за важную услугу от вас сочтем мы, когда предуспеете вы и прикрывающему военному фрегату исходатайствовать от Порты свободу пройти Константинопольским каналом в Черное море под равным предлогом конвоирования пришедших с ним торговых судов».

Читая депешу, посланник тяжко вздыхал: «Дай-то Бог суда с товарами пропустили бы нечестивцы».

Как раз в эти дни в Стамбуле сменилась власть, новым верховным визирем стал Мехмед-паша. Стахиев задумал произвести впечатление на склонных к пышным церемониям турок. Он попросил командиров фрегатов облачиться в парадные мундиры и сопровождать его к визирю.

— И прикажите вывести свои фрегаты в гавань при построении всех экипажей, дабы явить визирю ошеломление, — попросил Стахиев офицеров.

Получилось довольно неожиданно для турок, о чем сообщалось в записке, посланной в Петербург: «…с какою церемониею ее императорского величества чрезвычайный и полномочный министр Стахиев сделал свое первое посещение новому Верховному визирю — Посланник как из Перы в Царьград, так и обратно в Перу переправлялся в своей четырнадцативесельной барке, предваряем восемью шлюпками находящихся здесь четырех фрегатов российских, по четыре в ряд, а за ними следовали пять наемных турецких лодок. При мимошествии фрегатов матросы стоя там на реях кричали «Ура!».

Однако хотя картина получилась и впечатляющая, турки упорствовали и не соглашались пропускать фрегаты под купеческими флагами.

Рейс-эфенди ссылался на возражения капудан-паши.

—    Ваши фрегаты некоторые состояли в войне с нашим флотом в Архипелаге. Да и не только корабли, но и офицеры многие, на сих кораблях находящиеся.

—    Что было, то прошло, — ответил Стахиев, — не вечно же нам с вами враждовать.

Рейс-эфенди замотал головой, нахмурился:

—    Если ваши корабли покажутся у берегов Крыма, что подумают о высокочтимом султане наши крымские собратья?

—    Пусть ваш капудан-паша посмотрит наши фрегаты, что на них есть устрашающего, — настаивал посланник.

Спустя некоторое время на фрегаты наведались присланные капудан-пашой таможенники. Осмотрели все палубы, заглянули в крюйт-каморы. Везде пусто, никаких боевых припасов нет. По все равно визирь не давал разрешения судам идти в Черное море.

Стахиев слал депеши в Петербург, оттуда отвечали, настаивали на разрешении. Курьеры скакали две-три недели туда и столько же обратно. Экипажи томились на фрегатах, турки не разрешали сходить русским морякам на берег. Лошкарев донес из Дарданелл: «Здесь турки опять начали говорить о войне…»

Ушакову приелось монотонное, в жару, томление экипажа.

— Распорядитесь спустить шлюпки, — приказал он лейтенанту, — устроим гонки, пускай служители разомнутся.

Вместе с офицерами он спустился в одну из шлюпок, кивнул в сторону султанского дворца.

— Держать на ту лощину зеленую. Надобно на Босфор хотя бы издали взглянуть, там и наше родное море Черное…

Прогулка закончилась не совсем ладно. Пришлось объясняться с посланником.

«Покорнейший рапорт командующего фрегатом «Святой Павел» от 27 июня. В долговременную здесь в Константинополе с фрегатом бытность при нынешнем жарком времени летнем, находясь служители всегда на фрегате, не имея довольного моциона сего числа проезжая на шлюпке проливом в сторону Черного моря и подходя к месту, называемому Далма Бакчи, вблизи оного, против лощины, где нет никакого строения, я с бывшими на шлюпке офицерами сошли на берег, а шлюпка с семью человеками матроз при одном квартирмейстере осталась для обжидания нас близь берегу под парусами и, по несильному прохаживании возвра-тясь к тому месту, оной не нашли… Свидетели, местные жители сказали, что оная с гребцами взята под караул за то, якобы матрозы на оной песни пели…»

Видимо, в Петербурге в конце концов поняли, что упорство турок не сломить. Пробный камень не попал в цель. В последних числах сентября очередной кабинет-курьер доставил рескрипт императрицы.

«Усматривая из последних Ваших депешей от 24 июля, что министерство турецкое остается непреклонно в отношении пропуска наших фрегатов чрез Константинопольский пролив, признаем мы за нужное возвратить их сюда тем же путем, которым дошли они до места ныняшнего их пребывания».

22 октября «Святой Павел» с «Констанцией» выбрали якоря и последними покинули негостеприимный Стамбул. Еще месяц с лишним готовились к переходу в Ливорно фрегаты на рейде острова Тенедос.

Ураганные ветры крутили фрегаты на открытом рейде, якоря не держали. Ушаков получил предписание Козлянинова: «По худости здешнего рейда, как стоя на оном, ныне в зимнее время всегдашними крепкими ветрами суда с якорей, а особливо знаю порученный вашему высокоблагородию фрегат дрейфует, от чего и стояние здесь на якоре подвергается опасности. Соблаговолите ваше высокоблагородие, при первом способном ветре отправится отсель вместе с фрегатом «Григорий» в остров Зею… До моего прихода по способности тамошнего порта исправить фрегат сей следует, чтоб готов был к продолжению дальнего похода для надлежащей военной осторожности от барбарейских судов и от дульцениотов соблаговолите поставить, чтоб было у вас на фрегате по 10 пушек на стороне».

Прочитав предписание, Ушаков расправил плечи, вызвал лейтенанта, мичмана, констапеля.

— Порты расколотить! Пушки из трюма вызволить! Станки оборудовать!

Западные ветры задерживали выход эскадры. С якорей снялись за неделю до нового года.

Из шканечного журнала эскадры Козлянинова, в кампанию 1778 года.

« — 1 января. Эскадра лавирует у мыса Спартивенто.

—    11 января. Вошли в Мессинский пролив.

—    13 января. Стали на якорь в Мессинском заливе.

—    16 января. Снялись с якоря и пошли к N.

—    17 января. Стали на якорь на Ливорнском рейде.

—    29 января. С фрегата «Павел» выпалено 85 пушек.

—    5 февраля. Фрегаты «Святой Павел» и «Констанция» вошли в гавань.

—    9 апреля. Фрегаты «Павел» и «Констанция» вышли из гавани». Оба фрегата направились в африканский порт Танжер для отвозу посланника и производства описи города, порта и гавани.

«— 7 августа. Эскадра, фрегаты «Северный Орел», «Святой Павел», «Григорий», «Наталия», снялась с якоря и вышла в море под командой капитана 1 ранга Козлянинова. Новое звание ему присвоили еще в январе».

Эскадра направилась к Гибралтару, где было назначено рандеву с двумя фрегатами, которые прибыли спустя две недели. Эскадра была в полном сборе, но выяснилось, что на «Григории» и «Павле» открылась сильная течь. Козлянинов собрал на совет командиров. На «Григории» течь оказалась под самым днищем. В таком случае устранить неисправность можно было только на специальном оборудовании, на берегу, куда судно вытаскивали и наклоняли путем так называемого килевания. «…к продолжению похода к российским портам, — как доносил Козлянинов, — оказалось опасным, а особенно по столь позднему осеннему времени пуститься через океан, и как в Медитерании время для килевания еще позволяло, то с общего командующих согласия, положили: возвратиться для исправления фрегатов в тамошние порты, где и зимнее время препроводить. И отправясь из Гибралтара 13 сентября прибыл со своею эскадрою 29 числа на ливорнский рейд благополучно, где получил от вице-президента графа Чернышева ордер с прописанием высочайшего повеления, что зимовать ему эскадрою в италианских портах Ливорне или Ферао».

* * *

Не понапрасну Козлянинов предупреждал своих подчиненных о необходимости быть в готовности отразить возможные козни берберебийских пиратов из Ал-ясира и дульциниотов из Адриатики. Отправляя Ушакова из Константинополя в Ливорно, он предписывал: «По несогласию между Англией и американскими колониями, которые для поисков одних над другими имеют великое число арматорских судов на тех морях, которые мы проходить должны, то и должно иметь от них великую осторожность от внезапного нападения и как в числе последних бывают и французские корабли, тем более оная осторожность предписывается». Знал Козлянинов по прежней своей службе в английском флоте, что еще сотню лет назад, используя свое превосходство на море, «Владычица морей», на время войны, узаконила грабеж своими каперами-арматорами торговых судов нейтральных стран.

В теплом Медитеранском море готовилась переждать океанские штормы эскадра Козлянинова, а в ту же пору, на другом, противоположном конце Европы, у мыса Норд-Кап, американские и английские каперы потрошили торговые суда Голландии, Дании, Ганзы и россиян.

Об этом докладывал Екатерине первоприсутствующий Коллегии иностранных дел Никита Панин, которого за глаза величали «канцлером». По сути, он давно заслужил это звание, но императрица не удостаивала его своим вниманием за тесную связь с ее сыном, Павлом…

—    Ваше величество, посланники наши доносят из Европы, купцы терпят убытки великие на северных путях к Белому морю от разбоя каперов американских Да английских.

—    Сие прискорбно, не почитают державу нашу, — поморщилась императрица. — Приструнить их надобно. Обговори сие с графом Чернышевым.

При первом же появлении Чернышева в ее апартаментах она вспомнила доклад Панина и начала разговор без околичностей:

— Англичане с американцами не помирятся ни как, а нам в убыток их распря. Торговлю рушат нашу с европейцами.

«Не позабыла, — досадовал граф, — опять хлопот не оберешься. Послать-то в те края некого, флагманов достойных, раз-два, и обчелся».

— Англичане, ваше величество, по своим законам поступают. Прошлым столетием «Навигацкий акт»18 сочинили на свою пользу, прибыль немалую собирают с купцов. Нынче и нам следует свои интересы блюсти. О том мы с Никитой Иванычем соображение имеем.

Императрица впервые слышала о «Навигационном акте» англичан. Ее обычно раздражала неосведомленность, но сейчас она вида не подавала. Чернышев много лет провел в Англии и тамошние порядки знал лучше всех приближенных.

—   Теперь-то что предпримем, Иван Григорьевич?

—   Снарядим эскадру, ваше величество, пошлем по весне к Норд-Капу крейсировать. Урезоним арматоров.

—   Так-то по делу, — согласилась императрица, но графа не отпустила.

—   Помнится, Иван Григорьевич, ты мне запрошлым годом поведал о проделках герцогини Кингстон.

«Еще что», — не показывая виду, неприязненно подумал граф. На днях он получил письмо от англичанки. Она вдруг расщедрилась ни с того ни с сего и довольно назойливо просила его, графа Чернышева, принять от нее в дар полотна каких-то живописцев. Граф до сих пор был в недоумении, что ответить досужей дюкесе.

—   Как же, помню, ваше величество, — через силу улыбнулся граф, — довольно настырная особа.

—   Вот и я о том же толкую, — словно обрадовавшись, в тон Чернышеву ответила императрица. — Посол наш Симолин надоел мне письмами. Напрашивается сия персона в гости к нам. Якобы в Англии ее оскорбительно обижают. На днях посол переслал мне ее письмецо. Неизвестно по какой причине, вдруг предлагает принять от нее в дар несколько живописных картин.

Екатерина смолкла на мгновение. Список картин дюкеса сообщила, и императрица уже пометила желательные ей картины из галереи, доставшейся дюкесе по завещанию от мужа. Теперь Екатерине не терпелось не столько, чтобы поскорее познакомиться с герцогиней, сколько полюбоваться ее подношениями.

Как понял Чернышев, дело оставалось за малым, коим образом, без особой огласки, переправить подарки в Петербург.

—   У нас в Ливорно, ваше величество, эскадра Козлянинова зимует по вашему повелению. По весне оная прибудет в Кронштадт. Им как раз с руки, пойдут Английским каналом. Мыслю, для них сие не составит особых забот.

—   Вот и славно, Иван Григорьевич, распорядись об этом.

Гарновского императрица отправляла в Лондон с двумя поручениями.

— Явишься к послу, он сведет тебя с Чарлзом Фоксом. Оный наш дружок. Передашь ему мое письмо, — Екатерина протянула Гарновскому конверт. — Сей вельможа вхож в парламент. Пояснишь ему, что мы вскоре затеваем дело, дабы оградить нашу морскую торговлю от арматоров. В Лондоне наверняка об этом уже прознали. Посланник их Харрис, ты его знаешь, прохвоста, вне сомнения, повестил своего министра. Так ты обяжи Фокса, дабы он парламентариев своих от меня успокоил, что мы с Англией впредь Дружбу терять не станем.

Гарновский спрятал конверт, хотел встать, но Екатерина его остановила:

— Другое дело. Посол познакомит тебя с герцогиней Кингстон. Ты небось о ней наслышан. — Гарновский засмеялся. — Так вот тебе задача. Сию особу в Англии недолюбливают, житья не дают. Видимо, она куда перебраться желает. Поможешь ей во всем. Фоксу передашь, я его отблагодарю…

Гарновский в точности исполнил поручение императрицы. Фокс утихомирил разгоревшиеся было страсти парламентариев после сообщения министра иностранных дел. Герцогиня Кингстон в его сопровождении покинула Лондон и благополучно обосновалась на французском берегу в порту Кале, заодно, несмотря на преклонный возраст, страстно влюбилась в Гарновского.

* * *

Герцогство Тосканское по климату мало чем отличалось от своего южного соседа, Королевства Обеих Сицилии. И здесь и там времена года плавно, незаметно для глаза переходили из одного состояния в другое. Потому-то в первый весенний день на водной глади Ли-ворнской гавани яркие солнечные блики переливались точно так же, как и в предыдущий, последний февральский день. Русские моряки давно облюбовали эту уютную гавань в Тоскане, герцогстве, дружественном с Австрией, союзником России.

* * *

По бухте последние дни заметно оживилось движение шлюпок между берегом и кораблями русской эскадры. Корабли пополняли запасы провизии свежими овощами, наливались водой перед дальним переходом на Балтику. Предстоящая стоянка в Гибралтаре не бралась в расчет. Там предполагалось пробыть день-два.

Накануне выхода на борт «Северного Орла» поднялся курьер из Петербурга, доставил срочную депешу из Адмиралтейств-коллегий. Прочитав депешу, Козляни-нов долго вертел ее в руках, покашливая, поглаживал в недоумении бритый подбородок. Было от чего опешить. В этой бумаге ему предписывалось исполнить высочайшее повеление, и при том самым лучшим образом. Глядишь, и шею себе сломаешь, карьеру испортишь. Кого отрядить? Перебирал в уме всех командиров. Вроде бы, как на подбор, дело знают, служат исправно. Но задание-то было необычное, деликатное, связанное с женщиной. Как и всякий кронштадтский офицер помнил он, в свое время только и толковали промеж себя моряки об этой весьма авантюрной англичанке. А ну-ка шашни заведут по пути? Чем черт не шутит. Остановил свой выбор на Ушакове. Собой молодец, но един среди нас не падок до баб.

Вызвав Ушакова, досконально пояснил ему задачу, возможные нюансы.

— До Английского канала пойдем все вместе. Там по моему сигналу разделимся. Ты с «Констанцией» отправишься на рейд Кале. Отыщешь сию особу, перевезешь ее со всем скарбом на свой фрегат и присоединишься ко мне. На Доверском рейде буду вас поджидать. Там разберемся, что к чему. Подробную инструкцию получишь от меня на Гибралтарском рейде.

На следующий день эскадра Козлянинова снялась с якоря. На пристани толпились ливорнцы, махали руками, шляпами с лентами. Больше среди провожавших явно просматривалось женское сословие, дамы и девицы…

* * *

В Петербурге снег еще не сошел, Нева местами начала вздуваться. В Адмиралтейств-коллегий вице-президент и генерал по флоту Чернышев принимал контр-адмирала Хметевского. Опытный, пятидесятилетний моряк, герой Чесмы, бывший в том бою командиром Козлянинова, просился в отставку. У вице-президента намерения были совсем иные. Кроме Хметевского некому было возглавить экспедицию в предполагаемом дальнем вояже. Екатерина одобрила выбор Чернышева.

—   Болезни одолели, ваше сиятельство, поясницу часто ломит. Ногами слаб стал, ноют к непогоде, — виновато объяснял Хметевский, смущенно улыбаясь, — откровенно потянуло меня в последнее время к отчим местам в деревеньку на Переславщине…

—   Будет, Степан Петрович, — укоризненно ответил Чернышев, прохаживаясь по кабинету. — Деревенька потерпит годик-другой. Бери пример с начальника своего прежнего, Спиридова Григорья Андреича. Он тебя на полтора десятка годков старше, на палубах

кораблей, почитай, полсотни кампаний протопал, хворал частенько, ан в отставку запросился токмо три годика тому назад.

Хметевский смущенно опустил глаза, а Чернышев, меняя тон, продолжал:

— Ее императорское величество вручает тебе эскадру в пять вымпелов для пресечения каперских нападений на суда наши купецкие. В Северном море крейсировать предписывается от Норд-Капа до Кильдина и далее к осту. Эскадра твоя нынче в Ревеле зимует. — Чернышев добродушно ухмыльнулся. — Возвернешься, тогда и о деревеньке потолкуем, а быть может, и сам передумаешь.

* * *

Эскадра Козлянинова стала на якоря на рейде Гибралтара в день весеннего равноденствия. Вечером шлюпка доставила Ушакову ордер от капитана 1-го ранга Козлянинова. «21 марта 1779 года на Гибралтарском рейде, на якоре, — сообщал Козлянинов по всей форме. — Я, имея высочайшее повеление чрез его высокографское сиятельство графа Ивана Григорьевича Чернышева, чтобы обретающуюся в Кале госпожу дю-кес Кингстон, как оная оттуда изволит ехать в Россию морем, принять на врученную мне эскадру, того ради соблаговолите ваше высокоблагородие, с порученным вам фрегатом и с фрегатом «Констанциею» в продолжении нашего отсель путеплавания до Довера следовать вместе с эскадрою, а от Довера, или когда будет у меня на фрегате сигнал, на фор-брам-стеньге синий с красным в девяти штуках шахматный флаг, тогда следовать вам в Кале, а буде противные ветры идти вам к французским берегам не дозволяет, то имея вы лоцманов можете зайти в Доунс и там, проводя дурные погоды, следовать в Кале. Подходя к тому месту будут оттуда высланы к вам лоцманы, по прибытии ж вашем в Кале, явясь к госпоже дюкес с пристойною учтивостью донести, что вы приехали для нее, изъявив при том, что по неспособности тамошнего рейда, стоять весьма опасно и не должны вы пробыть там не более, как три дня, так как возвращение ваше к эскадре весьма нужно; ежели оная госпожа дюкес на ваши фрегаты изволит сесть, то принять ее со всяким почтением и учтивостью, а если на ваших фрегатах ехать не пожелаете, то испрося повеление, не мешкая следовать оттуда за мною; имеющихся у вас аглинских лоцманов ссадить по способности на аглинский берег с заплатою, сколько им следовать будет, я ж с эскадрою, пройдя Аглинский канал, буду вас поджидать, а ежели вы проходя Аглинский канал, меня около сих мест не найдете, то соблаговолите следовать в Ельсинор, где назначен генеральный рандеву всей эскадре, а ежели во время следования вашего до Довера в пути разлучимся, то соблаговолите для соединения со мной в прежде назначенный рандеву в Доуне, откуда вы имеете отправиться в Кале, о чем от меня господину командующему фрегата «Констанция» предписано».

Английский канал, как тогда именовали Ла-Манш, встретил эскадру Козлянинова неприветливо, встречным ветром и штормом. В середине апреля фрегаты отдали якоря у английских берегов, на рейде Дувра.

На «Северном Орле» затрепетал на ветру синий флаг с красными, в шахматном порядке, квадратами.

— Отрепетовать сигнал, — распорядился Ушаков и скомандовал тут же: — По местам стоять, с якоря сниматься! Паруса ставить!

Закрутился шпиль на баке, наматывая на барабан якорный канат. Забегали матросы, карабкаясь по вантам, расходясь проворно по реям, начали распускаться паруса.

—   Якорь встал! — донесся с бака зычный бас боцмана. Это означало, что якорь оторвался от грунта и теперь судно свободно держится на воде.

—   Лево на борт! — раздался голос командира. — На румб зюйд держать!

С правого, подветренного, борта выходила на ветер и заходила на корму «Святого Павла» «Констанция».

Пока переходили к Кале, море несколько успокоилось, шторм поутих. Отдав якорь, на «Святом Павле» спустили шлюпку. Принарядившись в парадный мундир, Ушаков отправился на берег. Затруднений в розыске дюкесы испытать не довелось. Знатную по роскоши и богатству англичанку знало полгорода. Да и сама дю-кеса, получив уведомление от графа Чернышева, не первый день прогуливалась неподалеку от пристани. Представившись, Ушаков доложил о прибытии, вежливо спросил о здоровье, и когда дюкеса пригласила к себе, галантно предложил руку.

По пути и беседуя в своем шикарном особняке, герцогиня без какого-либо стеснения, во все глаза, чуть ли не в упор разглядывала русского моряка. Любуясь его довольно привлекательной внешностью, дюкеса с разочарованием для себя отметила холодность командира фрегата и явное нежелание принимать какие-нибудь от нее знаки внимания и расположения. Казалось, что он пропускает мимо ушей все ее комплименты и с полным безразличием относится к ее персоне. Такое невнимание к себе дюкеса испытывала впервые.

Ушаков же только и расспрашивал герцогиню о ее планах, какой багаж предстоит принять на борт фрегата, какие есть просьбы.

Когда дюкеса сообщила, что не намерена отправляться в Петербург на фрегате, а только отошлет багаж, Ушаков обрадовался: «Слава тебе Господи! Баба с возу, кобыле легче».

Тут же она показала свою поклажу, несколько добротных ящиков, заколоченных наглухо. Дюкеса пояснила, что в них весьма ценное содержимое.

На следующий день не один рейс совершила шлюпка к пристани, пока не перевезли и не погрузили на фрегат несколько ящиков.

Из рапорта Козлянинова графу Чернышеву от 9 апреля 1779 года: «По отправлениям моем из Гибралтара прошедшего марта 22 числа со всею эскадрою прибыл я благополучно в Англию сего апреля 9 числа, и будучи близ Довера и в виду Кале, два малые фрегата «Св. Павел» и «Констанция» отправил для принятия дюкесы Кингстон, я ж с прочими фрегатами остановлюся у Довера для взятия лоцмана к прохождению банок в выходе канала и для обождания фрегатов «Павла» и «Констанции» по исполнении чего немедленно отправляюсь в путь».

Козлянинов внимательно просматривал в подзорную трубу дальний горизонт под французским берегом. На море вновь штормило, и Козлянинов снялся с якоря и перешел на видимость рейда Кале. Дальнейшие события он изложил в очередном рапорте Чернышеву: «По отправлении моем от Диля 21 числа апреля, подошед к Кале на вид онаго, я остановился на якоре для принятия дюкесы Кингстон, которая за продолжавшимися крепкими ветрами непрестанно, приехать на мой фрегат не могла. По утешении ж несколько сих ветров, она переехала на фрегат «Св. Павел» и с оным подошед к нам на близость, со всеми находящимися при нем грузами перешла на мой фрегат и ныне находится на оном. Имевшиеся некоторые вещи ее погрузив, как на мой фрегат, так и на фрегат «Св. Павел», немедленно в путь отправился, а сего мая 3 числа пришли в Копенгаген, на рейд, где соединилися с фрегатами «Григорий», «Наталия» и «Констанция», которые пришли сюда прошлого месяца 27 числа».

По пути в Кронштадт, на подходе «острова Борнхольма встретились с идущею для крейсерства нашею эскадрою под командою контр-адмирала Хметевско-го», — делился своими новостями Козлянинов в очередном донесении в Петербург. Обе эскадры подобрали паруса, легли в дрейф.

Нечасто выпадают такие встречи в безлюдном море. Пересеклись курсы боевых товарищей, сослуживцев. Десяток лет тому назад испытали огнем и водой, а потом и медными трубами братское единение Хметевскии и Козлянинов на одном корабле в Чесменском бою. Как не сойтись, не пропустить чарку-другую? Доведется ли свидеться еще раз? Море, стихия своенравная, сантименты для нее пустой звук…

13 мая эскадра Козлянинова завершила последний переход, и флагман рапортовал вице-президенту Адмиралтейств-коллегий: «Ныне же имею счастие донести B.C., что по окончании кампании нашей со всей врученной мне эскадрою пришел благополучно в Кронштадт; команда служителей на всех эскадры моей фрегатах, обстоит благополучно».

Зная, с каким нетерпением императрица ожидает прибытия фрегатов, Чернышев буквально на следующий день доложил об успешном окончании плавания и положил на стол «Всеподданнейший рапорт мая 15. Находившиеся в иностранных местах, отправленные в прошлом, 1776 году с товарами 3 фрегата и один для эскорту сего мая 13 числа под командою флота капитана 1 ранга Козлянинова прибыли к Кронштадтскому порту. С ними также прибыли оставшиеся после бывшей турецкой войны в Ливорне 2 малых фрегата «Павел» и «Констанция».

Взяв перо, Екатерина заученно наложила высочайшую резолюцию: «Разоружить». И тут же вопросительно подняла глаза на Чернышева.

— Все в полной сохранности, ваше величество. Весь присланный багаж доставлен в Зимний дворец…

* * *

А что же дюкеса? Едва фрегаты скрылись из виду, она поднялась на борт стоявшей здесь, у пристани, роскошной собственной яхты. На кормовом флагштоке яхты развевался французский флаг. Для поездки в Петербург герцогиня Кингстон за баснословную цену купила яхту. Зная, что между Англией и Северной Америкой война и американские каперы не тронут судно под флагом дружественной им Франции, она упросила морского министра Франции разрешить поднять на яхте французский флаг.

Солнечным майским днем яхта герцогини отдала якорь на Неве, неподалеку от Зимнего дворца. Не успела она сойти на берег, как ей любезно сообщили, что все посылки доставлены в полной сохранности и вручены согласно сопроводительным письмам императрице…

Первым делом дюкеса занялась своим обустройством и сняла один из роскошных особняков на Невском проспекте. Не жалея денег, она, не стесняясь, всюду старалась блеснуть своим богатством. Удостоенная высочайшего внимания, герцогиня Кингстон стала пользоваться среди знати и придворных особым вниманием, то и дело получая приглашения на званные вечера и встречи, посещая придворные балы. Одному из первых дюкеса отослала письмо графу Чернышеву и отправила с письмом в подарок несколько картин. Во всех салонах она блистала драгоценностями, бриллиантами были отделаны все ее нарядные платья.

На одном из вечеров она была представлена графу Чернышеву.

— Вы безмерно порадовали меня своим подарком, — признался граф, который был большим знатоком живописи. — Такие полотна Рафаэля, Клодта, Ло-реиля, поверьте мне, ценятся не менее десяти тысяч фунтов стерлингов.

Герцогиня была несколько обескуражена. Она до сих пор не знала истинной цены картин в галерее, оставленной ей мужем. Она пыталась исправить свою оплошность и стала распространять слухи, что якобы передала картины графу на сбережение, пока приводят в порядок ее особняк. Узнав об этом, граф показал дарственное письмо герцогини, и она прикусила язык. Вскоре выяснились и истинные намерения дюкесы в Петербурге. Она воспылала желанием обязательно получить звание статс-дамы при императрице. Придворные особы пояснили дюкесе, что для такого положения необходимо, по крайней мере, владеть какой-либо собственностью, недвижимостью в России. За чем дело стало? Прошло немного времени, и на имя герцогини Кингстон приобрели имение в Эстляндии с водочным заводом.

Надо сказать, что за время пребывания дюкесы в Петербурге лишь один человек сторонился ее и за глаза называл не иначе как графиня Бристольская, по званию, соответствующему ее первому законному браку. Джеймс Харрис, английский посол, строго соблюдал решение суда. По-видимому, императрица была осведомлена об этом, и когда узнала о замыслах дюкесы, велела объявить ей, что звание статс-дамы никогда не присваиваются иностранкам…

С тех пор дюкеса потеряла интерес к пребыванию в Петербурге, тем более что ее возлюбленный полковник Гарновский вдруг женился на балерине… Близилась осень, и яхта дюкесы без прежнего внимания покинула Неву. Дюкеса отбыла несолоно хлебавши. Как она предполагала и рассчитывала, в России простаков не оказалось.

В Кронштадтскую гавань один за другим втягивались корабли, располагаясь на бочках, разоружались. Отвязывали паруса, спускали реи и стеньги, выгружали пороховые заряды, готовились к зимней стоянке. Втянулся в гавань и «Георгий Победоносец» под командой нового командира, капитан-лейтенанта Федора Ушакова. Когда гавань сковало льдом, поступило предписание Адмиралтейств-коллегий откомандировать его в Петербургскую корабельную команду.

С Волги поступило тревожное сообщение: между Тверью и Рыбинском затерло льдами большую партию корабельного леса. Весной верфи станут. И опять вице-адмирал Сенявин указал на Ушакова, только он выручит…

* * *

Две недели шел снег. Его мягкие хлопья сплошь покрыли леса, холмы, перелески. Накануне Рождества ударил мороз, и на Московском тракте, где бойко сновали ямщики и шли частые обозы с товарами, уже на третий день установилась дорога. Ясным морозным утром из Ярославля в сторону Москвы выехали крестьянские розвальни, с пристяжной. В них, на охапке сена, укрытый тулупом, полулежа дремал офицер. После того как проехали Карабиху, дорогу обступили припорошенные снегом стройные, величавые ели, гуськом выстроившиеся у самой обочины.

Полной грудью втягивал обжигающий морозный воздух капитан-лейтенант Федор Ушаков, пребывая в прекрасном настроении. Вчера в такое же время он выехал из родной Бурнаковки в уездный городок Рома-ново, а ныне резвые кони уже мчали его к местам столь дорогим в далекие детские годы. Невольно перенесся он в Бурнаковку. Она осталась прежнею: тихой, с покосившимися черными избушками, занесенными по завалинку снегом, одной собакой на все семь дворов и неказистым, бревенчатым особняком, называемым усадьбой, где он вдруг объявился.

Нежданному гостю обрадовались, затопили баньку. Потчевали чем Бог послал. Брат, Степан, то и дело опрокидывал стакан, отец пил в меру. Федор с аппетитом уплетал щи, хрустел квашеной капустой, хвалил раз-носолье грибное. Отдохнув, к вечеру загрустил. Скука. На дворе морозно, не разгуляешься… Внезапно на память пришло то, о чем не раз вспоминал в море.

— Тятенька, надумал я в Переславль скатать, на Трубеж, где ты меня, несмышленыша, корабликами заманывал.

Отец задумался, почесал затылок.

— Далече, день пути. Одначе поезжай. Проветришься, когда еще случай выпадет. Бери розвальни, сенца постелем, пару тулупов. Возницу доброго сыщем.

…Вспомнилось ему босоногое детство в кругу таких же, как он, крестьянских малолеток. Летом пропадали они на песчаном берегу Волги. Разогнавшись, сигали с крутого яра, там, где было поглубже. Изредка на противоположном низменном берегу появлялась медленно бредущая вереница бурлаков. Снизу реки тянули баржи с разными товарами под монотонные звуки грустных песен. Еще реже видели они, как с верховьев спускался купеческий струг. Тогда долго бежали мальцы вслед за ним по берегу, чтобы подольше полюбоваться сказочными, трепетавшими, будто крылья, на ветру белыми парусами… Розвальни на поворотах кренились, слегка встряхивало…

Судьба неожиданно улыбнулась ему. Адмирал-тейств-коллегия срочно отослала его в Рыбинск наладить перевозку и отправку строевого корабельного леса. Вначале загрустил было. Несколько месяцев лишь минуло, как возвратился на «Святом Павле» из Средиземного моря, три года не видел Петербурга… А сейчас доволен страшно. Увидел наконец-то Россию-матуш-ку. С Кронштадтской стенки многое не обозришь… На прошлой неделе договорился с подрядчиком, оставил за себя толкового капрала и решил в рождественские праздники навестить отчие места. Благо мастеровых по лесному делу все равно на Рождество по домам распустили…

Теперь-то он несказанно радовался тому, что времени у него еще три дня и несется он навстречу детству, где еще мальцом впервые увидел он чудное диво — петровские корабли.

Как-то летом отец отправился на богомолье в Трои-це-Сергиеву лавру и взял с собой семилетнего Федо-рушку. В Переславль-Залесский приехали в полдень, остановились у сослуживца отца, капрала-преобра-женца. Тот и повел их на Трубеж. До позднего вечера ходили по берегу, лазили по кораблям. Матрос-инвалид рад был посетителям, с рвением растолковывал, что к чему. И был явно доволен, когда отец с товарищем распили с ним шкалик и дали ему двугривенный. В ту пору и разгорелась у маленького Федора затаенная охота…

Ушаков незаметно задремал. Разбудил его звон благовеста: въехали в Ростов. Он и возница одновременно перекрестились.

— Ваше благородие, дозвольте лошадей поглядеть? Да и вам размяться надобно.

Федор согласно кивнул.

Прохаживаясь по Сенной площади, разглядывал колокольни, крестьянские розвальни, заваленные снегом, приглядывался к народу. Подумал: «А ведь здесь и Батый был, и Сигизмундово войско…»

Пришли на ум недавно читанные стихи Хераскова:

Пою от варваров Россию

освобожденну,

Попрану власть татар и

гордость низложенну,

Движенье древних сил, труды,

кроваву брань,

России торжество, разрушенну

Казань.

Из круга сих времен спокойных

лет начало,

Как светлая заря в России

воссияла.

Отдохнувшие кони понеслись попроворнее. Высокое солнце, отражаясь от свежевыпавшего снега, больно слепило глаза.

—   А что, брат, долго ли до места?

—   Два часа пополудни доедем, ваше благородие.

Так и оказалось. Только лишь въехали в Переславль-Залесский и миновали Троицкий монастырь — солнце зависло над Гремячим.

— Езжай, брат, к бургомистру.

На соборной площади у дома бургомистра стояла кибитка. Едва Ушаков направился к дому, как дверь отворилась, и на пороге показалась фигура пожилого, с бакенбардами, человека в длинной черной шинели и — удивительно — флотской фуражке служителя. Он изумленно смотрел на Ушакова.

—    Вы, ваше благородие… — Фигура смущенно отодвинулась в сторону.

—    Ну, благородие, благородие, — шутливо ответил Ушаков. — Ты-то кто таков?

Мы их высокопревосходительства адмирала Спиридова Григория Андреевича, — начал было служитель, но Ушаков уже не слышал; быстро вошел в дом и поднялся к бургомистру. В небольшой комнате капитан-исправника сидели двое. При появлении офицера исправник поднялся, а Ушаков вытянулся перед Спиридовым.

— Ваше высокопревосходительство, честь имею, флота ее величества капитан-лейтенант Ушаков!

Спиридов приподнялся, радостно улыбаясь, встал, поклонился:

—    Каким ветром, господин капитан-лейтенант?

—    В недельном отпуске из Рыбинска…

Спиридов, узнав, в чем дело, вспомнил вдруг, как ему в молодости выпадала такая работа. Оказалось, что он здесь проездом из Москвы в свое имение в Нагорье, отсюда верст тридцать…

— Святое дело надумал — церквушку для православных сподобить. — Спиридов развел руками. — Ходят на службу за пять верст. Вот договорился с архиереем на Рождество закладной камень положить.

Вспомнив цель приезда Ушакова, проговорил:

— Да, да, как же, Плещееве озеро. — И, посмотрев на капитан-исправника, проговорил: — Ну, коли так, через два часа темень будет, не откажите сопроводить нас, господин капитан.

Втроем они поехали вдоль левого берега Трубежа к церкви. Сразу же за церковной оградой на полсотни сажен протянулся высокий, с истлевшей крышей навес. Седой матрос-инвалид вышел из крохотной избушки, которая служила ему и домом, и сторожкой. Заскрипел ржавый замок на воротах. Несмотря на мороз, пахнуло плесенью. Ближе к озеру стояла галера и две яхты, за ними карбасы, боты.

— Всего на хранении здесь и в Бескове осьмдесят с лишним судов, — пояснил Спиридов, бывший здесь не раз. — Крупные корабли — фрегаты и яхты хранятся в Бескове, как видите. — Спиридов подошел к яхте, провел по борту палкой, с досок посыпалась мелкая крошка.

Лучше всех сохранились «Фортуна» и «Марс». Они шли вдоль длинного ряда больших и малых судов. Из открытых портов выглядывали жерла маленьких пушек. Казалось, что годы их не коснулись и они готовы к пальбе немедля…

— Железо есть железо. Я слышал, что в Петербурге начинают строить корабли, обшитые медью? — Спиридов замедлил шаг.

— Еще не строят, ваше превосходительство, — удивился Ушаков его осведомленности, — но таковы предложения известны в Адмиралтейств-коллегий. Не токмо медью, но и белым металлом предполагается обшивать.

Они остановились у конца навеса у карбаса. Отсюда, с небольшого бугра, хорошо просматривались выстроившиеся изломанной линией суда. Чуть сутулясь, Спиридов положил руку на планширь, погладил ладонью его шероховатую поверхность, прищурился.

— А ведомы ли будут потомкам дела отцов наших, как почин флоту учинили в сих местах? — Грустная озабоченность звучала в его словах. В наступающих сумерках резко проступали морщинистые складки на его лице.

Идя к выходу, Ушаков с волнением всматривался в почерневшие, рассохшиеся корпуса судов. Столетие им без малого. Они безмолвные свидетели жарких баталий, сберегали живую память былых времен… У выхода исправник о чем-то упрашивал Спиридова.

— Господин бургомистр жалует нас, Федор Федорович, приютом на ночь.

Ушаков смутился от такого неожиданного обращения к нему, в улыбке согласно склонил голову. Действительно, на дворе уже смеркалось, путь был не близкий, а время у него терпело.

Жена бургомистра с дочерью были в отъезде. Спиридов же обрадовался нежданно встреченному, редкому, приятному собеседнику и возможности подробнее узнать о флотской службе за минувшие пять лет. Тут же попросил на правах старого знакомства обращаться к нему по имени-отчеству.

— А го, не ровен час, скомандую во фрунт, — улыбнулся он Ушакову.

В уютной гостиной за чашкой крепкого чая у весело пылавшей кафельной печки неторопливо струился разговор. Вначале больше спрашивал Спиридов. И Ушаков сообщал все подряд: о Кронштадте, об Азовской флотилии, где воевал Ушаков. Упомянул Сенявина, и старый адмирал встрепенулся. Вспомнилось невольно былое… С особым вниманием вслушивался он в рассказы о последних четырех кампаниях Ушакова на Средиземноморье.

В 1776 году, следующем после приезда Ушакова на Азовскую флотилию, решила Адмиралтейств-колле-гия провести в Черное море четыре фрегата под торговыми флагами. Кючук-Кайнарджийский договор открыл наконец для России ворота в Черное море, но только для торговых судов. Спиридов невольно подумал: используй Орлов в свое время немедля Чесменскую победу, могло быть иначе…

На фрегате «Северный Орел» совершил Ушаков переход из Кронштадта в Ливорно. Здесь состоялось назначение его командиром корабля 16-пушечного фрегата «Святой Павел». Григорий Андреевич помнил этот фрегат, он был в его эскадре в Архипелаге. Долго ожидали разрешения пройти в Черное море, но турки не пустили русские корабли дальше Константинополя. На обратном пути Ушаков проходил мимо Хиоса, внимательно всматривался в места недавних сражений эскадры Спиридова. Рассказывая об этом, Ушаков спросил:

— Никак в толк не возьму, Григорий Андреевич, как множество великое кораблей турок сумело втиснуться в столь малую бухту?

Спиридов улыбнулся:

—   Впрямь, до сей поры и сам того до конца не уразумел…

—   А как у Хиоса случилось с капудан-пашой нечаянно свалиться?

Спрашивая, Ушаков пытливо смотрел на адмирала, а тот щурился на огонь, словно вспоминая Чесменский пожар…

— Свалились-то не нарочно, так вышло, поневоле. Весь такелаж, да и рангоут был разбит на «Евстафии», якорем сцепился с вантами. — Адмирал перевел взгляд на Ушакова. — Касаемо атаки капудан-паши, то было преднамеренно учинено. Ветер был у нас, турки на якорях стояли, а главный выигрыш — время. Мы-то атаковали без перестроения из похода… впоперек строя.

Ушаков в душе радовался, но спросил:

—    Но то против тактики линейной господина Госта.

—    И то так. Токмо господин Гост не вечен, как и все мы, — перекрестился, — пора своим умом жить… Турки-то французами учены, по Госту, ждали огня нашего не менее трех кабельтов. Ан мы не по Госту, на пистолет подошли и враз двойным ударом смели спесь басурманскую…

Спиридов откинулся в кресле. Ушаков, захваченный его рассказом, невольно подумал: «Вот где академия, рассуждения-то наши согласные».

— Не притомились? — Адмирал постукивал пальцами по ручке кресла. — В каждом деле человек творец всяк сам себе. — Он опять прищурился. — Нас тогда нужда к тому враз приневолила, а турки-то силы более нас раза в два имели. Потому на совете англичане да

князь сиятельный супротивники были. — Он усмехнулся. — Тут я притчу им, быль о великом создателе нашем высказал. В бытность мою в Астрахани адмирал Мишуков мне поведал ее.

Спиридов посмотрел на Ушакова и, видя, что тот готов с охотой слушать, начал рассказывать:

— …Летом тысяча семьсот двадцать второго года Петр отрядил флотилию с войсками в персидский город Решт. Начальником экспедиции назначил своего любимца капитан-лейтенанта Соймонова, а двумя батальонами командовал полковник Шипов. Он-то и высказал, что войска у него-де мало для такой кампании, а Петр ему в ответ: «Донской казак Разин с пятьюстами казаков персов не боялся, а у тебя два батальона регулярного войска…» Тут Шипов и согласился. — Спиридов улыбнулся: — Я к тому сей пересказ вспомнил, что нам, русским, на море с неприятелем биться суждено без союзников. На Балтике что шведы, что датчане с англичанами — все супротив нас. Ихние мореходы и корабли многие века в океанах шастают, а нам-то все впервой.

Спиридов отпил оставшийся чай, видимо, за годы отставки некому было излить душу. Ушаков забыл про чай и ужин, подавшись вперед, сидел не шелохнувшись.

— Потому смекалка должна нас выручать, — оживился старый адмирал, — да лихость в бою. С турками нам тягаться вполне сподручно на море, мы их все одно одолеем, ежели не ввяжутся какие французы. А южные моря теплые, России позарез надобны обороны для и торговли.

Далеко за полночь закончилась их живая беседа.

Поутру в одночасье подали лошадей, и, тепло попрощавшись, они разъехались в разные стороны. Кибитка со Спиридовым понеслась по Калязинскому тракту к Нагорью, а Ушаков возвращался в Рыбинск. На прощание Спиридов посоветовал:

— Проситесь, Федор Федорович, на Черное море. В Петербурге одни машкерады. Нынче на юге суждено российскому флоту Отечеству дороги отворять…

* * *

Без малого три месяца после половодья возился Ушаков с корабельным лесом на Волге, пока первые партии начали поступать на Адмиралтейские верфи в Петербурге.

За это время в столице произошли события, о которых вскоре заговорила вся Европа. Россия начала устанавливать свои порядки на морях, на пользу мирной торговле.

…Испокон веков на морях свирепствовал разбой. Пираты занимались грабежом, как правило, на оживленных торговых путях. Потом появилось каперство — узаконенное морскими державами, и в первую очередь Англией, пиратство. Оно приносило немалые доходы, так называемые «призы» — захваченные суда, а главное, товары, которые эти суда перевозили. В трюмах судов всегда находился ценный груз, зачастую серебро и золото. На собственных каперов правители смотрели сквозь пальцы, особенно в Англии, Франции, Испании. И даже пособляли арматорам, как называли пиратов гласно и негласно. Потому что часть награбленного оседала в королевской казне. Зачастую такие морские пираты становились национальными героями и получали награды от королей. Английский пират Дрейк дослужился на этом поприще до чина адмирала. Для охраны своих купцов державы выделяли военные корабли, иногда целые эскадры.

Со времен Петра I год от года расширялись торговые связи России. Теперь суда под трехцветным флагом бороздили северные моря, Атлантику, Средиземноморье. Торговать было чем. Лес, пшеница, меха и пенька, масло, патока, мед, полосовое железо… На русский флаг все чаще начали зариться каперы. В последнее время несколько купеческих российских судов перехватили арматоры у берегов Испании.

В феврале 1780 года Россия «для покровительства чести российского флага и безопасности торговли» приняла Декларацию «О морском вооруженном нейтралитете». Воюющим державам — Англии, Франции, Испании — объявлялись российские правила «для поддержания ее подданных противу кого бы то ни было». Правила гласили кратко, но внятно.

«1. Чтобы нейтральные корабли могли свободно плавать от одной пристани к другой и у берегов воюющих наций.

2. Чтобы товары, принадлежащие подданным воюющих держав, были свободны на нейтральных кораблях, исключая заповедные [т.е. военные] товары.

3.           Что в определении таковых императрица придерживается того, что означено в артикулах X и XI коммерческого ее трактата с Великобританией, распространяя их на все воюющие державы.

4.     Что для определения того, что может ознаменовать блокированный порт, должен таковым считаться только тот, ко входу в который стоит очевидная опасность по сделанным распоряжениям от атакующей его державы, расставленными вблизи оного кораблями.

5.           Чтобы сии правила служили основанием в судопроизводстве законности судов».

К Декларации присоединились все нейтральные державы, одобрили ее и в Конгрессе Соединенных Штатов за океаном, как основанную на «принципах справедливости, беспристрастности и умеренности». Франция и Испания согласились соблюдать ее положения. Особняком осталась одна Англия. Острие Декларации и было, собственно, направлено против высокомерной «Владычицы морей». Рушилось ее безраздельное господство на море. Потому Англия официально не одобрила этот документ. Английский посол в Петербурге Д. Харрис не раз наведывался к графу Чернышеву, убеждал его не принимать Декларацию, но получил от ворот поворот. Харрис заполучил в союзники своего земляка адмирала Самуэля Грейга, однако и это не помогло. О своих потугах посол то и дело строчил донесения в Лондон, то лорду Мольбюро, то лорду Стормонту. Добился Харрис и личной аудиенции у императрицы, но Екатерина сразу озадачила его первым вопросом:

— Какой же вред вам причиняет вооруженный нейтралитет, или, лучше сказать, вооруженный нулитет?

Харрис замешкался, глядя на лукаво улыбающуюся императрицу, и беседа пошла совсем по иному фарватеру, чем предполагал посол…

Адмирал Грейг отличился при Чесме, пользовался особым доверием императрицы, участвовал в похищении из Ливорно соперницы Екатерины, княжны Таракановой. Как-то вступился за соплеменников.

— Матушка, в прошлой войне корсар Каччиони поступал в море так же, как нынче английские крейсеры обходятся с кораблями чужими. Однако ты Каччиони благоволила, чин дала. Противоречие в твоих действиях.

Екатерина нахмурилась:

— А ты, адмирал, не путай грека с королем английским.

Декларация была хороша, но пока только на бумаге. Требовалось подкрепить ее силой.

Один из авторов Декларации, вице-президент Ад-миралтейств-коллегии Чернышев, докладывал императрице свои соображения:

— Нынче, ваше величество, на Севере, у Норд-Капа, Хметевский крейсирует. Вскоре направим в Атлантику к Лиссабону эскадру контр-адмирала Сухотина, видимо, по весне, надобно корабли в порядок привести, рангоут погнил, такелаж пообветшал. Казна скупится.

Не переносила Екатерина «худые» вести, нахохлилась, поджала губы.

— На такое дело сыщем. Кстати, Иван Григорьевич, яхты наши на Неве тоже не ахти выглядят, без хозяйского присмотра.

Чернышев давно не заглядывал на «царскую» флотилию, виновато улыбнулся, слегка поклонился:

— Поправим сие, ваше величество, без промедления.

На следующий день об этом граф заговорил первым делом в Адмиралтейств-коллегий.

Обычно офицеров на придворные яхты, «Екатерина» и «Штандарт», подбирали тщательно. Ценились не столько морская выучка и знание дела, сколько внешний вид, покладистость и умение угождать прихотям не только особ императорской семьи, но и их многочисленной свиты: капризным фрейлинам, высокомерным камергерам. В обращении с офицерами они вели себя довольно развязно и чванливо.

Правда, сейчас командиру отряда яхт надлежало быстро навести на яхтах флотский порядок и лоск, подтянуть выучку экипажей до совершенства. А времени было в обрез, хотя вероятность морских прогулок уменьшалась с каждым днем. Летняя пора подходила к концу.

И вновь нашелся вице-адмирал Алексей Сенявин:

— Лучше чем капитан-лейтенант Федор Ушаков несыщем. Оный только что возвернулся с перевалки корабельного леса. По сию пору не определен на должность.

Адмиралам уже была знакома эта фамилия, и сам Чернышев помнил его исполнительность по рапортам Козлянинова.

— Добро. Пускай наведет порядок на яхтах, а по осени возвратим его на эскадру.

Ушаков воспринял новое назначение с плохо скрываемой неприязнью. «Суют туда-сюда, будто я токмо для латания их прорех и способен».

Чувствуя недовольство Ушакова, Сенявин его обнадежил:

— Ступай, Федор Федорович, без обиды. Наведешь на яхтах правильную службу и шхиперское хозяйство приведешь в божеское состояние, а там по осени и в Кронштадт возвернешься.

Раньше Ушаков изредка, когда бывал в Адмиралтействе, бегло примечал императорские яхты, торчавшие у причалов Зимнего дворца. Лакированные мачты, реи, фальшборта сверкали на солнце. Раззолоченные кормовые надстройки отливали позолотой. В августе небо закрыло тучами, то и дело моросило. Но Ушаков, как обычно, по своей методе споро навел порядок, заставил бегать не только матросов, а и офицеров, равных себе по чину. Те шушукались: «Не к масти козырь». Спустя месяц Чернышев наведался на яхты и остался доволен.

В середине сентября сбылась давняя мечта: Ушаков был назначен командиром 64-пушечного линейного корабля «Виктор» в эскадре контр-адмирала Сухотина, знакомца по Азовской флотилии.

* * *

После Масленицы контр-адмирала Якова Сухотина спешно вызвали из Кронштадта в Адмиралтейств-кол-легию. Затребовал вице-президент коллегии Иван Чернышев.

«Стало быть, что-либо безотлагательное, — размышлял в пути Сухотин. — Эскадра в Кронштадте льдом скованная. Их светлость граф надумал что-то. Опять же два десятка лет состоит наставником наследника престола, имеет доступ к императрице…»

— Ведомо тебе, Яков Филиппович, — начал разговор Чернышев, — о Декларации нашей по нейтралитету. — Сухотин молча кивнул головой. — Знаешь ты и о наших экспедициях прошлыми годами Хметевского к Норд-Капу, Палибина в Атлантику. — Чернышев подозвал Сухотина к развешанной на стене карте: — Повелением ея величества нынче весной поведешь эскадру из Кронштадта в Ливорно. Состав кораблей и фрегатов получишь в секретной инструкции. Среди прочих включен и «Виктор» под началом Ушакова. Смышленый, расторопный, самостоятельный капитан. Да ты не хуже меня знаешь, подмогой тебе будет… Кстати, в Ливорно возможно к вам пожалует инкогнито царственная особа. Ежели сбудется, дадут знать своевременно…

Чернышев не договаривал, а Сухотин не смел домысливать. Иван Григорьевич нет-нет да и общался по старой дружбе с Никитой Паниным, самым близким человеком цесаревича Павла.

В последние годы Екатерина исподволь начала отстранять Панина от наследника. Она и раньше недолюбливала Панина, а Безбородко давно мечтал свалить его. Последнее время Павел начал впадать в мистику. С тех пор как в Петербург наведался Фридрих Вильгельм, наследник прусского трона, в поведении цесаревича окружающие стали замечать странности. Только близкие знали, что прусский принц заронил в слабую душу Павла смятение. Кроме земной жизни, оказалось, существует иная, доступная лишь духам избранным… Постепенно погружался он во мрак масонских тайн…

Как-то митрополит Платон правил службу в Петропавловском соборе, в день поминовения павших на морях. По ритуалу присутствовали все адмиралы, во главе с генерал-адмиралом Павлом. Неподалеку стоял и Чернышев. Гремели барабаны, над гробницей Петра Великого склонились знамена турецкие, шведские…

«Восстань же и насладися плодами трудов своих! — При этих словах гардемарины забросали гробницу Петра I знаменами вражеских кораблей. — Флот российский уже на море Медитеранском, он во странах Востока, Ближнего и Дальнего, он плывет у берегов Америки… Услышь ты нас! — воззвал Платон. — Слышишь ли? — спросил и, склоняясь, прислушался: нет ли ответа? — Мы тебе возвещаем о подвигах наших…»

Проповедь Платона магически подействовала. Адмиралы закрыли лица ладонями, а Павел схватил за руку своего ближайшего друга, князя Куракина, и прохрипел:

— Мне страшно, князь! Будто и впрямь знамена турецкие зашевелились… Не подымится ли он из праха?

Проповедь закончилась, а бывший гетман Кирилла Разумовский с хохлацким юмором произнес вполголоса:

— И чего вин Петра кличе да кличе? Вин як встане, так усим нам розог достанется…

В тот же вечер Павел засиделся допоздна с Куракиным, решили прогуляться по ночному городу. Завывал ветер, раскачивая фонари на пустынных улицах, светила яркая луна.

—   Ни души, какой мертвый город, — сказал Куракин.

—   А вон там кто-то стоит, — шепнул Павел. Ему показалось, из глубины темного подъезда вышел высокий человек, закутанный в плащ, и зашагал рядом с цесаревичем.

«Мне казалось, — вспоминал потом Павел, — что ноги его, ступая по плитам тротуара, производили странный звук, будто камень ударялся о камень… Я ощутил ледяной холод в левом боку со стороны незнакомца».

—    Ты не слышишь, князь, он шагает рядом? Куракин недоуменно пожал плечами:

—    Плещут волны, скрипят фонари.

—    Да вот же он! — закричал Павел в ужасе. Куракин расхохотался:

— Мы прижались к самой стене, никто не протиснется.

«Я протянул руку и нащупал камень, — рассказывал Павел. — Но все-таки незнакомец был тут и шел со мною шаг в шаг, а звуки его шагов, как удары молота, раздавались по тротуару… под его шляпой блеснули такие блестящие глаза, каких я не видывал никогда прежде…»

Павел пустился бежать прочь, Куракин схватил цесаревича, прижав к себе:

— Успокойтесь, ваше величество, уверяю вас всеми святыми, что на этой улице нас только двое…

Они пошли к Сенату, цесаревича трясло.

«Наконец мы пришли к большой площади между мостом через Неву и зданием Сената. Незнакомец направился к тому месту, где возвышался монумент Петру Великому».

Здесь таинственный незнакомец сказал цесаревичу, что они якобы увидятся еще раз.

«При этом шляпа его поднялась как бы сама собой, и моим глазам представился орлиный взор, смуглый лоб и строгая улыбка моего прадеда… Когда я пришел в себя от страха и удивления, его уже не было передо мной».

Как и прежде, сияла луна, на ступени набережной выплескивались лениво невские волны… Заканчивая свой рассказ, Павел подумал: «Меня так же, как и отца, спровадят на тот свет, а следом и моих потомков — детей, внуков…»

Эту тайну знал Чернышев не понаслышке, от Панина, как и всю предыдущую неуютную жизнь Павла, которая с детских лет прошла на его глазах…

Непростая судьба сложилась тогда у цесаревича. Когда ему было 8 лет, матушка спровадила на тот свет его отца, императора Петра III. По совершеннолетию трон ему не уступила, как обещала, а женила на Гессен-Дармштадтской принцессе Вильгельмине, то бишь Наталье Алексеевне. В народе всё чаще называли Павла — кумиром. Не зря Пугачев именовал его «сыном и наследником». Не исключалось, что с Емелькой повязана была и часть дворян, желавших убрать Екатерину. Недовольные готовили заговор, но, как всегда у русских, нашелся предатель. Наталью Алексеевну, возглавлявшую заговор, хоть и была беременна, в 1776 году отправили на тот свет. Остальных спровадили кого куда. Цесаревича в том же году матушка женила вторично на принцессе Вюртембергской — Марии Федоровне. Вскоре она родила Александра, Константина и еще восьмерых детей. Всем детям его матушка внушает неприязнь и даже ненависть к отцу. Самого цесаревича отдалила подальше от трона… Между тем он успешно осваивает науки. Четверть века его наставник адмирал И. Чернышев внушал ему, «что флот создается морем и на море, а не указами и не канцеляриями». В 20 лет Павел представил солидное «Рассуждение о государстве, относительно числа войск, потребного для защиты.. .». Оно основано на законе и пресекает произвол.

Цесаревич просится в действующую армию, в морские экспедиции. Матушка не пускала, грубо одергивала. Наконец, не без задней мысли, хотела отпустить его в Европу. Павел встрепенулся поначалу, жена тоже согласилась, и они в 1781 году получили благословение Екатерины.

Куда просился Павел:

Италия,

Франция,

Австрия,

Бельгия,

Швейцария,

Пруссия.

Пруссию Екатерина демонстративно выкинула.

— Сие не наша союзница…

Мысль о Европе подал ему император Иосиф II — пригласил его посетить Вену и посмотреть заграницу. Заодно пообещал его жене покровительствовать Пруссии. Тогда же Иосиф в беседе с тайным советником Безбо-родко сказал, что будущий император будет явным украшением века — «в свое время он и сделанное удержит, и недоконченное свершит.

Павел и загорелся желанием увидеться со споим любимцем Фридрихом, королем прусским. Однако матушка его отвадила.

Павел не без умысла просился в Европу. Он чувствовал окончательный разрыв с матерью, его наставник и ближний друг Никита Панин постепенно отстранялся от власти, но Павел еще поверял ему сокровенное. «Здесь у нас ничего нового нет… — говорил он Панину. — Все чего-нибудь ждем, не имея ничего перед глазами. Опасаемся, не имея страха; смеемся несмешному. Так судите, как могут дела делаться, когда они зависят от людей, провождающих всю жизнь свою в таком положении, разстраивающих все». Панин подбадривал своего ученика: «…для Отечества ничего не мо-ясет быть счастливее, как сознание, что природный, высокий наследник престола его возрастет до настоящего возмужания, в недрах своего Отечества с прозорливейшим проницанием и неутомимой прилежностью… признает непременно государскою должностью самолично управлять и во всем надзирать над государственную обороною. Яко над единственною надежнейшею подпорою целости и безопасности оного». Да, Павел ехал не для праздного знакомства — он хотел увидеть все лучшее, применить его в России… Другая мысль неотступно преследовала и мучила его — кто он? Наследник? Тогда почему мать — он это знает твердо — намерена отстранить его от престолонаследия и заменить великим князем Александром Павловичем? У него нет больше опоры при дворе. Екатерину, наряду с талантливыми людьми, окружают льстецы, проходимцы, а сама она без удержу предается распутству.

В Европе наследника и его жену принимали, соблюдая этикет для царствующих фамилий. Формально эта пара отправилась в путешествие инкогнито под фамилией графа и графини Норд. «Но это так, для проформы, — думал Павел. — Великий Петр тоже ездил за границу под именем капитана Петра Михайлова». Однако прадед надевал фартук мастерового, брал топор, тесал и ладил шпангоуты. Не чурался подмастерьев, сидел с ними в таверне, жил в доме простого ремесленника. Общался с королями и королевами, взбирался по вантам на мачты, вычерчивал конструкции кораблей, вникал во все новшества. Вернувшись, Петр свои за-думки претворил в жизнь. У него была власть. Павел таковой не имел. Пока…

Екатерина торопила их с отъездом. Вольготно можно повеселиться без назойливого соседства цесаревича в Павловске. Как-никак ему скоро двадцать восемь лет.

Перед отбытием Павел помрачнел, меланхолично озирался. Его тяготил отказ матери предоставить ему возможность повидаться с Фридрихом. Когда уезжали в конце сентября, Мария Федоровна жалостливо прослезилась, обнимала сыновей, упала в обморок. Екатерина брезгливо сжала губы, презрительно проговорила: «Не терплю немецкие сентиментальности…» Крикнула лакеям:

— Чего смотрите? Подымите ее — ив карету!

В глубине кареты с задернутыми шторами знобило Павла. Он боязливо глядел на скрючившуюся жену, что-то говорившего на прощание Панина…

— Пошел! — кивнула Екатерина кучерам и, подозрительно взглянув на Панина, повела внуков.

На следующий день Панина отстранили от всех дел.

В Польшу добрались с первыми заморозками. Станислав Понятовский, обняв Павла, прослезился не по-королевски:

— Сколько лет! И все же вашу матушку я люблю по-прежнему.

Дальше на пути лежала столица Австрии. Как всегда, гремели оркестры, балы сменялись концертами. Павел вначале довольно равнодушно отвечал на комплименты. Ему по российской привычке всюду чудились насмешливые взгляды, скрытые издевки. В одном из городов в его честь поставили «Гамлета». Он яростно вскипел, бросил жене:

— Это явный намек!

Спектакль пришлось отменить…

Все же пышные приемы, постоянные почести без предвзятости, церемоний, встреч и проводов постепенно придали уверенность цесаревичу. «В самом деле, это же не сон, а наяву», — размышлял он.

— По-моему, австрийцы искренни, — признался он Марии Федоровне и с горечью добавил: — Такого приема я не видывал в России ни разу…

Понемногу начал проявлять интерес к окружающим, входить в роль царственной особы и принимать почести с достоинством, желанием произвести впечатление на венский двор.

— Великий князь и великая княгиня, — восторгался Иосиф II, — соединяют с необыкновенным талантом и довольно обширными знаниями желание обозревать и поучаться и в то же время иметь успех и нравиться всей Европе.

Приметил австрийский император и то, что «ничем нельзя более обязать их, как доставляя им возможность осматривать все без подготовки и без прикрас, говорить с ними откровенно!»

Триест встретил чету голубизной небосвода, теплым ветром, лазурью Адриатики. Наследник пешком обошел большой торговый порт, забрел на верфь. Поражала размеренность работ, мастеровые облепили, как мухи, стоявшее на стапелях судно. Внизу стоял сарва-ер — главный строитель корабля. Павел говорил без переводчика, благо свободно изъяснялся и по-итальянски, и по-латыни, кроме французского и немецкого.

—    Сие судно кто проектировал? — спросил Павел у сарваера.

—    Я, сеньор.

Павел удивленно поднял брови:

—    Где вы обучались этому?

—    В разных местах, сеньор. У нас в Триесте имеется неплохой лицей, потом обучался в Венеции, Амстердаме.

Павел с досадой поморщился: «У нас в России пока не додумались завести такие школы…»

Венеция очаровала неповторимой вязью своих многочисленных лагун и каналов, беспечностью и весельем карнавалов, легкомысленностью женщин. Проходила парусная регата, балконы вдоль Большого Канала украшали ковры, цветы… На верфях достраивали красавцы корабли, в громадных кузницах Арсенала для них ковали тяжеленные якоря.

Через Падую и Болонью «графы Норд» направились в Неаполь. Там их ждала неприятная встреча с послом в Королевстве Обеих Сицилии, моложавым графом Андреем Разумовским. Павел без прикрас знал доподлинно о всех похождениях графа со своей первой женой Натальей… За это, собственно, и был отправлен в дальние края его матушкой…

* * *

В порту Ливорно российские эскадры не раз гостеприимно располагались со времен Чесменской победы. Бывали здесь и отдельные корабли. Килевались, крен-говались, чинили рангоут и такелаж, пополняли запасы продовольствия и воды. Отсюда похитили княжну Тараканову.

Осенью 1781 года на рейде объявилась русская эскадра под флагом контр-адмирала Якова Сухотина. Адмирал держал свой флаг на 66-пушечном линейном корабле «Пантелеймон». Следом за ним на рейде отдал якорь такой же корабль «Виктор» под командой капитан-лейтенанта Федора Ушакова, в положенном по диспозиции месте. Команда подбирала и увязывала окончательно паруса, обтягивала такелаж, вываливала выстрела и трапы, спускала шлюпки. В общем, совершала все действия, положенные по регламенту и предусмотренные корабельными расписаниями. Все делалось без излишней суеты и обычной в таких случаях нервотрепки, как происходило на многих кораблях после длительных переходов, четко, быстро, добротно. Лишь изредка слышался посвист боцманских дудок да приглушенный окрик боцмана крепким словцом зазевавшегося матроса.

Солнце давно коснулось горизонта и наконец-то скрылось окончательно. Грохнула пушка с «Пантелеймона». Заиграли горнисты зарю, медленно поползли вниз флаги с гафелей, один за другим зажглись якорные огни.

Ушаков размеренным шагом, как всегда после долгих походов, прошел по верхней палубе, цепко осматривая все, что попадалось на глаза. А видел он обычно всё и всех. Потому и сопровождавший его капитан-лейтенант и застигнутые на верхней палубе унтер-офицеры, боцманы, канониры, матросы провожали внимательным взглядом каждое движение командира. Сурово спрашивал за непорядок Федор Ушаков, но справедливо. Усердие и отличие поощрял, даже иной раз лишней чаркой «за свой счет». В этот раз командир остался доволен, на шканцах кивком отпустил капитан-лейтенанта:

— Приглашайте офицеров в кают-компанию к ужину.

Подошел к фальшборту, оперся обеими руками. Корабль слегка «водило» на якорном канате начинавшимся бризом. Полукружьем раскинулись обрамленные вечерней дымкой холмистые берега довольно уютной бухты.

«Два годика с небольшим, как я ушел отсюда, а кажется, будто вчера стоял здесь на якоре», — подумал Ушаков.

Почти три года бороздил он Средиземноморье от Гибралтара до Константинополя. Когда впервые пришел сюда, сразу получил под команду фрегат «Святой Павел».

На берегу таинственно замерцали огоньки, некоторые из них заманчиво передвигались, словно приглашали с собой в путь. Здесь-то Ушаков и узнал тогда от сослуживцев с других кораблей о всех перипетиях разыгравшейся трагедии, связанной с похищением княжны Таракановой.

Для проведения этой «операции» в 1773 году из Кронштадта прибыла специальная эскадра во главе с контр-адмиралом Самуилом Грейгом. На флагманский корабль «Исидор» сразу же явился граф Алексей Орлов. В салоне Грейг плотно затворил двери и окна.

Тараканова, как почему-то прозвали ее, хотя она плохо говорила по-русски, повсюду — в Париже и Польше, Германии и Литве называла себя по-разному — внучка Петра I, княжна Радзивилл из Несвижа, дочь гетмана Разумовского, последняя из дома Романовых, Елизавета, и многими другими именами. В последнее время в Италии называла себя «дочерью Пугачева».

— По моим сведениям, — сопел перегаром в лицо Грейгу Алексей Орлов, — сия особа отправилась к турецкому султану. Однако судно, на котором она плыла, попало в сильную бурю, и спасалась она на далматинском берегу. О том мне от Панина известие поступило, матушка разгневалась не на шутку.

Орлов вперил взгляд в Грейга:

— Так что осматривайтесь, снимемся с якоря, и ай-да в Рагузу.

Не прошло и двух недель, как Орлов, чем-то растревоженный, появился у Грейга.

— Нынче из Рагузы письмо мною получено от дерзкой самозванки. Посчитала, что я матушкой государыней ныне обижен, предлагает мне союзницей быть. Надобно нам ее оттуда немедля вызволить и любым способом доставить на эскадру, а потом переправить в Петербург.

Спустя неделю в Рагузу пришел Орлов с Грейгом. Но в Рагузе развели руками — «Указанная особа с попутчиками отправилась, по нашим сведениям, в Италию».

Разузнав наконец, что она находится в Риме, Орлов замыслил, как ее заманить. Граф разыграл роль влюбленного в Тараканову, человека, обиженного императрицей и находящегося в опале. Он вызвал проныру испанца из Неаполя, де Рибаса. Недавно этого юркого молодца он пригласил на русскую службу. Благо, императрица весьма почитала принимать на службу иностранцев.

За чины, карьеру и большие деньги де Рибас заманил Тараканову на корабль к Грейгу. Ее арестовали и доставили на корабле в Петербург. Орлова пожаловали наградами, Грейга еще больше возвысили, де Рибаса пожаловали чинами, деньгами, карьерой.

«Как все это, однако, не делает чести правителям и тем, кто служит их прихотям, тем более прислуживает», — размышлял в ту пору Ушаков…

Вскоре корабли эскадры начали конвоировать купеческие суда в Адриатику, Эгейское море, к Египту, Гибралтару. Случалось всякое. Поначалу арматоры и каперы, не разобравшись, продолжали свое ремесло. Однако вскоре, натолкнувшись на пушки русских кораблей и абордажные команды, присмирели.

В начале 1782 года Сухотин вызвал командиров. Сначала поздравил Ушакова с присвоением звания капитана 2-го ранга.

— Получена депеша от посла графа Разумовского в Неаполе. — Сухотин плотно притворил двери в салон, взглянул наверх — прикрыт ли световой люк и вполголоса продолжал: — Через месячишко-другой в Ливорно пожалует царственная особа. Возжелает вдруг полюбоваться нашими корабликами. — Адмирал заметил, как вытянулись лица у многих командиров, и, не-

торопясь, продолжал: — Посему, господа, тщательным образом изготовьте корабли к высочайшему смотру. Соответственно ни офицерам, ни тем паче низшим чинам ни гугу; обследуйте кубрики матросов, молельни, батарейные палубы. Да не позабудьте проверить крюйт-камеры, канониров. Вдруг пожелает особа выйти в море и стрельбу учебную учинить. Пускай прислуга артиллерийская потренирует глазомер.

Сухотин остановился посредине, подумал немного и закончил:

— Салоны и кают-компании приведите в ажур. Впрок заготовьте продукты. Не солониной же с сухарями потчевать высокую особу.

Командующий задержал Ушакова, когда все вышли, сказал:

— Имей в виду, ежели какой корабль к смотру потребуют, так я тебя выставлю. — Сухотин сощурил заговорщицки глаза и тихо произнес: — По достоверным данным, сия особа — его высочество цесаревич Павел. Генерал-адмирал. Графом Чернышевым по нашей части приготовлен сызмальства. Так что, ежели что, не сплошай, — просяще закончил адмирал.

К середине апреля эскадра приготовилась к встрече.

Корабли под буксирами несколько перестроились и стояли в бухте правильным полукругом. Борта отсвечивали свежей краской. Мачты, реи, весь рангоут отскоблен до белизны. Паруса аккуратно подобраны и подвязаны к реям. Правда, на некоторых кораблях нет-нет да и проглядывали заплаты, а то и просто рваные прорехи на давно отслуживших срок парусах. Кое-где, как ни старались, ванты и другой такелаж по ветхости не смогли обтянуть втугую.

Особенно старательно драили с песком палубы, чистили медяшку, красили железо.

Для встречи наследника оборудовали флагманский катер. Все банки-скамейки, решетчатые люки выскоблили донельзя, покрыли лаком. Выкрашенные весла блестели на солнце.

Всю корму устлали коврами для приема гостей. Так же приготовили и богато убрали специальный баркас для свиты и сопровождающих.

Павел со свитой прибыл, как и наметили, в день Святой Пасхи.

День выдался тихий, сияло солнце, лазурная гладь залива зеркально сверкала, отражая солнечные блики.

Зачарованные красотой открывшейся перед ними картины, цесаревич, Мария Федоровна и вся свита в каретах выехали к набережной.

Праздничный день, а также необычно торжественные приготовления на кораблях, покачивающийся у пристани нарядный катер, адмирал Сухотин в полной парадной форме у набережной, привлекали внимание жителей.

У пристани в ожидании чего-то незаурядного глазели около сотни ливорнцев.

Пока кареты медленно пробирались сквозь толпу к пристани, Павел вспомнил советы Панина перед отъездом. Наследнику впервые, далеко от России, предстояло встретиться лицом к лицу с военной силой державы. Правда, еще в начале вояжа, в Риге, он обрушил свой гнев на непорядки в гарнизоне, без пощады, не стесняясь, ругал местных военачальников:

— Для меня не существует интересов кроме государственных. По мне лучше быть невидимым за правое дело, чем любимым за неправое.

Но то было в Лифляндии, в России. Постаревший Панин перед отъездом говаривал:

— Не отвлекайтесь в сторону к предметам, не имеющим отношения к плану. Не тревожьтесь тем, что недостойно возбуждать беспокойство.

«Что же, — подумал Павел, — будем смотреть корабли. Кое-что мы знавали в Павловске и Петербурге, не забыли беседы старика Голенищева-Кутузова. Кроме того, повидали немало в Триесте и Венеции».

Сухотин подал руку Павлу, но тот слегка отстранил ее и легко соскочил на землю. Сухотин помог выйти Марии Федоровне.

—    Ваше высочество… — начал было рапортовать адмирал, но цесаревич отмахнулся.

—    Пока без церемоний, здесь публика, — он повел глазами на большую толпу зевак, — ведите нас.

Тем временем из кареты вышли князь Куракин, Разумовский, подруга Марии Федоровны, Юлиана Бенкендорф, фрейлины, камердинеры…

Сухотин сделал жест рукой, приглашая следовать за ним, и, чуть отстав от цесаревича, зашагал к пристани.

Едва Павел ступил на катер, с флагмана загремел пушечный салют, оркестр заиграл гимн.

Катер отвалил и направился к строю эскадры. На реях в праздничных формах стояли матросы, вдоль бортов с ружьями к ноге выстроились солдаты абордажных партий, на шканцах замерли в парадных мундирах офицеры.

Продолжал греметь пушечный салют, катер подошел к концевому кораблю.

— Ура-а-а! — закричали по команде матросы на этом корабле. И так перекатывало этот звонкий воинский клич от корабля к кораблю, пока катер с цесаревичем обходил строй эскадры…

Павел поморщился и попросил:

— Нельзя ли обойтись без эдакого шума?

Сухотин развел руками:

— Сие положено по Морскому уставу и возможно лишь, если загодя последует указание.

В это время катер поравнялся с «Виктором». Павлу нравилось действовать внезапно:

—   Давайте посмотрим этот корабль.

—   Держать к правому трапу! — скомандовал Сухотин унтер-офицеру на руль.

—   Мы поднимемся с адмиралом, — сказал Павел Куракину, — а вы подождете нас.

Пока катер разворачивался, на нижнюю площадку парадного трапа быстро сбежали два дюжих усатых матроса — фалрепных. Они ловко подхватили Павла и помогли взойти на трап.

На верхней площадке в парадной форме Павла встретил, отдавая честь, рапортом Федор Ушаков.

Павел меланхолично взмахнул перчаткой:

— Достаточно представлений, покажите нам корабль.

Они двинулись по правому борту к полубаку. Отдраенная с песком палуба лоснилась.

«Не все так худо, как я предполагал, — подумал Павел. — Палуба выглядит нарядней, чем паркет в Эрмитаже. Однако вот и непорядок». — Цесаревич ткнул тростью в свернутый и подвязанный к нижней рее мачты парус.

«Еще что?» — мелькнуло у Ушакова.

— Как же вы с таким старьем плаваете? — язвительно ухмыльнулся Павел, указывая на солидную, аккуратно пришитую заплату.

У Ушакова отлегло, он улыбнулся краешком губ:

—    Сие, ваше высочество, обыденно для корабля. Самые лучшие паруса, есть намного хуже.

—    Почему так? — раздраженно спросил Павел.

—    Шквалы и штормы свое дело вершат. Положено иметь два комплекта запасных, однако казна и одного не отпускает.

Наследник, нахмурившись, пошел дальше. Всюду виделся порядок, чистотой дышала палуба, все было пригнано и на месте…

У трапа Павел задержался, поманил Ушакова:

—    А ты, никак, меня запрошлым годом на «Штандарте» из Петербурга в Раниенбаум доставлял?

—    Ваше высочество, точно так! — Ни один мускул не шевельнулся на лице Ушакова. Павел хмыкнул.

—    Пойдешь с нами на флагман, — цесаревич проворно сбежал по трапу.

На «Исидоре» нижнюю площадку трапа устлали коврами. Опять же два матроса подхватили Павла. Вслед за наследником легко вспрыгнул Сухотин, а матросы принялись высаживать свиту. Дамы слегка повизгивали, но матросам было в привычку обращаться с женщинами без особых церемоний. Командир приказал главное — чтобы не замочить юбки, а что это за особы — они не ведали…

Оставив свиту на шканцах в креслах у накрытых столов, Павел с командиром, Сухотиным и Ушаковым пошли по верхней палубе.

На «Исидоре» паруса зияли прорехами, в которые цесаревич просовывал свою трость. У вант фок-мачты он задержался. Одна из вантин в месте разрыва была соединена сплеснем, но не аккуратно, торчали концы.

— Что за лохмотья? — ударил тростью по сплесню Павел. — И вообще такелаж слабо обтянут.

Они тронулись дальше, наследник все больше раздражался — и палуба плохо выдраена, и медяшка не блестит.

— А щи кислые у тебя есть? — вдруг повернулся он к Сухотину.

Адмирал глянул на командира. Тот от неожиданности обомлел и пролепетал:

—   Полдюжины котлов сварены, ваше высочество.

—   Тащи скорей, — обрадовался Павел и зашагал на шканцы.

За столом Ушаков оказался против цесаревича. Тот смачно чавкал, уплетая горячие щи, и все пытал Сухотина:

— Не многовато ли матросов на эскадре? Сухотин слегка поперхнулся:

— Некомплект, ваше высочество, более семисот человек…

Павел, продолжая есть, удивленно поднял брови.

— Из оных почти все в госпиталях, двадцать восемь, — Сухотин перекрестился, — померли. Надобно ить нам подмогу прислать, а женкам их да деткам ихним всепомоществование определить.

Павла всегда раздражали просьбы у казны.

— Почему наши корабли не так стройны и красивы, как иностранные? — переведя разговор, спросил у Ушакова.

Ушаков подумал, чуть пожал плечами.

—    Корабелы наши, ваше высочество, смекалисты и умельцы добрые. Однако все хитрости и пропорции корабельного строения своим умом доходят. Учить их надобно. Математике, физике…

—    Ха, молодец Ушаков, — оживился цесаревич. — Ты, как и я, мыслишь. Вас, офицеров, в корпусе обучали, а до мастеров корабельных готовить — заботы не доходят. — Он вдруг замолчал. Через минуту-другую сказал: — Приеду в Петербург, возьму в оборот

Адмиралтейств-коллегию, буду у матушки денег просить. Сподобить надо училища архитекторов корабельных,

— Достойно внимания вашего высочества, — степенно склонил голову Ушаков, — державе нашей флот потребен великий, а корабли добротные не токмо парадов для…

В беседу вдруг вмешалась Мария Федоровна. Кокетливо глядя на Ушакова, улыбаясь, переменила тему разговора:

—   Как же вы, моряки, так долго без семейной жизни оборачиваетесь?

—   А так вот, ваше высочество, по привычке. У моряка дом — его корабль, — тихо, чуть покраснев, ответил Ушаков, а Сухотин добавил:

—   А на бережку-то — матрос в гостях, — он кивнул головой в сторону набережной, где толпилось много народа, в большинстве своем мелькали нарядные платья итальянок, — и плох служитель, который по нерасторопности свое упустит…

Сидевшие за столом расхохотались…

Павел со свитой вскоре сошел с корабля и отправился вояжировать дальше — в Париж, Бельгию, Германию…

Эскадра Сухотина, закончив свои дела, через два месяца вернулась в Кронштадт. С тех пор Ушаков ни разу не встречался с Павлом. Но тот, видимо, став императором, не забыл памятной встречи и знал, кому можно доверять важную кампанию…

Первым отдал якорь на внешнем рейде родной гавани флагман эскадры «Пантелеймон». Следовавший за ним в кильватер, второй мателот, «Виктор», сперва вышел на ветер, прежде чем стать на якорь. Как положено эскадра Сухотина салютовала Кронштадту. На следующий день, 3 июля, на Кронштадтский рейд наведалась Екатерина II. Императорскую яхту «Екатерина» приветствовал «пушечный салют со всех крепостей и судов». Прибывшую эскадру Екатерина повелела разоружить и привести в порядок после дальнего похода.

Отдохнув, экипажи принялись ремонтировать, латать обшивку, менять полусгнивший местами рангоут и такелаж, менять паруса и производить другие, всего не перечтешь, первоочередные корабельные работы.

В Адмиралтейств-коллегий обрадовались появлению эскадры. Только что со стапелей Адмиралтейской верфи сошли на воду и спешно достраивались два необыкновенных фрегата, «Проворный» и «Святой Марк». Таких в русском флоте еще не было. Вековечный, беспощадный враг, черви, изъедали подводную часть, деревянную поверхность судна, особенно в теплых морях, превращая иногда дерево в труху. По примеру европейских судостроителей, два новых фрегата имели отличие, у них днища обшили белым металлом и медными листами.

Прежде чем строить подобные суда, следовало выявить их мореходные и боевые качества, новизну оснащения. Постройка каждого такого судна обходилась казне в несколько десятков тысяч рублей. Определить же истинное качество судна мог далеко не каждый, даже опытный капитан.

Из всей плеяды командиров в Кронштадте выбор пал на капитана 2-го ранга Ушакова. «Для сей пробы, — гласил указ Адмиралтейств-коллегий, — дабы оную производить надежнее и с большею точностью, командировать на фрегат «Проворный», флота капитана 2-го ранга Федора Ушакова».

Без малого три месяца сновал «Проворный» между Кронштадтским рейдом и Ревельской гаванью. Становился на якорь лишь тогда, когда кончалась провизия или надо было налиться водой. Плавал Ушаков по всему морю: искал непогоду, штормы, шквалы, крепкий ветер, крутую волну. Фрегат надлежало проверить на стойкость в самых суровых условиях коварной морской стихии. Поставленную перед ним задачу Ушаков исполнил с лихвой, о чем подробно рапортовал Адмиралтейств-коллегий. «О мореходных качествах фрегата «Проворный»… во время вояжа примечено: фрегат имеет лучший ход, находясь в грузу: ахтерштевень… форштевень… дифференту на корму… средние пушечные порты были от воды… мачты имели наклонность на корму: грот… фок… бизань… стеньги прямо на них, ванты и форду-ны в тугости. При оном во все умеренные и противные ветры без волнения довольно невалок, а во время волнения имеет великую качку с боку на бок. Примечается ж что во оном фрегате груза нужно иметь несколько больше, также для укрепления стеньгов, сверх положенных — бакштоки. Для лучшего ж ходу на фордевинд и при всех способных ветрах нужно иметь брамсели и лиселя. Течи подводной, частью во всю кампанию не имел, кроме, как на одну четверть, а в крепкие ветры в половину дюйма в сутки». Из рапорта следовало, что «Проворный» полностью оправдывал свое название в схватках с морем…

Наступила осень, Ушаков ожидал назначения в Петербургской корабельной команде. Как-то встретился со своим бывшим начальником, Козляниновым. Разговорились о службе, а Козлянинов вдруг вспомнил о чем-то, растянул губы в улыбке:

—    Читываешь «Ведомости»?

—    Давненько не держал в руках. То в море, а последний месяц отчет сочинял о «Проворном» и «Марке» адмиралтейцам. Они за бумагу держатся, будто за якорь. Фрегаты сии будут, видимо, в серию пускать, а перед казной все расписать потребно. А в чем дело?

—    Хм, — кашлянул, ухмыляясь, Козлянинов, — помнишь ту кралю, что в Кале к тебе на «Святой Павел» захаживала?

—    Как не помнить аглицкую вертихвостку, — пожимая плечами, с полным безразличием ответил Федор, — оная дюкеса, сколь помню, по петербургским салонам шастала.

— Вот-вот, — подхватил Козлянинов. — Так оная этим летом сызнова в Петербург наведалась, не слыхивал?

Взглянув на бывшего сослуживца, Козлянинов лукаво усмехнулся, зная наперед, что Ушаков наверняка об этой истории не слышал ровным счетом ничего. За два года совместной службы на Средиземном море Тимофей Гаврилович успел и присмотреться, и прознать суть характера своего подопечного, неординарного по складу и нраву офицера. Во время перехода из Кронштадта в Ливорно, за два первых месяца плавания на «Северном Орле», в шторм ли, при миновании опасных мест, доверял ему корабль, надеясь, что все будет в порядке. Отличали его превосходная морская выучка, глубокое знание дела, несмотря на кажущуюся неторопливость, решимость, мгновенная реакция в непредвиденных случаях, часто происходящих на море. В обращении с низшими служителями, матросами, был строг до крайности, но без обычного для большинства офицеров мордобоя. Никогда не поступался совестью, слыл бессребреником, жил скромно, но не скупо. Из среды офицеров выделялся некоторой замкнутостью и одной странностью. На стоянках на рейде или у причала редко сходил на берег, разве чтобы прогуляться, в тавернах хмельного в рот не брал, а злачные места обходил стороной. Завидев гулящих девиц, переходил на другую сторону улицы, а иногда и попросту шарахался в сторону. За глаза офицеры-сослуживцы называли его «схимником»… Еще присуще было ему довольно редкое среди флотских офицеров пристрастие к музыке. Будучи на берегу, задерживался возле каждого уличного музыканта, бросал обязательно ему монеты. Заслышав звуки неприхотливого оркестра, направлялся туда и мог час-другой простоять возле него, наслаждаясь даже незамысловатой музыкой. Частенько в погожие воскресные дни из распахнутого настежь оконца его каюты доносились мелодичные звуки флейты. В эти моменты обычно смолкали балагуры на баке у фитиля. Видимо, звучавшие неприхотливые мотивы как-то завораживали на время души матросов, невольно забывались служебные невзгоды, притуплялись земные страсти, а быть может, и вспоминалась родимая сторонка… Наверное, и сам Ушаков в это время испытывал усладу, забываясь и отвлекаясь от суровых будней морской жизни…

Ожидая ответа от бывшего сослуживца о заезжей англичанке, Козлянинов почти угадал.

—    Откровенно, Тимофей Гаврилович, не ведаю. Все лето в морях, не успел с «Виктором» стать на якорь, осмотреться, как начальство из коллегии отослало на «Проворный», ходовые качества испытать. А с какой стати сия примадонна в Петербурге объявилась?

—    Ты, по всей видимости, не наслышан о полковнике Гарновском?

—    Нет, почему же, оный с князем Потемкиным прошлой осенью гостили мимолетно на «Штандарте», в мою бытность там.

—    Тем лучше, — продолжал Козлянинов, — дюкеса сия всю Европу проскакала, дабы помиловаться с ним. Но нынче ей не повезло. Гарновский где-то в Новороссии с князем Потемкиным, то ли в Яссах. Обживают земли приобретенные. Государыня ей тоже в приеме отказала по какой-то немилости, нынче не ко двору пришлась и укатила восвояси.

—    Бог с ней, с дюкесой, Тимофей Гаврилович, не завидую я ей, порхает будто мотылек. — Как-то равнодушно, без тени неприязни произнес Ушаков, и в голосе его даже проскользнули нотки сочувствия. — Каждый человек питает надежду отыскать лучшую долю в своей бренной жизни. Наиглавное, на мой взгляд, не прожить бы впустую на этом свете. А что эта дюкеса или, как там ее, графиня? Родину покинула в посрамлении, к Франции вроде бы не пристала, скитается по Европе ради беспутства. Что после себя оставит? Разве что мошну, бесчестьем нажитую?

Глава V

КАПИТАН ПОУЧАЕТ АДМИРАЛОВ

Близость к верховной власти державы частенько чревата неожиданными поворотами в судьбах людей, рискнувших соприкоснуться с ней интимно. Екатерина II никогда не скрывала от близкого окружения, что бравые гвардейцы братья Орловы являлись главными действующими лицами и исполнителями заговора 28 июля 1762 года. Заводилой и верховодом среди них был грубоватый верзила Алексей. Высокий, статный красавец, второй по старшинству из братьев, Григорий за три года до переворота уже «состоял» фаворитом у великой княгини. Екатерина впоследствии несколько преувеличивала, когда говорила, что «его страсть ко мне ни для кого не была секретом». Так или иначе, но незадолго до переворота, на Пасху 1762 года, от их связи на свет появился мальчик, которого назвали Алексеем, в честь любимого брата Григория. Младенца отдали на воспитание обер-камердинеру великой княгини Василию Шкурину. Мальчик, Алексей Григорьевич, в будущем стал графом, родоначальником рода Бобринских.

В день коронации на братьев Орловых пролился «золотой дождь» — поместья, крепостные крестьяне, деньги, ордена, графские титулы.

Граф Григорий Орлов надолго стал первым вельможей, его кресло стояло рядом с троном императрицы. Со временем, имея дюжину разных титулов, Григорий начал влиять на внешнюю политику державы. Первым замыслил послать русскую эскадру в Средиземное море, Чесма прославила его брата Алексея. Он же горячо отстаивал поход на Константинополь во время войны с турками, выступал ярым противником раздела Польши и здесь споткнулся, назвав сторонников раздела изменниками.

После срыва мирных переговоров с турками, на благоприятный исход которых рассчитывала Екатерина II, Григорий поспешил в столицу. На пути, в предместьях Петербурга, дорогу ему преградил полицмейстер, барон Корф.

— Ее величество не может принять вас в Петербурге. Велено вам отправиться в Царское Село.

Довольно продолжительный «союз» сердец бравого генерал-фельдцейхмейстера и императрицы на этом закончился.

Но любвеобильная императрица, как и прежде, не скучала. В ее покоях обосновался очередной любовник, правда ненадолго. Им стал безвестный ранее, случайно назначенный в Царское Село начальником караула поручик Васильчиков. В ту пору в альковах императрицы все чаще появлялся моложавый генерал-поручик Григорий Потемкин, отозванный из армии. Летом 1775 года на торжествах в Москве, по случаю мира с Турцией, подле трона императрицы красовался генерал-адъютант, вице-президент Военной коллегии и разных орденов кавалер Григорий Потемкин. Он-то надолго обрел расположение и доверие императрицы, до конца своих дней. Довольно много вольного и даже непристойного позволял себе новоявленный фаворит с людьми светского общества, невзирая на чины и звания. Все сходило с рук Гришеньке. Но, исполняя поручения императрицы, горел в деле. В отличие от своего тезки, Орлова, обладал несомненно талантом предвидения и отменного администратора.

Назначенный генерал-губернатором Новороссии, азовским и астраханским, с присущей ему энергией принялся обустраивать Причерноморье. В 1778 году неподалеку от устья Днепра заложил город и порт Херсон. Минул всего год, и на первом стапеле Херсонской верфи заложили первенца Черноморского флота 66-пу-шечный линейный корабль. В заслугу усилий графа Григория Петровича, по присоединению Крыма к России, в 1783 году он был пожалован светлейшим князем Таврическим. Херсон обустраивался, сооружали новые стапели, закладывали линейные корабли и фрегаты, которые ждали пополнений из российской глубинки. На берегу, неподалеку от верфи, вырос порт, единственный на Черном море. К его причалам швартовались купеческие торговые суда из Ливорно и Неаполя, Франции, Архипелага, Бейрута и Константинополя. У причалов не хватало места. Купеческие шхуны ожидали своей очереди на рейде Днепра. Карантина в Херсоне пока не создали. Командир порта, нерасторопный и бесхозяйственный капитан 1-го ранга Овцын, принимал все на слово, вокруг него шныряли мздоимцы и мошенники, а в Адмиралтействе на стапелях работы велись кое-как. Потемкин уволил Овцына, вместо него назначил генерал-майора Муромцева. Ушел в отставку и основатель Херсона, главный командир крепости, генерал-поручик Иван Ганнибал. На смену ему прибыл из Севастополя командующий флотами Черного и Азовского морей вице-адмирал Федот Клокачев. Бывалый моряк, герой Чесмы не привык тянуть канитель. Первым делом навел порядок в порту, где прежний начальник, как заметил сразу Клокачев, «ни приходного, ни расходного счету не знал, и охотники не пропустили случая в мутной воде рыбу ловить». Оживилась работа на стапелях, веселей зазвенели плотницкие топоры, завизжали звонче пилы, запылал ярче огонь в кузнях, проворнее застучали молотобойцы.

Отзвук с Херсонских стапелей докатился до завистливой Европы. Одними из первых всполошились французы. Министр иностранных дел Вержени спешно оповестил европейские страны, запугивая русской угрозой: «Крым лишь первая станция русских на пути к Босфору, и поэтому должно его отстоять, а в крайнем случае, хотя не допускать русского военного флота в Черное море».

Екатерина II вначале не придавала значения попыткам западных держав натравить турок на Россию и успокаивала Потемкина: «Отовсюду слышу, что турки вооружаются, но друзья их удержат до времени».

Но уже спустя два месяца императрица встревожилась. «Я точно знаю, — делилась она тревогами с Потемкиным, — что французы манят Порту недопущением флота нашего в Архипелаг и ссудою офицерами». Не отставала от французов и Англия, на пути интересов которой, в Индию и на Ближний Восток, появлялся новый противник на море.

Усилия явных и скрытых недругов России сказались скоро. В нарушение мирного договора турецкий флот пытался высадить десант на Кинбурнскую косу, огибавшую с юга Днепровский лиман. Турки знали, что эта безлюдная песчаная коса, протянувшаяся на 30 с лишним миль на запад, оберегает подходы к Херсону. Но турецкая эскадра припоздала. Год тому назад, предупрежденный главнокомандующим армией в Крыму и на Кубани, генерал-фельдмаршалом Петром Румян-цевым-Задунайским, генерал-поручик Александр Суворов скрытно соорудил укрепления и развернул батарею на Кинбурнской косе.

Растерялся капудан-паша, но рисковать не стал, удалился с эскадрой в море. В том же, 1782 году, опять нарушая мирный договор, турецкие полки перешли на правый берег Кубани и заняли Тамань. Все бы ничего, земли нейтральные, но неопрятные янычары занесли в Прикубанье страшную заразу, чуму. Видимо, на какой-то фелюге турецкой ранней весной «моровая язва», как простой народ окрестил чуму, заползла в Таганрог, на противоположный берег моря. И со страшной силой понеслась эта зараза по прибрежным селениям. Полезла чума и в Полтаву, Елизаветград, Екатеринослав, Кременчуг. Не миновала лихоманка и Севастопольские бухты. В разгар лета чума унесла сотни жизней егерей на берегу. Недавно назначенный командиром порта контр-адмирал Фома Мекензи, прирожденный англичанин, жаловался графу Чернышеву: «Я всего оного избегаю по спасению всего общества, оставил всех штаб-и обер-офицеров и служителей на судах, кроме тех, кои у печения хлебов и других надобностей… А притом и для покупки мяса посылать некого за оказавшейся в лежащих в близких расстояниях татарских деревнях, даже и в полках великой болезни». Докатилась-таки «моровая язва» и до Херсона. За пять месяцев, с мая по сентябрь, только из числа матросов и мастеровых на Херсонской верфи чума унесла жизни 385 человек, а горожан погибло несчетно много тысяч…

На море Клокачева никто не мог упрекнуть в нерешительности или неуверенности. Когда в Хиосском бою, при Чесме, флагман Спиридов по недоразумению засомневался в Клокачеве и крикнул ему знаменитое: «Поздравляю вас матросом!» — капитан 1-го ранга Клокачев доказал своими действиями и отменной личной храбростью ошибочность суждения о нем адмирала Спиридова…

Нынче Клокачеву пришлось сражаться с невидимым и коварным врагом. Никто из лекарей толком не мог объяснить по незнанию, как бороться с чумой. Все твердили, что эта зараза передается через воздух. На верфи, вокруг стапелей, на улицах города, вокруг казарм заполыхали костры. Жгли солому, сухие сучья кустарников, временами поджигали пороховые шашки. Дым обволакивал весь город, стелился в окрестностях Херсона, но чума продолжала косить людей. Клока-чев распорядился обмываться служителям и мастеровым уксусом, при общении отворачиваться друг от друга, ведь работы на стапелях продолжались, Черноморский флот ждал первое пополнение, на воду сошел и достраивался на плаву первенец — «Слава Екатерины».

В Петербурге поднялась тревога, императрица беспокойно сообщала Потемкину: «Дай мне знать о продолжении, или утушении, или пресечении, язва сия меня стращает, опасаюсь все, чтобы не прекратилась паки… внутрь России». Осмелели противники, Англия, Франция, Пруссия толкали Турцию против России, о чем делилась с тревогой Екатерина с тем же Гришенькой: «Теперь ожидаю с часу на час объявления войны по интригам французов и пруссаков». К чести Потемкина, он один из немногих не поддался панике. Разъезжал по всей Новороссии, налаживал, как мог, борьбу с чумой. Сам князь без боязни ходил по улицам Херсона и Кременчуга, посещал госпитали, и лихоманка обходила его стороной. В противостоянии с ней весомую помощь оказал родич Потемкина, самобытный русский врач Данил о Самойлович. Он первым в Европе распознал среду, через которую переносится чума, и создал методу борьбы с ней, и в том числе «на судне мореходном, людей, экипаж судна составляющих…». Он понимал, как важно сейчас искоренить заразу, флот Черноморский только нарождался.

* * *

Основу каждой судостроительной верфи составляют стапеля, довольно сложные устройства, на которых закладывается и сооружается судно. Сперва в основу закладывается киль, к нему крепится носовая часть, форштевень и кормовая оконечность киля, ахтерштевень. К этим основам корпуса наращиваются поперечные ребра-шпангоуты, которые затем сплошь скрепляются досками, составляющими обшивку корпуса корабля. Потом начинается работа по обустройству сложной внутренней конструкции корпуса, и по завершении судно спускается на воду. На нем ставят и крепят мачты с продолжением вверх, стеньгами, устанавливаются орудия… День спуска судна на воду считается его днем рождения, и ему присваивается имя. Но на верфи несколько стапелей, и на них продолжают сооружать очередные судна. Они покуда безымянны, им присваиваются номера, соответствующие номеру стапеля.., В июне 1783 года командиром строящегося на стапеле № 4 66-пушечного корабля был назначен капитан 2-го ранга Федор Ушаков. В Херсон Ушакову надлежало сопровождать команду служителей-матросов для пополнения экипажа корабля и мастеровых людей, которым предстояло завершить постройку корабля № 4. Вместе с командой корабля № 4 следовали еще экипажи шести кораблей. Всего набралось 4 тысячи без малого матросов и разных мастеровых людей. Компания довольно пестрая по возрасту, интересам и положению.

Матросов числилось семь сотен, но служители, вырвавшись на просторы российские, проявили свойственный им характер простого люда, не обремененного лямками корабельной службы…

По штату на 6-пушечный линейный корабль полагалось десяток офицеров и около шестисот боцманов, квартирмейстеров, констапелей, канониров и десятки других званий нижних чинов. Экипажи были неполные, it под командой Ушакова состояло сотни три-четыре. Но он отвечал за всю колонну. В подчинении Ушакова оказались два расторопных офицера, лейтенант Петр Данилов и мичман Семен Пустошкин.

Петербург колонна покидала аккурат на Петров день, 29 июня 1783 года, в ясный, без единого облачка на небе, жаркий день.

По миновании заставы сделали первый привал, разговелись и тронулись поротно в сторону Первопрестольной. В Москве для отдыха отвели служивым квартиры, для пропитания выдали жалованье.

В корабельном экипаже Ушакова оказался грамотей, смышленый слесарь, Иван Полномочный19 . Единственная должность на корабле, а без нее не обойтись. Своему ремеслу Иван выучился сызмальства у отца, медника. Мастерил отец тазы, кастрюли, котлы в далекой Вологодчине. Помаялся Иван рекрутом, денщиком у офицера из Адмиралтейств-коллегий, да выручила смекалка. Когда прознали, что он ремесленник, сразу определили на корабль. Кроме Балтики успел совершить вояж из Архангельска в Кронштадт, морем полЕвропы обошел вокруг. Любознательный слесарь, один, быть может, из многих тысяч бывших крепостных, связавших свою жизнь с морской службой, оставил для потомства описание бытия своего. Он-то до-вольето красочно отобразил пребывание в Москве своих собратьев, бедолаг-матросов, отводивших душу на Тверской, Ямской и других улицах Первопрестольной. «Первой партии дали жалованье, и они загуляли, сделали бунт: объездчика по кабакам прибили и всех разбили; такой тревоги наделали — и полицейских и будочников разбили, — даже в трещотки ударили; будочники их одного до смерти убили, а других на руках переносили; и нашего одного убили, так, что на другой день я помер; такой бунт сделали, что лавочники запоры похватали, на помощь своим и наша было партия хотела первой пособить, да все трезвые и офицеры прогнали всех по квартирам, не позволили… И по всей Москве разнеслась молва о морских служителях. «То-то, говорят, эдакая смола прилипчата». А из Москвы отправляли все партии на нанятых извозчиках, на пристяжных».

Где-то между Москвой и Тулой извозчиков отпустили, побросали котомки и другие пожитки на телеги, построились команды поротно и зашагали перелесками да шляхом по степи на юг. Не доходя Кременчуга, стали попадаться навстречу купцы, торговцы, чумаки-селяне.

— В Кременчуге поветрие дьявольское, моровая язва косит человеков, не признает ни стара ни мала, звания не спрашивает…

Последний привал перед Херсоном по распоряжению Ушакова делали на берегу Днепра. С южной стороны тянуло гарью, то ли жгли где-то костры, то ли камыши полыхали.

Ушаков собрал офицеров команд.

— Нынче всем служителям и мастеровым раздеться донага, искупаться в Днепре, переменить белье исподнее, простирать робы и всю верхнюю одежу.

Подозвал лекарей.

— Каждому в своей команде обследовать до единого матроса и мастерового. Болезных отправим на телегах.

Лейтенанта Данилова отправил в Херсон.

— Снаряжайте мой возок сей же час, поезжайте в Херсон. Представитесь главному командующему, вице-адмиралу Клокачеву. Толком все расспросите, где нам располагаться, как довольствоваться матросам и мастеровым. Сделайте так, чтобы нам без задержек

миновать улицы и пройти сразу в казармы.

Скупая улыбка на лице Ушакова магически подействовала на окружавших его офицеров и на толпившихся поодаль матросов и мастеровых. Все они облегченно вздохнули, расправляя плечи, заулыбались.

Ушаков снял шляпу, вытер платком вспотевший лоб.

— Костры возжечь! Кашеварам кашу варить! Данилов возвратился на следующий день, к вечеру, когда солнце зависло над горизонтом. Лицо его было сосредоточенно, хмурая улыбка не скрывала тревожного выражения покрасневших глаз.

Ушаков сразу уловил, что дело не совсем ладно. Взял Данилова под руку и, как бы прогуливаясь, отвел в сторону, в степь.

— Положение в Херсоне, Федор Федорович, не ахти какое. Чумная болезнь повсюду. Вице-адмирал Клокачев исполняет повеление государыни и князя Потемкина, на стапелях работы не прекращаются. Нам отведены казармы, я там обследовал помещения, для жилья пригодны.

Ушаков слушал молча, не перебивая, видимо, уже соображал, какие меры предпринять, а Данилов продолжал докладывать:

—    При Клокачеве присутствовал начальник дивизии флотской, первого ранга капитан Войнович, не слыхали такого прежде?

—    Нет-нет, — размышляя о чем-то своем, Ушаков кивнул головой, — продолжайте.

—    Так оный командующий, насколько я уразумел, стремится как бы поскорей покинуть Херсон и к тому склоняет без стеснения их превосходительство, вице-адмирала.

Ушаков иронически усмехнулся:

— Судя по фамилии, сей капитан выходец из Адриатики, а там народ верткий, ловчить приспособились под турецким ярмом.

Солнце еще не взошло, а ротные колонны уже маршировали к Херсону. Чем ближе к городу, тем воздух все больше наполнялся гарью, становилось временами трудно дышать, першило в горле, дым резал глаза. Начали попадаться телеги, на них прикрытые рогожей лежали тела умерших. Возницы с обвязанными лицами, с запахом уксуса, полотенцами, шагали сбоку, подальше от телег. Завидев колонну, спешно сворачивали на обочину, отъезжали подальше на десяток саженей, пропуская ротные команды. На улицах города через каждые двадцать-тридцать саженей тлели костры из камыша или бурьяна. Изредка навстречу тащились телеги, санитары пЬдбирали на улицах трупы людей. Возле казарм Ушакдв, не распуская строй, объявил офицерам, так, чтобы слышали все матросы и мастеровые.

— Покуда не возвернусь от главного командира, из казарм ни единой души не отпускать. Разве что по нужде. Офицерам за сим строго блюсти сказанное.

Когда Ушаков вошел в кабинет Клокачева, тот даже не приподнялся. Только устало кивнул на приветствие, выслушал молча доклад, облокотился на стол, подперев сжатыми в кулаки ладонями подбородок.

—   Добро, что так прытко настроен приступить к делу. Дозволяю хоть сей же час отправляться на свой стапель нумер четвертый. А там, как знаешь, побереги людишек.

—   Как я без служителей, они будто дети мои, — вздохнул Ушаков.

—   То-то, уксусу не жалей, снабдим вдоволь, я ужо распорядился, дюжину бочек тебе подвезут нынче же, — прощаясь, сказал Клокачев.

Подходя к казармам, Ушаков несколько успокоился. Вокруг не было ни души, у входа в казармы прогуливались офицеры. Ушаков сразу подозвал их, велел вызвать остальных.

—   Не вижу штаб-лекаря, где оный? — нахмурился Ушаков.

—   Степан Лукич в казарме, служителям осмотр учиняет.

—   Призовите Зубова, без оного немочно.

По дороге от Клокачева Ушаков уже продумал самое необходимое, как он считал, что надо сделать сегодня.

— Поручено нам перво-наперво достраивать наш корабль. Для того сбережение здоровья служителей и мастеровых наиглавное. Всех их распределим поартельно. Кто где работником будет, десятники определят. Так же поартельно и в казарме почивать надобно покуда. Сие на предмет, дабы зараза не перекидывалась от одного к другому. Не в обиду соседям нашим, — Ушаков кивнул в сторону других казарм, — мы нынче же от них огородимся. Без промедления нарядим партию за камышом, огородку всей казармы и прочих наших покоев и строений произвести до вечера. Через нее никого посторонних не допускать.

Ушаков прервался, с улицы загромыхали подводы с бочками.

— Ну вот, слава Богу, и уксус подоспел. Всем людям и вам, господа, отныне с утра и ввечеру после работ обмываться уксусом. За водою наряжать людей токмо во главе с офицером. Глядеть строго, ни с единым человеком, не нашим, не якшаться, упаси Бог. Иначе все наши труды насмарку.

С некоторыми офицерами и десятниками Ушаков направился на четвертый стапель. Осмотрев наполовину готовый корпус корабля, здесь же наметил, какие артели где будут работать.

С раннего утра на стапеле звенели топоры, весело перекликались мастеровые и матросы. На соседних стапелях бродили одинокие офицеры, искоса бросая недоуменные взгляды на четвертый стапель.

В полдень к стапелю подкатил нарядный возок, из него вперевалку вылез небольшого роста, довольно тучный капитан 1-го ранга. Обошел вокруг стапеля, внизу ни души. Пришлось с одышкой, неуклюже балансируя, пробираться по шаткому деревянному трапу в корпус судна.

Видимо, кто-то предупредил Ушакова, и он встретил прибывшего.

— Дозвольте доложить, ваше превосходительство, — начал Ушаков. Он уже догадался, что это Марк Иванович Войнович, командующий флотской дивизией, по старшинству звания. Его 66-пушечный корабль, уже спущенный на воду, достраивался на плаву.

Прервав Ушакова, Войнович неожиданно поманил его и направился к трапу. На стенке он также внезапно, с некоторой фамильярностью взял Ушакова под руку и, увлекая за собой, с оттенком напускного добродушия произнес:

— Ты что же, батюшка, не представляешься как положено. Ая-яй, а я тебя вчера заждался.

Ушаков впервые встречал такую, довольно развязную форму общения со старшим по званию. Первое впечатление от Войновича подтверждали его предположения о характере, видимо, будущего начальника и сослуживца. Сняв шляпу, Войнович, весь лоснящийся от пота, помахивал ею, словно веером. Чернявый, с торчащими во все стороны космами, он вдруг напомнил Ушакову таракана.

—   Дозвольте доложить, ваше превосходительство, — несколько отстранившись, продолжал Ушаков, — в городе чумная зараза, так я обязан был прежде о служителях озаботиться.

—   О всех, батюшка, не озаботишься. И о себе радеть надобно, — видимо обиженный холодным равнодушием собеседника, Войнович надел шляпу и невозмутимо произнес: — Прошу, пожалуй, заглядывай ко мне вечерком. Винцом побалуемся. Я завсегда гостям рад.

Глядя вслед отъезжающей коляске, Ушаков невольно подумал: «С чумою-то мне совладать, быть может, и удастся. А вот с тобою ужиться, наверное, трудов будет стоить немалых ».

Первые две недели работа на стапеле спорилась, но вдруг появился первый больной с признаками чумы.

—   Так что, ваше превосходительство, покуда не явно, одначе жар и на теле пятна проступают, — доложил штаб-лекарь после вечернего осмотра.

—   Немедля его во двор, соорудить на ночь камышовый шалашик и чтоб ни с кем ни-ни. Посуду и все протчее для него отделить. А что предпринимать посоветуешь, Степан Лукич, медлить-то нам не дозволено?

—   Действо должно быть одно, Федор Федорович, по науке медицинской самое наилучшее таких болезных содержать в отдалении, а где сыскать для них помещение?

Слушая штаб-лекаря, Ушаков уже принял про себя решение. Вечером, несмотря на поздний час, он был у Клокачева.

Вице-адмирал, видимо утомившийся за день, сгорбившись, сидел за столом. Улыбнувшись через силу, спросил:

—    Воюешь с растреклятой, Федор Федорович? Слыхал о тебе немало лестного от Муромцева. С чем пожаловал?

—    Беда у меня, ваше превосходительство, кажись, лихоманка в экипаж занеслась.

—    Так сие обыденно, не един десяток каждодневно спроваживаем на тот свет. У тебя-то сколько их?

—    Покуда-то един, одначе лиха беда начало.

—    Что надумал?

—    Прошу дозволения вашего превосходительства завтра же поутру всей командой переселиться в степь. Там привольно, землянки отроем, из камыша хаты соорудим. Покуда на дворе теплынь. Мыслю, там мы с заразой повоюем и сладим.

—    А со стапелем-то как?

—    Команды, как и прежде, водить станем под присмотром офицеров. Харчить будут днем на стапеле. Завтракать и вечерять в степи.

Клокачев распрямился, на лице разгладились морщины.

— А ты ведь дельное задумал. Добро, действуй, видимо, и остатным командам за тобой следом надлежит отправиться.

Ушаков вернулся в казармы, когда артельные партии закончили ужинать. Не мешкая, собрал офицеров, распорядился готовиться к выходу в степь.

— Поутру прибудут обозники с телегами. Весь скарб погрузить, и айда в степь. Почнем враз из камыша ладить хатки-палатки в виде покоев для ночлега.

Поодаль оброем земляночки, камышом же крытые, дабы артельно не скапливать служителей в одном месте. Для болезных соорудим в дальнем довольно расстоянии две большие палатки. Вкруг них землянки для поправляющихся.

Ушаков говорил степенно, не торопясь, всматривался в лица офицеров. Кажется, основу, его командирский замысел, поняли и нетерпеливо переминались, ждали команды.

— Все, други мои, — необычно закончил Ушаков, никогда прежде не обращавшийся так к офицерам, — ступайте к служителям. Штаб-лекаря и штурмана прошу задержаться.

Когда офицеры, еще переговариваясь, выходили из комнаты, Ушаков пояснил корабельному штурману Дементию Михайлову:

— Тащите сюда ваш инструментарий прокладочный, плотную бумагу и все, что потребно для черчения. Вычертим диспозицию нашего полевого лагеря. А вы, Степан Лукич, — обратился он к лекарю, — присаживайтесь. Обмаракуем с вами, каким образом расположить все наши субстанции. Не позабыть бы про козлы для проветривания и сушки платья. В реке будем промывать оное после уксусной обработки. Покуда солнышко греет, в охотку служителям и лишний раз искупаться не грех.

Утренняя заря только занималась, а степь под Херсоном огласилась непривычным для этих мест шумом. Тарахтели телеги, притаптывая бурьян, шагали команды, рассыпавшись по полю, матросы вбивали колышки, размечали места под палатки, землянки, нарезали камыш у Днепра. Вокруг под ногами пищали потревоженные суслики, сновали полевые мышки.

К полудню камышовая огородка обозначила полевой лагерь команды ушаковского корабля. По замыслу командира сооружались камышовые палатки, матросы рыли землянки. Как доносил Ушаков, все постройки по своему предназначению делились на шесть категорий.

« — Под литерой А — палатки из камыша для каждой артели;

—    под литерой В — маленькие землянки вокруг артельных палаток для изоляции подозреваемых больных;

—    под литерой С — деревянные козлы для проветривания платья;

—    под литерой D — в отдалении от лагеря две большие и несколько малых землянок для больных;

—    под литерой Е — маленькие палатки в отдалении для отделения только что выявленных больных от здоровых;

—    под литерой F — карантин для выздоравливающих».

Все четко продумано и распределено, подобно корабельному расписанию. Теперь требовалось исполнять на деле задумки командира. Весь экипаж воспринял как неизбежную необходимость меры своего начальника. Не все проходило гладко на первых порах. Работа на стапеле спорилась, но из города то и дело мимо лагеря пылили телеги с жертвами губительной заразы. Об этих страшных днях поведал потомкам Иван Полномочный. «Зарывали по 50 человек в яму, и такой был ужас, что друг друга боялись сходиться. Платье и прочее так валялось, никто ничего не смел брать, всякий жизнь свою берег… Вот страшная была жизнь! Не дай Бог никому такое видеть! Я девять суток, выгнанный из артельщиков, лежал в камыше, ожидая смерти, у меня была горячка, и все боялись меня. Который сожалеет артельщик — принесет ко мне кусок хлеба и борщу в какой-нибудь посудине, с ветру поставит, а сам убежит поскорее; я приползу на корячках, посижу, как собачка, и лежу, но дай Бог здоровья одному штаб-лекарю — Степану Лукичу Зубову, который осматривать команды ездил, он приходил и ко мне; я поднимал рубашку, стоя на коленях, уже сил моих не было, и он ничего не заметил и велел артельщикам особливую какую-нибудь конуру для меня сделать; и выкопали и огня развели». Как видно, не всем хватало землянок…

Но болезнь в команде Ушакова явно пошла на убыль. Клокачев приказал по примеру Ушакова вывести в поле все команды. Адмирал воспринял опыт капитана. К сожалению, этот приказ был один из последних, Клокачева-таки сразила чума насмерть…

Вскоре на смену ему прибыл прежний знакомец Ушакова, вице-адмирал Сухотин. В начале ноября Ушаков рапортовал по инстанции командиру Херсонского порта генерал-майору Муромцеву о полной ликвидации среди его экипажа и мастеровых заболевания чумой. В то же время среди соседних команд страшная болезнь не утихала, ежедневно унося на тот свет людей. Близились холода, Ушаков предусмотрительно обработал свои казармы уксусом, отрыл землянки во дворе, огородил казармы камышовой стеной, словом, перенес всю прежнюю систему в расположение своего экипажа в городе. За всю зиму ушаковская команда не потеряла ни одного человека, Федор Ушаков одержал победу в схватке со смертельным врагом, чумой.

Первым оценил по достоинству действия Ушакова командир порта. Спустя месяц после переселения экипажа на зимние квартиры, он издал приказ. «За употребляемые командующим корабля № 4 флота господином капитаном Ушаковым всекрайне неусыпные старания и способы к пресечению по команде его между служителями заразной болезни, которую с Божьей помощью совершенно пресек и с 4-го числа минувшего ноября оной уже не оказывается. Да и впредь к предохранению от сей злосчастной болезни служителей все меры принятые в том, как участвующий в отличности от прочих, приемля с великим моим удовольствием и ему, господину Ушакову, приписую в том искреннюю благодарность и похвалу, что не премину и главной команде с должной рекомендациею донесть о таковых успехах…» Муромцев обратил внимание всех остальных командиров к применению метода борьбы Ушакова с чумой, которые «обязывают и по человеколюбию добродетели их заслуживать навсегда могут».

В первый день Нового, 1784 года Федору Ушакову присвоили звание капитана 1-го ранга. Весть об этом достигла Херсона, когда вице-адмирал Сухотин, с похвалой о действиях Ушакова, сообщал графу Чернышеву: «Особо же вашему сиятельству при сем случае, как до прибытия моего, так и в мою бытность по справедливости могу свидетельствовать о господине Ушакове, что он неусыпными своими трудами и старанием в команде своей прежде всех успел прекратить… за великое удовольствие для себя почту, ежели он, господин Ушаков, за столь благоразумные учреждения заслужит вашего сиятельства особливое благоволение; я не скажу чтоб и прочие командиры не имели в том попечения, но однако ж его в том превосходящие труда заслужили до моего прибытия от начальника благодарность».

Чернышев не замедлил высказать свое мнение Ад-миралтейств-коллегии, и 3 мая состоялся специальный указ коллегии, направленный персонально Ушакову с объявлением ему благодарности за успехи в борьбе с чумой. Такие рескрипты довольно редко исходили из высшего правления российского флота… Ушаков же не старался выпятить себя из среды командиров. Просто он с присущей его характеру чертой старался исполнять свой долг по службе, не следуя в кильватере жизненных событий, а проявляя инициативу, по силе ума своего отыскивал необычные меры, не забывая при этом о своих подчиненных, заботясь о людях.

Одним из первых поздравить Ушакова с похвалой высокого начальства примчался из Глубокой пристани Войнович. Там заканчивал достройку на воде его 66-пушечный корабль «Слава Екатерины». Как и прежде, уроженец далекой Черногории внешне вел себя запанибратски.

—   Поздравляю, поздравляю бачушка с превеликим вниманием к твоей особе его сиятельства графа Чернышева…

—   Сию похвалу, Марко Иванович, — после присвоения звания Ушаков обращался с Войновичем как с равным, — отношу целиком к моим подопечным. Офицеры и служители в том признании не менее моего заслугу имеют.

Войнович захохотал:

— Не скажи, не скажи, Федор Федорович. Уж я-то знаю, что тут ты скромничаешь. Весь Херсон о тебе наслышан.

Ушакову, видимо, не хотелось слушать излияния Войновича.

—   Поведай, пожалуй, как обстоит с твоим кораблем, скоро ли в Севастополь отправитесь?

—   По секрету скажу, что мне и здесь неплохо. Вскорости чуму прогоним окончательно, жители возвернутся, веселей станется.

«Тебе бы только в свое удовольствие, в праздности пребывать», — подумал Ушаков.

—   Насколько знаю, светлейший князь Потемкин располагает в Ахтиярской бухте базу флота Черноморского обосновать.

—   Когда сие сбудется. Теперь-то в Ахтияре одна татарва пребывает. Вкруг скалы голые, сказывают, да дикие козы бродят. В Херсоне все толком обустроено. Заходи-ка ко мне, спектакль поглядишь немудреный. Винцом побалуемся, душу отведем.

Ушаков знал, что Войнович устраивает у себя дома спектакли, некоторые офицеры, подчиненные Ушакова, принимают участие в этих домашних спектаклях. Но Ушакова как-то не привлекало откровенничать с Войновичем. Человек он был совершенно чуждого Ушакову склада. Поговаривали, что и графское достоинство ему пожаловали непонятно за какие заслуги.

— Благодарствую, Марко Иванович; у меня на стапеле работ невпроворот. Надобно до осени на воду спуститься да устье Днепра миновать.

Войнович и раньше приглашал Ушакова, но он всегда находил предлог, чтобы отказаться. «Отшельник какой-то», — не показывая виду, сердито подумал Войнович, откланялся и уехал.

Лето вступило в свои права, жарче припекало солнце, а вместе со знойными днями кое-где опять появилась «моровая язва».

Из Петербурга Потемкин получил письмо встревоженной императрицы.

«Пронесся слух по здешнему народу, будто язва по-прежнему в Херсоне свирепствует и будто пожрала большую часть адмиралтейских работников… Сделай милость, возьмись сильной рукой за истребление херсонской язвы…»

И все же труды и пример ушаковского экипажа по борьбе с чумой явно брали верх над заразной болезнью. К осени поветрие начало затухать, в город понемногу возвращались жители, и наконец из карантина выпустили несколько сот жителей, а сам карантин сломали и сожгли.

Осенью сошел со стапеля № 4 линейный корабль и был наречен именем «Святой Павел». Командир этого 66-пушечного корабля капитан 1-го ранга Ушаков дождался-таки столь желанного дня, переселился на корабль и обосновался в капитанской каюте. Теперь-то он был не в гостях, а д о м а. С шутками и прибаутками покидали казарму матросы, взвалив на плечи нехитрые баулы. Подле ограды толпились девицы. Многие из них с грустью помахивали платочками, расставаясь с верными дружками…

Ступив на палубу, матросы, щурясь на яркое солнце, поглаживали планширь фальшборта, притоптывали сапогами-» словно испытывая прочность настила палубы. Из радужного состояния их выводил зычный голос боцмана:

— Хватит зенки пялить! Шевелись, братцы! Геть по кубрикам и рундукам! Койки вязать! Бачковым на камбуз, бачки ополаскивать!..

Матросы, улыбаясь, озирались. Половина из них пугливо жалась друг к другу, отходя подальше от фальшборта, не решались глянуть вниз, где в десятках сажен плескались ленивые волны, слегка покачивая полупустой корпус «Святого Павла». Это были молодые рекруты из солдат, впервые ступившие на палубу корабля.

Старослужащие матросы ржали, хватали молодых за рукава, тащили к борту.

— Не бойсь! Не робей! Не свалишься! До седой бороды служить тебе здеся! Ежели прежде рыбам кормить не спровадят!

Вся осень прошла в хлопотах. «Святой Павел» готовился к переходу в Глубокую пристань. Оттуда в Севастополь ушли три корабля, первенцев Херсонской верфи: 66-пушечный линейный корабль «Слава Екатерины» и два 50-пушечных фрегата «Святой Георгий» и «Херсон».

Весной, в половодье, Ушаков проводил «Святого Павла» через отмели устья Днепра. Корабль пришлось приподнимать на специальных устройствах-плотах, камелях, чтобы пройти безопасно перекаты и бары в устье Днепра. С мая по август, все лето 1785 года на корабле, у причалов Глубокой пристани, поднимали на борт и устанавливали мачты, наращивали их стеньгами, крепили реи, вооружали и обтягивали такелаж, подвязывали паруса. В то же время «Святой Павел» прирастал огневой мощью, главным средством для нанесения ударов по неприятелю. На талях, через блоки, закрепленные на концах рей, на борт поднимали тяжелые пушки, орудийные станки. Крюйт-камера заполнялась пороховыми зарядами, на батарейных палубах укладывали пирамидками ядра. Приближалась осень, Ушаков поторапливал людей, «Святой Павел» готовился к переходу в Севастополь.

В ту пору произошли важные перемены в верхах. Главнокомандующий войсками на юге России светлейший князь Потемкин-Таврический указом императрицы был назначен Главнокомандующим Черноморским флотом и Азовской флотилией. В Херсоне учреждалось особое «Черноморское Адмиралтейское управление», подчиненное непосредственно президенту Адмиралтейств-коллегий, генерал-адмиралу Павлу I.

«По связям флотов наших, — гласил этот указ императрицы Потемкину, — вы имеете в указанное время доставлять надлежащие рапорты и ведомости генерал-адмиралу».

Императрица пожаловала Потемкину право поднимать кейзер-флаг, символ высшего должностного лица Российского флота, при пребывании на борту корабля. Ему же предоставлялось право присваивать чины до капитана 2-го ранга включительно.

Одним из первых Потемкин назначил капитана 1-го ранга Николая Мордвинова старшим членом Черноморского Адмиралтейского правления. Главным командиром в Севастополе пребывал обрусевший англичанин, контр-адмирал Фома Мекензи. Туда вскоре надлежало отправиться «Святому Павлу» капитана Федора Ушакова.

* * *

Десятый год над просторами Черного моря не слышалось раскатов орудийных залпов. Казалось, умиротворение надолго станет привычным явлением в отношениях двух держав, расположенных на его берегах. На самом деле покой и тишина были призрачными. Россия небезуспешно осваивала небольшую прибрежную полосу от Перекопа до устья Днепра. Турецкие купцы то и дело рассказывали на базарах Стамбула страшилки о крепостях русских гяуров на берегах Днепра, Да и их соплеменники наблюдали из Очакова, с крепостных стен, что в Херсоне не на шутку русские мастеровые взялись за строительство кораблей.

Не могли смириться в султанском дворце с потерей своей вотчины и верного союзника, крымского хана. Правитель ханства, Шагин-Гирей, потомок Чингисхана, был личностью незаурядной. Получив образование в Венеции, владел итальянским, греческим, русским языками, посетив в 1771 году Петербург, очаровал Екатерину II приветливостью и европейскими манерами. Весной 1778 года хан в Бахчисарае потчевал кофейным напитком генерал-поручика Александра Суворова, недавно назначенного командующим Крымским корпусом. Крым тогда еще не был присоединен к России, и Суворов сразу же предупредил подчиненные войска и потребовал «соблюдать полную дружбу и утверждать обоюдное согласие между россиян и разных званиев обывателей… С покорившимися наблюдать полное человеколюбие».

Предупреждая возможную высадку в Крыму десанта, Суворов протянул по всему южному побережью полуострова линию сторожевых постов, ввел сигнализацию между своими войсками и кораблями Азовской флотилии, приказал обучить солдат умению распознавать свои суда от турецких…

В бухте Золотой Рог готовилась к походу к берегам Крыма турецкая эскадра. Великий визирь требовал от главного капудан-паши высадить десант в Крыму.

— В Крыму ждут только нашей помощи. Русская царица держит там продавшегося гяурам Шагин-Гирея. Пора изгнать его из Бахчисарая.

Капудан-паша не забыл прошлые неудачи турецких рейдов в Керчь и Еникале.

— Для полного успеха мы пошлем на разведку в Ахти-Яр эскадру Гацжи-Мехмета. Там самое удобное место длядесанта. Оттуда рукой подать и до Бахчисарая.

— Действуй как лучше, — недовольно согласился великий визирь, — но только не мешкай. Наши братья ждут от нас помощи войсками, а не пустых заверений в дружбе.

В начале июня к Суворову прискакал гонец с южного берега.

— В гавань подле деревни Ахтиярской взошла турецкая армада. Нашего казачка подстрелили турецкие янычары на берегу.

Генерал-поручик без промедления двинул к Ахти-арской гавани шесть батальонов «с приличной артиллерией и конницей и при резервах».

Суворов понимал, что с Портой заключен мирный договор, и первый выстрел — война. Прибыв на место, он сразу же потребовал от флагмана турок Гаджи-Мех-мета найти и сурово наказать убийц казака. В ожидание ответа Суворов объехал по берегу все бухты большой и довольно удобной гавани и сразу оценил ее значение для базирования турецкого флота «яко истинной для стамбульцев гавани*. Наметанный глаз опытного полководца кроме уютной гавани приметил и выгоду своих позиций, на всякий случай, — вход в гавань был довольно узким, а с севера и юга он перекрывался близко расположенными выступами, мысами.

Как и следовало ожидать, после недельного молчания Гаджи-Мехмет прислал льстивое письмо с уверениями в дружбе, но наказывать виновных не собирался.

Суворов остался верным своим принципам, «быстрота и натиск — успех дела». В ночь на 15 июня батальоны начали строить земляные укрепления и возводить брустверы на входных в бухту мысах. Утром на входных мысах, из прорезей брустверов грозно торчали жерла пушек.

Выйдя на палубу, капудан-паша всполошился. Позади его эскадры, перекрывая выход в море, словно по волшебству, за одну ночь выросли русские батареи. В адрес Суворова полетел запрос обеспокоенного Гад-жи-Мехмета, что означают построенные укрепления.

Суворов не медлил с ответом. «Дружески получа ваше письмо, удивляюсь нечаянному вопросу, не разрушили ли мы обоесторонней дружбы. К нарушению взаимного мира никаких намерений у нас нет, а напротив все наше старание к тому одному устремлено, чтобы отвратить всякие на то неприязненные поползновения и чтоб запечатленное торжественными великих в свете государей обещаниями содружество свято сохранить… Итак, мой приятель, из сего ясно можете видеть мою искреннюю откровенность и что сумнение ваше выходит из действий вашей внутренности…»

Едва дочитав письмо, капудан-паша в ярости скомкал его и швырнул за борт. Подобрав полы халата, забегал по юту, то и дело стуча кулаками по золоченому планширю фальшборта. И поневоле его взгляд устремлялся к выходу из бухты. Там на входных мысах грозно чернели жерла русских пушек. Гнев и смятение переполняли его душу.

— Передать всем капуданам немедля прибыть ко мне! Готовить корабль к выходу в море!

Капитан корабля робко возразил:

—   Но, достопочтенный ага, — капитан сунул палец в рот и поднял руку, выставив к верху указательный палец, — в бухте полный штиль, паруса нам не помогут.

—   Спускай все карбасы и шлюпки, выходим на буксирах! Не пропадать же нам здесь! — Гаджи-Мехмет скривил губы и кивнул в сторону выхода из гавани…

Солнце жаркими лучами золотило полосами морскую гладь, касаясь горизонта, когда последний турецкий корабль медленно, будто нехотя, покидал Ахтиар-скую гавань. По обе стороны от выхода, взобравшись на брустверы, вслед ему весело балагурили, помахивая мохнатыми папахами, канониры и сторожевые казаки…

Простояв еще несколько дней на внешнем рейде, турки несколько раз пытались приблизиться к берегу на шлюпках, под предлогом запастись свежей водой. Но всегда у кромки берега их встречал казачий разъезд и отваживал обратно.

— Все колодцы пересохли, сами без воды маемся, — объясняли они вежливо туркам.

Минула неделя, и турецкая эскадра снялась с якорей и ушла на юг, по направлению к Синопу.

Однако великий визирь не унимался и направил к крымским берегам весь наличный турецкий флот с десантом в несколько тысяч янычар.

— Хоть провалитесь сквозь землю, а янычары должны быть на крымском берегу, — напутствовал визирь капудан-пашу. — Да поможет вам Аллах!

В начале сентября на горизонте неподалеку от Ка-фы замаячили первые паруса. К крымским берегам направлялась армада турецких судов в 170 вымпелов.

Но и в этот рейд турки не застали войска врасплох. Турецкие корабли еще только наполовину вытянулись из-за горизонта, а на берегу в полной готовности их ждали батальоны пехоты и конница. Суворов послал за подкреплением, и спустя сутки на Южный берег Крыма прибыли первые батальоны резервного корпуса князя Багратиона. Не ожидал капудан-паша такой стремительности от русских войск. Сотня с лишним судов маневрировала вдоль побережья, стараясь найти хотя бы маленькую лазейку на незащищенном берегу. Но всюду на берегу стояли наизготовку эскадроны гусар, легкие пушки, пехота. Суворов через сторожевые разъезды следил за каждым движением турецкой эскадры. Турецкий флагман наконец понял, что внезапность ему не подмога, и начал хитрить.

В полдень, неподалеку от Судака, к берегу направились парламентеры. На берегу турецкого офицера попросили подождать, пока не прибудет старший начальник.

Суворов сам принимал парламентера.

— С чем пожаловал голубчик?

Турецкий офицер низко поклонился.

—    Капудан-паша просит высокочтимого русского начальника разрешить матросам прогулку на берегу. Экипажи должны размять ноги.

—    Али вам берега Анатолии не хватает? — лукаво улыбаясь, спросил Суворов и, не дожидаясь ответа, кивнул толмачу. — Рад бы позволить, но закон не дозволяет. Имею известие, что в Константинополе, откуда вы прибыли, «моровая язва» гостит. Потому без надлежащего карантина сего не могу разрешить.

Спустя неделю к берегу опять направился парламентер.

— Капудан-паша просит разрешить султанским чиновникам наведаться на торговую биржу в Кафе. Узнать, какие там товары и почем стоят.

Ответ Суворова не заставил ждать:

— Торговые люди в Кафу следуют на купеческих судах, потому и султанским чиновникам надлежит того придерживаться.

Отказал Суворов и в третьем случае, набрать на берегу свежей воды, «с полной ласковостью».

На море заштормило, и флагман турок трижды выпалил из пушек. «Эскадре построиться в кильватер для следования в Константинополь». По пути турецкая эскадра попала в жестокий шторм, не досчиталась 80-пушечного флагманского корабля и нескольких сотен матросов…

Суворов отгонял от крымских берегов незваных гостей и в то же время нехотя исполнял срочное поручение князя Потемкина. Светлейшему вдруг пришло в голову, видимо не без влияния императрицы, переселить из Крыма на пустующие южные земли греков и армян. Добро, греки. Их далекие предки обосновались в этих местах много веков тому назад. Верные вековой привязанности своих предков, греки обосновались на северном побережье Азовского моря. Армяне же, следуя своему историческому призванию, уютно обустроились на бойком торговом перепутье, подле крепости Святого Дмитрия Ростовского, под защитой русских пушек. На карте России с той поры обозначилось местечко Нахичевань…

Успешно справившись с несвойственным его положению заданием, Александр Суворов не преминул донести по команде свои выводы о значимости Ахтиар-ской гавани для Черноморского флота.

«Подобной гавани не только у здешнего полуострова, но и на всем Черном море другой не найдется, где бы флот лучше сохранен и служащие на оном удобнее и спокойнее помещены были». По сути, это донесение явилось первым официальным признанием того, какую роль в будущем это место сыграет для судеб флота. Прозорливо смотрел в перспективу генерал-поручик, который со временем сдаст экзамен на звание мичмана российского флота.

Екатерина II по достоинству отметила успешные действия Суворова «за вытеснение турецкого флота из Ахтиарской гавани». Пожаловала полководцу золотую табакерку с бриллиантами.

Незадолго до прихода в Ахтиарскую гавань «Святого Павла» там побывал недавно назначенный Главнокомандующим Черноморским флотом князь Потемкин. Подобно Суворову, он сразу понял, что означает эта акватория для флота. «Сие место20 , — докладывал он в Петербург, — должно быть столь сильно укреплено, что хотя б неприятель облег крепость с земли и с моря, она могла б его нападению противиться доколе из других пределов России не прибудут на помощь войска».

По приказанию князя фортификатор вычертил план оборонительных сооружений. Пояс укреплений охватывал весь Херсонесский полуостров.

Дело стояло за малым. Требовалось шесть миллионов рублей. Казна таких денег не нашла.

Минует полвека с небольшим, и недальновидность и скупость царственных правителей России обернется позором и трагедией для державы, бесцельно пролитой кровью десятков тысяч защитников Севастополя.

* * *

На переломе лета и осени на Южном берегу Крыма обычно тепло по-летнему, солнечно и безветренно. Но в первые осенние дни 1785 года вдруг потянуло издалека, с Черной речки, холодком, задул довольно сильный ветер с востока, от Инкермана. Как раз в эти дни с севера, от Тарханьего Кута, спускался под полными парусами «Святой Павел». Довольно рискованно первый раз входить в незнакомую гавань узкостью при встречном ветре. Несколько дней лавировал «Святой Павел» перед входом в Севастопольскую гавань. Наконец ветер поутих, и Ушаков уверенно направил корабль в глубину гавани, держась правой стороны. Он уже знал, что в первой, Южной, бухте расположился Войнович подле западного берега. Ушаков же облюбовал по карте себе место у противоположного берега, у безымянного мыска. Без суеты, излишнего шума на корабле подобрали ловко паруса, корабль по инерции прошел кабельтов-полтора, послышался спокойный голос командира, усиленный рупором:

— Отдать левый якорь!

Якорь бултыхнулся в воду, взметнув брызги, скрылся, вскоре его лапы зацепились за грунт, якорный канат натянулся, пришлось его постепенно потравливать и потом, по команде командира, крепить намертво.

Ушаков окинул взглядом мачты. Все ладно, как на учении. Паруса подобраны к реям, обвязаны сезнями, втугую закреплены к реям. Сами реи обрасоплены, четко закреплены перпендикулярно мачтам и диаметрали корабля. Мачтовые команды матросов выстроены по линейке, лицом к борту.

Все эти минуты Ушаков изредка бросал взгляд на противоположную сторону бухты, где на «Святой Екатерине» у борта столпилась добрая половина экипажа «Великой Екатерины», на юте прохаживались офицеры, не сводили глаз с прибывшего на рейд корабля. Как водится на флотах всего мира, при проявлении на рейде, в гавани или в порту нового судна на всех других, расположенных поблизости судах экипажи наблюдают, как быстро и ловко судно совершает маневры. Из этих впечатлений складывается мнение о морской выучке экипажа прибывшего судна, судачат о капитанах. Похоже, никаких прорех в действиях команды «Святого Павла» и ее капитана замечено не было.

Тем временем на «Святом Павле» команду, после аврала, распустили, на баке поставили кадку с водой и тлеющим фитилем, и матросы устроили «перекур».

Ушаков окинул взглядом склоны заросшего деревьями берега, распорядился спустить шлюпки и разрешил сойти на берег свободным от вахты матросам.

— Надобно служителям размяться, почитай, две недели маялись в море, — пояснил командир своему помощнику, капитан-лейтенанту. — Токмо велите далеко не забредать.

Берег оказался поросшим сплошь диким кизилом. Ягоды пришлись по вкусу, и матросы, наевшись вволю, скинули рубахи, наполнили их кизилом, чтобы угостить товарищей. Ушаков стоял у трапа, увидав незнакомые плоды, топнул ногой:

— Пошто объедаетесь? А ежели отрава какая?

Матросы, не переставая улыбаться, поднесли командиру полную тарелку свежих, темно-красных ягод. Ушаков взял горсть, пожевал и довольно улыбнулся:

— Добрая ягода, всем есть, и мне добавьте.

В это время вахтенный сигнальщик крикнул:

— Шлюпка под адмиральским флагом!

Оказалось, за маневрами «Святого Павла» внимательно следил с одного из фрегатов, стоявших в глубине Северной бухты, контр-адмирал Мекензи. Не дождавшись доклада Ушакова, он вызвал своего флаг-офицера, лейтенанта Дмитрия Сенявина.

— Вели сей же час снарядить шлюпку да собери всех наших затейников. Поедем потешим победителя чумы.

Главный командир Севастополя любил частые празднества, готов был беспрерывно веселиться. Каждое воскресенье и торжественные дни сопровождались обильными угощениями и танцами. Ни свадьбы, ни крестины не обходились без его присутствия и заканчивались обедом и танцами до рассвета. Умудрялся даже на похоронах в заключении петь веселые песни и танцевать…

Собираясь к Ушакову, флагман знал, что тот состоит в милости у Потемкина и недавно удостоен императрицей ордена за успешную деятельность по борьбе с чумой в Херсоне.

Ушаков встретил Мекензи у трапа, отрапортовал как положено.

Мекензи, держась за поясницу, недовольно пробурчал:

—    О прибытии положено докладывать самолично…

—    Рапорт готов, ваше превосходительство. — Он протянул Мекензи рапорт и почувствовал, что гость навеселе. — Уставом не определен срок такового.

—    Ладно, будет, — проворчал Мекензи, передал рапорт Сенявину и оживился: — Хотя ты и виноват, а мы тебя потешим нашими забавами. Императрица пожаловала тебя орденом Святого Владимира четвертой степени, с чем и поздравляю.

Ушаков приложил руку к шляпе.

—    Благодарствую, ваше превосходительство.

—    Благодарить станешь, когда орден получим и отпразднуем, — усмехнулся с лукавинкой развеселившийся контр-адмирал.

Пока Мекензи и Ушаков разговаривали, по трапу поднялись дудочники, плясуны и матрос в шутовском одеянии. Расстелили на шканцах правого борта, самом почетном месте верхней палубы, ковер. Заиграли дудочники, зазвенел бубен, начались пляски, запели песенники, и началась потеха с шутками, прибаутками. На реях и вантах расположились любопытные матросы.

Ушаков, неравнодушный к музыке, поощрял у себя на корабле и песни, и забавы. Но все хорошо вовремя, в меру, и потому с нетерпением ожидал он, когда развеселая компания во главе с Мекензи отчалит от трапа…

Без раскачки, на другой же день начал Ушаков обустраивать место стоянки корабля. Перво-наперво приступили к сооружению пристани на пустынном мысу. Экипаж командир разбил на артели. Кто пилил деревья, обрубал сучья, кто забивал сваи, кто заготовлял камень, кто подносил щебень и прибрежную гальку. Работы хватало всем. Это пометил Иван Полномочный: «Ушаков сам за мастера, офицеры за урядников, унтеры всех званий и рядовые употреблялись в работе, кто с носилками камень носит и землю, другие колья бьют, пашинником застилают и засыпают». На берегу расчистили площадку, застелили деревом, поверху из парусины смастерили большую палатку. В нее начали складывать такелаж, ванты, снасти, разные железные поделки — укрывать на зиму от дождя и снега. Заготовляли понемногу камень казармы на берегу. Первую зимовку экипажу предстояло провести на корабле. Конопатили щели, клали небольшие камельки в кубриках, сложили небольшой каменный камелек в каюте командира. Слесарь мастерил и прилаживал дымовые трубы.

В ноябре из Херсона прислали долгожданную награду Ушакова. Мекензи собрал всех командиров, устроил пир горой. Это было одно из его последних застолий. В январе 1786 года он отдал душу Богу.

Князь Потемкин назначил вместо Мекензи капитана 1-го ранга Войновича. Умел граф Войнович, по натуре завистливый, трусоватый бездарь, вовремя угодить князю, подсластить горькую пилюлю, своим обхождением приобрести расположение начальства. Знал все эти стороны своего сослуживца Федор Ушаков. Узнав о назначении Войновича, нисколько ему не завидовал, а болел за дело. «А ну, как война? С таким верховодом намучаешься ».

Как-то зимой, на Крещение, в гости к Ушакову наведался лейтенант Семен Пустошкин. Несмотря на разницу в положении и возрасте, они сблизились по сходству характеров еще в Херсоне. И там, будучи еще мичманом, Пустошкин частенько навещал Федора Федоровича, беседовали о службе, о житье-бытье, без стеснения откровенничали. И тогда-то оба собеседника не скрывали своей неприязни к Войновичу. С появлением в Севастополе «Святого Павла» Пустошкин при возможности гостил у своего старшего товарища-единомышленника.

— Невмоготу, Федор Федорович, для меня лямка под началом Войновича становится, — не в первый раз выкладывал лейтенант свои чувства Ушакову.

Собеседник, как и прежде, сочувственно улыбался, старался отвлечь молодого офицера от мрачных мыслей:

—    Что поделаешь, Семен Афанасьевич, мы на службе у Отечества, надобно потерпеть, авось образуется.

—    Как же образоваться, когда который год я у Войновича, а дела мне никакого не поручено. Сегодня одно, завтра другое. Гоняет с должности на другую. Обретешь с матросами как следует отношения, уму-разуму наставишь, выучку наладишь, а тут, глядишь, одним махом тебя перегоняют в другую команду.

—    Знать, Войнович вас отмечает как доброго служаку, доверяет, где какая слабинка, вы, как исправный офицер, подправите дело.

—    Не ведаю, не ведаю, Федор Федорович, токмо служба мне у Войновича в изрядную тягость.

Успокаивая Пустошкина, Ушаков как в воду глядел…

Согласно Кючук-Кайнарджийскому договору, Порта не только беспрепятственно пропускала русские купеческие суда через проливы, но и обязалась защищать этих купцов в Средиземном море. В то время там безраздельно свирепствовали пираты Алжира и Туниса. Их довольно легкие на ходу корсарские суда носились стаями по Средиземноморью, брали на абордаж купцов, сцеплялись с ними намертво железными кошками, грабили почем зря, пленили людей в рабство. Пытаясь с ними сладить, король Франции Людовик XIV послал наказать алжирских пиратов эскадру адмирала Дюкесна. Пираты на виду эскадры привязали схваченного ими французского консула к орудийному стволу и выстрелили в сторону французской эскадры… И все же пираты-мусульмане признавали над собой верховную власть турецкого султана. В 1786 году пираты захватили два русских купеческих судна. Россия потребовала от Порты принять меры, но турки отмолчались.

В июне того же года Потемкин неожиданно вызвал Пустошкина. Прищуривая, как обычно, глаз с бельмом, князь наставлял лейтенанта:

— Возьмешь в Лиманской эскадре у Мордвинова малый фрегат «Пчелу», спрячешь в трюм два десятка пушек, поднимешь купецкий флаг — и айда в Константинополь. Там тебя поучит посланник наш Булгаков. Двинешь в море Средиземное к Сицилии, где наших

купцов разоряют пираты. Ты все пушки вооружи и дай им перцу. Заодно посещай порты в Архипелаге и далее присматривайся, что где. Как турки, не готовятся ли к войне? Прибудешь, ответ мне держать станешь.

В Константинополе Пустошкину внушал посланник Булгаков:

— Пойдешь Мессинским проливом, там корсары буйствуют, проучи берберов. Зайдешь в Марсель, там наш посланник, спросишь у него совета. Дарданеллы минуешь, пушки из трюма доставай, ставь на место. Они тебе пригодятся. На обратном пути сызнова спрячешь.

Пустошкин на «Пчеле» обошел все крупные острова Архипелага, направился к Сицилии, обогнул остров с юга, надеясь столкнуться с корсарами. Но в открытом море встречались только мирные купеческие суда. Не оказалось пиратов и южнее Сардинии. В Марселе русский посланник порекомендовал наведаться в Тулон.

— Там главное становище французского флота. Французы нас не больно жалуют, так ты, пользуясь случаем, высмотри у них, какие и сколько судов в гавани. В порту побывай, загляни в Адмиралтейство, канатную фабрику посети, другое, что попадется по морской части. В Арсенал тебя не допустят, в нем пушки для султана выделывают.

Все, что советовал посланник, Пустошкин внимательно осмотрел, запомнил, записал в шханечный журнал, вычертил схемы. Прогуливаясь по улицам, познакомился с молодым артиллерийским поручиком. Тот охотно показал Пустошкину укрепления вокруг Тулона. На прощание поручик хотел подарить на память две камышовые трости. Однако при покупке у него не оказалось нужных денег. Пришлось Пустошкину самому оплатить подарок. Молодого француза звали Наполеон Бонапарт. До штурма Бастилии оставалось два с небольшим года…

Весной 1787 года «Пчела» отдала якорь неподалеку от Кинбурна. Сразу же Пустошкин отправил обстоятельное донесение Потемкину в Кременчуг. Князь послал для тщательного расспроса своего племянника Самойлова. Сам он спешил встретить Екатерину II, направлявшуюся на юг обозревать недавно присоединенные к России земли.

* * *

В разгар лета, когда Пустошкин на «Пчеле» покидал Лиман, из Херсона в Севастополь отправились недавно сошедшие, со стапелей 66-пушечный корабль «Мария Магдалина» и 50-пушечный фрегат «Святой Андрей». С их прибытием Севастопольская эскадра приняла внушительный вид. В гавани высились исполины, три линейных корабля и два больших фрегата херсонской постройки. Следом расположились суда таганрогских верфей, двенадцать фрегатов, бомбардирский корабль, другие суда. Огневая мощь эскадры выглядела весьма солидно — более восьмисот орудий. Правда, суда из Азовской флотилии требовали ремонта. Потемкин поручил Войновичу и Ушакову безотлагательно начать выучку экипажей. Нынче Ушаков отвечал не только за свой корабль, ему почтительно внимали офицеры эскадры.

— Каждый служитель обязан спешно исполнять порученное ему дело, — внушал он на каждом корабле. — Ко всякому месту закрепить матроса. Надписать билет, как сказано в Уставе морском. С нерадивых спрашивать по всей строгости, не давать спуску, кто

провинился множеством, того и линьком не грех вытянуть для острастки.

Особенное внимание Ушаков обратил на выучку канониров, сам проводил с ними занятия на бомбардирском корабле «Страшный». Там Ушаков поучал всех остальных на примере обучения своих канониров.

С утра до вечера на батарейных палубах «Страшного» гремели зычные команды:

—   Винт пять!

—   Заряжай!

—   Наводи! Выше по клину меть!

—   Товсь! Пали!

Канониры цепко хватались за канаты, откатывали станки от борта, заряжали пушки и вновь накатывали к борту, в прорезь порта. Потом «Страшный» выходил на внешний р_ейд, сбрасывал буйки с флажками и поражал их сначала на якоре, потом на ходу, под парусами. Следующую неделю канониры стреляли по берегу. Брали в вилку сложенные из морской гальки пирамидки. К концу лета эти пирамиды рушились после второго-третьего выстрела.

Зиму экипаж «Святого Павла» встретил в только что отстроенной казарме, в тепле. Ранней весной Войнович спешно собрал командиров.

— Только что получил депешу светлейшего князя, к нам через месяц-другой пожалует ее величество государыня.

Екатерина горячо поддержала затею своего прежнего фаворита и верного друга, Григория Потемкина. Пожелала она совершить прогулку по Днепру, полюбоваться, что в самом деле сотворил в Новороссии Потемкин. Его недруги все время нашептывали ей, что князь, мол, бахвалится. Задумала посмотреть на Южную армию и нарождающийся Черноморский флот. Пригласила с собой австрийского императора Иосифа II, послов иноземных.

Вояж этот нужен был не менее и Потемкину. Завистников при дворе у него водилось немало. Поговаривали, что князь-де доносит о мишуре, а на деле там все пусто, полынь да ковыль в степи. Поэтому князь старался сотворить невероятное и показать, что для него все возможно. Заглянул он и в Севастополь. Обошел корабли на рейде, молча присматривался, велел Войновичу собрать командиров.

— Ее величество не токмо мешкерадами намерена услаждаться в Севастополе. Смотрины будут флоту нашему. Посему вам экипажи свои денно и нощно экзер-цициям повергать, дабы матушку государыню возрадовать, а неприятеля в страхе держать.

Командиры беспокойно переглядывались, один Ушаков невозмутимо слушал князя, выглядел именинником.

Учения учениями, но больше на кораблях наводили лоск. Красили борта и рангоут, скоблили и терли песком палубы, драили колокола и всю медяшку. Войнович больше занимался перестройкой дома Мекензи под царский дворец, думал о помпезности встречи Екатерины.

Тем временем Екатерина с огромной свитой, на флотилии изящных, богато украшенных галер оставила Кременчуг, направилась по Днепру к Херсону. Неподалеку от Кременчуга иностранных гостей, Екатерину и даже самого светлейшего князя поразила войсковая выучка дивизии под командой генерал-аншефа Александра Суворова. Колонны пехоты, двадцать пять эскадронов конницы двигались и перестраивались, кололи и рубили, бежали и неслись галопом с азартом и какой-то завидной легкостью. И в тоже время поражали неустрашимостью и мощью в стремительных атаках, совсем непохожих на учебные.

Херсон встретил императрицу салютом пушек. На следующий день со стапелей спускали на воду корабли, закладывали новые.

Для торжества построили большой плот, на мачтах — паруса из алой парчи, на палубе — ковры. Посредине — роскошное кресло, наподобие трона.

— Эдак князюшка ты меня разоришь, — с напускной строгостью говорила довольная Екатерина.

Первым со стапеля под грохот пушек съехал на салазках линейный корабль «Владимир». Мощная корма плюхнулась в воду, развела волну, захлестнула ковры на плоту. Следом на воду сошел корабль «Иосиф II», за ним фрегат «Александр». Императрица пожелала отправиться в Севастополь морем.

— Ваше величество, — отговаривал ее Потемкин, — сие небезопасно. Подле Очакова объявилась турецкая эскадра. В крепость прибыли французские офицеры. Помогают туркам строить укрепления, устанавливать пушки.

Екатерина недовольно взглянула на стоявшего неподалеку французского посла Сегюра.

— Как понимать сие? Дружественный трактат с королем только что подписан, вы здесь, а там? — Императрица махнула веером в сторону Очакова.

Сегюр поначалу замешкался, но нашелся:

—   Ваше величество, там, видимо, вольные волонтеры, За них король не в ответе.

—   Ну, разве так. — Императрица пожала плечами и решила ехать в Севастополь сухим путем. Император Иосиф II пожелал осмотреть спущенный на воду корабль, которому присвоили его имя. В сопровождении Потемкина он поднялся на борт корабля, прошелся по

верхней палубе, заглянул на батарейный дек. Там еще было пустынно, сиротливо стояли орудийные станки в ожидании погрузки пушек. На деке воздух был пропитан сосновым ароматом. Император потрогал обшивку борта, провел ладонью по свежеобструганному бимсу, поморщился.

—   Корабль сооружен совсем из сырой древесины.

Как можно на таком судне плавать по морю?

Потемкин скривил рот, улыбаясь:

— Наши моряки и на таких судах не сплошают, ваше величество!

Ехидная улыбка скользнула по физиономии Иосифа П.

В тот же день к Потемкину явился с докладом лейтенант Пустошкин. Взяв письменный рапорт о плавании, князь отложил его в сторону.

—   Доноси наиглавное.

—   Ваша светлость, все море Митеранское пробороздил, одначе корсаров берберийских, ни тем паче алжирцев и тунисцев не повстречал ни разу.

Потемкин удивленно ухмыльнулся, покачал крупной головой.

— В Архипелаге, ваша светлость, турки ныне полную власть вновь обрели, злодействуют в отношении греков. Судов их воинских в Паросе и в других местах в достатке.

Князь недовольно поморщился.

—   Сызнова после Чесмы воспрянули на море.

А как обстоит дело в Дарданеллах?

—   По обеим берегам всюду крепостцы малые сооружены. О том я в рапорте указал, где, что и сколько. Пушек довольно много, где сумел, там сосчитал.

Потемкин слушал и листал рапорт Пустошкина.

—   Добро, а што слышно в столице султанской?

—   В Золотом Роге, ваша светлость, видимо-невидимо купецких судов. Причалы Галаты и Перы переполнены, торговцы неделями, как я уяснил, дожидаются своей очереди у пристани. Эскадры турецкие на виду, не таясь, видимо, изготавливаются к походу в Черное море. О том мне толковал и наш посланник Яков Иванович Булгаков. На берегу лагерем стоят янычары,

на взгляд не менее тысяч несколько.

Посланник сказывает, сии полки ждут только сигнала погрузиться на турецкую эскадру. Привелось мне, несколько таясь, побывать подле ихнего арсенала Топханы. На литейном дворе не переставая дымят трубы. То и дело выволакивают орудийные стволы, медные. Насчитал я оных не менее сотни.

Потемкин слушал Пустошкина не перебивая, развалясь на диване, полузакрыв глаза, изредка постукивая кончиками пальцев по лакированному подлокотнику.

Выслушав доклад, князь минуту-другую будто дремал, потом, глубоко вздохнув, вскинул зрячий глаз на Пустошкина.

— А ты, братец, молодцом оказался. Нынче я приказ подписал, поздравляю тебя капитан-лейтенантом. Поди надевай эполеты и отправляйся с фрегатом в Севастополь. Поздравь там Войновича с контр-адмиралом, а Ушакова — капитаном бригадирского ранга. Указ ее

величества послан мною на той неделе. Быть может, ты и раньше курьера объявишься в Севастополе.

Пустошкин покинул Лиман, а в Херсон прибыл из Константинополя Чрезвычайный Посланник и Полномочный министр при Османской Порте Булгаков.

Екатерина сразу же приняла посланника без церемоний и, когда тот вошел, указала на кресло.

Шестой год пребывал Булгаков в Константинополе. Императрица ему благоволила, всегда внимала советам опытного дипломата. И сейчас, заметив на лице Булгакова некоторую встревоженность, доверительно произнесла:

— Докладывай, Яков Иванович.

Зная, что императрица не любит многословия, рассказал, что и новый визирь, через рейс-эфенди, редкий день не напоминает, что Порта не может смириться с присоединением Крыма к России. Визиря то и дело подстрекают послы английский, прусский, шведский на войну против России, заверяют, что их державы тотчас выступят вместе с Турцией. Свои обещания каждый раз подкрепляют немалыми деньгами. Из султанского дворца, сераля, распускаются измышления против России.

— На Родосе, ваше величество, смертоубийство нашего консула совершено, в Кандии с дома консула нашего толпа сорвала флаг российский.

Екатерина нахмурила брови.

— Сие, Яков Иванович, без ответа оставлять невозможно. Настаивай на удовлетворении всех наших прав. Касаемо ультиматума султанского, мы его отклоняем. И вперед ты подобные демарши отвергай твердо. Мы своими правами поступаться не станем.

В жаркий полдень 22 мая Екатерина со свитой прибыла в Инкерман. Еще издали, спускаясь с гор, прибывшие спутники императрицы увидели лазурную гладь громадной бухты и выстроившиеся на рейде корабли эскадры. У пристани, в устье Черной речки, стояли наготове гребные катера. Войнович, в парадной форме, встретил Екатерину. Милостиво подав ему руку, она легко взошла на катер. Гребцы, одетые в яркие оранжевые фуфайки, явно пришлись ей по вкусу.

— Здравствуйте, друзья мои, — проговорила она с добродушной улыбкой. — Как далеко я ехала, чтобы только повидать вас.

Матросы народ бойкий, неробкого десятка, а царское радушие, видимо, пленило главного на катере среди матросов, загребного Жарова.

— От евдакой матушки царицы чего не может статься, — нисколько не смутившись, ответил он императрице.

Войнович побледнел, пытался что-то сказать в оправдание дерзости матроса. Но Екатерине реплика простого русского матроса явно пришлась по вкусу. Чуть повернувшись к Войновичу, она перешла на французский:

— Какие ораторы твои матросы, однако…

Едва катер поравнялся с эскадрой, корабли пушечными залпами салютовали императорскому штандарту.

С Графской пристани, прозванной так по титулу Вой-новича, Екатерина проследовала в шатер, раскинутый на берегу моря, и празднества начались. Незаметно сгустились сумерки, бомбардирское судно «Страшный», стоявшее на якоре посреди бухты, открыло ураганный огонь по укрепленному городку, сооруженному на Северной стороне. С третьего залпа городок заполыхал, а после пятого огонь охватил все башни и стены. Гости поражались меткости канониров, восхитилась и Екатерина.

—    Передай благоволение наше графу Войновичу, — сказала она Потемкину, — особливо за пальбу пушечную.

—    Канониров, государыня, обучал бригадир Ушаков, — пояснил светлейший князь. — Сей опытный капитан новизны держится, выучивая служителей, и свои навыки не гнушается другим передавать.

—    Не он ли победитель чумы херсонской? — спросила Екатерина и, получив утвердительный ответ, закончила: — Таковые флагманы нам любы.

Путешествие царствующей особы в «полуденный край» окончательно разбередило самолюбие Порты. Когда Булгаков отверг все притязания Порты, султан велел посадить посланника в Семибашенный замок.

* * *

Всякая война начинается с первого выстрела. В этот раз турецкие пушечные залпы, возвестившие о войне, громыхнули над водами Днепровского лимана в конце августа 1787 года. Турецкая эскадра внезапно напала на фрегат «Скорый» и бот «Битюг», стоявшие на рейде у Кинбургской косы. Одиннадцать вражеских кораблей три часа пытались сломить сопротивление русских и пленить их суда. Отбиваясь, оба судна подняли паруса и отошли к Херсону. Князь Потемкин читал первое боевое донесение контр-адмирала Николая Мордвинова.

«Девятнадцатого числа сего месяца стоявшие с восточной стороны Очакова 2-мачтовые турецкие суда и один бомбардирский, в числе 11, снялись с якоря и, перешед на западную сторону крепости против фрегата «Скорый», стали в линию, почему, как оный, так бот «Битюг» легли на шпринг и приготовились к действию. 21 числа в три часа пополудни, как скоро лежащий в линии неприятель из пушек и мортир учинил пальбу по судам нашим, то с оных было ответственно ядрами и брандскугелями. Началось сражение, в котором с обеих сторон производился беспрерывный огонь до 6 часов, тогда фрегат «Скорый» по настоящему ночному времени, имея расстрелянную форстеньгу и некоторые повреждения в такелаже, отрубив якоря и лег под паруса, чтобы выйти из узкого места в Лиман; ему последовал и бот «Битюг»; когда суда наши приблизились к Очакову, то крепостные батареи начали по ним действовать, а между тем неприятельские суда, снявшись с якоря, учинили погоню; фрегат и бот, допуская оные на ружейный выстрел, дали залп из ружей и пушек, чем, повредив многие суда, принудили их отступить. При сем убито на фрегате 3 человека матросов и 1 ранен, выстрелов против неприятеля сделано 587. Ядра вынутые из фрегата весом 26- и 30-фунтовые».

Первый неприятельский натиск черноморские моряки отбили. На следующий день двадцать пять турецких кораблей начали блокаду гребной эскадры Мордвинова в Лимане. Другая турецкая эскадра стояла наготове у Западного побережья Черного моря, в Варне. Замыслы турецких флагманов состояли в том, чтобы разбить малочисленные русские эскадры по частям. Сначала сокрушить гребную флотилию, прикрывающую Херсон, а затем разгромить Севастопольскую эскадру, обороняющую подступы к Крыму. После этого высадить десанты в Кинбурн и Ахтиар и возвратить потерянный Крым.

Если Османская Порта последние годы усиленно готовилась к войне, чтобы взять реванш у русских, то российская армия на деле к схватке с Турцией была не готова. Потому-то стотысячная армия под предводительством Потемкина вместо марша для штурма Очакова, ключа к Лиману, застряла у Елизаветграда.

Неутомимый в делах мирных, светлейший князь иногда впадал в хандру, когда в воздухе пахло порохом. Флот еще не оперился, всего дюжина кораблей и фрегатов, разных по боевой выучке. И все же Потемкин решился дать урок туркам на море. Давно его грызла скрытая зависть к графу Алексею Орлову, не давали покоя лавры героя морской виктории в Средиземном . море, титул доблестного графа «Чесменского».

В конце августа, в субботу, в Севастополь прискакал запыленный курьер от Потемкина. Вскрыв дрожащими пальцами пакет, Войнович никак не мог разглядеть плясавшие перед глазами буквы и передал рескрипт адъютанту.

— Прочитай-ка, ты помоложе.

Пробежав скороговоркой титулы Войновича, Сеня-вин нарочито громко стал читать приказание светлейшего:

— «Собрать все корабли и фрегаты и стараться произвести действие, ожидаемое от храбрости и мужества вашего и подчиненных ваших, хотя бы вам погибнуть».

При последних словах Войнович невольно застонал, а Сенявин невозмутимо продолжал:

— «Но должно показать всю неустрашимость к нападению и истреблению неприятеля. Сие объявите всем офицерам вашим. Где завидите флот турецкий, атакуйте его во что бы то ни стало, хотя бы всем пропасть».

Опустившись в кресло, Войнович молчал, то и дело вытирая платком вспотевший лоб. Просительно глядя на Сенявина, спросил:

— Каково мыслишь наилучше исполнить приказ светлейшего?

Сенявин бодро ответил:

— Перво-наперво, ваше превосходительство, надобно немедля пригласить капитанов. Тем паче дело к обеду.

Войнович приободрился:

— Истинно так. Оповести поживее и в кают-компанию не забудь распорядиться.

Выслушав рескрипт Потемкина, все сошлись в мнении — идти к Варне и атаковать турецкую эскадру. Войнович совсем обрел уверенность:

— Господа капитаны, прошу изготовить корабли к выходу в одни сутки, а утром послезавтра будем сниматься с якоря.

Капитаны молча выслушали Войновича, а сидевший напротив Ушакова командир «Марии Магдалины» Тиздель недовольно поморщился:

— Ваше превосходительство, понедельник день несчастливый для моряков, всем известна сия дурная примета.

Многие одобрительно загалдели, поддерживая из-деля. И только один Ушаков возразил:

— Почитаю, в деле воинском порядок определяется уставом, а не причудами житейскими.

Видимо, возражение Ушакова, которого недолюбливал Войнович, решило дело. Флагман пожевал губами. «Лишний вечерок не мешает повеселиться».

— Быть по сему, господа капитаны. Эскадра снимается с якорей рано поутру, во вторник.

Прав был Ушаков, не присказками следовало руководствоваться военачальнику, а здравым смыслом. И вторник, 31 августа, не принес удачи, а совсем наоборот, возвернулся бедой. Вместо того чтобы искать неприятеля в море, следовать на запад, Войнович пять дней дефилировал с эскадрой вблизи крымских берегов. Лишь 8 сентября, на переломе лета и осени, эскадра подошла к мысу Калиакрия. Море было пустынным, но внезапно поднялся вихрь, налетел шквал, на одном из фрегатов сломало порывом ветра стеньгу. Войнович приказал эскадре стать на якоря и всех плотников направить на фрегат, ставить новую стеньгу. Мачту привели в порядок, но на свои корабли плотники не вернулись. Штормовой ветер развел большую волну, шлюпки заливало водой. Войнович поднял сигнал: «Сниматься с якорей, следовать к Варне». У военных моряков в походе три основных смертельных врага — неприятель, огонь и море. Опытный моряк повел бы эскадру подальше от вражеских берегов в штормовую погоду, ближе к своим родным пенатам. Какое сражение, когда корабль кладет с борта на борт. К ночи ветер достиг ураганной силы, корабли раскидало в разные стороны, врозь, в трюмах вода прибывала с каждым часом. Только на одном Фрегате «Легком» успели подобрать паруса, и это сберегло судно. Все остальные корабли остались без мачт. Ураганный ветер снес их начисто, выволок за борт, едва успели обрубить ванты, и штормовое море Унесло их прочь. Несколько дней беспомощные суда носила стихия туда-сюда. Фрегат «Крым» не выдержал натиска, пропал в пучине со всем экипажем, * Мария Магдалина» без мачт и руля на пятые сутки очутилась перед Босфором, и турки пленили корабль без особых хлопот со всем экипажем. Флагман «Слава Екатерины» занесло к берегам Кавказа. Войнович давно пластом лежал в каюте. За него распоряжался смекалистый адъютант Дмитрий Сенявин. С большим трудом откачали воду, приладили запасные стеньги к мачтам, спустя неделю кое-как добрались до Севастополя. «Святого Павла» ураган забросил к берегам Абхазии. Сумрачным утром рассматривал Ушаков в подзорную трубу усеянную галькой прибрежную полосу. Вдоль берега разъезжали всадники, что-то выкрикивали, стреляли из ружей. Командир построил экипаж. На море, в минуты смертельной опасности, людей, независимо от положения, сплачивает и роднит угроза их жизни. Молча прошел вдоль строя капитан бригадирского ранга, вглядываясь в истомленные, измученные бессонницей и борьбой со стихией лица матросов. Остановившись посредине строя, он кивнул в сторону берега.

— Там басурмане, дети мои. — Впервые так задушевно обращался к матросам обычно суровый на вид командир. — Погибель ждет нас у варваров. Здесь, — он топнул ногой о палубу, и скупая улыбка осенила лицо капитана, — наша жизнь и спасение. Ежели погибать, так с музыкой, в родной нашей стихии.

С огоньком и прибаутками принялись матросы откачивать воду из переполненных трюмов. На уцелевшей мачте затрепетал на ветру изорванный парус.

«Тут мы, — вспоминал Полномочный, — через великую силу к фок-мачте приставили небольшой парус и отворотили от берегов Абхазии».

21 сентября «Святой Павел» отдал якорь у родного Павловского мыска, в Севастополе.

«Корабли и 50-пушечные фрегаты, о которых никогда не сумлевался, — хныкал Войнович в донесении Мордвинову, — каковы они теперь, страшно на них смотреть».

Узнав о постигшей эскадру беде, приуныл светлейший князь, сообщая об этом императрице: «Я стал несчастлив. Флот Севастопольский разбит… корабли и фрегаты пропали. Бог бьет, а не турки». - Хандра настолько одолела Потемкина, что он уже подумывал об оставлении Крыма.

Пришлось Екатерине подбодрить дружка: «Крым не потребно сдавать, куда же теперь девать флот Севастопольский? Я надеюсь, что сие писано от тебя в первом нервном движении, когда ты мыслил, что весь флот пропал… то ли мы еще брали, то ли еще теряли». Потемкин мало-помалу приободрился, начал присматриваться к Войновичу.

Вскоре настроение в ставке Потемкина поднялось. Прискакал гонец из Херсона. Турецкая эскадра отступила из Лимана, покинула осажденную крепость Очаков. Заставили ретироваться турок смелые и решительные действия Александра Суворова.

Прознав о бедах Севастопольской эскадры, капу-дан-паша Эски-Хуссейн принял на борт пять тысяч янычар и двинулся к Лиману.

— Захвати Кинбурн, — напутствовал капудан-па-шу великий визирь, — а Херсон сам упадет, и русским конец в Крыму.

Два ключа запирали вход в Лиман со стороны моря. Один ключ, Очаков, находился в руках турок. Другой ключ, Кинбурн, у русских.

Суворов соорудил на Кинбурнской косе поперечные укрепления, отрыл траншеи, возвел редуты с орудиями. В середине сентября турки начали очередной обстрел укреплений. Перебежчики-греки сообщили, что турки готовятся высадить большой десант на косу. Суворов перевел свою штаб-квартиру из Херсона в Кин-бурн, запросил подмогу у Мордвинова. Глава Адмиралтейства и командующий Лиманской эскадрой нехотя выделил небольшой отряд, но предупредил его начальника, капитана 2-го ранга Обольянинова:

— Без осмотру вперед не суйся. У турок великое превосходство в кораблях, осторожен будь, неприятеля не атакуй, а токмо обороняйся.

Суворов понимал, что без поддержки с моря турок одолеть трудно. Не зная о крушении эскадры Войнови-ча на море, он с досадой сетовал Потемкину: «Прославил бы себя Севастопольский флот! О нем слуху нет!»

30 сентября эскадра Эски-Хуссейна подошла к крепости Кинбурн и открыла огонь из 600 орудий. Под прикрытием огневой завесы янычары начали высаживаться на косу в 12 верстах от крепости Кинбурн.

Суворов в это время стоял обедню в походной церкви. Когда ему доложили о высадке десанта, он, не поворачивая головы, невозмутимо произнес:

— Пусть все вылезут!

Офицеры переглянулись. Русских было в три раза меньше, чем турок. Полагалось атаковать десант во время высадки. У Суворова созрел иной план — не бросить десант, а полностью его уничтожить. Полководец отлично видел превосходство турок. В случае немедленной атаки русские батальоны были бы уничтожены губительным огнем турецкой эскадры. Закончив спокойно обедню, он приказал открыть ответный огонь картечью, после чего сам повел в атаку солдат и конницу. Две ожесточенные атаки нанесли туркам большой урон, но успеха не принесли. Корабельные пушки засыпали косу ядрами, бомбами, картечью. Под Суворовым убило лошадь, его самого ранило картечью в бок. Он собрал всех, кто был в крепости, а тут подоспела подмога. Третий штурм траншей янычар начался, когда солнце зависло над горизонтом. Картечь безжалостно косила ряды янычар, пехота колола штыками, кавалеристы рвались вперед по горам трупов. Суворова ранило второй раз, но он оставался в строю атакующих. Турок выбили из пятнадцати ложементов. Почти весь десант был уничтожен. Победа полная.

Под Кинбурном отличилась галера «Десна», храбро сражаясь в одиночку с целой эскадрой. Матросы стреляли метко из пушек, потопили турецкое судно. Суворов похвалил моряков за отвагу.

Наконец-то решился двинуться к Очакову Мордвинов с эскадрой. В двух милях от Очакова эскадра стала на якорь. Мордвинов собрал совет капитанов флотилии, состоявшей из 1 линкора, 4 фрегатов, 5 галер, 2 плавучих батарей, 2 баркасов.

— Супротивник наш намного превосходит силою нас, — сумрачно произнес контр-адмирал.

Мордвинов, как обычно, преувеличивал силы неприятеля. За долгие годы службы в британском флоте он перенял у англичан привычку к осторожности и холодному расчету. Женатый на англичанке, Мордвинов слыл педантом и не склонен был рисковать без особой нужды. Турецкая эскадра состояла из 3 линкоров, 5 фрегатов, 7 шебек, 4 бомбард и 12 канлодок. При умелом маневре вполне можно было атаковать турок, но Мордвинов в свое время командовал два года придворной яхтой, а на кораблях в боевых действиях обстрелян не был. Потому и замыслил необычное.

— Турки стоят в тесноте, полукружием. Плавбатарее Веревкина надлежит под прикрытием двух галер, лейтенанта Константинова и мичмана Ломбарда, скрытно подойти к туркам с наветра. Надобно внезапным кинжальным огнем возжечь неприятельские суда на ветре. А там, глядишь, и всю эскадру спалите.

Капитаны, переглядываясь, с сомнением крутили головами. Поднялся Веревкин:

—   Замысел ваш хорош, ваше превосходительство, Да только на бумаге. У Эски-Хуссейна четыре десятка вымпелов супротив моей единой батареи. Ежели к тому ветер переменится? Сие боком-то выйдет.

—   Неужто сдрейфил, Веревкин? — насмешливо спросил Мордвинов.

—   Мне при Чесме смертушка не единожды в очи глядела, с той поры упреков не знаю, — с обидой в голосе проговорил Веревкин. — В экипаже моем полсотни матросов, почти все рекруты, в море не бывали и не обучены пальбе, О них пекусь.

— Авось пронесет, — сжал тонкие губы рассерженный Мордвинов, — быть по-моему окончательно.

В вечерних сумерках Веревкин передал на галеры, что снимается с якоря, и просил не отставать. Однако галеры почему-то не спешили. Чавкая веслами, батарея отправилась в путь, а около полуночи к ней причалила шлюпка, на палубу поднялся мичман Ломбард. От мальтийца, еще и год не служившего в русском флоте, попахивало вином. Оказалось, что он не нашел свою галеру «Десну», и Мордвинов назначил его на другую.

— Где же она? — недоумевал Веревкин.

— Буду разыскивать, — браво ответил Ломбард.

Веревкин насупился. Бравада хмельного мичмана не ко времени.

— Бордель какой-то, — проговорил помощник Веревкина лейтенант Кузнецов, стоявший рядом.

Вскоре батарею нагнала «Десна», но Ломбард вдруг отказался перейти на нее.

—    Я назначен адмиралом на другую галеру.

—    А черт с вами, — махнул рукой Веревкин, — только под ногами не путайтесь.

Между тем рассвело, Веревкин собрал офицеров на корме.

— По причине разгильдяйства капитанов галер, остались мы нынче супротив турок одни. Благо есть исход спасти животы наши — приткнуться к берегу и ретироваться. — Веревкин не мог досконально в сумерках разглядеть физиономии офицеров, но почувствовал, что они недовольны сказанным. — Другой ход, — продолжал он, — исполнить долг, атаковать супостата. Тогда, видимо, положить суждено животы за Отечество. Каково ваше соображение?

— Атаковать! -= не колеблясь, в один голос ответили офицеры.

Веревкин облегченно вздохнул, перекрестился.

— С Богом, господа! По местам стоять! Якорь выбрать!

Батарея медленно спускалась на виду у недоумевающих турок, развернулась к ник бортом, отдала якорь.

Хуссейн-паша всполошился, на палубах турецких кораблей забегали канониры, заряжали пушки.

Спустя несколько мгновений Веревкин обнажил саблю, взмахнул ею.

— Пали!

Грянул залп, первые ядра полетели в сторону турок. Почти одновременно открыла ответный Огонь турецкая эскадра. Неравный бой начался.

Поначалу турки «мазали». Но где там! Разве три десятка орудий одолеют сотни! Вскоре батарею опоясало огненное кольцо, десятки ядер ударили в борт, пробили палубу. Однако батарейцы бились насмерть, едва успевали перезаряжать пушки. Солнце приподнялось над горизонтом. Веревкин оглянулся. Сквозь пелену порохового дыма виднелись две галеры, спокойно стоявшие на якорях без всякого движения и намерения прийти на помощь батарее.

— Подлецы! — Веревкин выругался.

Вдали маячила равнодушно молчавшая эскадра Мордвинова.

Корпус батареи то и дело содрогался от прямых попаданий вражеских ядер, но яростный огонь ее пушек все больше раздражал противника. И тут случилось непоправимое. Беда навалилась изнутри. Из отчета Ве-ревкина: «Я бы дрался до самой ночи с неприятелем, ежели бы не разорвало у меня пушки с левой стороны, от носа первую, которым разрывом убило до 15 человек, что навело на служителей такой страх, что насилу мог собрать людей, которые бросились на палубу, и после того дрались мы еще с полчаса, но вторичное несчастье последовало, разорвало другую пушку на той же стороне от носу и убило больше 15 человек, вторичный страх напавший на людей, что было не можно никак сообразить…» Панику кавторанг пресек быстро. Сам схватил фитиль и встал у первой пушки. Бой продолжался. Как назло, через четверть часа разорвало третью пушку, ядром сразило артиллерийского поручика Иваненко…

Веревкин, весь черный от порохового дыма, вытер пот рукавом, поднялся на помост. Помощи ждать неоткуда. На турецких кораблях матросы хлопотали у якорных канатов. «Выход один — по течению спуститься Лиманом и на веслах идти к Крыму», — подумал Веревкин и скомандовал:

— Руби якорный канат!

К нему подбежал откуда-то появившийся Ломбард.

—   Господин капитан…

—   Отстань ты, займись делом, ступай на правый борт, командуй канонирами.

Тем временем батарея, не прекращая огня, двинулась вперед, поражая турецкие корабли, часть из них снималась с якорей для погони. Миновали последний корабль, вот и выход из Лимана.

— Лево на борт! Навались, братцы, на весла!

Веревкин поднял подзорную трубу, взглянул за корму. На кораблях турок распушились паруса.

— Два фрегата, четыре галеры, — почесал затылок Веревкин. — Однако еще не вся эскадра.

Прошел вдоль борта, подбодрил канониров.

— Братцы, не суетись, целься наверняка, береги ядра и порох!

Дело пошло веселей. После очередного залпа заполыхал приблизившийся фрегат… Потеряв управление, он выбросился на прибрежную отмель. Еще несколько залпов подбили две галеры.

— По траверзу справа паруса! — раздался тревожный голос.

Несколько галер и два фрегата устремились на пересечку курса. Три яростные атаки отбили батарейцы. После четвертой огненные языки заплясали на верхней палубе, огонь медленно приближался к крюйт-камере. Испуганные матросы, вчерашние рекруты, бросились врассыпную, крестились. Офицеры останавливали их, заливали огонь.

Веревкин обнажил саблю, гаркнул:

— Назад! К орудиям! — Бросился к единорогу, навел на турок и выстрелил картечью.

Турки опешили, не выдержали огневого натиска, отвернули в сторону. Но путь к берегам Крыма преградили корабли подоспевшей эскадры. В сумерках батарее пришлось изменить курс, уходить на запад, к Гад-жибею. Около полуночи отдали якорь, осмотрелись. Веревкин обошел палубу. Тут и там зияли пробоины, распростерлись тела убитых. Затемно завернули их тела в парусину, обнажили головы, опустили в морскую пучину. В предрассветной дымке обозначился берег, по которому на лошадях, с гиком, размахивая кривыми саблями, носились татары. Мористее стояли вооруженные транспорты турок. Командир решил взять один из них на абордаж. Но только снялись с якоря и набрали скорость, как плавбатарея наскочила на мель. Днище затрещало, в трюм хлынула вод. От толчка часть гребцов вывалилась за борт. Глядя на них, некоторые рекруты с испуга прыгнули в воду. В тот же миг татары с криками бросились по мелководью на приступ. Веревкин выдернул фитиль, ринулся в трюм, начал поджигать все вокруг, схватил топор, успел прорубить днище. Моряки бились до последнего, в плен их взяли полуживыми, связали ремнями. Веревкина выволокли из трюма угоревшего, без сознания, за ноги. На берегу, едва он открыл глаза, хлестнули кнутом.

— У> УРУС, шайтан! — Связанного бросили поперек седла, отвезли в лагерь, потом с другими пленными переправили в Стамбул.

Вскоре из стамбульской тюрьмы, не без помощи французского посла Шуазеля и пастора Гардини, подкупа турок, бывшему мальтийскому рыцарю удалось освободиться из темницы, и вскоре он объявился в стане Потемкина. Здесь Ломбард всячески очернил Верев-кина, прослыл героем. Узнав об этом, не стерпел контрадмирал Мордвинов, по части справедливости он был беспристрастен по натуре и возмущался в рапорте Потемкину недостойным поведением Ломбарда.

«…оно преисполнено противоречиями, явною ложью и бесстыдным хвастовством… Скажу вам только, что, по усердию моему к службе, желаю вам побольше иметь Веревкиных и что Ломбард никогда не отнимет от него достоинства искусного и храброго офицера: он репутацию имеет, утвержденную многими летами службы… Вы знаете, Ломбарда я не довольно уважал, чтобы с ним советовать дружески. Я соболезную, что храбрые люди, прославившие нас, но безгласные по сию минуту, предаются оклеветанию». Князь не внял достоверным доводам Мордвинова, Ломбарду присвоили чин капитан-лейтенанта, и вскоре он бесследно исчез из России. А Веревкин так и остался опороченным до конца дней своих.

* * *

В Севастополе тем временем восстанавливали сильно потрепанную летним штормом эскадру. На «Святом Павле» экипаж трудился без устали. Благо пример подавал командир, который с утра до вечера в рабочем платье корпел, не чураясь любой работы, наравне с матросами.

Неожиданно его вызвал Войнович. Вид у него был недовольный.

— Нынче получен рескрипт от светлейшего князя, отправить Алексиано в Лиман, принимать эскадру от Мордвинова. Ты-то ведаешь, что он болен, потому поедешь вместо него.

Ушаков пожал плечами:

—   А как же с кораблем? Недоделок там тьма!

—   Я и сам тебя без охоты отпускаю, — пробурчал Войнович, — но ты же знаком с порядками князя, не дай Бог его прогневить.

Мордвинов, годами помоложе Ушакова, встретил его строго официально:

— Коли вы, ваше превосходительство, заступаете вместо меня, то надлежит вам наиглавнейше иметь достоверные сведения о действиях неприятеля. Ежели приметите какое движение опасное по берегу, меня о том повестите немедля в Херсон. Посылайте дозоры

близ Очакова, дабы турецкую эскадру не оставлять без наблюдения, в случае чего, шлите срочного курьера.

Ушаков вида не подавал, но прописные истины о соблюдении бдительности знал не понаслышке. За пять кампаний на Азовской флотилии выучку получил достаточную. «Сам-то ты сверх меры осмотрителен, — слушая Мордвинова, подумал Ушаков. — Ве-ревкина-то, почитай, в одиночку послал к неприятелю, поскупился дать ему надежное прикрытие».

Мордвинов отбыл в Херсон, там его ждали дела по Адмиралтейству, на верфях достраивались корабли.

На фрегатах и других судах не ждали, что новый флагман в первый же день появится на кораблях. Осмотрев суда, Ушаков, несмотря на сносный порядок, учинил выговор командирам за промахи по части содержания и ухода за артиллерией. Он знал, что Мордвинов нередко устраивал пушечные учения, но, видимо, командиры привыкли выучку проводить каждый по-своему, без жесткой требовательности.

— Надобно каждый способ действий канониров приучить совершать так, будто сей же час турок учинит нападение, — внушал Ушаков командирам. — Для того каждый служитель должон знать назубок свой маневр, днем или ночью. Спрашивать с нерадивых по всей строгости, похваливать умельцев и расторопных.

Не ограничиваясь нотациями, новый флагман дотошно, каждый день бывал на учениях почти на всех судах эскадры.

Как-то неожиданно из Елизаветграда приехал Потемкин. На одном из фрегатов сыграли тревогу, канониры действовали споро, князь сразу заметил, что на кораблях не только наведен внешний порядок, но и матросы действуют на своих местах с огоньком.

Видимо, и на турецкой эскадре уяснили, что затевать какую-либо схватку с русскими на воде нет смысла. На море к тому же почти каждый день штормило, задували холодные северные ветры. В середине ноября турецкая эскадра снялась с якоря и ушла к Босфору.

Мордвинов приказал часть судов разоружить, поставить на зимнюю стоянку в Глубокой пристани. У Кинбурна Ушаков оставил для дозора отряд из четырех галер, на зимнюю стоянку суда расставил с учетом внезапной атаки неприятеля. Каждому судну определил сектор обстрела входа в залив. На зимнее время Ушаков разработал систему срочного оповещения пушечными выстрелами о появлении противника.

Не позабыл Ушаков и о взаимодействии с войсками. Просил генерал-аншефа Меллера, чтобы все кордоны на берегу были знакомы с флотскими сигналами о появлении противника, а если обнаружат внезапное появление турок, сообщали об этом флагману на фрегат «Александр» без промедления.

Зимой турки не беспокоили, не состоялось ни одной вылазки, а в первый весенний день на эскадру прибыл Мордвинов и отправил Ушакова в Севастополь, чему тот обрадовался.

Однако действиями Мордвинова остался весьма недоволен Потемкин. «Флота господин капитан бригадирского ранга Ушаков, — выговаривал князь Мордвинову, — командирован был к Лиманской эскадре по особливому моему повелению. А как дошло к моему сведению, что он отправился в Севастополь, то и считаю я за нужно вашему превосходительству предписать к точному соблюдению, чтоб людей, к подобному начальству именно от меня определенных, без представления ко мне не отделять».

Не исключено, что Потемкин предполагал назначить Ушакова на должность командующего Лиман-ской эскадрой, но Мордвинов этому помешал и еще раз пытался оправдаться перед князем, но получил от Потемкина нагоняй. В Севастополе же Войнович обрадовался появлению Ушакова. Через две-три недели «Святой Павел», первым из эскадры Войновича, был готов выйти в море. И хотя турки уже появлялись на горизонте, флагман не торопился выходить в море. Потемкин иронически заметил Войновичу: «Нам везде ветры мешают, когда неприятель ходит беспрепятственно».

Светлейший князь будто в воду глядел. В начале мая 1788 года из бухты Золотой Рог к Босфору направилась армада турецких кораблей, почти весь наличный флот Османской Порты — больше двух десятков линейных кораблей, столько же фрегатов, полсотни других судов, бомбард, шебек. Перед выходом эскадр в море турецких флагманов, как обычно, напутствовал великий визирь:

— Ваша цель — выбить гяуров из Лимана, стереть с лица земли Херсон и верфи. Тогда русским конец, у них нет флота, Крым наш, Черное море опять подвластно султану.

Великий визирь говорил от имени султана, но высказывал и чаяния своих европейских союзников, противников России, — Франции, Англии, Пруссии. Твердость намерениям Порты придавало и заверение ее союзника на Севере, шведского короля Густава III, начать в скором времени войну с Россией. Благо султан уже щедро оплатил шведам эту весомую услугу в предстоящей борьбе с Россией.

Покинув Босфор, турецкий флот разделился на две эскадры. Одна, в составе 13 кораблей, 15 фрегатов и 17 прочих военных судов, направилась на север, в сторону Лимана, к Очакову. Другая взяла курс к устью Дуная. 18 мая эскадра капудан-паши Эски-Хуссейна вошла в Лиман и, отдав якоря неподалеку от Очакова, заперла выход в море. Появление турок заметили дозорные дубель-шлюпки. Оной из них командовал дружок Веревкина, капитан 2-го ранга Рейнгольд, или, как величали его сослуживцы, Христофор Сакен. Родом из Лифляндии, он, после окончания Морского корпуса, верой и правдой служил Отечеству. Его дубель-шлюпка шла концевой и, легкие на ходу, турецкие галеры бросились вдогонку. Отправив часть экипажа на берег на шлюпке, Сакен смело вступил в бой с неприятелем, окружившим плотным кольцом его судно. Одиннадцать против одного. Предчувствуя легкую победу, четыре галеры сцепились и пошли на абордаж. Экипаж стоял насмерть, но силы были неравны. И тогда, как повествует Боевая летопись: «Дав залп по врагу и видя неизбежный захват своего судна турками, Сакен взорвал дубель-шлюпку, причем потопил четыре турецкие галеры. Погиб Сакен и 43 человека экипажа. Подвиг российских моряков отрезвил турок, которые впредь, даже при численном превосходстве, не рисковали сваливаться с русскими на абордаж».

Зная о двойном превосходстве над русскими, Эски-Хуссейн 7 июня решил атаковать Лиманскую флотилию, ожидавшую турок в пяти верстах от Очакова. Флотилию возглавлял Мордвинов, а в подчинении на этот раз у него состояли два наемных иноземца. Гребной эскадрой командовал немецкий принц, французский капитан, недавно произведенный в контр-адмиралы, Карл Нассау-Зиген. Небольшую парусную эскадру, вместо заболевшего Алексиано, принял под свою команду американец, капитан генерал-майорского ранга, Поль Джонс. К чести обоих военачальников, в начавшемся сражении они проявили и высокое мастерство, и личное бесстрашие и отвагу.

Первыми открыли беспорядочный огонь с предельной дистанции турецкие суда. Подпустив противника на картечный выстрел, русские канониры ответным мощным огневым шквалом сразу охладили наступательный порыв эскадры Эски-Хуссейна. На каждый залп турок русские пушкари отвечали двумя, причем били прицельно, по корпусам кораблей турецкой эскадры. Заполыхали пожары на нескольких турецких судах. Незадолго до полудня одна за другой взорвались и взлетели на воздух объятые пламенем две галеры. Сказалась выучка канониров Лиманской флотилии, которых денно и нощно, четыре зимних месяца, обучал и упражнял капитан бригадирского ранга Федор Ушаков. Как ни метался Эски-Хуссейн вдоль линии турецких судов, призывая своих капитанов дать отпор гяурам, исполнить повеление султана, его возгласы пролетали мимо ушей подчиненных. Капитаны предпочли убраться под защиту крепостных пушек Очакова.

Спустя десять дней капудан-паша вновь задумал нанести удар и сокрушить-таки своих противников. Однако русские флагманы, заметив приготовления на турецкой эскадре, первыми атаковали неприятеля и одержали победу. Бой длился четыре часа, турки недосчитались двух 64-пушечных линейных кораблей и опять отступили к Очакову.

Убедившись в стойкости русских моряков, Эски-Хуссейн решил убраться из Лимана подобру-поздорову. И на этот раз капудан-паша не избежал потерь. На выходе из Лимана по турецкой эскадре открыли убийственный огонь батареи Суворова из Кинбурна, а галерная флотилия, вовремя подоспев, окружила неприятеля. Брандскугелями, зажигательными снарядами, было уничтожено пять линейных кораблей, два фрегата и другие суда. Турки потеряли в этом бою четыре тысячи убитыми и полторы тысячи пленными. Пленным оказался и 54-пушечный линейный корабль. Потери русских составляли всего 18 человек и 67 раненых.

«Капитан-паша, — доносил в реляции императрице о первой победе на море светлейший князь, — гребною флотилею разбит: шесть линейных кораблей сожжено, два отдались, будучи на мели… В плен взято людей с три тысячи, побито не меньше; наш урон мал. Генерал Суворов много вреда сделал неприятелю батареями».

* * *

Первый летний месяц на Черном море иногда изобилует неустойчивой погодой. Жаркие дни вдруг сменяются пасмурностью, небо заволакивают тучи, северный, довольно прохладный ветер разводит волну, налетают шквалы. Даже в Севастопольских бухтах белые барашки пенят небольшие, но крутые волны по нескольку дней кряду.

В такие-то дни на шканцах «Святого Павла» всегда можно было видеть младшего флагмана, капитана бригадирского ранга, командира линейного корабля, Федора Ушакова. Чуть сутуловатый, крупными шагами мерил он палубу от фок до грот-мачты. То и дело вскидывая голову, провожал хмурым взглядом несущиеся к югу тучи. «Нынче бы только и выходить эскадре в море, ветерок-то нашенский, галфинд. Ан нет. Войнович сызнова мельтешит, трусит, а времечко-то уплывает, глядишь, и турки где-нито напакостят», — сердито размышлял в такие минуты Ушаков. Казалось бы, все изготовлено на эскадре. Его корабль, месяц, как закончил все работы, да и другие суда вторую неделю привели себя в полный порядок. Он, Ушаков, в предстоящую кампанию определен командующим авангардней, ему подчинены два фрегата. Три недели назад он пригласил к себе на обед обоих капитанов. Командира фрегата «Берислав», капитана 2-го ранга Якова Саблина и командира такого же, 40-пушечного, фрегата «Стрела», капитан-лейтенанта Михаила Нелединского. Разговелись в субботу, выпили по чарке, пригубил и Ушаков, что происходило весьма редко. Беседовали в основном о службе, вспоминали прошлогодние скитания по штормовому морю. Полгода минуло, как в море не выходили, соскучились моряки. Ушаков, как обычно, был немногословен, хвалил выучку экипажей, канониров выделял особо. Командиры нет-нет да и поминали недобрым словом Войновича, засиделись в бухтах, ракушками обросли. Ушаков молчаливо соглашался, но резонно отмечал, что так или иначе схватки с турками не миновать, подводил разговор к главному.

— У турок нынче все краше нашего, кораблей линейных да фрегатов более нашего во много раз. Суда-то все на французский манер сооружены, все медью обшитые, сам то зрел в Золотом Роге. Оттого и ход у них резвый по сравнению с нашими тихоходами. Да и пушки у них французами выделаны, медные. Нам-то вроде и деваться некуда. — Ушаков с хитрецой поглядывал на командиров. — А чего у турок и в помине нет? Выучки нашей, раз. Духа российского — другой раз. Уже, поди, равняемся. Третий раз. — Командир авангарда встал, распахнул балконную дверь, ласковый майский ветерок шаловливо заиграл шелковыми занавесками. — При Чесме у турок то ж и кораблей поболее нашего, и советчиков хватало, ан россияне верх взяли. Адмирал Спиридов тому делу зачинщик был. — Ушаков широко развел ладони. — Нынче, полагаю, почнем турка крушить с двух боков. Генеральное же сбить наперво голову,

флагмана сразить. Турки без верховод враз разбегутся.

До позднего вечера обсуждали капитаны, как лучше встретить неприятеля, веру друг в друга вселяли, Ушаков — в подчиненных, командиры — в флагмана. Нехоженой тропой в одиночку пробираться трудно. Назревала первая схватка эскадр соперников воткрытом море.

Июньское солнце припекало все жарче, Ушаков на шлюпке наведался кВойновичу. Тот обрадовался:

— Друг мой, Федор Федорович, — бегая глазами, начал разговор Войнович, а Ушаков невольно закашлялся. Видимо, что-то припекло у флагмана эскадры. — Невмочь мне, — щебетал Войнович, — одолел меня сиятельный князь, велит в море иттить, а там боязно, больно турок силен.

— Волков бояться — в лес не ходить, Марко Иванович, — с ходу ответил Ушаков. — Чего для флот Черноморский держава ладит? Не парадов для одних. — Ушакову пришла на ум пышная прошлогодняя встреча императрицы в Севастополе.

— Все оно так, однако ж, — бормотал Войнович.

«Не мне бы тебя поучать, — с досадой размышлял Ушаков, — но все же придется для пользы дела».

— Думка у меня есть, Марко Иванович, коим образом турка проучить можно для начала.

Войнович недоверчиво посмотрел на Ушакова, а тот продолжал:

— Надобно диверсию авангардии ихней учинить. Токмо так турок на первый раз проучить возможно, а там, глядишь, они и от Лимана отойдут.

— Ты, брат мой, шутить изволишь, — заерзал Войнович. — Так как атаковать втрое превосходящего неприятеля?

— То моя забота, командующего авангардней. Надобно лишь, чтоб эскадра помочь мне оказала, — уверенно ответил Ушаков.

Войнович покрутил головой.

— Мудришь, Федор Федорович. — И вдруг махнул рукой: — А впрочем, поступай как знаешь, токмо, чур, на меня не пеняй.

Вскоре Севастопольская эскадра, несмотря на встречный ветер, снялась с якорей и вышла в море, видимо, до Севастополя долетели отзвуки пушечных залпов из Лимана, где началась схватка с турками.

Да и Потемкин чуть ли не каждый день слал грозные депеши. Даже Суворов не выдержал: «Севастопольский флот невидим…»

Накануне выхода в море Ушаков издал приказ: «Люди расписаны по местам… Каждый знает свое место и спешит исполнить ему должное… В неприятеля стрелять только ближними, прицельными залпами. До подхода на пистолетный выстрел огня не открывать».

Преодолевая встречную волну, лавируя, эскадра медленно поднималась в сторону Лимана. Ветер переменился, но море было пустынно. Десять дней, меняя галсы, крейсировала Севастопольская эскадра между Тендрой и Гаджибеем.

В предрассветной дымке 29 июня на шканцы вышел Ушаков. Солнце еще не показалось из-за горизонта, но малиновое зарево уже окрасило половину неба на востоке. Легкий бриз в сторону Тендровской косы лениво перебирал складки парусов.

—   Сигнал на «Стреле»! «Вижу неприятеля на норд-вест!» — донеслось с фор-марса.

—   Отрепетовать сигнал! — приказал Ушаков. Он вскинул подзорную трубу и пересчитывал паруса кораблей турок.

—   Передать на флагман: «Вижу тридесять пять вымпелов! Неприятель спускается зюйд-вест!»

Опустив подзорную трубу, Ушаков взглянул на колдуны, небольшие ленточки, привязанные к вантам. Они совсем сникли, ветер явно стихал. «Турки уклоняются от боя, — размышлял Ушаков. — Покуда нам сие тоже на руку. К Лиману они не стремятся, уже полдела слажено».

С севера доносились глухие отзвуки пушечных залпов. Под Очаковом Лиманская флотилия довершала разгром турецкой гребной эскадры, прикрывавшей крепость со стороны моря. Крепость брала в кольцо осады Екатеринославская армия Потемкина. Но Ушаков ошибался, капудан-паша Эски-Хуссейн искал встречи с Севастопольской эскадрой. У него насчитывалось 45 вымпелов, и он рассчитывал на безусловный Успех, чтобы развязать себе руки и взять реванш в Лимане. Но безветрие пока нарушало его замыслы.

Три дня в безветрие крейсировала Севастопольская эскадра между Тендрой и Гаджибеем, контролируя подходы к Лиману. Турецкий флагман тоже маневрировал на пределах видимости, рассчитывая в благоприятный момент сблизиться с русскими.

Временами, в штиль, эскадра Войновича ложилась в дрейф. Вечером 1 июля к борту «Святого Павла» подошла шлюпка с флагманского корабля «Преображение Господне». На борт взбежал по трапу молодцеватый капитан-лейтенант, флаг-офицер Войновича, Дмитрий Сенявин.

— Ваше превосходительство, вам письмо от их превосходительства, графа Войновича.

Ушаков взял пакет, мельком взглянул на Сеняви-на. Немало наслышан он об этом, как говорили, способном и лихом офицере. Только, кажется, больно форсист, да и возле начальников служить не избегает.

«Любезный товарищ, — начал читать про себя Ушаков, не сдерживая при этом улыбку, — Бог нам помог сего дня, а то были в великой опасности. Если бы ему послужил ветр, то сначала пошло было, он бы нас отрезал. Весьма близко были, но как ветр сделался, и увидел, что мы можем соединиться, то и отвратил. Мне бы нужно было поговорить с вами. Пожалствуй приезжай, если будет досуг, 20 линейных кораблей начел. Прости бачушка. Ваш слуга Войнович».

Ушаков перевел дыхание, перевел взгляд на топ-мачты, ее верхнюю оконечность. Вымпел слегка заполаскивал, значит, ветер набирал силу.

— Передайте его превосходительству, нынче озабочен я готовностью авангардии, — неторопливо объяснял он Сенявину. — Ветер свежеет, не ровен час, взавтре с турками в баталию вступить доведется, каждый час на счету. К тому же занедужил я помалу.

Сенявин направился к трапу, а Ушаков подозвал вахтенного мичмана:

— Ко мне живо капитан-лейтенантов Шишмарева и Лаврова.

Сунув письмо за обшлаг кафтана, вынул из стоявшей у борта шлюпки анкерок, перевернул его и присел. Рядом на корточках разместились Шишмарев и Лавров. Иван Лавров командовал артиллерией на верхнем деке, Шишмарев на нижнем.

— Вариации, други мои, могут случиться разные, — Ушаков положил руки на плечи офицеров, — однако дистанция и меткость нам живота могут стоить, а потому надобно турка на крайность подпустить и бить, бить и бить.

Вернувшись в каюту, Ушаков вынул письмо Войно-вича, усмехнулся: «Вишь ты, контр-адмирал, а в советчики призываешь капитана». Развернул письмо и сделал помету: «Получено будучи с флотом по счислению нашему между Тендрою и Аджубея в виду неприятельского флота, при переменном маловетрии». Сложил письмо, сунул в секретер.

За ночь эскадра малым ходом подошла на видимость острова Фидониси.

Утром Войнович опять напомнил о себе: «Любезный друг, Федор Федорович. Мы теперич против Дуная, знаем наше место и, кажется, хорошо. В 8 часов поворотим через контрмарш и пойдем на тот галс, точно так, как вы изволите писать, и продолжать оной хоть до наших берегов, что Бог даст. Замучил нас проклятый. Я уже, если сего дня не воспоследует никакое дело, положил другой план, который вам сообщу и не бесполезен, кажется. Когда поворотим, держи полнее и не много парусов, чтоб мелкие суда могли держаться с нами. Весьма сожалею, что вы нездоровы, я в таких же обстоятельствах, но что делать, принудь, ба-чушка, себя, как можешь, авось Бог смилуется на нас. Прости друг, ваш покорный слуга Войнович. Течение понесет нас от Дуная к Осту. Это не худо. А к вечеру можно и прибавить парусов. Хотя бы попасть к Козлову».

Смех опять распирал Ушакова: «Сызнова терзается встречей с турками. Мало того, только и стремится поближе оказаться к берегам Крыма, Евпаторийскому заливу, а там рукой подать до Севастопольских бухт».

Пока Ушаков читал записку Войновича, размышляя, солнце поднялось к зениту, эскадра подошла к острову Фидониси, оставляя его справа на траверзе. Ушаков вглядывался в каменистый, с белесыми отвесными скалами небольшой островок. Запрошлым годом ему довелось плавать в этих местах. На шлюпке, ради любопытства, ходил на Фидониси.

Похожий на квадрат скалистый обрубок, покрытый жухлой, выгоревшей на солнце травой, в поперечнике не более двухсот саженей. Самое примечательное оказалось на узкой, в сажень шириной, под нависшими скалами, прибрежной полосе. Ступни по щиколотку утопали в шуршащих змеиных шкурах. Кто-то сказывал, что змеи приплывают сюда на линьку, потому местные рыбаки прозвали островок Змеиным…

Свежий ветер, от чистого норда, приятно ласкал обгоревшее на солнце лицо Ушакова. Эскадра начала подворачивать на курс норд-ост. Появившиеся из далекого марева турецкие корабли первыми увидели сигнальные матросы на салинге, смотровой площадке фок-мачты.

—    Слева, на норд, неприятель!

Ушаков взял рупор, крикнул на салинг:

—    Сочтешь, вымпелов сколько?

— «Смелый» показывает: «Вижу неприятеля! Три-десять вымпелов!»

Ушаков принимал доклады, посматривал на паруса, вскидывал голову на трепетавшие колдуны. Солнце лениво перекатывалось через зенит, понемногу склоняясь к западу, слепило глаза. Ушаков вскинул подзорную трубу. Слева на носу, контргалсом, медленно надвигалась турецкая эскадра…

Капудан-паша Эски-Хуссейн пребывал в радушии. Его эскадра занимает самое выгодное, наветренное положение для предстоящего боя. Наконец-то он сумеет рассчитаться за недавние неудачи под Очаковом. У него шесть линейных кораблей в авангарде, а у русских всего два фрегата. Но сперва надо обойти всех ленивых капитанов, дать им подсказку о своих замыслах.

— Повернуть на обратный галс! — скомандовал капудан-паша. — Держать вдоль строя!..

Ушаков опустил подзорную трубу. Довольная усмешка растянула губы, обнажая крепкие белые зубы.

— Никак, турок ворочает прочь? — спросил поднявшийся на верхнюю палубу капитан-лейтенант Лавров.

Улыбка не покидала лица командира.

— Не угадали, Иван Иваныч, на сей раз. Давненько мне сия манера турецких флагманов известна. Перед схваткой с неприятелем своих подопечных командиров наставлять о том, коим образом следует баталию совершать.

В час пополудни турки первыми открыли огонь. Их ядра шлепались в воду с недолетом. Русская эскадра пока не отвечала, помалкивала. Почти все фрегаты имели на вооружении малокалиберные, 12-фунтовые орудия. Потемкин не раз упрекал Мордвинова за то, что Адмиралтейство заказывает заводчику Баташову такие «легкие» орудия, «малокалиберные и ни к чему негодные пушки. Кинулись лить такие, кои легче, и наделали множество пистолет…»

С первыми пушечными залпами Ушаков перешел на левый, наветренный борт. Теперь полуденное солнце нещадно жгло опаленное лицо. Покуда, несмотря на превосходство турок в силе и преимуществе в исходной позиции, он твердо верит в успех боя. Одно вызывает сожаление: команда вступает в схватку на пустой желудок.

— Шхипера ко мне! — не поворачиваясь, крикнул вестовому.

Как будто тот поджидал где-то поблизости и спустя мгновение вырос перед командиром.

— Живо на батарейные палубы кадки с квасом и сухарей вдоволь. Да ни канителься, одна нога здесь, другая там!

Ветерок явно свежел, срывая белые барашки с гребней задорно курчавившихся волн. Временами гребень крутой волны с силой ударялся в скулу форштевня, и веер соленых брызг, переливаясь радугой, залетал на шканцы.

«Хассан-паша намеревается превосходящей силой сокрушить наши фрегаты… Ну что же…» — Ушаков провел языком по соленым губам, не опуская подзорную трубу, скомандовал:

— Поднять сигнал! «Фрегатам выйти на ветер! Атаковать неприятеля!»

Через минуту-другую фрегаты «Берислав» и «Стрела» круто взяли бейдевинд и резво начали выходить в голову турецкой эскадры, стремясь охватить голову, ее авангард. Глядя на маневр подопечных фрегатов, Ушаков расправил плечи: «Похоже, уловка вытанцовывается».

— Прибавить парусов до возможного! Обтянуть шкоты втугую! Три румба левее! — Он решил поставить авангард турок в два огня, поразить пушечными залпами с двух бортов. Один борт турецких фрегатов обстреляют «Берислав» и «Стрела», а другой накроет своими

залпами «Святой Павел».

Турки оказались не такими уж недоумками. Командир турецкого авангарда, подобрав фалды длинного халата, суетливо перебегал с борта на борт. Он повелел поднять все паруса. Его гортанный голос, в мгновения затишья, доносился до «Святого Павла». По вантам карабкались, переругиваясь, турецкие матросы, но сбить маневр русских кораблей они уже не могли. Тогда турецкие фрегаты усилили огонь, канонада разгоралась с каждой минутой, но канониры турецких судов стреляли беспорядочно и со всей очевидностью уступали в мастерстве русским пушкарям.

Вскоре русские фрегаты и «Святой Павел» отрезали два головных фрегата турок от эскадры и взяли их в двойной огонь. Полчаса спустя турки, не выдержав напора, вышли из боя и повернули на юг. С турецкого флагмана вслед им неслись проклятия, и разгневанный Эски-Хуссейн открыл по ним огонь, пытаясь вернуть их в строй. Да где там, удирали они действительно под всеми парусами. Громкое «ура!» неслось им вдогонку с русских кораблей.

Казалось, дело сделано, но Федор Федорович долго, слишком долго ждал этого часа. Взглянув за корму, он сразу отыскал флагмана турок.

— Лево на борт! На румб норд-ост! — Схватил рупор, вытянул руку с подзорной трубой и крикнул вахтенному у штурвала: — Держать на форштевень капудан-паши! Поднять сигнал! «Выхожу из строя, атакую флагмана!»

«Святой Павел», резко накренившись на правый борт, выходил из строя. Теперь авангард сосредоточил огонь и вел стрельбу по турецкому флагману. Прицельный огонь с двух сторон Эски-Хуссейн выдержал не более получаса. На его корабле перебили два рея, порвали паруса, клочьями болтались перебитые ванты, два раза на верхней палубе вспыхивали пожары.

— Турецкий флагман ворочает оверштаг! — донеслось с салинга.

Эски-Хуссейн уваливался под ветер, показывая расписанную золотом корму. Словно сговорившись, оба фрегата одновременно дали залп всем бортом. С кормы турецкого флагмана во все стороны разлетелись позолоченные щепки. Турецкая эскадра вслед за флагманом ретировалась на юг.

Ушаков перевел взгляд в сторону видневшегося вдали острова Фидониси. Там безмятежно маячили паруса кордебаталии и арьергарда эскадры Войновича. «Марко Иванович верен себе, выжидает, в какую сторону ретироваться».

— Поднять сигнал: «Следовать к эскадре, занять место в строю!» Запросить фрегаты: «Каковы потери в людях».

Командир перевел взгляд на стоявшего рядом барабанщика:

— Отбой тревоге! Команде обедать!

Вслушиваясь в дробь барабана, которую с особым, лихим удальством отбивал барабанщик, Ушаков начал обход корабля.

Кругом валялись щепки от поврежденных фор-стеньги и бизани, болтались на ветру перебитые ванты у грот и бизань-мачты. Паруса сквозь зияли десятками больших и малых дыр, фальшборт тут и там светился пробоинами.

— Фрегаты донесли, потерь в людях нет! — раздался радостный возглас сигнальных матросов.

«Слава Богу, — перекрестился, вздыхая, Ушаков, — сие наиглавное».

Каждый раз, вступая в схватку с неприятелем, в глубине души он чувствовал присущее каждому высоконравственному человеку некоторое угрызение совести. По долгу и верности присяге он был обязан сокрушить неприятеля, по сути, так или иначе, лишать жизни людей, хотя и чуждой веры, но от рождения таких же, как он, сограждан планеты. Без этого на войне не обойтись. Одно несколько утешало, он действовал по глубокому убеждению своей правоты в этом смертоубийстве. Ведь его противники, турки, посягали на исконные русские земли.

Чего греха таить. Как всякий человек, избравший своей жизненной стезей военную службу, он, Ушаков, безусловно стремится достичь наивысшего положения в своей карьере, и ему присуще честолюбие. Главное, не потерять, как он считает, основополагающих качеств человеческих — чести, совести, достоинства. И соразмерять свои поступки с наделенным от природы разумом, своими убеждениями и характером. Покуда все сбывается по его сокровенным задумкам…

Но есть и оборотная сторона любой битвы — потеря сородичей, пусть и простых смердов, вчерашних холопов, но родных по крови и вере людей.

Сегодня первое сражение, в котором в большой степени от его, флагмана, умения и мастерства зависели, почитай, тысячи жизней его подчиненных. Однако все обошлось…

Ушаков спустился на верхний артиллерийский дек. Иван Лавров, весь в пороховой копоти, как и все пушкари, лихо, с некоторой бравадой сразу скомандовал:

— Сми-ирна!

Ушаков, любивший порядок, на этот раз не выслушивая рапорта, улыбнувшись, сделал отмашку. Возле орудийных станков в полумраке виднелись фигуры канониров с почерневшими лицами, в испачканных и порванных робах, в бинтах и повязках.

— Братцы, — хриплый голос командира отдавал торжественным звоном, — ныне здесь, на нашем море, первая генеральная баталия флота нашего, российского, викторией увенчалась над басурманами. Вам, — Ушаков перевел взгляд на стоявших рядом офицеров, — господа офицеры и всем служителям, — командир посмотрел вдоль длинного ряда орудийных станков в конец дека, — за отменную ревность в бою и храбрость духа превеликая похвала и благодарность Отечества!

Не успел «Святой Павел» занять место в голове эскадры, как Войнович поздравил младшего флагмана с успешным исходом боя.

«Поздравляю тебя, бачушка, Федор Федорович. Сего числа поступил весьма храбро: дал ты капитан-паше порядочный ужин. Мне все видно было. Что нам Бог даст вечером? Сей вечер, как темно сделается, пойдем на курш OSO к нашим берегам. Сие весьма нужно. Вам скажу после, а наш флотик заслужил чести и устоял противу такой силы.

Мы пойдем к Козлову, надобно мне доложить князю кое-что. Прости, друг сердечный. Будь, душенька, осторожен. Сей ночи чтоб нам не разлучиться, я сделаю сигнал о соединении, тогда и спустимся. Ваш верный слуга Войнович. P. S. Покамись темно не сделается, не покажем никакого виду, а будем под малыми парусами».

«Хорош гусь, — подумал Ушаков, — отсиживался у Фидониси, нынче устоял против турок, спешит к светлейшему, никак, свои заслуги преподнести».

Ночью турецкая эскадра исчезла из видимости. Наверняка приводила в порядок корабли. Еще затемно Войнович прислал нарочного с письмом, опять спрашивал совета у капитана бригадирского ранга.

«Я думаю, друг мой, чтоб ввечеру повернуть нам через контрмарш к берегу, но на сие согласимся позже, авось Бог даст ветр от берегу сей застихает, если бы да взять у него люф, то сомнения не было бы: тут только три корабля хорошо вооружены, людьми, а прочее все сволочь.

На абордаж у нас не возьмет — люди хороши и подерутся шибко, наша храбрость одному не уступит. Сего дня, думаю, он не пройдет, ибо будет поздно, но завтра рано надобно быть готовым, да и ночью осторожным. Если подойдет к тебе капитан-паша, сожги, бачушка, проклятого. Надобно нам поработать теперич и отделаться на один конец. Если будет тихо, посылай часто ко мне свои мнения и что предвидишь. По крайней мере, мы здесь на хорошем месте, сражение наше услышат повсюду. Дай Бог, чтоб с успехом и победить. Прости, друг любезный. Будь здоров и держи всех сомкнутых, авось избавимся. Ваш верный слуга Войнович».

Командующий эскадрой заранее, в преддверие встречи с эскадрой Эски-Хуссейна, уповает на авангард Ушакова для уничтожения неприятеля. «Трудиться» будут все, и, видимо, лавры делить поровну, а под ядра турецкие, пожалуй, один капитан бригадирского ранга…

Севастопольская эскадра 5 июля маневрировала на пределе видимости Тарханьего Кута, северо-западной оконечности Крымского полуострова. Около полудня на горизонте появилась турецкая эскадра.

Ушаков ловко взобрался на площадку фор-салинга. Сигнальный матрос потеснился, перебрался на ванты. Вскинув подзорную трубу, Ушаков четверть часа всматривался в строй турецких кораблей, прикидывал, высчитывал. Потом спустился на шканцы.

— Передать на флагман: «Неприятель тридесять вымпелов, следует в Ак-Мечеть!»

На сигнальных фалах, веревках затрепетали на ветру разноцветные флажки.

На этот раз командующий эскадрой, после недолгого раздумья, решил не уклоняться от неприятеля, лечь, хотя и в отдалении, на пересечку курса турецкой эскадры. Ветер восточных румбов давал преимущество в случае встречи с неприятелем русской эскадре, и турки не стали рисковать. Спустя два часа эскадра Эски-Хуссейна легла на курс отхода в южную сторону, не проявляя какого-либо намерения принимать бой.

Солнце зависло над горизонтом, эскадра под самыми малыми парусами следовала курсом параллельно направлению движения турок. С флагмана спустили шлюпку, и гребцы, налегая на весла, приблизились к борту «Святого Павла». Войнович не оставлял в покое командира авангарда. Появление неприятеля встревожило Войновича, и он делился своими планами с Ушаковым.

«Нет, друг мой. Постараюсь поспешать всюду, только держи замкнуто, дабы неприятель не мог прорваться сквозь нашу линию. Нет сомнения, Бог нам поможет — и победим врага. Если сего дня не будет, то ночью надобно кое-что учредить. На тебя вся моя надежда, в храбрости нет недостатка. Уповаю на Бога, да если бы ветер поблагодетельствовал, то бы он наш был, он держит в море теперич. Я думаю, что вечеру лучше бы было придержаться берегу, дабы завтра выиграть нам ветр. Прости друг… Совокупи все свои силы. Теперич они нужны. Веди линию порядочно, надобно нам быть в ордере всегда беспрерывно. Прости, бачушка. Ободри своих, как и ты сам и пустился на врага, чтоб во что бы то ни стало, а его бы истребить, но во время боя как можно порядок соблюсти. Ваш верный слуга Войнович».

Ушаков в каюте пометил письмо: «Получено идучи обратным путем от Козлова в виду неприятельского флота в ответ на мое письмо». Как и прежде, Ушаков делился своими мыслями, не таясь, всегда советовал добрым словом старшему флагману, как лучше поступить. Отправив ответ, Ушаков принялся за рапорт Вой-новичу, излагая подробно действия авангарда в сражении 3 июля близ острова Фидониси.

Как чувствовал Эски-Хуссейн, что одно его присутствие действует на нервы русского флагмана. Располагая свои маневры вдоль западных берегов Крыма, он, капудан-паша, не терял надежды вновь вступить в схватку с русской эскадрой и одолеть противника. В крайнем случае капудан-паша намеревался при отсутствии русской эскадры высадить в Крыму тысячный десант, который ему порядком надоел.

Почти каждый день к Эски-Хуссейну прибывала шебека из осажденного Екатеринославской армией Очакова. Командующий гарнизоном, трехбунчужный Хассан-паша, слезно просил турецкого флагмана о помощи. Только при содействии с моря он надеялся устоять против натиска русских войск. Но капудан-паша не торопился. Как мог он появиться в бухте Золотой Рог, не одолев с превосходящими силами русскую эскадру? Тем паче что, видимо, и русский капитан-паша остерегается встречаться с ним в открытом море и то и дело подворачивает в сторону берега, держится поближе к Ахтиару.

И в самом деле, Войнович нисколько и не помышлял вступать в сражение с турками. Все его помыслы были направлены, чтобы хоть как-нибудь продержаться до осенних штормов, а там, сославшись на непогоду, укрыться в Севастопольской гавани. Все свои опасения он откровенно изложил Ушакову в очередном послании.

«Друг любезный, Федор Федорович! Неприятель идет. Что делать? Надобно нам поступить героически и как наш долг велит. Если до сего дня дело небуть и завтра Бог нам даст взять у него ветер, то надеюсь, что истребим его вовсе. Окуражься, бачужка, собери все силы и дай врагу по делом его. Мы отворотим от берегу поскорее чрез контр-марш и построимся на другой галс, а там ляжем в дрейф, дабы немного отдаляться от берегу. Прости друг, окуражь меня, бога ради, своим здоровьем и поступком. Ваш верный слуга Войнович. Веди, бачужка, линию хорошенько и держи сомкнуто, однако берегу здесь боятся нечего».

Ночью ветер посвежел, перешел на западные румбы. В предрассветной дымке, у линии горизонта, вновь кучно теснились паруса турецкой эскадры. Едва первые лучи солнца брызнули на водную гладь чуть потревоженного моря, к борту «Святого Павла» подошла шлюпка с флаг-офицером флагмана. Пришлось вываливать трап, не карабкаться же ему по веревочному штормтрапу. Войнович, видимо, провел ночь беспокойно, о чем свидетельствовало полное тревоги содержание его письма.

«Друг мой, Федор Федорович! — Ушаков не мог сдержать улыбку. — Предвижу дурные нам обстоятельства. Сего дня ветр туркам благодетельствует, а у нас нет его, фрегаты упали под ветер. Если да приблизится он, то должно нам поскорее линию строить и приготовиться к бою. Если бы фрегаты не были так увалены под ветр, мы бы достигли бы гавань, но что делать, судьба наша такая, надобно все делать, что к лучшему. Дай мне свое мнение и обкураж, как думаешь, Дойдем ли до гавани.

Прости, друг. Будь здоров, а я всегда ваш слуга Вой-нович».

Ушаков задержал шлюпку, решил наведаться к Войновичу, пора успокоить флагмана, захандрил вовсе. Разговор был благожелательный. Войнович встретил Ушакова у трапа, полез целоваться.

— Поздравляю тебя, дружок, с отменной победой над супостатом. Славно ты отделал их флагмана. — Войнович взял Ушакова под руку, увлекая в свою каюту.

Ушаков о схватке не упоминал, все подробно он уже изложил в рапорте, который представит после ухода турок, во время передышки.

— Сей же час, Марко Иванович, — в тон начатого флагманом разговора Ушаков отступил от субординации, — нам неча тужить. Хотя фрегаты несколько упали под ветер, у турок, как я рассмотрел, паруса то ж сникли. К тому же до них, разумею, десятка полтора миль, не менее. Ежели ветер и посвежеет, туркам часа два-три, а то и поболее до нас ходу. В случае чего, я фрегаты прикрою, а там, глядишь, и ветер зайдет в нашу пользу.

С лица Войновича вдруг исчезла улыбка, и он испуганно спросил:

— А как же, Федор Федорович, линия баталии? Коим образом оную соблюдать станем?

Ушаков досадно поморщился:

— До того ли в сию пору, ежели турок, в самом деле, вздумаем азардовать? Ежели поспеем, соблюдаем линию, а нет, так станем отражать неприятеля по способности.

Войнович явно остался недоволен ответом, но промолчал.

— Тако ж сказано в письме о нашей ретираде в гавань, Марко Иванович. Мыслю так, что сие нынче нам не к лицу показывать корму Хуссейну. Когда еще доведется нашу выучку проявить? А то, что турок мы превзойдем, сомнения у меня нет.

Настроение у Войновича, видимо, совершенно изменилось. Он расхаживал по каюте, насупившись, смотрел себе под ноги и, когда Ушаков замолчал, дал понять, что разговор окончен.

— Спаси Бог, Федор Федорович, что ты меня навестил и свои соображения высказал. Токмо скажу, наи-первое дело наше блюсти всюду порядок. А как без линии таковой, оный поддерживать? Не разумею. По части ретирады, замечу лишь, что после сражения под Фидониси фрегаты надобно подправить, припасы пополнить. Сие моя забота, как флагмана.

Вернувшись, Ушаков почувствовал, что Войнович с недоверием относится к его советам. А быть может, и недоброжелательно. По крайней мере, это явствовало из сравнения интонаций его писем за последнюю неделю и настроя состоявшейся встречи.

7 июля турецкая эскадра повернула на запад и к вечеру скрылась за горизонтом. С флагмана поступило приказание отправить «Берислав» вместе с тремя другими фрегатами в Севастополь для исправления повреждений, полученных в сражении.

Эскадра продолжала маневрировать к западу от Херсонеса, видимо, Войнович не решился укрыть всю эскадру в гавани.

Расставшись с Ушаковым, Войнович долго не мог прийти в себя. «Ушаков явно себя превозносит и нос задирает, считает, что все лавры достанутся ему. Как бы не так».

На днях в кают-компании флагман даже высказал свое мнение вслух командиру флагманского корабля «Преображение Господне» Селивачеву.

— Мыслимо ли одной авангардии Ушакова подобную викторию одержать? Получается, что эскадра присем лишь присутствовала.

Очевидно, он размышлял не о том, что на деле произошло во время сражения и кто был истинным «виновником» разгрома турок. Нет, его волновало, как Удачнее изложить события, чтобы командующий эскадрой выглядел главным в этом действии. Войнович в душе завидовал Ушакову еще со времен пребывания в Херсоне, когда тот отличился в борьбе с чумой и обратил на себя внимание Потемкина и самой императрицы. Мелкая зависть грызла его душу.

Когда Ушаков доложил ему свой, довольно пространный рапорт, Войнович битый час листал страницы, перечитывал написанное и наконец высказал то, о чем размышлял раньше:

—    Прежде времени вышние награды многим испрашиваете.

—    Они того заслужили, Марко Иванович, — твердо ответил Ушаков. — Я сам восхищен храбростью и мужеством Шишмарева, Лаврова, Копытова, потому и достойны они чести Святого Георгия, как, впрочем, и другие штаб- и обер-офицеры, а равно и нижние чины, служители вышнего внимания заслуживают.

Войнович напыжился, заерзал на стуле.

— Однако ж я-то сего не примечал. Ошеломленный Ушаков, еле сдерживая негодование, ответил:

— Не ведаю причин вашего недоброжелательства, но усматриваю в том забвение подвигов людей, под моим чином состоящих.

Пропустив возражения Ушакова мимо ушей, Войнович переменил направление полемики:

—    Кроме прочего, ты ведь, друг мой, и баталию начал без моего сигнала, своевольничал. К тому же и линию строя нарушил.

—    Великий Петр нам завещал не хвататься за устав, яко слепцу за стену. Атака неприятельского превосходного флагмана не терпит догмы. В том смысл моего маневра, и оным мы турок побили. — Ушаков говорил не торопясь, спокойно, уверенный полностью в своей правоте. — О сих действиях моих досконально изложил я в рапорте своем, который вы изволите видеть перед собой.

Ушаков понял, что дальнейший разговор может вылиться в перебранку, и поспешил откланяться.

На следующий день видимое равновесие между флагманами нарушилось. Войнович обвинял своего подчиненного во многих грехах.

«Милостивый государь мой, Федор Федорович! — вновь обращался к Ушакову его начальник. — Скажете ли мне, сколько вы оказуете неудовольствия, с какими дурными отзывами при всех господах моим поступкам поношение делаете. Прилагаю вам здесь рапорт его светлости, мною отправленный в особливом донесении. Правда мною никогда не скрыта и лишнее никогда не осмелился доносить. Весьма соблюл долг службы и честность. А вам, позвольте сказать, что поступок ваш весьма дурен, и сожалею, что в такую расстройку и к службе вредительное в команде наносите.

Сие мне несносно и начальствовать над этакими решился, сделав точное описание к его светлости, просить увольнения. Много непозволительного вами делается, как на письме, так и на деле, от сего службе наносится немало вреда, честность моя заставляет прибегнуть с просьбою к отвращению всех дурных следствий, как и вас уведомить, дабы не подумали, что какими-нибудь витиеватыми дорогами я поступаю, ибо должен воспоследовать решение.

Пребываю впрочем с истинным почтением, покорным слугою».

Еще не дочитав записку до конца, Ушаков мысленно перебирал в памяти события последних дней, после схватки с турками. С корабля он отлучался всего один раз, докладывал рапорт Войновичу. На «Святом Павле», среди своих офицеров, не припомнит, чтобы недоброжелательно отзывался о флагмане, не в его характере распускать шашни, тем паче о своих начальниках.

Наоборот, знал, что за его спиной иногда поругивают его самого, Ушакова, за крутой спрос с нерадивых. Так сие было и так будет и впредь. На том зиждется принцип его системы службы — каждый должен в совершенстве знать свое дело и потому исправно, ловко, быстро исполнять порученное ему по должности. Будь то офицер или матрос.

Насчет Войновича было прежде, в прошлом, в Херсоне, он всегда со вниманием выслушивал откровения Данилова и Пустошкина о Войновиче и обычно всегда соглашался с их высказываниями, не кривил душой. Но с тех пор минуло три с лишком года. Да и не могли те офицеры, в этом он твердо был убежден, заниматься наговорами.

Быть может, в пылу прошедшей схватки с турками обронил какое неосторожное слово? По поводу бездействия флагмана?

Так или иначе вопрос стоит ребром, и надобно прояснить все до конца. Выход один: избрать третейским судьей светлейшего князя.

Отписать без какого-либо оправдания все, как было дело, пускай разберется. Князь, конечно, тоже не сахар, но в таких делах не мелочится. Заодно приложу последнюю писульку Войновича и все предыдущие. Надобно, чтобы знал, что до последних дней между нами не было ничего предосудительного.

Если и чувствовал Ушаков не первый день недомогание, хоть в постель ложись, но принялся за письмо Потемкину тотчас. Далеко за полночь светились бледным светом окна балконной двери в каюте капитана бригадирского ранга.

Письмо получилось обширное, на многих страницах. Излагал подробно события боя с турецкой эскадрой. Упомянул о своих подчиненных. «Я сам удивляюсь проворству и храбрости моих людей, они стреляли в неприятельские корабли нечасто и с такою сноровкою, казалось, что каждый учится стрелять по цели, сноравли-вая, чтоб не потерять свой выстрел… Наипокорнейше прошу вашей светлости удостоить команду моих служителей наградить каким-либо знаком милости». Невольно вспомнились ему и прошлые испытания вместе с экипажем. «Они во всем словам моим бессомненно верят я надеются, а всякая их ко мне доверенность совершает мои успехи, равно и прошедшую кампанию она только их ко мне вернейшая доверенность спасла мой корабль от потопа, он был в крайней опасности и в таком положении штормом носило по всему морю».

О себе почти не упоминал, в конце письма, не выпрашивая снисхождения, просил лишь об одном. «Воззрите, милостивый государь, милосердным оком на всепокорнейшее мое прошение и возстановите после-док бедственной моей жизни спокойствием чрез увольнение от службы с безбедным пропитанием. В сем одном состоит мое желание и надежда».

Закончив письмо, Ушаков занедужил, отлеживался в каюте, а рапорт Войнович отправил князю без промедления.

Не успела шлюпка с Ушаковым отвалить от трапа, Войнович вызвал Сенявина.

— Приготовься скакать к светлейшему князю. Повезешь рапорт о сражении с турками.

Потемкин расположился в походном лагере под Очаковом. Второй месяц русские войска безуспешно осаждали турецкую крепость на выходе из Лимана. Турки, несмотря на потерю гребной флотилии, и не помышляли о сдаче.

Подъезжая вечером к походному лагерю, Сенявин издали увидел громадный шатер, где расположился князь. Из шатра доносились звуки музыки, нестройные голоса, видимо, князь не отказывал себе в увеселениях и в походной жизни.

Дежурный офицер вначале не хотел докладывать князю и порекомендовал Сенявину переждать до утра. Лишь после настойчивых просьб Сенявина он удалился в шатер и сразу же вышел и пригласил Сенявина.

Немало успел повидать пиршеств капитан-лейтенант и в России и за рубежом, но роскошь потемкинской «услады» поразила его.

Посредине шатра стоял громадный стол, заваленный яствами: бужениной и поросятами, севрюгой и осетриной, устрицами и маслинами, сырами и квашеной капустой, сливами, грушами, мочеными яблоками. Посредине возвышались зеленые штофы, изящные и пузатые бутылки, серебряные кувшины и кумов-ницы с водками и заморскими винами.

В торце стола сидел, насупившись, Потемкин. Очевидно, привычная хандра одолевала его. Увидев Сеня-вина и подняв обе руки, он вскричал:

— Виктория!

Немедленно все наполнили бокалы. Сенявину сам Потемкин налил вина в большую серебряную чашу и провозгласил:

— Виват флоту Черноморскому!

Выпив до дна, он увлек Сенявина в свой походный кабинет, рядом с шатром. Усадив его на банкетку, князь велел принести вина и, угощая, произнес:

— Войнович хвалит тебя, гляди, не возгордись.

Расспросив Сенявина о подробностях боя, князь повеселел окончательно, оглядел его с ног до головы, хитро прищуривая зрячий глаз, и внезапно проговорил:

— Ступай, Сенявин, проспись и чуть свет поскачешь с реляцией о виктории в Петербург. Порадуешь матушку государыню.

Едва отдохнув с дороги, Сенявин на рассвете умчался в столицу в сопровождении фельдъегеря. Приехав через неделю в Петербург, Сенявин узнал, что императрица находится в Царском Селе.

В этот день, 25 июля, с утра Екатерина была невесела, не разошлась давешняя мигрень. На прошение генерал-майора Бородкина о принятии на службу сердито ответила статс-секретарю Храповицкому:

— Мне дураков не надобно.

После обеда настроение Екатерины несколько развеялось, принесли сообщение об отступлении шведов от Фридрихсгама. Второй месяц на Балтике флот и войска отражали нападение Швеции, которая за три миллиона пиастров, полученных от султана, развязала войну против России.

Только Храповицкий собрался уехать, как к воротам дворца подъехала запыленная коляска. Из нее выпрыгнул офицер в морском мундире. «С реляцией о виктории флота Черного моря от князя Потемкина», — доложил он, и Храповицкий вернулся с ним во дворец.

Дела под Очаковом шли неважно, известий от Потемкина давно не было; и поэтому Екатерина, выслушав камердинера Зотова о том, что прибыл курьер от князя, нетерпеливо проговорила:

— Проси немедля.

В дверях показался стройный, моложавый, симпатичный офицер. Преклонив колено, он звонко отрапортовал:

— Флота капитан-лейтенант Сенявин, ваше величество, — и вынул из обшлага мундира пакет, — с реляцией его сиятельства, главнокомандующего флота Черноморского, князя Григория Александровича Потемкина.

«Каков красавец, — залюбовалась императрица, — ох, князюшка, друг сердешный, знает, чем порадовать меня может».

Взяв пакет, Екатерина отошла к распахнутому окну, поближе к свету и свежему воздуху. По мере чтения ее стареющее лицо все больше озарялось улыбкой.

— Право, господин Сенявин, сия новость нам радостна. Какая виктория славная, — воскликнула она невольно, обращаясь к Храповицкому, — ныне, Александр Васильевич, флот наш Севастопольский взял верх над турецкой эскадрой подле острова Фидониси.

Неприятель при этом потерял шебеку и ретировался с места битвы. При всем том капитан-паша превосходство имел в кораблях немалое.

Екатерина передала реляцию секретарю, опустилась в кресло и протянула руку Сенявину. Тот быстро подошел, встал на колено и поцеловал ее.

— Мы безмерно рады доставленной вами реляции и благосклонным вниманием вас непременно удостоим.

Тут же она велела принести табакерку, усыпанную бриллиантами, и в нее положила двести червонцев. Вручив награду, Екатерина милостиво отпустила Сеня-вина, сказав:

— Послезавтра вам вручат наше письмо светлейшему князю с нашим изъявлением благодарности и наградами победителям сей славной битвы.

Отоспавшись, Сенявин спустя два дня покинул столицу.

Лагерь под Очаковом встретил его встревоженным шумом. Сновали ординарцы и посыльные. Куда-то тащили осадные орудия. В сторону крепости промчался эскадрон драгун. Оттуда временами доносились глухие раскаты пушечной пальбы.

Как объяснил адъютант князя, осада крепости сильно затянулась. Князь вначале предполагал овладеть крепостью без особых хлопот. Достаточно, мол, в ней запереть турок. Но не получилось. Который месяц сидели янычары в осажденной крепости и, кажется, не испытывали особых хлопот. Со стороны Лимана, под прикрытием сильной эскадры Эски-Хуссейна, крепость постоянно снабжалась всеми припасами и подкреплениями войск. Потемкин противился общему штурму, а Суворов, наоборот, предлагал решительным приступом брать Очаков. «Одним глядением крепость на возьмешь», — дерзко высказался он на днях светлейшему, хотя тот был не в настроении.

Сенявина князь принял без проволочек. Молча, грызя, по старой привычке, ногти, прочитал письмо императрицы. Вяло расспросил о столичных сплетнях, знанием которых Сенявин не мог похвалиться.

Тяжело вздохнув, Потемкин махнул рукой и позвал своего секретаря, Василия Попова.

— Подай указ на Сенявина, — буркнул он.

Попов принес, и Потемкин передал документ Сенявину.

— Читай.

Сенявин, смущаясь, зарделся. Указ главнокомандующего объявлял о присвоении ему, Сенявину, звания капитана 2-го ранга и назначении генеральс-адъю-тантом Потемкина.

— Ну что, доволен? — спросил князь с усмешкой. Приглядевшись за два года к Сенявину, он понял, что лучшего помощника по морскому делу не сыскать.

—   Безмерно рад, ваша светлость, — ответил еще непришедший в себя Сенявин…

—   Стало быть, и отпразднуем твое производство сего же дня, ввечеру, — перебил Сенявина повеселевший князь.

Вечером в шатре собралось десятка два человек. Сенявина князь посадил рядом с собой.

Слыхал Сенявин не однажды о разгульных кутежах у светлейшего. В этот раз собравшиеся довольно скоро захмелели, Потемкин вызвал певчих для поднятия настроения. Неожиданно для себя Сенявин начал удачно подпевать.

— Да ты, никак, еще и голосист, будто соловей, — удивился князь.

Сенявин, захмелев, собрался с духом, высказал сокровенное:

— Ваша светлость, простите, который год я в адъютантах пробавляюсь. По мне, лучше службы корабельной не сыскать.

Все вокруг примолкли, зная, что светлейший не переносит какие-либо просьбы во время застолья.

Сейчас Потемкин будто не слыхал Сенявина, глянул на него с усмешкой.

— А ну-ка, новоиспеченный флота капитан, спой-ка нам что-либо развеселое, — махнул платком певчим, и застолье продолжалось как ни в чем не бывало. Закончилось оно под утро.

Солнце только-только взошло, а Сенявина разбудили. Князь требовал его к себе. Быстро собравшись, он чуть не бегом поспешил к шатру. Вошел и поразился. Потемкин, словно и не было ночного пиршества, сидел за столиком, деловито перебирал бумаги, делал пометки.

— Ты давеча о службе корабельной пекся, — откинувшись на спинку кресла, начал он, — так помни. Я взял тебя не для прислуги, а советы мне по делам флотским сказывать, когда в том нужда будет. Морское ремесло хитрое, сие я давно уразумел. Потому ты мне потребен. Особливо ежели в море случится плавать. — Князь встал, поманил Сенявина к карте и продолжал: — А то, что в море просишься, похвально. И тут я тебе случай припас.

Все это время Сенявин не проронил ни слова. Остатки хмельного давно улетучились, и он внимательно слушал князя.

— Турки нынче в Очакове крепко сидят, Порта морем туда все припасы доставляет, капитан-паша запер Лиман, а Мордвинов со своей эскадрой ныне слабак. Да и твой Войнович в схватку не рвется, второй месяц канючит в Севастополе, то да се.

Потемкин провел ладонью по южному берегу Черного моря.

— Задумку имею, как бы капитан-пашу от Очакова отвлечь. Для того диверсию к берегам анатолийским учинить. Гляди, — он ткнул пальцем в турецкий берег, — здесь пристани у них знатные, Синоп, Трапезунд. В них какие ни есть, а суда содержатся.

Князь перевел взгляд на Сенявина, словно спрашивая его мнение.

— Так разумею, ваша светлость, в те места надобно набежать, суда те изничтожить или пленить.

Потемкин одобрительно кивнул:

— Турки должны переполошиться и, глядишь, кинутся от Очакова к Анатолии.

Довольный Потемкин ухмыльнулся: «Стервец, мои задумки споро хватает». Но Сенявин не знал еще главного.

— Диверсией будешь начальствовать ты, — сказал князь. — Возьмешь у Войновича пяток греческих корсаров, которые к нам на службу определились, и айда в море.

Сенявин мгновенно расправил плечи, вытянулся стрункой:

—   Ваша светлость, живот положу, а без виктории не возвернусь.

—   Твой живот еще отечеству потребен, ты еще молокосос и холост, — деланно хмурясь, прервал его Потемкин. — Однако викторию добудь. Русский флаг ныне впервой к анатолийским берегам наведается, не посрами его.

В тот же день Сенявин помчался в Севастополь, с собой он вез не только рескрипт Потемкина о своем назначении, но и указ императрицы о наградах для участников сражения при Фидониси. Ушакову пожаловали орден «Святого Георгия» 4-й степени.

Войнович, узнав о назначении Сенявина, всполошился: «Как же я теперь без него обходиться буду?» Только что он получил депешу от Потемкина.

«Пребывание флота… в гавани не принесет никакой пользы в службе ее императорского величества. Флот неприятельский и крепость разделяют мое внимание, а капитан-паша спокоен со стороны моря, вместо того чтобы ваше явление должно было бы его озаботить и сею диверсиею уничтожить делаемое от него затруднение в моих предприятиях. Вы сами из того видеть можете, какой должно ожидать пользы от флота Севастопольского, искусно и храбро предводимого».

Разлад с Ушаковым и полученное предписание Потемкина наводили на грустные размышления Войновича. Скрепя сердце он отдал приказание готовить эскадру к выходу в море. В конце августа один за другим потянулись на внешний рейд корабли эскадры. Построив эскадру в кильватерную колонну, флагман обозначил на фалах курс — «Вест». Не получив перед выходом каких-либо указаний, командиры недоумевали, что задумал Войнович. Отойдя десятка три миль на запад, флагман развернул эскадру на обратный галс к Херсо-несу. Два дня бесцельно блуждала эскадра на видимости Севастополя. На третий день с севера задул штормовой ветер, развело волну, и Войнович приказал вернуться в Севастополь по причине «противного ветра».

Сенявину крепкий ветер оказался на руку. В середине сентября он повел отряд быстроходных крейсеров к турецким берегам.

Две с лишком недели крейсировал отряд Сенявина вдоль турецкого побережья. Лихими налетами опустошал порты и базы неприятеля. В Трапезунде, Синопе, Бонне, Горесунде наделал переполоху. Прежде никогда и никто не осмеливался безнаказанно нападать в этих водах на турок. Десяток судов и транспортов уничтожали крейсера, громили береговые батареи, легли склады с провиантом. Пленили большой транспорт, но он затонул в штормовую погоду, по пути к Севастополю. Турки всполошились, отрядили для охраны побережья фрегаты.

За смелые действия и храбрость Сенявина удостоили ордена «Святого Георгия» 4-й степени.

Потемкин все-таки заставил Войновича вывести эскадру в море и направиться в сторону Лимана. Появление Севастопольской эскадры подействовало на капу-дан-пашу. В первых числах ноября турецкая эскадра покинула Лиман, и Очаков остался без прикрытия с моря.

Войска начали готовиться к штурму Очакова. Поначалу запорожские казаки на своих челнах атаковали крепость на острове Березань и с ходу взяли ее приступом. Теперь Очаков попал под перекрестный огонь. 6 декабря на штурм крепостных укреплений с разных сторон двинулись шесть войсковых колонн. После двухчасового ожесточенного штурма над крепостью взвился русский флаг.

В тот день турки потеряли безвозвратно больше шести тысяч, многие попали в плен. Редкий случай, в плен сдался командующий гарнизоном, трехбунчужный Хуссейн-паша. Достались богатые трофеи, триста двадцать три медные пушки, полторы сотни знамен. С начала осады под Очаковом полегло сорок тысяч янычар, турки потеряли сотню судов разных рангов. Но и россияне только во время штурма потеряли тысячу солдат, сотню офицеров, недосчитались двух генералов.

В Петербурге ликовали, императрица поздравила Потемкина, надеялась на скорый мирный исход. «Теперь мириться стало гораздо ловчее, и никаких не пропущу мер, чтоб к тому скорее достигнуть».

Но не всем пришлась по нутру победа россиян. Пруссия и Англия всячески подстрекали султана не идти на мировую с Россией.

В Константинополе султан гневался, отстранил Эс-ки-Хуссейна от флота, но жизни не лишил, заставил привести в порядок все корабли за свой счет.

Без особого восторга заканчивал кампанию верховод Черноморского Адмиралтейства контр-адмирал Мордвинов. Привыкший к пунктуальности, он не раз вступал в полемику с Потемкиным, который действовал без оглядки на Петербург и частенько «рубил с плеча».

«Я должен сказать, — извещал Мордвинов князя, — на будущий год не будет морской кампании. Все силы истощены, способов никаких нет к восстановлению… Севастопольский порт ничем не снабжен, мастеровые в Москве и Петербурге, леса на корне, железо в Сибири, припасы в дальних провинциях России, долгов бессчетно, артиллерии нет, доверенности нет нигде, а зима покрывает нашу степь».

По справедливости, старший член Черноморского Адмиралтейского правления был прав. Деньги и пушки, корабельный лес и канаты, прочие припасы в первую очередь поступали на Балтику. Шла война со Швецией, до столицы рукой подать, а Севастополь далече, авось перетерпят. К тому же и светлейший не любил тревожить императрицу по «пустякам», от которых зависела морская сила на юге. Мордвинов же настаивал на своем, дело доходило до перепалки с князем, и Мордвинов подал в отставку. Потемкин вздохнул с облегчением. Еще один строптивец не будет портить ему настроение. Получив рапорт Мордвинова, князь осуществил давно задуманное — развел в разные стороны Войновича и Ушакова.

Войнович получил назначение в Херсон вместо Мордвинова, но «с передачей прав по заведованию морской частью в Севастополе» Ушакову.

Вступив в должность, Ушаков прежде всего обошел все корабли эскадры, досконально обследовал их состояние, поближе познакомился с командирами. Раньше он общался с ними во время редких встреч на служебных совещаниях у Войновича и неплохо был осведомлен лишь о положении на фрегатах, приданных ему в подчинение на время походов Севастопольской эскадры как командиру авангарда. Теперь же в его подчинении находилось два десятка судов: три 60-пушечных и два 54-пушечных линейных корабля, восемь 40-пушечных фрегатов, репитичное судно, два крейсера, три брандера. Почти на всех судах остались недоделки со времен сражения у Фидониси. Как командир Севастопольского порта Ушаков проверил состояние и запасы на береговых складах-магазейнах. И там картина удручала. Запасы были на исходе, совсем отсутствовали парусина и канаты, якоря и железные поделки, не было ни одного лишнего орудийного ствола. Тревожило Ушакова и количество провизии. О всем этом он доносил в Адмиралтейское правление, в Херсон, но там помалкивали.

Время шло к весне, по ту сторону моря, встревоженные осенним рейдом Сенявина, турки выслали для охраны Анатолийского побережья шесть фрегатов. Другой отряд из шести фрегатов патрулировал западный берег до устья Дуная. Турецкие купцы побаивались выходить в море без сопровождения конвоя. В конце марта в Буюк-Дере, султанском дворце, сменился правитель Порты. Скончался прежний султан Абдул-Хамид, и его место занял наследник, сын султана Селим III. Молодой султан назначил Эски-Хуссейна командующим сухопутными войсками.

— Искупи свою вину, иди и отбей у неверных нашу крепость, Очаков.

Командовать флотом он поручил своему другу, сверстнику, капудан-паше Гуссейну.

— Твоя первейшая обязанность высадить на подмогу нашим братьям десант в Крыму. Невозможно оставлять гяурам наши прежние земли.

О замыслах султана проведал Потемкин и предупредил Войновича. «По доходящим сюда сведениям Порта спешит сильным вооружением; предприятие на Очаков будет, может быть, первым действием весны».

Войновичу вменялось срочно вооружить гребную флотилию для прикрытия Очакова со стороны моря. Матросов для галерного флота не хватало, раз-два — и обчелся. Вокнович посадил вместо них на весла егерей Лифляндского корпуса. На Очаковский рейд готовились перейти недавно спущенные на воду линейные корабли и фрегаты.

В Севастополе Ушаков разрывался между кораблями эскадры и берегом. Скоро понял, что без помощника ему не обойтись. Бывший флаг-офицер Войновича, Сенявин, находился в подчинении Потемкина, исполнял его поручения по переводу кораблей из Лимана в Севастополь. Ушаков востребовал своего верного сподвижника по прежней службе, капитан-лейтенанта Петра Данилова. Войнович не смог воспрепятствовать, но затаил каверзу.

Стремясь в очередной раз досадить Ушакову, направил в Севастополь расписание офицеров Черноморского флота по судам, где упомянул Ушакова просто как командира корабля «Святой Павел». Видимо, желал лишний раз подчеркнуть номинальность положения командующего флотом в Севастополе. Но не знал, не ведал Войнович, что днем позже подписан в Петербурге императрицей указ о производстве Ушакова в контр-адмиралы.

В середине мая об этом оповестил Черноморское Адмиралтейское правление князь Потемкин. «По именному высочайшему ее императорскому величества указу 14 день апреля сего мне данному всемилостивеише пожалован: состоящие во флоте Черноморском бригадир и капитан Федор Ушаков в контр-адмиралы…»

Отныне Федор Федорович становился на одну ступеньку по воинскому званию со своим начальником и недоброжелателем Марко Ивановичем.

Но Марко Иванович оставался верным своим прихотям. Следом за указом о присвоении высокого звания Ушакову последовал ордер Войновича. «Флота капитан Овцын, служивший прежде во флоте Черноморском, при настоящих военных обстоятельствах пожелал воспользоваться оным к изъявлению на самом деле ревностного своего к службе и ее императорского величия усердия от его светлости высоковелительного господина генерал-фельдмаршала и кавалера князя Гри-горья Александровича Потемкина Таврического прислан ко мне с предписанием употребить оного к вашему превосходительству: употребите себе в помощь флаг-капитаном».

Читал и перечитывал Ушаков очередное послание Войновича, и негодование захлестывало его душу. «Как он ловчит, прикрывается величествами и светлейшим. Но князь-то не велел определять Овцына ко мне. При мне состоит флаг-офицер Данилов. А на что мне сей капитан, в дядья мне годен, почитай, на десяток годов старше меня. Мне потребен офицер проворный, сметливый, меня с полуслова понимающий. К тому же Овцын, помнится, прославился в свое время в Херсоне, лихоимцев прикрывал, на всякое мошенничество взирал бесстрастно. Не бывать у меня такому подмогой!»

Невольно вспомнились передряги с Войновичем, его стремление в каждом удобном случае унизить достоинство его, Ушакова. «Вот и нынче надумал мои исконные права командующего эскадрою попрать».

Как никогда, в прошлые кампании, рано, Севастопольская эскадра в середине июня вытянулась на внешний рейд. Можно было бы и отправляться в крейсерство, но на кораблях запас провизии на исходе, на «Владимире» нет второго якоря, недостает двух кар-туальных единорога, на фрегате «Андрей» некомплект 24 пушек. Не раз напоминал о всех потребностях Вой-новичу, но ответа нет. Теперь решил Ушаков сноситься по этим делам с Потемкиным. На рейде каждый день на всех судах с утра до вечера слышались звуки барабанов, заливались свирелью боцманские дудки. Сновали по вантам и реям матросы, распускали и подбирали паруса, обтягивали снасти. Новый командующий эскадрой вводил свою систему обучения экипажей, по раз усвоенному им принципу в начале службы — каждый моряк, будь то офицер ли, низший ли чин, служитель, должен знать свое дело в совершенстве. Днем ли, ночью ли, в шторм или непогоду исправно и споро выполнять обязанности. Того требует весьма сложная морская служба. Море не суша, жди беды каждое мгновение. А тем паче ежели перед тобой неприятель. Выбора нет, или ты возьмешь верх, останешься на этом свете, или тебе амба. С особым тщанием следил новый флагман за обучением канониров. Среди них встречалось немало пришедших недавно пушкарей из сухопутных полков. Со времен Морского корпуса на всю жизнь флотскую запомнил Ушаков создателя флота российского постулат: «Вся оборона корабля от артиллерии зависит». Вещие слова Великого Петра претворял всюду, где служил.

Не всем офицерам, да и некоторым капитанам пришлись по нутру жесткие правила повседневной жизни, внедряемые на кораблях. Командиры старались исполнять все как положено, но немало среди них надеялись, что авось флагман-то временный, не навсегда. Тем паче меж собой судачили, зная о недовольстве им начальства в Херсоне.

Вечерами до ночи светился фонарь в каюте флагмана. Все же решил Ушаков излить наболевшее Потемкину. Пояснить-таки свои отношения с Войновичем. И не для собственного довольствия или успокоения, а прежде всего для пользы службы. Извещал князя не официальным рапортом, а письмом, пространно, без каких-либо наговоров, но не поступаясь своими жизненными принципами и нравственными устоями.

Вначале изложил историю с назначением Овцына и причину, почему не осмеливается обращаться по этому поводу к Войновичу, «ибо не вижу к себе никакого снисходительского уважения, кроме великих неблаго-приятств». Ушаков не жаловался, не просил снисхождения, а взывал к справедливости. Идет война, и, как никогда, требуется единодушие военных людей. Потому Ушаков и сносит многие несправедливости ради общей пользы, «пренебрегая я всякую прискорбность, хотя и с великим отягощением, сношу ее терпеливо и всевозможно стараюсь заслужить милость его превосходительства, но старание мое бесплодно. Немилости его ко мне беспредельны, опасаюсь я, что и малейшее какое случившиеся несчастье может повергнуть в пропасть бездны».

Законы суровы, особенно в военное время, никто не может быть застрахован от «неизбежных в чем-либо иногда случаев, а немилости полномочного начальника могут увеличить и довершить оное». Поведение же Войновича никак не способствует, «лишают последнего здоровья и отнимают ту способность, которую надеялся бы я при ободренном духе» при встрече с неприятелем «употребить с пользою».

Не имея никакого покровительства свыше, надеялся Ушаков на справедливое отношение князя. «Давнее время, перенося все чувствуемые мною, причиняемые напрасно мне прискорбности, терпеливо надеялся когда-нибудь самолично объясниться вашей светлости, но случаи до сего не допустили, а письмом, в рассуждение военных ныне обстоятельств обеспокоить, также не осмеливался».

И теперь, откровенно объясняясь с Потемкиным, Ушаков как бы вручает ему свою судьбу. Что касается назначения к нему Овцына, то это произведено без какого-либо согласования с ним, флагманом, вопреки всем правилам. А ведь флаг-капитан «должен быть такой, который бы в случае мог заступить мое место и исполнять должность флагмана, в чем и все командующие были бы уверены… А флаг-офицер определяется по выбору ж флагмана, способный, из молодых штаб-или обер-офицеров».

Немало, видимо, еще наболело на душе у временно исполняющего должность командующего флотом в Севастополе, но он ценит время князя: «Множество случаев и прискорбностей письмом своим объяснить не отваживаюсь, ибо нанесу тем великое затруднение».

Отослав письмо, Ушаков с головой ушел в работу. Его заботили не только эскадра, но и состояние дел в месте базирования ее, в Севастополе. За минувшую зиму он убедился, что к исправлению кораблей здесь относятся спустя рукава. Войнович дал полную свободу старшему корабельному мастеру Катасонову. От него зависела работа по подготовке судов к предстоящей кампании. В его подчинении находились мастеровые люди, он распоряжался всеми материалами и запасами для ремонта.

Раньше, на «Святом Павле», Ушаков обходился своими силами. Плотники, слесарь с помощью матросов добротно проводили ремонтные работы, все делали на совесть, старались, и Ушаков всегда поощрял их. Больше того, на берегу экипаж своими силами построил каменную казарму, пристроил к ней лазарет для больных матросов.

Катасонов, в бытность Войновича, делал ремонт кое-как, много материалов уходило на сторону. Теперь же корабельный мастер в открытую начал строить для себя каменный особняк из пильного известняка, сподобил себе роскошный экипаж, плотники и столяры изготавливали мебель для дома. Где уж тут ремонтировать корабли. Катасонов все распоряжения Ушакова игнорировал, ссылаясь на начальство в Херсоне.

— Покуда не пришлют мне ремонтные ведомости из Адмиралтейства и под них деньгу для оплаты мастеровым, ни единого гвоздя не отпущу и людей не пришлю, — отвечал он всегда Ушакову.

На требования Ушакова Войнович отмалчивался, время уходило, многие работы производили сами матросы, и часто деньги за этот ремонт клал себе в карман корабельный мастер Катасонов.

Во время стоянки на рейде Ушаков постоянно вел разведку по всему акваторию от Тарханова Кута до мыса Сарыч. В дозор наряжались попарно легкие быстроходные суда под командой греков, состоявших на русской службе.

Потемкин отозвался на нужды Ушакова, распорядился на пополнение экипажей прислать пехотный полк, знал, что Ушаков сподобит из них неплохих матросов и канониров, обещал прислать пушки взамен единорогов. Вместе с тем распорядился усилить наблюдение за морем.

«Я ожидаю, — указывал князь в ордере Ушакову, — от усердия вашего и радения к должности, что вы с своей стороны ничего не упустите, что только службе способствует, и потому надеюсь, что флот, вами начальст-вуемый, до возможной доведен исправности. Между тем продолжайте доносить мне почасту обо всем, что на море будет примечено и также касательно вашей команды».

Собрав командиров кораблей эскадры, Ушаков сообщил им о приведении в кратчайший срок судов к выходу в море.

— Мне рапортом доложить завтра о состоянии судов, экипажей, каких, сколько припасов недостает. Касаемо горячего вина, положенного по чарке, ведомость ту имею. Ожидаю привозу в скором времени.

Отпустив командиров, Ушаков вызвал Данилова:

— Нынче, Петр Алексеич, занедужил я, который день на ногах, а все хворь не стихает. Отлежусь-ка я завтра денек. Примешь рапорта от командующих, мне доложишь. А нынче призови-ка лекаря.

Утром к борту «Святого Павла» подошла шлюпка, прибыл курьер от полковника Гальберга. Флаг-офицер сопроводил его к Ушакову.

—   Курьер сей, — доложил Данилов, — привез рапорт с известием, что в Балаклаве объявилось французское судно купецкое.

—   Еще чего? — беспокойно спросил Ушаков, приподнимаясь на койке. — Откуда его нелегкая принесла? Зови курьера.

Прочитав рапорт, Ушаков вызвал капитан-лейтенанта Великошапкина:

— Сходите на берег, берите верховую лошадку и отправляйтесь в Балаклаву. Там француз объявился, за купца себя выдает. Досконально обстоятельные сведения соберите. Особливо старайтесь допытать у владельца и тамошнего капитана, какова их истинная

цель прибытия в Балаклаву.

Великошапкин возвратился на следующий день, к вечеру.

— Судно купецкое, ваше превосходительство, — доложил Великошапкин, — шкипером там состоит француз, некто Гарнье, он же и владелец судна. Судно прозывается «Латартана Ладель». Нанял его купец Люис Болот, загружено вином ренским, кофием, пряностями разными. Экипажу семь человек, пяток французов, ливор-нец да грек. На судне было трое наших россиян, якобы пленных и выкупленных в Цареграде французским посланником для передачи в подданство российское. Оных пленных тамошний начальник, капитан Николаев, препроводил под караулом по команде для выяснения всех обстоятельств. Судно прибыло из Самсуна. Побывало с две недели тому назад в Анапе. Там находится какой-то хан крымский с войском, на рейде суда турецкие.

Слушая Великошапкина, Ушаков соображал, что Балаклава ныне находится под начальством сухопутных войск и формально подотчетно ее состояние генералу Неклюдову. Но сам Ушаков знал Балаклавскую бухту, небольшую, но весьма удобную для стоянки, и потому туда ненароком всегда могли проникнуть всякие лазутчики.

Отослав рапорт о случившемся Войновичу, спустя несколько дней и не совсем выздоровев, Ушаков сам прибыл в Балаклаву и обстоятельно расспросил шкипера и купца об их плавании, и особенно о состоянии турецкого флота. Беседа длилась не один час, но узнал Ушаков много полезного и не жалел, что поднялся с постели раньше времени.

О людях Великошапкин разузнал все точно, за исключением пленников.

Оказалось, что это не пленные, а торговцы-армяне из Нахичевана, что близ крепости Дмитрия Ростовского. Торгаши эти с началом войны были захвачены турками, как российские подданные, и содержались в каталажке, в Цареграде. Вызволил их за свои деньги французский посланник.

Больше рассказывал Люис Болот. Оказалось, что он не только купец, но и капитан. Очутился Болот в Константинополе с товарами на большом судне еще в апреле. За штормами не мог долго выйти в море. А потом прусский и шведский послы подговорили турков не выпускать его в Черное море. Потом французский министр уговорил Диван, и купца отпустили под присмотром чауша, турецкого чиновника, чтобы он не заходил в русские порты. Побывал в Самсуне, Синопе, дважды в Анапе. Хотелось ему отправиться в Тавриду. Тогда он нанял в Анапе малое одномачтовое французское судно «Латартана Ладель», перегрузил на него товары и без чауша отправился в Балаклаву. Рассказ о коммерции мало интересовал Ушакова, надо было узнать, что происходит в гаванях с военными кораблями, и тут Болот оказался весьма осведомленным.

— Весь флот турецкий, сеньор, располагается в Константинополе, в бухте, напротив султанского дворца, в Буюк-Дере. Насчитал я там двенадцать линейных кораблей, восемь фрегатов, одну или две больших галеры. Других небольших, дубель-шлюпок, кирлангичей десятков семь-восемь.

К удивлению Ушакова, француз подробно указал, какие орудия, калибром и количеством стоят на многих из названных судов. Когда флот выходил в Черное море, один линейный корабль за неисправностью не смог идти в поход, и разгневанный султан приказал отрубить голову начальствующему члену при Адмиралтействе.

—   Таки и отрубили? — засомневался Ушаков.

—   Своими глазами сие наблюдал при стечении публики, сеньор, — улыбаясь, ответил француз.

—   Более ничего в Золотом Роге не приметили по военной части? — поинтересовался Ушаков.

—   Смею сообщить, что при мне один линейный корабль и семь или восемь фрегатов отправились в Архипелаг, знаю достоверно, что там греческие корсары не дают проходу турецким купцам.

Ушаков знал, что в Архипелаге русские агенты нанимают греческих моряков с судами для пресечения подвоза зерна в Константинополь.

— Не заметили ли чего примечательного для нас в портах, где побывали в Черном море? — продолжал расспрашивать Ушаков.

Словоохотливый капитан сообщил немаловажные новости.

— На верфях в Синопе стоят на стапелях два корабля. На рейде там стояли два фрегата, на одном из них я побывал. Смею сообщить, сеньор, матросы на нем никчемные, половина больные и худосочные. В Самсуне и Анапе одни купеческие суда. Знаю достоверно, что в Суджук-Кале крымский хан высадил войско. Оно предназначено для наступления в Крыму. Слышал в Константинополе, что султан подарил этому хану соболью шубу и кинжал. Султан обещал, если хан завоюет Крым, то станет тамошним султаном.

Подробно описав все слышанное, Ушаков отправил рапорт Потемкину. Только успел уехать курьер, в домике Ушакова появился Люис Болот.

— Осмелюсь, сеньор, желательно с вами продолжить знакомство, чувствуя ваше ко мне расположение.

Пришлось вежливо выпроводить незваного гостя, объяснив, что он, Ушаков, правит военную службу и не располагает времени для беседы. «Добро, что уже темнело и француз ничего путного не смог рассмотреть в бухте и на рейде», — подумал Ушаков, провожая гостя с большой корзиной с вином и угощениями.

На следующий день поневоле пришлось отсылать рапорт о визите француза светлейшему князю.

Потемкин немедля отозвался на донесения Ушакова. Отныне в военное время иноземцам запрещалось заходить в порты Крыма.

«По обстоятельствам военным, пресекая вход в наши Таврические гавани всех иностранных судов, даю о том знать вашему превосходительству ради надлежащего и с вашей стороны исполнения, в случае прихода таковых судов, которым объявлять, что по уничтожении теперь торговли, не только чужие, но и наши суда впускать в гавани запрещено, а потому оные и могут плыть куда хотят, не касаясь гаваней наших».

В последний летний день, 30 августа, в Черное море прибыло подкрепление. Построенные на Таганрогских верфях два линейных корабля отдали якоря на Ени-кальском рейде. Отряд привел давний приятель и однокашник Ушакова по Морскому корпусу, капитан бригадирского ранга Павел Пустошкин. На душе у флагмана Севастопольской эскадры полегчало. Возможный десант из Суджук-Кале или Анапы встретит отпор отряда кораблей Пустошкина. Не раз предлагал Ушаков князю выйти в море и отвлечь от Лимана турецкую эскадру. Второй месяц в Днепровском устье мельтешил с четырьмя линейными кораблями Войнович. Боялся сторожившего у входа в Лиман капудан-пашу Гуссейна. У турок было преимущество, а Войнович до сих пор не выпускал Севастопольскую эскадру для отвлечения турок.

Наконец Ушаков, получив приказание, сразу вышел в море, направился к Тендре и Очакову. Теперь пришла очередь волноваться капудан-паше. В случае одновременной атаки Лиманской эскадры и Севастопольской эскадры, турки окажутся зажатыми в клещи и вряд ли избегут поражения. Турецкий флагман предпочел не рисковать и, завидев Севастопольскую эскадру, поспешил сняться с якоря и отойти к юго-западу. Ушаков преследовал турок до траверза Гаджибея. Эту крепость русские войска взяли недавно успешным штурмом.

В конце сентября в Севастополе наконец-то обе эскадры соединились, и Потемкин приказал выйти в мо-Ре на поиск турецкого флота и атаку неприятеля. Отныне силы на море уравновесились, а турки, поняв это, поспешили укрыться в бухте Золотой Рог. Кампания 1789 года обошлась без схваток на море. Потемкин еще раз убедился, что Войнович всячески стремился уклоняться от встречи с противником и под его командованием флот не выполнит его предначертаний.

В начале ноября соединенная эскадра вошла в Севастопольскую гавань. Из ставки Потемкина пришел рескрипт князя. Он в который раз пенял Войновичу на нерасторопность и всяческое бездействие. «Вы в конце изъясняетесь, что хорош бы был теперь случай, а я вам скажу, что были случаи и еще будут, но все пропустят-ся. Турки везде биты, боятся имени русского, отдают города казакам, тот же страх в них и на море… но весь триумф нынешний, да и то не от флота».

Минуло две недели, и Потемкин неожиданно вызвал к себе в ставку, в Яссы, Федора Ушакова. Сообщая об этом флагману Севастопольской эскадры, Войнович, пожалуй, впервые по-настоящему разволновался. Как же так, князь через его голову, неизвестно зачем, вызывает к себе его подчиненного… Да к тому же достоверно знает светлейший, что граф не питает никаких симпатий к Ушакову, а как раз наоборот.

Незаметно промелькнули два зимних месяца, и начало развидняться над горизонтом стихии своеобразной, кипевшей страстями человеческими…

В свое время, два десятилетия тому назад, Екатерина II поставила верховодом над моряками в Средиземном море графа Алексея Орлова, сроду не имевшего никакого отношения к морскому искусству и вообще к флоту.

За три месяца, иногда ступая на палубу кораблей, прогуливаясь из Ливорно к Архипелагу и обратно, граф кое-как «оморячился» и въехал в историю с титулом «Чесменский» на плечах русских моряков…

В августе 1785 года флоты Черного и Азовского морей по указу императрицы стали подотчетны главнокомандующему, князю генерал-фельдмаршалу Григорию Потемкину. Никогда не слышавшему над головой посвиста пуль, ни разу не ступавшему на палубу боевого корабля генералу, при нахождении на борту судна, пожаловала императрица право поднимать на грот-стеньге кайзер-флаг — символ флотского чина, генерал-адмирала. Что символы! Своему давнему дружку Потемкину Екатерина бессчетно жаловала тысячи крепостных-рабов, поместья, дворцы, драгоценности и деньги, деньги, деньги… Умела она ценить близких людей за радение для возвышения ее славы. Об этом часто рассуждал современник императрицы в своем узком кругу — тайный советник, сенатор, князь Михаил Щербатов. «Не рожденная от крови наших государей, славолюбивая, трудолюбивая по славолюбию… Все царствование сей самодержицы означено деяниями, относившимися к ее славолюбию.

Множество учиненных ею заведений, являющихся для пользы народной заведенных, в самом деле не суть, как токмо знаки ея славолюбия, ибо если действительно имела пользу государственную в виду, то, учиняя заведения, прилагала бы и старание об успехе их, но довольствуясь заведением и уверением, что в потомстве она яко основательница оных вечно почитаться будет, о успехе не радела, и, злоупотреблении их не пресекала…»

А что же светлейший князь? Пять лет «командуя» флотом, плавал он вдали от моря, в бумажном половодье.

С началом войны, весьма осторожный на суше, если не сказать больше, он легковесно, залихватски, с целью поскорей прославиться на морской стезе, напутствовал флот перед первой схваткой с турками: «Где завидите флот турецкий, атакуйте его во что бы то ни стало, хотя б всем пропасть».

Одним словом пусть флот и сгинет, а ему виктория потребна. Как ни странно, но флот чудом не пропал. Но не в бою, а в схватке с другим, не менее коварным врагом — морской стихией. Только теперь князь начал осознавать, что флот и корабли не слепое оружие в его Руках, а подобие живого организма, создание одухотворенное. И действуют они не на тверди земной, а в весьма опасной, смертельной подчас среде. Исчезнут они, и для России на море все дела пойдут прахом.

Да и не только Крымом поступится держава, но и вся Новороссия окажется под ударом. Потому впредь светлейший ни разу не желал морякам дурной погибели… Больше того, теперь для осуществления своих замыслов он настоятельно, но осмотрительно распоряжается флотом.

Успехи армии на суше были несомненны. Летом войска под водительством Александра Суворова одержали малыми силами убедительную победу над тридцатитысячным турецким войском под Фокшанами. Затем перешли Днестр, атаковали и наголову разгромили турок при речке Рымник, овладели Аккерманом и Бен-дерами. Русская армия вышла на подступы к Измаилу и дельте Дуная.

Европа заволновалась. Англия и Пруссия вновь затеяли интригу против России, союзная Австрия изменила в очередной раз для своей выгоды.

Султан прислал к Потемкину парламентеров, мол, надобно мириться, но с помощью посредников, Англии и Пруссии.

Князь довольно быстро отверг такую затею.

Близилась кампания 1790 года. Оба противостоящие неприятеля готовились к решающим схваткам на суше и на море. Суворов не сомневался в успешном исходе действий своих войск. На море же покуда инициативой владели турецкие эскадры. Русская эскадра отмалчивалась, пассивно выжидая манны с небес. Потемкин советовался в Яссах с Ушаковым, как лучше выстоять в предстоящей кампании и что предпринять для успеха на море.

Видимо вспомнив о своем предназначении на флоте, Потемкин наступающую кампанию обозначил недвусмысленным напутствием верховной власти над флотом Черноморскому Адмиралтейскому правлению.

Избегая на этот раз личностей, он тем не менее высказался об ответственности каждого.

«Предположа себе личное начальство над флотом в предстоящую кампанию, за нужно нахожу Черноморское Адмиралтейское правление побудить к ревностнейшему и неутомимому старанию о скорейшем при-уготовлении морских сил к ранней кампании.

Правлению сие вообще должно о сем пещись, и я, не относя сего ни к кому персонально, поручаю вообще всем членам употребить все меры к достижению предписанного предмета. Сколько успех послужит к чести правления, столько же все члены в случае упущений подвергнут себя строгости наказания».

Ушаков среди адмиралтейцев не значился. Адресуясь к ним, князь пока не менял, оставлял прежнее командование эскадрой, основной ударной силой России на море. Корабельный флот не имел своего головы, подобно Суворову на суше.

Глава VI

КЕРЧЕНСКАЯ ВИКТОРИЯ — ТРИУМФ ФЛАГМАНА ФЛОТА

Долго, очень долго размышлял, приглядывался Потемкин к флагману Севастопольской эскадры и корабельного флота на Черном море. Минуло две кампании, а результатов существенных на море не предвиделось.

Нерешительность светлейшего, непонятная медлительность, а подчас и шатания только вредили делу. Он, не разбираясь в морском деле, попросту боялся рисковать. Графа Войновича он знал давненько, со времен службы его на Каспии, где он попал в переплет к местному наместнику шаха персидского, но все обошлось благополучно. Как-никак, а граф примелькался императрице, знавал многих из ее окружения, неплохо проявил себя в Архипелагской кампании, когда был зачислен на русскую службу. А кто такой Ушаков? Безвестный в прошлом капитан, из мелкопоместных, добрый служака. Правда, приобрел известность в борьбе с чумой в Херсоне. Даже неординарность действий его при Фидониси до сих пор не давали ему фору перед Войновичем.

Полгода раздумывал князь, перечитывая письмо Ушакова, в котором тот просил справедливости в споре с Войновичем. Но не зря приложил к своему письму Ушаков затейливые писульки своего начальника, в них, как в зеркале, отражались нерешительность и трусость Войновича перед неприятелем. Явно не хотел граф вступать в схватку с турками.

Наступила весна, а Потемкин все еще раздумывал, колебался. Отослав адмиралтейцам свой призыв, он по-прежнему оставлял Войновича на прежней должности, еще не определившись, кто же поведет в сражения эскадру.

Наверное, мартовское солнце, припекая, в какой-то мере воздействовало на светлейшего, и его сомнения постепенно рассеивались. Что ни говори, а члены Адмиралтейства в Херсоне — это сонмище на берегу. Викторию же на море должно вершить эскадре, и флагманом там должен быть человек со светлой головой, твердый и решительный в своих действиях, знающий наперед свой маневр, предугадывающий намерения противника…

В последнюю неделю марта на борт «Святого Павла» поднялся запыленный курьер из ставки Потемкина в Яссах, доложил Ушакову:

— Вам пакет от светлейшего князя, главного командующего, генерал-фельдмаршала Григорья Александровича Потемкина, — произнес он заученную фразу.

Расписавшись в реестре, Ушаков отпустил курьера, приказав накормить его и дать отдохнуть.

«Что ж, пакет адресован прямо ему, Ушакову, а не Войновичу, предзнаменование недурно».

«Предположа лично командовать флотом Черноморским, назначил я начальствовать подо мною господину контр-адмиралу и кавалеру Ушакову. — Перечитав первые строки, Федор Федорович перевел дыхание и мысленно поблагодарил Бога: «Господи, наконец-то справедливость восторжествовала». — Господин контр-адмирал и кавалер граф Воинович отряжен в командование морских сил каспийских, бригадир Баскаков отправлен к строению судов на Волге, бригадиры Голенкин и Пустошкин имеют быть начальниками эскадр при флоте, о чем Черноморскому Адмиралтейскому Правлению о том знать даю. И как в Правлении остается старшим господин бригадир Афанасьев, то и подтверждается ему особливое иметь попечение о скорейшем исполнении всех моих предписаний…»

Дальше следовали различные распоряжения князя по Адмиралтейству.

Вызвал писаря и продиктовал ему приказ по флоту о вступлении в должность. Распорядился вызвать Го-ленкина и Пустошкина, следовало поздравить их с новым назначением, все-таки, почитай, три десятка лет сослуживцы, сотоварищи, со времен Морского корпуса.

На следующий день, не успев сделать первые распоряжения по флоту, прибыл курьер из Ясс. Потемкин сообщил ордером, что «не обременяя вас правлением Адмиралтейства, поручаю вам начальство флота по военному употреблению». Здесь же сообщил, что строящиеся в Херсоне корабли «Навархия», «Вознесение» и «Святой Николай» будут подчинены князю и служить ему форзейлями, кораблями разведки. На них он назначил своих генеральс-адъютантов Сенявина и Львова командирами. Третий корабль «Вознесение» становился флагманским кораблем князя. «Наконец-то светлейший поворачивается лицом к морю», — обрадовался Ушаков. В конце ордера Потемкин сделал приписку, которая поднимала настроение флагмана флота: «Поручая наблюдать в подчиненных строгую субординацию и дисциплину военную, отдавать справедливость достоинствам и не потакать нерадивым; старайтесь о содержании команды, подавая всевозможные выгоды людям, и удаляться от жестоких побой». В пакете, доставленном из ставки Потемкина, находилось несколько ордеров, помеченных одним числом, 14 марта. Один из них предписывал Ушакову то, о чем шла речь во время пребывания его в Яссах. Тогда Ушаков предложил князю ранней весной сделать внезапный рейд к берегам Анатолии. Сейчас светлейший обязывал сделать набег, не откладывая. «…Извольте выйти в море ради поиску. Крайне полезно было бы, если б удалось вам схватить какие транспорты или истребить где спущенные корабли у азиатских берегов. Я надеюсь, что вы со всею ревностью исполните вам порученное и заблаговременно возвратитесь в Севастополь для приуготоления всего флота в кампанию».

Другие ордера предписывали отправиться также безотлагательно в Херсон, определиться с Адмиралтейством о всех работах и снабжении Севастопольской эскадры на кампанию, отправить на новые верфи в Николаев фрегаты для ремонта.

Ушаков распорядился вызвать на совет всех командиров. Впервые они встретились с Ушаковым, который предстал перед ними в новом качестве. Их собрал не исполняющий обязанности флагмана эскадры, а командующий Черноморским флотом.

— Отныне флот Севастопольский будет состоять из двух эскадр. Прошу любить и жаловать флагманов сих эскадр, бригадиров известных вам Голенкина Гаврилу Кузьмича и Пустошкина Павла Васильевича. Какие корабли и фрегаты по ним, определятся позже.

В отличие от Войновича, Ушаков говорил не торопясь, пытливо всматриваясь в лица своих командиров. Пять кампаний провел он с ними бок о бок. Прошлую — впервые возглавил эскадру, но временно, и в море ее не пришлось выводить. Как-то сложится дело нынче?

— Наш предводитель, светлейший князь Потемкин, предписал нам изготовить наипоспешно и добротно корабли и фрегаты к выходу в море. Посему прошу вас сего же дня составить подробные ведомости для потребности экипажей в людях, судов в принадлежностях, артиллерии и к ней всех припасов, канатов, якорей и прочего. Сии ведомости представить завтра поутру, ибо мне с ними надлежит отъехать в Херсон днями. Сочту нужным довести до вас предписание князя наблюдать в служителях низших, матросах окромя строгой дисциплины, как и положено, быть справедливыми с ними, заботясь об оных и воздержанными быть по части рукоприкладства.

Последняя фраза флагмана, похоже, вызвала недоумение среди большинства командиров, которые переглядывались, пожимая удивленно плечами. За всю прежнюю службу они впервые слышали, чтобы подобные воззрения исходили от начальства.

Старший член Черноморского Адмиралтейства в Херсоне, бывший корабельный мастер, а ныне бригадир Семен Афанасьев всегда благожелательно относился к Ушакову. Ознакомившись с потребностями флота в Севастополе, он, сжав губы, закрутил головой:

— Нет, батенька Федор Федорович, хоть тресни, а и половины сего в Херсоне не сыскать. Повеление от светлейшего мною получено, забирайте всю наличность, верфи покуда потерпят. Остальное просите у князя. К тому же и денег у меня в обрез, а лес вызволяйте от губернатора Жигулина.

Не откладывая, Ушаков из Херсона запросил у Потемкина о присылке в Севастополь 500 солдат, а в канцелярию князя подробно расписал, сколько недостает в Херсоне пушек, разных припасов, такелажа, а главное, нет денег на их покупку. Упомянул он и о нуждах по содержанию и лечению больных матросов. «Тож го-шпитали необходимо-надобны делать вновь, к сему также надобен лес. Ныне ж вместо гошпиталей употребляются маленькие фрегатские казармы, которые стоят внизу, возле воды, худы и весьма в рассуждении места нездоровы, казармы тож в прибавок надобны вновь, ибо служителей против прежнего весьма умножилось. Сим устроением можно немалое число людей сберечь». Как и прежде, печется Ушаков о матросах. Хотя и поднялся ступеньками выше по службе.

В Севастополе Ушакова ожидал доклад бригадира Голенкина.

— Ваше превосходительство… Ушаков отмахнулся.

—    Как и прежде, Гаврила Кузьмич, с глазу на глаз величай меня по имени-отчеству.

—    Федор Федорович, из Балаклавы вчерашний день прислали гонца, поодаль объявилась эскадра турок.

—    Того быть не может. Будучи в Херсоне, слыхал самолично от греков, прибывших из Цареграда, эскадра турецкая в Буюк-Дере на рейде в великом расстройстве. Недостача у них на судах матросов, да и те, которые есть, многия болезны. Почитаю, пикеты армейские напутали. Быть может, транспорта какие или шебеки дознают наши намерения. Одначе ты распорядись командующим всем быть настороже, привесть суда в наибольшую готовность. На ночь выставь на внешнем рейде дозор в два баркаса, чуть что, давать ружейный сигнал.

Спустя два дня в Севастополь пришло одномачтовое греческое судно. Его шкипера Яни Петро допрашивал Ушаков.

—    С острова Халки мы, что в Мраморном море. Загрузились в Константинополе фруктами: лимонами, апельсинами, изюмом, каштанами, финиками; мылом турецким и разными табаками, краской хна. Намеревались в Тавриду плыть, но слух распустили, что торговать будем в Анатолии. Турки всех подряд ныне хватают и в армию насильно берут и в моряки. Нехватка у них великая в людях. С нами посадили турка для сопровождения. Но как миновали пролив, мы его на берег высадили. Два дня ждали ветра попутного.

—    Что слышал в Константинополе про войну с нами? — спросил Ушаков.

—    Всюду говорят о войне, а о мире ничего не слышно. Сказывали, будто султан сам хотел вести армию против русских, но его отговорил великий визирь.

—   Флот ихний видел? Какие корабли и сколько?

—   Флот будто весь килеван, исправен и вооружен. Линейные корабли числом более десятка в бухте, в Терсане. Напротив Буюк-Дере на якорях штук десять кораблей меньших, дубель-шлюпок и кирлангичей с дюжину наберется. При нас в проливы ни одно судно военное не выходило через пролив в море. Но слыхали, собираются с войском к Анапе.

Ушаков облегченно откинулся на спинку кресла. «Слава Богу, эскадра капудан-паши до сих в Золотом Роге».

— Добро. Отведи свое судно на рейд. Выдержи карантин, запрошу тебе разрешение на торговлю.

Шкипер, пятясь задом к двери, кланяясь, удалился.

О всем слышанном от шкипера и других греков из команды судна Ушаков подробно сообщил Потемкину.

Солнце над Севастополем день ото дня удлиняло свой путь. Его красно-медные блики все дольше задерживались в вечернюю пору у выхода из Севастопольской гавани. Почти каждый вечер на флагманский корабль «Александр Невский» шлюпки доставляли рапортички командиров о проделанных за день работах и готовности к выходу в море. И каждый день Ушаков досадовал. Экипажи старались отменно, но не хватало предметов корабельного имущества, канатов, тросов разных размеров, кабельтовых и перлиней. Ушаков слал письма в канцелярию Потемкина, в Херсон, Афанасьеву. Все упиралось в нехватку денег. Некоторые работы требовали мастеровых, флагман просил Потемкина направить Афанасьева с людьми.

Близилось время начинать поиск у южных берегов моря. Ушаков доложил князю о выработке новых сигналов для взаимной связи и оповещения как днем, так и ночью. Перечень сигналов сообщил секретной почтой генерал-майору де Рибасу, командующему гребной флотилией в Лимане и всем армейским начальникам по всему побережью от Очакова до Таганрога. Прежде на флоте такой стройной системы оповещения не существовало.

В середине мая Ушаков, накануне набеговой операции к берегам Анатолии, собрал командиров.

— Днями отправляюсь с эскадрой к берегам турецким. Флаг держать буду на «Александре Невском». Со мной следуют под вымпелами «Апостол Андрей» и «ГеоргийПобедоносец», фрегаты «Святой Иероним», «Амвросий Медиоланский», «Иоанн Воинственник»,

«Нестор Преподобный», а также судно репетичное и одиннадцать судов крейсерских. О всем соответствующие командующие ордерами извещены.

Ушаков подошел к развешанной на переборке карте:

— Первый набег на Синоп, другой на Самсун. Спускаться строем по моим сигналам. За меня остается в Севастополе бригадир Голенкин.

Отпустив командиров, Ушаков задержал Голенкина:

— Мы отойдем, выводи на внешний рейд эскадру кораблей, кои в полной готовности. Всякое может случиться. Ежели турецкая эскадра объявится, дам тебе знать, поспешай на подмогу. Быть может, капудан-паша замыслит сюда наведаться, встречай достойно.

15 мая эскадра для набега стояла в готовности на внешнем рейде. Сильный встречный ветер и шторм задержали поход. На следующий день ветер поутих, море понемногу успокаивалось. Флагман поднял сигнал: «С якорей сниматься. Построиться в две кильватерные колонны. На румбе держать зюйд».

На пути к Синопу, по сигналу флагмана, каждый День на всех судах проводились ружейные и пушечные Учения. Флаг-офицер Данилов скрупулезно, как положено, от имени флагмана, делал записи в «Журнале веденного при флагманских делах».

«20 числа с полудня. Были переменный ветер, ма-ловетрие разное и штиль; в 6 часов открылся во мрачности Анадольский берег… В 10 часов разделил я на три партии корсарские суда, послал их вперед к тому берегу для поисков неприятеля… Того же месяца 21 числа. С полуночи. Продолжались переменные ветры. В полдень по пеленгу мыс Инжир-Бурну от нас… в расстоянии 32 миль италианских… С полудня. Подходя в близость западного берега, увидел я, что при оном взяты вперед корсарами два купецких неприятельских судна, а с крепости из батарей, расположенных около Синопского мыса, производима была довольное время беспрестанно пушечная пальба, на которую и корсарские суда отвечали перепалкою… В 7 часу корсарское судно дало знать, что видит в Синопской бухте два судна, почему я и поспешил на Синопский рейд, дабы застать там в беспорядке стоящие суда; в 7 часов другое корсарское судно показало в море два судна, за которыми приказал гнать корсарам. В 8 часов, обходя выдавшийся от Синопа в море мыс, при наступающей темноте обозрел я в бухте при самой крепости один большой и один малый фрегаты. Вошел с эскадрою, расположился в устье Синопской бухты, для воспрепятствования выхода из оной судам, всю ночь лавировать и лежать на дрейфе. В 9 часу… слышал я пальбу, почему и послал туда судно «Полоцк»… Того ж месяца 22 числа. С полуночи. В 1 часу слышна была пальба… в 2 часу сделан был сигнал для опознания места каждого судна и во всю ночь же на всех судах огни; делал пушечными выстрелами и фалыпфее-рами многие сигналы, дабы неизвестностью оных на-весть на неприятеля страх и привести в замешательство. В 4 часа утра усмотрел я, что под крепостью стоят на якорях 2 фрегата, одна шхуна, кирлангич, полугалера, 3 лансона и одна чектырьме да на элинге строящийся корабль один и две шайки. На рассвете приказал я фрегатам «Иоанну Воинственнику» и «Нестору Преподобному» идти в крейсерство для прикрытия крейсерских судов и, снявшись с эскадрою с дрейфа, намерен был в самое тож время неприятельские суда атаковать. Но тихость… ветра воспрепятствовала, почему с эскадрою лег на якорь и усмотрел, что должно, проходя батареи, бухтою к судам иттить немалое расстояние прямо носом против тех же батарей и крепостных пушек, почему в предосторожность, дабы не случилось повреждение мачт, почел оную атаку бесполезной и вознамерился эскадрою движениями и перепалкой с кораблей, воем синопским жителям и судам при оных находящихся, наносить беспрестанно великий страх и беспокойство, почему с 10 часов с эскадрой снялся с якоря и усмотрел, что неприятельские суда в такой были робости, что против крепости продвинулись к самой мелкости и беспрестанно места свои переменяли; я с эскадрою проходя близ оных, сделал на береговые батареи и на них довольный огонь и потом лег на якоря, а корабль «Гергий» послал ближе еще вперед обойтить и нанесть им более страху, который проходя батареи, крепость и суда, открыл жестокий по них огонь; заметно, что по все оные места и во фрегаты положил несколько ядер; в 12 часу возвратясь к эскадре и став на якорь командующий оного рапортовал мне, что исполняя приказание и будучи не в весьма близкой дистанции на корабле своем повреждение имеет: только поручень у марса ядром сшиблен и щепами оного два матроса легко ранены; в тож время кирлангич наша привела к эскадре плененное ею купецкое турецкое чектырьме; в 12 часов еще одно корсарское судно привело две шайки к эскадре. Того ж месяца 22 числа. С полудни. Весь оный день множество людей по берегам собравшихся в беспорядочной их пальбе из ружей, также и в городе, весьма заметен был страх, наведенный нами и корсарами, крейсирующими возле синопских берегов, которые гонялись за судами им попадающими и за барказами на своих вооруженных гребных почти беспрестанно из пушек и из ру-жей пальбою более рассеивали по берегам страх и беспокойство; сего числа было видно оными загнато на берег одно малое купецкое судно, два барказа, на которых многих людей перестреляли, а один барказ с бежавшими людьми потоплен. На ночь вокруг эскадры послал я вооруженные шлюпки гребные для объезда. Того ж месяца 23 числа. С полуночи. Во всю ночь заметна была тревога, как в городе, так и на судах и по батареям мельканием огней, беспорядочною стрельбой из ружей, из пушек, которая продолжалась до полудни.

С полудни. Корсары продолжали поиски, привели к эскадре еще два судна с разным грузом и объявили, что ими еще три судна затоплены; а в три часа привели еще 3 судна пленных, из которых два за прострелами и течью будучи неблагонадежны, выгружены, и, выведя перед городом, в виду оного жителей, сожжены. На ночь посланы вооруженные шлюпки вокруг эскадры для объезда.

Того ж месяца 24 числа. С полуночи.

В 4 часа, получа рапорты от корсаров о грузе и о пленных, которых было мужского полу разных законов и возраста 160, в том числе российских разных полков унтер-офицеров 1, солдат 6, казаков 5, женского пола 41, из греков при перепалках убит матроз 1, раненый 1, легко раненных 3; в 5 часов вознамерился, оставляя в страхе синопских жителей и далее оный распространить, для того с эскадрою снялся с якоря и пошел к Самсону».

И так Ушаков поступил весьма благоразумно, не рискуя линейными кораблями, произвести налет на Синоп малыми корсарскими, быстроходными и юркими в маневре судами. Итог оказался неплохой — взято в плен 6 судов, уничтожено 8 судов разного назначен ния.

На рассвете 25 мая эскадра подошла на видимость Самсуна. Капитан 2-го ранга Данилов непрерывно вел записи в журнал.

«Того ж месяца 25 числа. С полуночи.

В 8 часов пеленговал мыс Самсонской крепости. В исходе 11 часа увидел ясно и город Самсон, в начале 12 часа корсары, взобравшиеся в бухту, производили жестокую пальбу».

Как и при Синопе, Ушаков внимательно в подзорную трубу осматривал бухту. Бухта, по сути, была пустынна, там стояло три купеческих судна, с которыми легко расправились корсары.

Ветер между тем покрепчал, и Ушаков повеселел. Теперь он сможет исполнить задуманное. Оказалось, что среди пленных в Самсуне, кроме русских, немало разноплеменного народа. Турок мужиков — 80, турчанок взрослых и малолеток — 14, греков — 51, армян — 3, невольников-черкесов, которых везли на продажу, взрослых и мальчиков — 14, женщин и малолетних девочек — 27 человек. От русских, бывших в плену в Анапе, которых тоже везли на продажу в Константинополь, Ушаков узнал, что в Анапе на рейде стоит на якоре линейный корабль и одна шебека. Туда-то, к Анапе, и задумал флагман совершить набег, сверх того, что повелел князь.

Убедившись, что корсары сделали добротно свое дело в Самсуне, уничтожили еще пять купеческих судов, Ушаков поднял сигнал на флагманском корабле: «Всем судам построиться в кильватер. На румб норд».

Спустя два дня эскадра подошла к берегам Крыма в полусотне миль от Феодосии. Флагман приказал лечь в дрейф и подозвал к борту репетичное судно «Полоцк».

Командир «Полоцка», англичанин на русской службе, капитан-лейтенант Белли проворно взобрался по шторм-трапу на борт «Александра Невского». Ушаков вручил ему ордер о скорейшей доставке в один из ближайших береговых пунктов курьера с донесениями князю Потемкину. Когда Белли прочитал ордер, Ушаков, зная исполнительность и аккуратность командира «Полоцка», все же предупредил:

— Сии донесения мои весьма важны для своевременного сведения их сиятельства, потому при всей осторожности в пути вам надлежит как наискореише доставить курьера на берег. Старайтесь попасть в Феодосию, напротив сего места мы нынче по счислению, там надежнее курьеру взять караул для сопровождения.

Когда «Полоцк», не мешкая, подняв все паруса, резво удалился к северу, Ушаков отослал в Севастополь 6 пленных судов под конвоем 4 корсарских крейсеров. Теперь эскадра, не обремененная тихоходными судами, поставив все паруса, направилась к Анапе.

Пять лет минуло с той поры, как Ушаков покинул эти места. Акваторию от Еникале до устья Кубани, ее южного рукава, у Тамани, он знал неплохо. Побережье к югу, подле Анапы, и дальше, к Цемессу, обозревал лишь изредка, издали. В те времена здесь безраздельно хозяйничали турки.

В вечерних сумерках 29 мая с салинга подал голос вахтенный наблюдатель:

— Паруса прямо впереди, по носу!

Ушаков, оставив ужин, быстро поднялся на шканцы.

Вдали, в сумеречной мгле, еще можно было различить паруса нескольких судов. «А ведь и верно, посредине, никак, многопушечный корабль, пожалуй, линейный, а рядом с ним, наверное, фрегат. Наконец-то встретились».

— Поднять сигнал: «Изготовиться к бою! Построиться в ордер для баталии! Парусов прибавить! Огни убрать!»

Как часто бывает на море, пока передавали сигнал, ветер вдруг начал стихать, и вскоре совсем заштилело. Глядя за борт, Ушаков понял, что корабль дрейфует в противоположную сторону, его относит от берега. «Стало быть, течение волокет нас в море», — сообразил Ушаков и подозвал командира:

—   Замерить глубину!

—   Минуту назад лотовый доложил, на марке двадцать пять саженей!

—    По эскадре сигнал: «Отбой тревоги! Стать на якорь по способности! Командам ужинать!» — скомандовал Ушаков. Тут же распорядился подозвать к борту крейсерское судно «Панагия». Когда судно подошло, прокричал в рупор командиру корсарского отряда лейтенанту Глези.

—    Держитесь ближе к берегу, чтоб турки ненароком не проскользнули к нам! Смотреть дозор крепко! Появится неприятель, давать пушку!

Ночь прошла спокойно, но в предрассветном тумане юркнул турецкий кирлангач. Видимо, шкипер имел задачу разведать, сколько судов и каких вражеских, потому что мгновенно турецкий кирлангач повернул к берегу, направляясь к стоявшему посредине бухты линейному кораблю.

—    Урусов множество, не счесть, — испуганно таращил глаза капитан кирлангачи, сверкая белками, — я успел насчитать два десятка.

—    Какая сатана принесла этих шайтанов, — перебегал с борта на борт капитан корабля, пинал ногами спавших на палубе матросов. — Спускать все шлюпки! Вызвать все гребные каюки! Завозить якорь! Наша судьба зависит от крепостных пушек! Тянуться к берегу!

С крепостной стены в сторону русской эскадры, стоявшей далеко в море, нехотя рявкнула пушка.

«Ишь черти, дают знать, что нас обнаружили. — Ушаков взглянул на ванты. На них лениво, едва шевелились колдуны. — Покуда хоть какой ветерок, а там, гляди, и он стихнет. Попыток не убыток».

— Поднять сигнал! С якоря сниматься, к бою изготовиться!

Повторился вчерашний сценарий. Только-только корабли успели сняться с якорей и поставить паруса, как опять штиль завис над морем, и течение относило корабли в море. Вновь пришлось становиться на якорь, высылать в дозор корсарские суда.

Наступившее затишье оказалось на руку туркам. Линейный корабль и фрегат медленно удалялись под крепостные стены и вскоре приткнулись к отмели. После полудня потянуло свежим ветром от норд-веста. Флагман поднял сигнал сниматься с якоря, следовать «поспешно» к неприятелю. Но турки искали спасения чуть ли не на берегу. Об этом поведала очередная запись Данилова в журнале эскадры.

«…Оные суда тянутся далее в бухту, а с корабля и фрегата свозят груз уповательно за мелкостью рейда, дабы ближе подойти к берегу под свою крепость; в 2 часа ветр опять сделался противный, но я, пользуясь остановкою течения, от прежнего ветра лавировал с выгодою и в 6 часов подошел не в дальнем расстоянии от крепости, с которой по мне выпалено из пушки с ядром, однако за дальностию было без действия, для апробации бросил из единорога бомбу в неприятельские суда, которая не долетела, тогда со всех неприятельских судов и с крепости открылся по нас жестокий огонь, но ядра не доставали; и я вошел в бухту и ближе, сколько было возможно к кораблю и прочим судам неприятельским, за тихостью ветра и за неизвестностью глубины рейда…»

Какой грамотный моряк станет рисковать судном, заведомо зная, что под водной гладью может скрываться погибель. «Не зная броду, не суйся в воду».

— Сигнал по эскадре! Отдать якоря! Спустить шлюпки для промеру глубин! — запестрели флаги семафора на «Александре Невском».

«…Для промеру глубин послал шлюпки, — продолжал запись флаг-офицер, — но турецкая кирлангич, подходя к оным, выстрелами своими препятствовала, но ядрами с моего корабля оную отогнали, и по наступившей темноте ночи я с эскадрою притянулся завозами еще ближе и в 11 часов стал на якоря на 9 саженях глубины.

1 числа месяца июня. С полуночи.

В 4 часа по рассвете увидел я, что неприятельские суда все продвинулись под крепость, вплоть к берегу, а корабль выгрузился, так что видно были и пушки с одной стороны верхнего дека сняты и оными умножены по берегам батареи, около судов расположенные, по промеру ж в сию ночь около берега оказалось глубина весьма отмелиста, почему я отменил далее входить под парусами.

Того же месяца 1 числа. С полудня.

Предприняв в ночь атаковать их, приказал в 8 часов тянуться далее завозами в бухту и кораблям стать против судов на шпринге, фрегатам двум занять крепость и двум — батареи, в 11 часов притянулась вся эскадра на место в ближнюю к неприятельским судам дистанцию, и в 12 часов приказал я лечь на шпринг и бить неприятеля. Тогда начали палить от нас: бросать ядрами, бомбами, бранскугелями, неприятель же с крепости и со всех кораблей и береговых батарей производил жестокую по нас пальбу, бросал бомбы и карказы, которые, не долетая, лопались на воздухе, ядра же перелетали через наши суда. С корабля и против судов, укрывая себя при темноте ночной, пальбы никакой не произведено и огня совсем не было видно. Бранскугели наши, видно было, ложились по берегам и на оных горели, равно и бомбы рвало на берегах, близ батарей их.

Того же месяца 2 числа. С полуночи.

В час пополуночи, видя, что темнота ночная скрывает от нас суда их, и сберегая мачты кораблей своих от повреждения для дальнейших предприятий, приказал прекратить бой, вскоре после чего умолк и неприятель, потом с эскадрою оттянулся я прочь на довольную дистанцию и стал на якоря. В 4 часа на рассвете с неприятельской крепости со всех батарей и судов по нас произведен жестокий огонь, но за дальностью ядра не доставали и, заметил я, что всю ночь усилены были батареи их, поставлены на выгоднейших местах, почему я и оставил дальнейшее предприятие к нападению, довольствуясь наведением страха…»

Быть может, припомнил флагман немудреную поговорку и решил, что «игра не стоит свеч». Известно, противостояние деревянных судов против каменных бастионов крепостных стен бессмысленно. Одержать верх возможно лишь высадив десант, но и это не всегда приносило успех. Ушаков не располагал ни десантом, ни временем.

5 июня, «в 4 часа, вошедши на севастопольский рейд, при соединении ко флоту лег с эскадрою на якорь. И тем вояж окончен благополучно», — собственноручно дописал флагман и поставил свою роспись. Для истории.

Накануне, находясь с эскадрой на траверзе татарской деревни Ялт, Ушаков получил тревожное сообщение, посланное Потемкиным с курьером. «Я имею известия из Константинополя о приготовленных там двумя англичанами брандерах, посредством которых турки, предполагая истребить наш флот, отправляют их со второю дивизиею флота своего. Другой умысел турецкий состоит в наполнении зажигательными веществами одного кирлангича, подсылкою оного во флот под видом продажи фруктов с тем намерением, чтобы сие судно, остановясь между кораблями, зажгло их ночью.

Хотя я уверен, что в. п. всю осторожность на такой случай наблюдаете, но тем не менее предписываю вам предохранить себя от подобного обмана, для чего не допуская все таковые суда к флотилии близко, свидетельствовать и чрез то воспрепятствовать к приведению в действие злого умысла».

Потемкин имел неплохих лазутчиков и агентов в столице Османской империи. Знал он доподлинно, что и англичане, и французы, а вместе с ними и прусский посланник являются постоянными посетителями и совета мудрейших, Дивана и всегда они желанные гости в Буюк-Дере, дворце высокочтимого султана Селима III. Но светлейший князь совершенно не знал, какой переполох в турецкой столице наделали первые вести из приморских городов, после появления там Севастопольской эскадры.

Как водится, раньше всех узнали об этом торговцы на столичном базаре, и сразу же взлетели цены на хлеб.

Посредством придворной челяди, обитательниц гарема и одновременно донесений из Синопа, Самсуна, Трапзонда слухи и страхи подвластных достигли ушей высокочтимого султана Селима.

—   Каким образом и по какому праву, вопреки воле Аллаха, — бросал обвинения, гневно раздувая ноздри возмущенный султан склонившемуся перед ним великому визирю, — гяуры царицы наводят ужас на моих верных подданных! Мои паши и улемы шлют со всех концов Анатолии и даже из Анап, корабли неверных безнаказанно пленят и жгут наши торговые суда, изничтожают всюду наши хлебные закрома и другое добро! — Султан подбежал к веранде и отдернул шелковую занавесь. В бухте перед дворцом полукругом расположилась на якорях турецкая эскадра, в десяток вымпелов.

—   А перед моими глазами эти бездельники спокойно предаются увеселениям и не подумывают о нашем спокойствии!

Великий визирь молчал, покорно склонив голову, сохраняя относительное спокойствие. Он знал, в чью сторону метал гром и молнии султан. Капудан-паша Гуссейн был его сверстником и любимым из всех приближенных в окружении повелителя.

— Повелеваю без промедления флоту нашему отыскать возмутителей нашего спокойствия и проучить их, навсегда отвадить от берегов наших!

С капудан-пашой великий визирь вел разговор по-деловому:

— Что еще не хватает вам, султан гневается, мало, что уже летят головы у нерадивых мастеровых на верфях?

—    Вам известно давно, что мои корабли готовы выйти в море без промедления, — зло усмехаясь, раздраженно ответил капудан-паша, — но ваши ленивые чауши не могут доставить мне необходимых людей. Не могу же я сам управляться на всех кораблях с парусами и заряжать пушки.

—    Сколько еще понадобится, только на прошлой неделе тебе доставлено больше сотни матросов, — переходя на фамильярность, возмутился великий визирь.

—    Сотню привезли, а две сотни сбежали, — в тон ему отвечал Гуссейн, — эти бездельники не хотят служить, они боятся воды и трусливы, как зайцы. Мне надобно не меньше полтыщи матросов.

—    Будут тебе матросы, — успокоил Гуссейна великий визирь, — изловим десяток беглецов и на базаре снесем им головы, остальным будет наука. Расскажи лучше о своих замыслах, как проучить неверных.

Капудан-паша надменно ухмыльнулся, приосанился:

—    Предполагаю первым делом направиться к Лиману. Там должны появиться ихние суда из Херсона. Об этом я достоверно знаю от наших купцов. Добыча будет наверняка и неплохая.

—    Еще что? — недовольный ответом, спросил великий визирь.

—    Теперь о главном. Думаю посадить тыщи две янычар и наведаться к Еникале. Там, я прознал, у русских один-два корабля. Мы из Анап пройдем в море Азовское и выбросим янычар там, где их не ждут, у Казантипа. Но для успеха надобен смелый и умный серакасир — начальник над янычарами. Тогда наши собратья в Крыму придут нам на помощь и в Бахчисарае будет наш человек. Я же с эскадрой пойду к Ахтиару и уничтожу русский флот.

—    Серакасира найдем тебе нужного, действуй, — упокоил визирь.

20 июня турецкая эскадра вышла из Босфора, полсотни вымпелов реяли на их флагштоках. В голове кильватерной колонны, под флагом капудан-паши Гуссейна, шел 80 пушечный линейный корабль «Капудание», самый современный корабль, недавно построенный французскими мастерами в Константинополе. В кильватер флагману держали строй линейные корабли «Падрона», «Паша гимиши», «Реал». Пятым в строю следовал «Ху-даверды», печально известный прежде русский линейный корабль «Мария Магдалина», занесенный при Вой-новиче штормом к Босфору и плененный турками. Всего в турецкой эскадре насчитывалось 10 линейных кораблей, 8 фрегатов и 36 других судов…

В этот день в Севастополе Ушаков подписал два приказа. Несмотря на большую занятость, флот готовился выйти со дня на день в море, флагман флота не забывал о людях. «Желательно поспешить, — извещал приказ всех командиров кораблей, — отстройкою госпитали…»

Ушаков потребовал срочно отрядить «знающих каменную работу служителей всех… только на малое число дней».

Второй приказ объявлял благодарность светлейшего князя флоту за успешные действия во время крейсерства у берегов Анатолии. Свое напутствие высказал Ушаков в последней фразе: «…надеюсь, что в последующее ныне время не оставят все служащие при Севастопольском флоте удостоверительно доказать искусство и храбрость, свойственные российскому флоту».

Минуло пять дней, и в Севастополь прискакал запыленный гонец из Очакова, от полковника Агеева — «27 июня… сотник Золотарев усмотрел в море, в верстах сорока, десять судов, ход имеют к Севастополю». Спустя сутки у Тарханьего Кута пикеты обнаружили неприятельский флот — 15 больших кораблей и 10 малых судов. Флагман без промедления объявил на флоте «быть во всякой готовности выйти в море».

На следующий день турецкая эскадра появилась на Дальней видимости за мысом Херсонес и скрылась вскоре в восточном направлении за Балаклавским мысом… В этот же день эскадра вышла на внешний рейд и флагман собрал совет командиров, чтобы объявить боевой порядок на предстоящий поход.

— Для устройства флота на случай встречи с неприятелем, — размеренно чеканил Ушаков, — все корабли и фрегаты мною разделены на три эскадры.

Ушаков приостановился и глянул на сидевшего впереди Голенкина:

— Авангардию вручаю бригадиру Голенкину, кор-дебаталия остается под моим флагом…

Подробно перечислил все линейные корабли и фрегаты по каждой эскадре, сообщил о снабжении кораблей всем необходимым на поход.

— Насколько мне известно, турки следуют к востоку, давеча мне из Ялт донесли о том. Полагаю, не иначе неприятель замыслил иттить к Еникале, дабы войти в море Азовское. По необходимости будем искать неприятеля в море повсюду и атаковать беспременно.

2 июля Ушаков рапортовал Потемкину: «…Забыл случившийся мне пред сим припадок болезни21 и нахожу себя к предприятиям против неприятеля довольно здоровым и сей день отправляюсь с флотом в море за оказавшимся при таврических берегах неприятелем». Вот так, превозмогая недуг, устремлялся на поиск противника Федор Ушаков.

Выйдем же в море вслед за флагманом и будем, не таясь, вместе с ним переживать все перипетии последующих событий, находясь под впечатлением подлинных зарисовок очевидца, не лишенного способностей живописца, флаг-офицера, флота капитана 2-го ранга, Петра Данилова.

«Того месяца 3 дня. С полуночи.

В 8 часов для соединенного плавания приказал я флоту построиться в две колонны, с 9 до 11 часов производима была на флоте пушечная экзерциция примером и пушками.

С полудня.

От 4 до 6 часов произведена была по флоту пушечная экзерциция, в 7 часов по сигналу от меня флот построился в три колонны, в 10 часов сигналом велено всему флоту прибавить парусов. При разных переменных ветрах следовал разными курсами к Еникольскому проливу».

Флагман внимательно следил за исполнением своих сигналов, подмечал недостатки, сообщал в тот же день своим подопечным о недочетах. В бою недосмотры не подправишь.

Не всем был доволен при маневрах. «Усматриваю я, что некоторые корабли и фрегаты по учиненным сигналам в места свои входят весьма медлительно…» Пояснял, как в этих случаях прибавлять паруса, не допускать оплошностей. Досконально разъясняя промашки при эволюциях, в то же время не сковывал инициативу капитанов. «Впрочем, нет надобности на всякий случай делать подробные объяснения, господа командующие сами собой обозревать могут, что кому делать и исполнять должно». Подобные мысли высказывал знаменитый Нельсон десятилетия спустя…

Пушечные учения, экзерциции, всегда находились под пристальным вниманием Ушакова. Огневая мощь в бою решает успех всего дела.

«Весьма нужно, чтобы определенные к пушкам служители в скорострельной пальбе сделали довольную выучку». Научить пушкарей взаимозаменяемости, в бою всякое случается. «Переменяя комендоров, научить исправно оной должности по крайней мере У каждой пушки по три человека. За всем этим надлежит смотреть лично капитанам, спрос будет с них… Но при всем том научить комендоров не расходовать заряды впустую, бить только прицельно: «Ибо расстреляв заряды бесполезно, от оного можно потерпеть напоследок явное бедствие…» Приказ «делать ежедневно экзерциции пушками и большей частью скорострельно спышками» командиры получили 5 июля.

Эскадры между тем, маневрируя, склонялись к востоку.

«Того же месяца 5 дня. С полуночи.

В 6 часу утра, пользуясь тихостью ветра, призывал я с флота сигналом офицеров и отдал нужные приказания; в 12 часов пеленговал мыс Айя…

Того же месяца 6 дня. С полуночи.

В 8 часов ветр тише прежняго, в 12 часов, подходя к Феодосии, послан от меня на корсарском судне мичман для разведывании о неприятеле… отправлен чрез Феодосию рапорт его светлости…»

В рапорте Ушаков доносил князю: «…Поспешу ит-тить к Еникольскому проливу, а оттоль, получа сведения, сообразуясь оному и способности случаев, пойду к Анапе…»

На рассвете 8 июля от норд-оста нашел густой туман, эскадра лавировала при слабом восточном ветре в Керченском проливе. Спустя час туман начал рассеиваться. Флагман на «Рождестве Христовом» поднял сигнал: «Эскадре стать на якоря». Ушаков подозвал к борту корсарское судно, передал:

— Срочно вручить на все суда эскадры приказ.

Флагман опять выражал неудовольствие медленным исполнением сигналов на перестроение. «Усматриваю я, что некоторые корабли и фрегаты по учиненным сигналам в места свои входят весьма медлительно, по правилам эволюции и военным обстоятельствам требуется в построении ордеров отменная скорость, посему в подтверждение предписываю следующее исполнение».

Отправив приказ, Ушаков распорядился поднять сигнал:

— Всем корсарским судам крейсировать в дозоре в поисках неприятеля!

Спустя 3 часа корсарское судно, крейсировавшее по пеленгу Анапы, пушкой дало знать: «Вижу неприятеля!»

В начале минувшей недели эскадра капудан-паши Гуссейна маневрировала южнее острова Теццра, располагая свои галсы на пути следования кораблей из Лимана к Севастополю. Флагман турецкой эскадры, шурин султана, которому еще не исполнилось и тридцати лет, уже был возведен в чин трехбунчужного паши, адмирала, но при этом выходил в море первый раз в жизни. Такие нравы царили в Блистательной Порте. Личная преданность превышала все остальное. Правда, султан знал, что рядом с его ставленником всегда находится опытный моряк, вице-адмирал Сеит-бей.

В этот раз море было пустынно. Наверное, русские не отважились рисковать одиночными кораблями, завидев у своих берегов неприятеля. Надлежало исполнять волю визиря, брать десант в Анапе и высаживать войска в Крыму. Эскадра повернула на южные румбы и направилась вдоль крымских берегов к Еникале.

Капудан-паша Гуссейн не скрывал своих намерений от противника. Его эскадра явно превосходит своей мощью весь русский флот. На его кораблях на треть больше пушек, все они медные и крупного калибра, отлиты под присмотром друзей, французских инженеров. Гуссейну также известно, что русские корабли тихоходны, их деревянные днища точат черви насквозь, они обрастают ракушками. То ли дело турецкие корабли. Их подводная часть сплошь обшита медными листами, как и у друзей-французов. Корабли скользят в толще воды, как по маслу. Русским нечего с ними тягаться в скорости…

Потому капудан-паша следует вдоль берега, как бы вызывая противника на противоборство. Тарханий Кут, Гезлев, Ахтиар, Бахчисарай, Судак, Кафа, Анапа. Всюду юркие кирлангичи доносили капудан-паше, что русские гяуры прятались в бухтах, подобно зайцам.

Расположившись на рейде Анапы, Гуссейн приказал серакасиру принимать на борт войска, готовиться к высадке в Кафе или Казантипе.

— Я надеюсь, что мы без особых хлопот подавим береговые батареи русских, а наши доблестные янычары довершат дело.

На всякий случай Гуссейн послал на разведку в Ка-фу кирлангич.

—   Разузнай, не появился ли там флот гяуров.

—   Все спокойно, высокочтимый капудан, я стоял посреди залива, и там порхают одни чайки, — доложил капитан.

И все-таки Гуссейн осторожничал. Первый раз султан поручил ему доверительно великую миссию, надо оправдать его ожидания. Приказал Сеит-бею:

— Вышли дозоры кирлангичей к Еникале и к Таману. Пускай сторожат зорко, не упустят гяуров.

Не напрасно опасался капудан-паша. 7 июля, когда солнце уже скрылось за горизонтом, под всеми парусами примчался кирлангич со стороны Тамана.

— У Таманского берега появился русский флот. Похоже, становится на якоря.

Гуссейн усмехнулся, словно ему принесли добрую весть. Хлопнул в ладоши, вызвал ординарца:

— Вызвать всех капитанов.

Спустя час салон капудан-паши наполнили клубы табачного дыма. Гуссейн щедро угощал своих капитанов. Вдоль переборок всюду манили ароматные дымки кальянов.

Капудан-паша был немногословен.

— Наконец-то появились гяуры. Завтра поутру мы атакуем их. На нашей стороне ветер и воля Аллаха. Будем бить их всех, начиная с головы. Они дремлют на якорях и ничего не подозревают.

Капудан-паша успел узнать от своих друзей-французов некоторые основы морской тактики их знатного земляка Поля Госта.

— Мы обрушимся на них подобно черной туче, и пускай небеса померкнут для них от наших каменных ядер…

На самом деле турецкий флот, под предводительством своих флагманов, уверовавших в свою безусловную победу, мчался под всеми парусами, не соблюдая строя, к проливу…

Заслышав первый тревожный пушечный выстрел крейсера, Ушаков не медлил.

— Сигналы по эскадре, — коротко приказал он Данилову, — «Сниматься с якорей не мешкая! Строиться в линию баталии! Изготовиться к бою!»

По всем канонам линейной тактики у противника, стоящего на якоре, есть превосходство перед атакующей стороной. Тем более что турки имели преимущество в ветре, атаковали с наветренной стороны. Но очевидно, Ушаков неплохо знал, с кем имеет дело, а главное, ведал состояние всех кораблей, выучку и боевой дух подчиненных.

Давно ждал своего звездного часа флагман Севастопольской эскадры. У Фидониси была репетиция. Сейчас надлежало показать на деле все, чему он обучил своих подопечных, проявить наконец, на что способен он сам. Первейшее — не сплошать, бить неприятеля не числом, а умением. В этом залог победы.

Завидев стройную линию баталии русской эскадры, Гуссейн попытался навести порядок в своих рядах. Се-ит-бей выслал вперед бомбардирские суда, чтобы под их прикрытием выстроить линию баталии, но эта затея У турецкого флагмана не удалась. В полдень обе эскадры сблизились. Первыми произвели залп турецкие корабли по авангарду Севастопольской эскадры более дальнобойными орудиями.

Голенкин выжидал несколько минут. Вражеские ядра легли с недолетом. Наконец дистанция сократилась.

— Пали!!!

Одновременно бортовой залп русского авангарда ошеломил неприятеля. Больше того, турецкие пушкари только еще готовились произвести повторный залп, а борта авангарда Голенкина окутались пороховым дымом. Русские канониры дали второй залп. Они управлялись с пушками вдв а-т р и раза сноровистей, чем турки.

Гуссейн начал нервничать, покрикивать на капитана флагмана «Капудание». Русские ядра падали и пробивали палубу, а турецкие залпы перелетали через русские корабли.

—   На море большая зыбь, — оправдывался капитан, — канонирам трудно прицеливаться.

—   Почему же гяурам зыбь не помеха?! — закричал капудан-паша.

Сеит-бей сообразил быстрей флагмана. Он приказал взять авангард гяуров в тиски, атаковать с двух сторон. С каждым мгновением авангарду русской эскадры приходилось все трудней, на него обрушился огонь втрое превосходящего по силам неприятеля.

Ушаков не медлил, Голенкину нужна подмога. Данилов, руководивший артиллерией «Рождества Христова», не отходил от Ушакова и сразу же кинулся бегом исполнять очередной приказ.

—   Поднять сигналы!

—   Фрегатам выйти из строя! Быть в резерве!

—   Линии баталии сомкнуть строй!

Как только фрегаты покинули линию и сгруппировались, последовал новый приказ флагмана:

— Фрегатам спешить на помощь авангарду!

Сражение приобретало всеобщий характер, каждую минуту в схватку вступали новые корабли и фрегаты. Постепенно вырисовывалось преимущество тактики русского флагмана, а выучка русских экипажей брала верх. Теперь головные корабли турок попали под двойной огонь.

«Авангард нашего флота усиливающееся нападение неприятеля выдерживал с отличной храбростью и жестокостью огня приводил его в замешательство и расстройку, — живописал происходящие события Данилов, — так что оный пальбу свою уменьшил; капитан-паша, беспрестанно усиливая атаку свою, подкреплял прибавлением кораблей и многими разными судами с большими орудиями; к отвращению сего по учиненным от меня сигналам фрегаты отделились от линии и составили под ветром против авангардии корпус резерва, а корабли сомкнули плотно свою дистанцию, и я с кордебаталиею, прибавя парусов, спешил подойти против усилившегося неприятеля».

Фрегаты резерва подоспели вовремя. Корабли авангарда испытали на себе град каменных ядер пристрелявшихся турецких канониров, они палили из дальнобойных орудий большого калибра. На русских же кораблях пока бездействовала треть пушек малого калибра, ближнего, картечного боя. И все же маневр фрегатов привел турецкого младшего флагмана, Сеит-бея, в растерянность. Его авангард, стремившийся взять в клещи передовой отряд Голенкина, сам оказался между двух сокрушительных огней, авангарда Голенкина и подоспевших фрегатов. На палубах турецких кораблей полыхали языки пламени, полетели обломки перебитых рей и мачт. Вступала в действие артиллерия кордебаталии, флагмана «Рождество Христово» и его соседа «Преображение Господне». И в эти минуты на помощь севастопольцам, как нельзя кстати, на исходе третьего часа сражения, поспешила неожиданно матушка-природа. Ветер стал заходить к норду, Ушаков не скрывал своей радости: «Ну, Гассан-паша, теперь держись! Наша картечь тебя доконает!»

— Сигнал по эскадре! «Взять круче бейдевинд!» Бить картечью!

«В исходе 3 часа ветр вдруг переменился и сделался от ННО, что и подало нам случай приблизиться к оному на такую дистанцию, что картечь из малых пушек могла быть действительна. Неприятель, заметя перемену сего положения, начал прямо против моего корабля и передового передо мною ж корабля «Преображение» всею густою колонною поворачивать через оверштаг, а другие, поворачивая ж по ветру, спустились к нам еще ближе; следующий передо мною корабль «Преображение» и находящийся под моим флагом корабль «Рождество Христово» произвели на всех их столь жестокий огонь, что оным причинили великий вред на многих кораблях и самого капитан-пашинского, из оных весьма поврежденных два корабля в реях и стеньгах, и один из них в руле со сбитою бизань-мачтою, упали на нашу линию и шли так близко, что опасался я сцепления с некоторыми из наших задними кораблями; вице-адмиральский корабль также весьма поврежденный, паруса фор-марсель и крюйсель упали на низ и были без действия, который к тому ж, упав под ветер, прошел всю нашу линию весьма близко, а чрез то оной и помянутые два корабля остались поврежденны до крайности; с некоторых кораблей флаги сбиты долой, из которых послан с корабля «Георгий» шлюпками, один взят и привезен на корабль; капитан-паша, защищая поврежденные и упадшие свои корабли, со всеми прочими и многими разными судами спустился под ветер и проходил контр-галсом параллельно линию нашу весьма близко, чрез что потерпел со всеми ими также немалый вред; великое повреждение его кораблей и множество побитого экипажа очевидно было весьма заметно, при оном же сражении один кирлан-гич подбит и с людьми потоплен».

Несмотря на жестокую пальбу с обеих сторон, с ближайших кораблей русские моряки спустили шлюпки, чтобы подобрать турок с потопленной большой кирлан-гичи. Они беспомощно барахтались в воде и взывали о помощи. С турецких кораблей по русским морякам открыли бешеную стрельбу картечью…

Гуссейн-паша и его два младших флагмана, по всей вероятности, начали понимать, что инициатива сражения переходит в руки русского флагмана. Ожесточенно отстреливаясь, неся большие потери в людях, потому что на кораблях находился большой десант войск, расположившийся на верхней палубе, турецкая эскадра, склоняясь под ветер, показывала корму.

Ушаков сразу заметил перемену в маневрах турецкой эскадры и подозвал командира «Рождества Христова», капитана 1-го ранга Матвея Ельчанинова.

— Турки начинают выходить из боя. Ворочайте чрез фордевинд, будем гнать неприятеля. Занимайте место в голове.

Приказал стоявшему рядом Данилову:

—    Сигналы по эскадре!

—    Авангардии поворот, все вдруг оверштаг!

—    Выхожу в голову!

—    Всем кораблям, не соблюдая мест, по способности, выйти в кильватер!

—    Гнать неприятеля!

Передавая приказы флагмана сигнальщикам, Данилов соображал: «Такого прежде не бывало! Лихо распоряжается Федор Федорович! Не соблюдая диспозиции, всей эскадрой наикратчайшим маневром преследовать противника». А потом вдруг вспомнил Данилов последнее наставление Ушакова перед походом: «Нет надобности на всякие случаи делать подробные объяснения, господа командующие сами собой обозревать могут, что кому делать и исполнять должно…»

Передав сигналы флагмана и получив подтверждение со всех кораблей, что приказ принят к исполнению, Данилов продумывал, как происшедшее отобразить покороче и внятнее в журнале.

«…Подо всеми парусами спущался на неприятеля, сноравливая только то, чтоб не потерять ветра, чрез что линия на правый галс при том же ветре… устроилась скоро на ветре у неприятеля, который, приходя от того в замешательство, принужден устраивать линию свою под ветром, спеша бегством взять перед против нашего флота, и, прибавляя парусов, растягивал оную против нашей линии, закрывая многими судами, вспомосоществующими всеми возможностями своим поврежденным. Сколь я ни старался, с ветра подавшись вперед, против неприятельской линии со всею силой ударить на неприятеля, но легкость их кораблей спомощество-вала им взять против нашей линии перед. Неприятель многократно покушался бежать под ветр, и как скоро замечал, что и я с флотом, делая сигналы о погоне, спу-щался с поспешностью на него, тогда он приводил паки корабли свои бейдевинт и чрез то оставался флот их большей частью впереди и, заметно провождая он время, ожидал темноты ночи. В исходе 8 часа наступившая ночная темнота начала закрывать флот неприятельский, и в 9 часу оной в темноте закрыло на W, что и спасло его с поврежденными кораблями от наших предприятий и совершенной гибели, хотя и не было уже видно флота неприятельского, который шел, не зажигая огней нигде на кораблях. Однако я, желая продолжать погоню, почитая, что он ночью пойдет тем же курсом, не убавляя парусов со всем флотом, шел тем же курсом, спускаясь несколько под ветр, дабы от него не отделиться, и уповал при рассвете дня или и ночью, ежели пройдет бывшая тогда мрачность и луна окажет свой свет, при оном паки его увидеть и продолжать погоню. А дабы флот, мне вверенный, держался соединенно и следовал за мною, на оном на всех судах зажжены были огни. О всю ночь шел таким образом подо всеми парусами.

Того ж месяца 9 дня. С полуночи.

По рассвете неприятельского флота нигде уж не видал, ибо при бывшей весьма темной ночи не видно было, в которую сторону взял он путь свой…»

Далеко за полночь, убедившись, что эскадра держит заданный строй, Ушаков спустился в каюту, не раздеваясь, устало опустился в кресло и задремал. Разбудил его стук в дверь. На пороге стоял Данилов:

— Рассвет занимается, Федор Федорович, горизонт вокруг чист.

На истомленном лице флагмана появилась огорчительная усмешка. Вздохнув, он взял со стола подзорную трубу.

Поднявшись на шканцы, Ушаков перешел на правый борт. Долго всматривался сначала по носу, потом вдоль едва заметной полоски горизонта, над которой еще мерцали звезды. Перешел на левый борт, где уже розоватым отсветом занималась заря. Подставив лицо теплому, ласковому ветерку, с досадой хлопнул трубой по ладони:

— Удрал-таки Гуссейн-паша! Подозвал Данилова:

— Сигнал по эскадре! Поворот последовательно! Курс норд!

Солнце зависло над горизонтом, когда эскадра втянулась на Феодосийский рейд.

— Отдать якоря по способности! — приказал Ушаков. — Командующим прибыть с рапортами!

Одна за другой подходили к «Рождеству Христову» шлюпки. Салон флагмана едва вместил всех прибывших. В распахнутую настежь балконную дверь тянуло прохладой. Командиры рапортовали о потерях, состоянии судов, припасах.

«Убиты мичман Антонович, лейтенант Галкин, двадцать семи нижних чинов, — подсчитывал Данилов. — Раненых три офицера, шхипер, шестьдесят четыре нижних чина».

Выслушав рапорта, Ушаков поднялся, лицо его сияло.

— Господа командующие, позвольте всех вас поздравить со славной викторией! Нам принадлежит честь открыть летопись боевую флота Севастопольского! Впервые неприятель нам корму показал!

Глядя на радостные глаза командиров, Ушаков проговорил, перекрывая шум:

— Нынче поспешите в свои экипажи, отслужите благодарственный молебен, после чего, по моему сигналу, салют в тринадцать пушек.

В тот же день в ставку светлейшего лейтенант Лошаков повез рапорт Ушакова, с кратким донесением о Керченском сражении.

Но раньше Лошакова в Яссах получили извещение Ушакова о Керченском сражении и прибытии эскадры в Севастополь, отправленное флагманом флота «летучей почтой» из Севастополя. Самые срочные донесения доставлялись конными нарочными беспрерывно от поста к посту и от пикета к пикету.

«Флот Севастопольский, — сообщал Ушаков, — сего июля 8 числа против пролива Еникольского с турецким флотом имел жестокое сражение, пять часов продолжавшееся, неприятель весьма разбит и прогнан и после одержанной знатной победы флот нагл благополучно возвратился в Севастополь».

В тот же день Потемкин первым делом поздравил победителей. «Отдавая полное уважение нашей победе, одержанной вами над флотом неприятельским 8 дня сего месяца, приписую оную благоразумию вашего превосходительства и неустрашимой храбрости вверенных вам сил. Примите чрез сие, ваше превосходительство, засвидетельствование моего удовольствия и признательности и объявите оные всем подчиненным вашим. Поставляя за долг воздавать заслугам, не премину я охотно исполнить и в рассуждении всех тех, которых отличные подвиги будут вами засвидетельствованы».

Но Потемкин не отпускал вожжи. В тот же день, 16 июля, он отправил Ушакову ордер о скорейшем приведении кораблей флота в боевую готовность. «Обстоя-тельствы требуют как можно неприятеля утеснять ради преклонения его к миру… ради Бога постарайтесь все предписанное исполнить с ревностию, какую вы всегда доказывали».

Рапортуя Потемкину подробности сражения, флагман флота воздал должное своим подчиненным. «В продолжение сражения все командующие судов и разные чины флота Черноморского, находящиеся вооном действии, с крайним рвением и отличной храбро-стию выполняли долг свой, а паче начальники кораблей, в бою бывших, отличили себя отменной храброс-тию и искусством в управлении со всяким порядком вверенных им судов…» Всех командиров перечислил Ушаков, но, перечитывая копию отправленного рапорта, заволновался до пота, что редко с ним происходило. Писарь, переписывая начисто его рапорт, по недосмотру пропустил командира корабля «Святой Андрей», капитана 2-го ранга Анисифора Обольянинова. В тот же день Ушаков выслал рапорт, так как «по скорости переписки ошибкой писаря пропущен… А как он, Обо-льянинов, во время бою отличил себя искусством, храбростью и расторопностью в исполнении должности, сходно с прочими, посему извиняясь… в неосмотрительности… Господина Обольянинова представить честь имею».

Несказанно обрадовались вести о победе над турецким флотом в Петербурге. «Победу Черноморского флота над турецким, — делилась своими впечатлениями с Потемкиным императрица, — мы праздновали вчерась молебствием в городе у Казанской, и я была так весела, как давно не помню. Контр-адмиралу Ушакову великое спасибо от меня прошу сказать и всем его подчиненным». Вскоре состоялся указ о наградах морякам, участникам сражения. Ушакову пожаловали орден Владимира 2 класса.

Только-только успели корабли и фрегаты «залечить» повреждения, полученные в сражении, заменить разбитый рангоут и такелаж, пополнить запасы, как из Балаклавы усмотрели в море неприятеля. Турецкая эскадра неспроста приблизилась на видимость берегов Крыма. Порта намеревалась вновь прознать, готовы ли русские моряки к новым схваткам. Оказалось, что бегство капудан-паши от берегов Крыма из Керченского пролива не образумило турок. Страсти султана подогревались европейскими «друзьями».

В те самые дни, когда Ушаков «гнал неприятеля» от Еникале, на Балтике, в сражении со шведами, гребная флотилия принца Нгуен-Зигена потерпела поражение. Полсотни галер и семь тысяч людей потеряли моряки из-за бездарности своего флагмана. И все же, видимо узнав о поражении турок, шведы, союзники Порты, вышли из войны и запросили мира. Пруссия и Англия упрекали Густава III, короля Швеции.

Россия твердой поступью двигалась к Черноморским проливам, а это значило открыть путь русским товарам в Средиземноморье. В один голос с пруссаками, Лондон вдруг стал требовать, чтобы Россия вернула Порте Очаков. «Англия тут поступает противно величию ей свойственному в качестве одной из первейших держав в свете» — так отозвались в Петербурге на претензии Лондона.

Подстрекаемый Западом, султан Селим III, призвал капудан-пашу Гуссейна:

— Отправляйся в море, не допускай гяуров к Дунаю, там наша последняя надежда, Измаил.

Турецкая эскадра — 14 линейных кораблей, 8 фрегатов, три десятка других судов повел к Гаджибею ка-пудан-паша. Вторым флагманом на 84-пушечной «Ка-пудании» обосновался только что произведенный в полные адмиралы Сеит-бей.

Прибыв на рейд Гаджибея, капудан-паша расположил эскадру полумесяцем и приказал отдать якоря. Он посчитал, что теперь путь гребной флотилии из Лимана к устью Дуная отрезан. По недомыслию и свойственной азиатам самонадеянности, Гуссейн даже не выставил дозор. За что и жестоко поплатился.

Поутру 28 августа, едва заалело небо на востоке, Гуссейна, мирно почивавшего в роскошной каюте, на подаренной самим султаном перине, разбудил пушечный выстрел. Полуодетый, ничего не соображая спросонья, протирая глаза, выбежал капудан-паша на палубу.

—   Нас атакуют гяуры! — донесся откуда-то гортанный вопль.

—   Рубить якоря! Ставить паруса!

Прозвучала первая команда капудан-паши. С востока надвигалась тремя колоннами русская эскадра. Гус-сейн на этот раз решил не ввязываться в сражение, а сразу отступить. А между тем превосходство и в судах и в пушках опять было в его пользу…

Ушаков, обнаружив неприятеля, сразу понял, что преимущество в ветре и внезапности на стороне его эскадры. Положено строить суда в линию баталии, но флагман решил не упускать инициативу.

«…В 9 часу, пользуясь способным ветром и беспорядком неприятеля, спешил к нему под всеми парусами приблизиться и атаковать…»

После длительного отступления Гуссейн наконец понял: дело плохо. Его арьергард, под флагом Сеит-бея, будет разгромлен, если ему не помочь. Последовал приказ капудан-паши:

— Повернуть на обратный курс! Приготовиться к бою!

Близился полдень, эскадра Ушакова сокращала дистанцию, но время для маневра еще оставалось, кажется, турки намерены контратаковать.

— Построиться в линию баталии!

В считанные минуты суда приняли сигнал к исполнению. С некоторой гордостью следил за маневрами подчиненных флагман, все делалось споро и лихо. Упреждая противника, Ушаков вывел из линии три фрегата и создал ударный резерв.

«…По устроении сего в 3 часа дал сигнал спуститься на неприятеля и, дошед на ближнюю дистанцию, в 3 часа по сигналу ж началось жестокое сражение; неприятель, в скорости не терпя жестокого огня, с великой живостью на него производимого, начал уклоняться под ветр, а наш флот, по повторяемым сигналам спускался на него беспрестанно, умножая огонь еще силь-нее; перед вечером флот неприятельский, находясь уже разбит, в 5 часов начал отступать под ветр в беспорядке…»

—   Всему флоту гнать неприятеля! — приказал Ушаков.

—   Поднять синий флаг на грот-брам-стеньге, слева! — скомандовал сигнальщикам флаг-капитан Данилов.

К вечеру задул свежий зюйд-вест. Преследуя неприятеля, русская эскадра сохраняла выгодную дистанцию, спускалась на флагманские корабли турок, усиливая огонь, наносила им «великий вред». На корабле капудан-паши виднелось много пробоин, сбитая грот-стеньга долго волочилась, висела на вантах, пока ее не отрубили, в парусах зияли пробоины. Незаметно подкрались сумерки, на юге быстро темнеет. Ушаков распорядился прекратить преследование. Подозвал на совет командира «Рождества Христова» Ельчанинова и Данилова.

— Турки за ночной мглой исчезли, думается, далече не уйдут. Ветр нынче к зюйду зашел, крепчает с каждой минутой, волну разводит великую. Мыслю подвернуть все вдруг на ветр, отдать якоря, фонари возжечь. Переждать до рассвета. Што скажете?

Оба офицера сразу одобрили решение флагмана, а Ельчанинов добавил:

—   Ночью-то беды не оберешься, ежели, не дай Бог, своего собрата протаранишь.

—   Добро. Дать сигнал по эскадре чрез пушку. Лечь на якоря сосредоточенно. Показать место фонарями. Крейсерам отойти под берег к норду, лечь на якоря по способности…

Ушаков вскинул подзорную трубу в сторону исчезнувших силуэтов вражеских судов.

— Похоже, басурмане тож на якоря легли. Чутье не обмануло русского флагмана. Турецкая эскадра в самом деле оказалась неподалеку, на видимости. Едва забрезжил рассвет, турки, завидев русскую эскадру, только и помышляли, как бы поскорей избавиться от грозного соседа, спешили сняться с якорей.

Панику на турецких судах сразу заметил вышедший на палубу Ушаков и приказал сниматься немедля с якорей по способности:

— Вступить под паруса! Гнать неприятеля!

По привычке Ушаков окинул взглядом эскадру, как всегда, первым делом удостоверился, что все на месте. «Что за наваждение? Пяток фрегатов?» — крикнул Данилова, протянул ему подзорную трубу.

— Петр Лексеич! Сочти фрегаты!

Не прошло и минуты, Данилов недоуменно пожал плечами:

— Пяток, Федор Федорович!

Ушаков схватил подзорную трубу, встревожено пошарил по видневшейся турецкой эскадре. Там рубили якорные канаты, кое-как ставили паруса. Ушаков, не опуская трубы, крякнул так, что Данилов вздрогнул:

— «Амвросий»-то, среди турок пасется!

Уж свои-то суда флагман угадывал с первого взгляда, знал наперечет все приметы, будто отец заботливый…

И на самом деле, фрегат «Амвросий Медиоланский», когда стемнело, по ошибке забрел, увлекшись погоней, к турецкой эскадре и отдал якорь как раз посреди полумесяцем расположившихся турецких кораблей.

Выручили смекалка и выдержка командира, капитана 2-го ранга Нелединского, и предрассветная суета турок. Как положено, флаги спустили все корабли с заходом солнца, а поднимать свой флаг Нелединский не спешил. Убрав с палубы всех лишних матросов, он быстро снялся с якоря, сдрейфовал немного в сторону, неспешно поставил паруса и отстал благополучно от неприятеля. А так бы мог и в плен угодить, будь противник порасторопней, а его флагман посмышленей…

А один из флагманов, «Капудание», где держал флаг адмирал Сеит-бей, снялся с якоря одним из последних, и вскоре его и 66-пушечный «Мелек-Бахри» нагнали и взяли в огненное кольцо корабли русской эскадры. Поначалу 74-пушечный «Капудание» и его собрат пытались уйти от погони, ожесточенно отстреливались, ожидая, видимо, помощи от Гуссейна, но капу-дан-паша уносил побыстрей ноги.

«Рождество Христово» дало несколько прицельных залпов, и «Капудание» заполыхал. Брандскугель врезался в его корму намертво, и объятая пламенем корма заволоклась дымом. А «Рождество Христово» изготовилось нанести еще один, сокрушающий удар. «…Поравнявшись, весь борт свой оборотил против носу неприятельского корабля и, остановясь на дрейфе, в таком положении готовился сделать ему лаг всем бортом, уповая, что неотменно от оного должен будет он потонуть; но в сие время люди неприятельского корабля, выбежав все наверх, на бак и на борты, поднимая руки кверху, кричали на мой корабль и просили пощады и своего спасения, заметя оное, данным сигналом приказал я бой прекратить и послать вооруженные шлюпки для спасения адмирала, командира и служителей, и замечено было, что оный корабль разбит был уже до крайности, заливался водой и все три мачты сбиты долой по палубу и густой дым начал показываться, так что до распространения пожара передовая шлюпка успела взять только упомянутого адмирала трехбунчужного пашу Саит-бея, капитана корабля «Капудание» Мехмет-дерия и за ним Мустафу-агу и прочих 17 чиновников…» Едва шлюпка отошла от борта, как «Капудание» заполыхала, вся объятая пламенем. Налетевший шквальный ветер разносил языки огня по палубе и вдоль бортов.

— Не миновать «Капудании» погибели, крюйт-камера, поди, занялась пожаром, — успел проговорить Ушаков, и страшный взрыв потряс все вокруг. Адмиральский корабль взлетел на воздух, погребая под своими обломками почти восемь сотен моряков и «весьма знатную сумму» денег всей казны турецкого флота.

В тот же час младший флагман, бригадир Голенкин с авангардней, пленил «Мелек-Бахри», капитан которого сдался после недолгого сопротивления. Победа была полная, но и пострадали некоторые корабли эскадры. У «Рождества Христова» громадным каменным ядром разбило фок-мачту. С таким рангоутом продолжать погоню смысла не было.

— Прекратить погоню, возвратиться в строй! — приказал Ушаков.

Узнав о разгроме турок, Потемкин надумал поздравить моряков лично.

Эскадра, устраняя повреждения, направилась к Га-джибею, куда спешил из Бендер светлейший князь.

Флагман Севастопольского флота отменно знал морские традиции и положенное чинопочитание Главнокомандующему. Тем паче что князь впервые удостоил своим вниманием эскадру в море.

Правда, в это время, как на грех, подвела погода. Стояла жара, и море заштилело совершенно. Но настроение морякам не испортили капризы матушки-природы. По такому случаю флагман срочно собрал командиров:

— Светлейший князь прибудет на бригантине «Благовещение», соответственно под кайзер-флагом. Суда привесть в надлежащий вид, служителям в новом платье, поставить оных на реях, вам быть при параде. Салютации производить по моим сигналам, иметь на каждый борт наготове по тринадцать выстрелов.

Как протекала торжественная церемония, запечатлел флаг-капитан Данилов. «Сентября 1 числа. С полуночи. В 1 часу темно, облачно, блистание звезд, в 3/4 1 часа приехал к нам на шлюпке из флотилии с бригантины «Благовещение» штурман и объявил, что его светлость, князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический, соизволит на оной бригантине следовать ко флоту и требовал по тихости ветра шлюпок… В 5 часу увидели мы подошедшую к флоту бригантину, на которой присутствовал его светлость и корабль «Навар-хия»… и сие ж время ездил я на оную бригантину с рапортом к его светлости и в скорости возвратился на корабль, и к отданию оному подлежащей чести весь флот состоял готовым; в исходе 8 часа на бригантине «Благовещение» подняли кайзер-флаг на грот-брам-стеньге, причем для отдания оному чести со всего флоту, с каждого судна салютовано по 13 пушек, а с бригантины ответственно по 9. В начале 10 часа его светлость с бригантины соизволил сойти на шлюпку и следовал ко флоту под кайзер-флагом… почему салютовано от меня со всего флота по 13 пушек с каждого, служители были на всем флоте порядочно и чисто одеты, поставлены на реях, вантах и штагах и по бортам кораблей, а на пленном корабле пленные турки поставлены ж были наверху все по бортам же кругом корабля, и когда шлюпка начала входить во флот, в то время на всем флоте кричали ура семь раз… соизволил его светлость прибыть ко мне на корабль «Рождество Христово»… и все командующие кораблей и прочих судов собраны и были на оном корабле».

Потемкин благодарил командиров:

— Знаменитая ваша виктория над флотом турецким, который, как я узрел, разбит совершенно и рассыпан с потерею главного своего адмиральского корабля «Капудания», служит к особой чести и славе флота Черноморского.

Князь говорил с воодушевлением, впервые всматриваясь в лица моряков, людей, как он начал понимать, неординарных.

— Ведомо вам всем, сия виктория под неослабным водительством начальника вашего одержана и при неусыпном радении Федора Федоровича Ушакова, — князь перевел дыхание, видимо, не в привычку было ему многословие, — да впишется сие достопамятное происшествие в журналы, ко всегдашнему воспоминанию храбрых флота Черноморского подвигов.

Принимали светлейшего по-флотски. Застолье происходило на верхней палубе, без особых разносолов, но с добротной закуской из корабельных запасов. Недостаток деликатесов восполнили обильным питьем.

На правах хозяина, Ушакову пришлось несколько раз пригубить вина из бокала, благо светлейший куда-то спешил и после двух-трех тостов встал из-за стола. Все следом поднялись и, стоя, взглядом проводили князя. У трапа он остановился, по-приятельски взял Ушакова под руку:

—    Пошли без промедления гонца к де Рибасу. Пускай, не мешкая, следует к Дунаю, Суворов там к Измаилу выступил, подмога ему потребна морская. А ты тож не засиживайся, в Севастополе исправляйся наискорейше и к устью Дуная последуешь. Сторожить, дабы турки не нагрянули к Измаилу.

—    За мной дело не встанет, ваша светлость. Токмо достоверно знаю, в Севастополе магазейны пустуют. А мне лес мачтовый потребен, вона как разнесло фок-мачту у меня. Тако ж и на других судах дерев надобно немало…

Потемкин, ухмыляясь, прервал Ушакова:

— Твои заботы мне извечно знакомы. Отпиши ведомость в Херсон, распорядись моим именем.

Еще не смолкли пушечные залпы салютации по случаю отъезда князя, а Ушаков готовил предписание де Рибасу, который уже стоял наготове неподалеку, ожидая рескрипта Потемкина.

Откликнулся на победу Севастопольского флота и Александр Суворов, кратко, но выразительно: «Виват Ушаков».

Генерал-майор де Рибас направился с гребной флотилией вверх по Дунаю, вступил в схватку с турецкой флотилией, оттеснил ее к Измаилу. Севастопольская эскадра до половины ноября оберегала дельту Дуная от возможного нападения турецкого флота. Спустя месяц войска Александра Суворова, при активной поддержке Дунайской гребной флотилии, штурмом овладели крепостью Измаил. Русская армия форсировала Дунай, завершив кампанию 1790 года.

Новый, 1791 год обеспокоил Ушакова старыми заботами. Искромсанные сражениями, истрепанные штормами корабли надлежало добротно и быстро отремонтировать и поставить в строй. Как обычно, в Севастополе не хватало всех припасов. Казенные бумаги почтой по непролазной грязи доставляли в Яссы, и там они оседали в походной канцелярии ее правителя Василия Попова, который недолюбливал Ушакова. Потемкин надолго отъехал в столицу, где еще гремели салюты в его честь, покорителя Измаила. Досаждали иногда Ушакову нерасторопность, а подчас и нерадивость подчиненных.

Бывший «Мелек-Бахри» переименовали в «Иоанна Предтечу», и по указаниям Ушакова обновили и переделали. Флагман следил за работами и, встретив на берегу командира, капитана 1-го ранга Баранова, сделал ему выговор: «Извольте за ремонтом присматривать рачительно, как подобает капитану». Тот в ответ взъерепенился: «Я не корабельный мастер, ваше превосходительство, и не такелажник, а должен принять готовый корабль». Ушаков спокойно, не повышая голоса, повторил: «Сие мнение противно долгу службы, и должно исполнять, что предписано начальниками». Баранов продолжал артачиться. Пришлось объявить ему выговор по эскадре. Неделю спустя поступил приказ флагмана отправить матросов на строящиеся корабли в Херсон и Николаев.

Предписывалось направить «здоровых и способных к исполнению должностей служителей». Недавно прибывший из Лимана командир «Навархии Вознесение», капитан 2-го ранга Сенявин, любимец Потемкина, решил схитрить: «Здоровые и исправные мне самому нужны…» На следующий день матросов построили к отправке. Неожиданно появился Ушаков, начал обходить строи, по привычке опрашивать матросов. С «Навархии» трое пожаловались, один задыхался от кашля, другой мучился животом, у третьего опухли ноги в суставах. Ушаков вывел их из строя, вызвал Се-нявина: «Оных служителей переменить на здоровых, евоных в гошпиталю». Сенявин поморщился: «Других служителей посылать не стану». Лицо Ушакова налилось краской: «Подтверждаю приказание, служителей заменить». И ушел в сопровождении бригадира Пус-тошкина.

Сенявин приказание флагмана так и не выполнил. Ушаков объявил в приказе по флоту: «А как не впервые вижу, его, г. Сенявина прискорбности от неохотного повиновения команде, потому подтверждаю впредь по повелениям моим чинить безоговорочно, как долг службы требует…»

Коса нашла на камень. Наверное, Сенявину пришли на ум его знатные родственники, Алексей Наумович, вспомнилось расположение светлейшего, и он настрочил жалобу Потемкину на своего начальника: «На весь флот назван я ослушником, неисполнителем, упрямым…» и прочее…

Ушаков отправил жалобу Потемкину с пояснениями.

Тем временем заботы отвлекли от затеянной передряги. Потемкин находился далеко, в Петербурге, и от него поступило предписание: «Тотчас вам выступить, направьте плавание к румелийским берегам и, если где найдете неприятеля, атакуйте с Богом».

Тихим июльским вечером Севастопольская эскадра вышла в море и двинулась на восток. Неделю назад пикеты у Балаклавы усмотрели на горизонте вражеские паруса, направлявшиеся в сторону Анапы.

На второй день Ушаков обнаружил турецкую эскадру в тридцать—сорок вымпелов. Турки оказались на ветре, потому Ушаков выжидал некоторое время, чтобы занять выгодное положение для боя. К вечеру ветер покрепчал, развело большую волну. Ночью шторм ра-зыгрался вовсю. На судах ломало бушприты, стеньги, рвало паруса, у кого-то открылась течь. Пришлось возвратиться в Севастополь, устранять неполадки. Наведя порядок на кораблях, Ушаков повел эскадру на запад, к румелийским берегам. Там, в долинах Дуная, в предгорьях Балкан, турки терпели поражения, но надеялись подправить свое незадачливое состояние успехами на морских рубежах.

В который раз Селим III питал надежду сокрушить-таки морскую мощь русских. Для подкрепления султан вызвал Алжирскую и Тунисскую эскадры. Довольно опытный алжирский адмирал Саид-Али поклялся на Коране:

— Я отыщу и привезу в клетке этого нечестивца, Ушак-пашу.

Под предводительством капудан-паши Гуссейна и четырех других флагманов соединенный турецкий флот из 18 линейных кораблей, 17 фрегатов, полусотни других судов отправился из бухты Золотой Рог, чтобы отыскать и посчитаться с эскадрой Ушакова.

В последний день июля стояла на якорях у мыса Ка-лиакрия, под защитой грозных береговых батарей, эскадра Гуссейна. Второй месяц удача отворачивается от капудан-паши. Ушак-паша не показывается в море.

В адмиральском салоне нестерпимо душно, два матроса стоят с опахалами над диваном, где дремлет после сытного обеда, разомлевший от зноя, Гуссейн-паша. Стоянка у Калиакрии несколько затянулась. Флагман дозволил своим матросам отдохнуть на берегу. Сегодня священный праздник Рамазан. Его храбрые воины заслужили передышку и развлечения.

Внезапно резкий, тревожный хлопок пушечного выстрела донесся в распахнутую балконную дверь. Спустя мгновение капудан-паша в одних шальварах выскочил на балкон. И без подзорной трубы на ясном лазурном небе четко вырисовывались паруса русской эскадры, показавшейся из-за мыса.

— Поднять сигнал: «Всем сняться с якорей! Построиться в колонну для боя!» — с досадой закричал Гуссейн.

Он уже успел прикинуть: «У русских два десятка вымпелов. У меня, слава Аллаху, больше почти вдвое. Пушек, значит, у меня также в два раза поболее, — несколько успокаиваясь, лихорадочно соображал Гус-сейн. — Вот только бы успеть сняться с якорей».

Услышав тревогу, стоявшие ближе к мысу турецкие суда рубили якорные канаты, ставили паруса, открыли беспорядочный огонь. А с берега к ним неслись шлюпки с матросами…

Между тем русские, не открывая огня, под всеми парусами устремились под залпы береговых батарей. «Аллах, видимо, помутил их разум», — тревожно размышлял Гуссейн, стараясь разгадать замысел русского флагмана. И вдруг он с ужасом осознал, что русский адмирал отрезает эскадру от берега, от матросов, спешивших на свои корабли.

…На шканцах «Рождества Христова», широко впечатав ноги в палубу, стоял, переводя взгляд с берега на турецкие корабли, Федор Ушаков.

«Нынче Гуссейну деваться некуда. Генерально сей час выйти на ветер, даже рискуя, под огнем береговых батарей».

— Сигнал: «Поворот вправо, курс вест! — скомандовал Ушаков. — Сблизиться на картечную дистанцию!»

Эскадра устремилась вдоль берега, отрезая турок от берега и получая преимущество ветра. Турецкие суда, успев отрубить якоря, сбились в кучу. Эскадра Ушакова картечным огнем крушила турецкие корабли. Новая тактика Ушакова, ближнего боя, оказалась победной, как и в Керченском сражении, и в схватке при Тендре. Расстрелянные в упор неприятельские суда, ломая бушприты, реи, сталкивались друг с другом, стремились поскорее выйти из боя. Только алжирец Саид-Али вышел вперед и пытался построить корабли для боя. Заметив этот маневр, Ушаков, верный себе, сомкнул строй эскадры и устремился в атаку. «Рождество Христово» с ходу атаковал алжирца. Сблизившись до полукабельтова, русский адмирал обошел корабль Сайда-Али по носу и, дав продольный залп, заставил второго турецкого флагмана выйти из строя. Не успокаиваясь, Ушаков атаковал корабль старшего флагмана, Гуссейна.

Но все же русским кораблям серьезный урон наносили береговые батареи. Пострадали «Навархия», «Петр Апостол», «Леонтий». Они с перебитыми реями, грот- и бизань-мачтами, стеньгами, потеряли ход, но Ушаков все равно похвалил их, они «оказали храбрость и мужество». Вконец разбитые турки устремились в сторону Босфора.

Ушаков поднял сигнал: «Гнать неприятеля!» Сплошной дым от залпов и пожаров застилал отступившего неприятеля. Солнце клонилось к западу, скрываясь за прибрежными холмами, ветер посвежел, обещая шторм. Наступившая вскоре темнота и разыгравшийся шторм спасли турок от полного разгрома.

На траверзе мыса Эмине эскадра Ушакова легла в дрейф. Командиры доложили потери — полтора десятка убитых, три десятка раненых.

Флагман здесь рапортовал Потемкину. «Наш флот всею линией, передовыми и задними кораблями совсем его окружил и производил с такою живостью жестокий огонь, что, повредя многих в мачтах, стеньгах, реях, парусах, не считая множества пробоин в корпусах, принудил укрываться многие корабли один за другова, и флот неприятельский при начале ночной темноты был совершенно доведен до крайности от стесняющих его беспрестанно, лег стесненною кучей под ветер, обо-ротясь к нам кормами, а наш флот, сомкнув дистанцию, гнал и беспрерывно огнем бил его носовыми пушками, а которым способно, всеми лагами. Особо повреждены и разбиты пашинские корабли».

Эскадра спускалась к проливам, Ушаков подумывал бомбардировать Константинополь. На подходе к Варне от берега отвалили две турецкие кирлангичи. Сидевшие в них турки размахивали белыми флагами.

Один из них поднялся на борт «Рождества Христова» и вручил Ушакову пакет главнокомандующего армией, генерала Репнина. Предписывалось прекратить военные действия, с Турцией подписаны мирные статьи…

Эскадра взяла курс на Севастополь, а в эти же дни к армии прибыл, спешивший из Петербурга, светлейший князь. Он уже знал о поражении турок при Кали-акрии и, прочитав текст мирных статей, разорвал их.

— Нынче с султаном станется другой разговор.

Потемкин был в большом недовольстве, мирный договор затеяли заключить без его участия. Прибыв в свою ставку, в Яссы, среди других неотложных дел, срочно вызвал Ушакова и бригадира Пустошкина, а перед этим в Севастополь поступил ордер Потемкина — Сенявина лишили звания генеральс-адъютанта, отстранили от должности командира «Навархии» и велели «немедленно явиться к его светлости».

Объявив Сенявину повеление князя, Ушаков добавил:

— Знайте, господин Сенявин, я нисколько не таю на вас зла и желал бы разрешить прошлые ваши недовольства без ущерба для вас.

Ушаков явно намекал, что действия князя связаны с жалобами Сенявина минувшим летом. В душе Сенявин давно раскаивался о затеянной ссоре с флагманом и тешил себя надеждой, что и светлейший уже все позабыл и предал забвению. На деле получилось по-другому.

Не успел Сенявин появиться перед князем, как на него обрушилась гневная тирада:

— Я надежду в тебе питал, мнил, что моим помощником будешь у Федора Федоровича, а ты занялся паскудством, при офицерах посмел оскорбительно ослушаться достойного и умнейшего адмирала, поклеп начал на него понапрасну возводить. — Князь в распахнутом халате метался по кабинету, потрясая кулаками. — Сие от Войновича в тебе замашки остались! Ишь возомнил себя, щелкопер самонадеянный! Да ты в подметки Ушакову не годишься! — Потемкин с остервенением отпихнул ногой банкетку, .стоявшую посредине, подошел к окну, несколько минут молчал, разглядывая что-то во дворе. — Значит, так, — продолжал он, несколько поостыв и не оборачиваясь, — выбирай — либо повинишься перед Федором Федоровичем при всех офицерах и попросишь у него прощения, либо под суд тебя отдам по закону и в матросы разжалую. Иного приговора не будет. А ныне ступай под арест в кордегардию да поразмысли там хорошенько!

Сенявин сдал шпагу вошедшему адъютанту и отправился под арест…

В эти же дни в Яссы прибыл по срочному вызову Ушаков. Князь ожидал его с нетерпением, для ускорения проезда распорядился на всем пути от Очакова до Бендер на каждой станции держать по десятку лошадей. Потемкина тревожило поведение турок на переговорах в Галаце. Подписав под воздействием поражения у Калиакрии предварительные условия мира, турки затягивали переговоры. Они питали надежду на поддержку Англии, Франции, Пруссии, для которых усиление России на Черном море представлялось весьма угрожающим делом.

— Тревожусь я, Федор Федорович, — озабоченно сказал князь Ушакову, — как бы французы да англичане, науськивая султана, сами мордой не сунулись в Черное море. Каково ныне с эскадрой?

Ушаков начал без раздумий. Выложил на стол журнал корабельных работ по каждому судну, доложил подробно о всех неисправностях после Калиакрии.

— Ныне в море, ваше сиятельство, готовы менее половины судов. Надобно для поспешного ремонта мачтового и другого леса немало, парусины, железа.

— Все будет, — твердо сказал князь, — потребную роспись оставь мне. Сего же дня отправлю в Херсон к исполнению. Приложи всемерно старание быть с флотом в готовности.

В конце разговора Ушаков осторожно спросил:

— Ваша светлость, каково ваше решение по Сенявину?

Потемкин, по всей видимости, сам намеревался высказаться об этом, так как, в свою очередь, переспросил:

— А ты какое мнение о нем имеешь?

Ушаков собирался с мыслями недолго, очевидно, он уже давно имел свое суждение:

— Сенявин недюжинный, смышленый офицер, о деле печется рьяно, лихо командует, не трусливого десятка. К служителям строг, однако радеет о них. — Ушаков лукаво сощурился: — А гордыня непомерная да кичливость, мыслю, по молодости, сие пройдет. Да и урок ему преподан суровый.

По мере того как Ушаков говорил, лицо князя озарялось улыбкой:

— Ей-богу, какой ты молодец, Федор Федорович, простив Сенявина. Будто угадал мои мысли про сию занозу. Одначе я тебе больше скажу, глядя на тебя, со временем он будет отменным адмиралом и даже, быть может, превзойдет тебя.

Ушаков, добродушно усмехаясь, развел руками:

— Дай-то Бог, ваша светлость.

Потемкин неожиданно согнал улыбку:

— Поимей в виду, строго взыскивай с него исполнение должности. Ныне определим его на гребную флотилию, пускай там лямку потянет. Дня через два выпущу его, шпагу его захвати, сам и возвернешь ему.

Ушаков уже откланялся, когда Потемкин напомнил:

— Не позабудь бригантину за мной в Николаев выслать. Я там через три недели буду.

Через два дня после отъезда Ушакова князь вызвал Сенявина. Осунувшийся и побледневший, без привычного румянца на щеках, переступил Сенявин порог апартаментов князя. Потемкин куда-то спешил.

— Поезжай в Севастополь, повинись перед Ушаковым. Да впредь знай, он первый озаботился о тебе и просил снисходительства к тебе.

Прощаясь, Сенявин не предполагал, как, впрочем, и князь, что видятся они в последний раз…

В Севастополе Сенявин не задерживался и при первом же собрании командиров у флагмана наведался к Ушакову. Прежде чем началось собрание, он попросил слова.

— Вы знаете, господа, весною, в вашем присутствии, я был крайне невоздержан и нанес незаслуженные, а главное, несправедливые поношения их превосходительству. — Сенявин повернулся к стоявшему рядом Ушакову: — Весьма и весьма, искренне сожалею о содеянном, я винюсь перед вами, ваше превосходительство, и прошу обиды на меня не таить.

Ушаков взял прислоненную в углу шпагу:

— Повинную голову меч не сечет, Дмитрий Николаевич. Бог вас простит, а я тем паче прощаю…

На другой день Сенявин покинул Севастополь и по пути к новому месту службы в Гаджибей, где базировалась гребная флотилия, он узнал о кончине светлейшего князя Потемкина-Таврического, 5 октября, неподалеку от Ясс, по дороге в Николаев.

С кончиной Потемкина ушел в прошлое почти десятилетний период, связанный с окончательным разгромом Порты, векового противника России на южных рубежах, становлением Причерноморья, созданием на пустом месте городов-красавцев Херсона, Николаева, Одессы, Севастополя, утверждением державы на Черном море, ее морской мощи — флота. Достойную лепту в созидание и укрепление Черноморского флота, превращение его в грозную силу, внес флагман флота — Федор Ушаков.

Керченское сражение, Тендра, Калиакрия — вехи славных побед, венчание его военных трудов на Черном море. В конце октября Ушаков получил личный рескрипт Екатерины о пожаловании его орденом Александра Невского за «Знаменитую победу» при Калиа-крии.

Князю Потемкину крупно повезло на военном поприще. Лавры ему добыли, по сути, две сильные руки, о которых впервые молвил Великий Петр, на суше — войска Александра Суворова, на море — флот Федора Ушакова.

* * *

Свято место пусто не бывает. Вскоре Екатерина прислала вместо Потемкина одного из своих фаворитов, Платона Зубова. «Человек недалекого ума и малообразованный», а попросту «дуралеюшка», как прозвали его близко знавшие, но видный собой, в недавнем прошлом подпоручик, прочно завоевал интимное место в будуарах императрицы, а вместе с этим и пошел в гору… Но флот Черноморский Зубову не доверили, пока… Дождался своего часа Николай Мордвинов, запросился на морскую службу. Сын известного адмирала, в детстве близкий к царской семье, две кампании командовавший придворными яхтами, рассчитывал на благосклонность императрицы.

В последний зимний день последовал указ Екатерины П.

«С умножением сил наших на Черном море, за благо признали мы, оставить на прежнем основании Черноморское адмиралтейское правление, определяя на оное председательствующим нашего вице-адмирала Мордвинова…»

Вести о переменах в Николаеве, где теперь находилось Адмиралтейское правление, достигли Севастополя в майские дни. Припекало солнце, зазеленели склоны прибрежных лощин, щебетали жаворонки.

«Как же так, — читая указ о назначении Мордвинова, не без горечи размышлял Ушаков, — службу сам оставил, не схотел в военную пору быть в строю, уходил контр-адмиралом, а возвернулся вице-адмиралом? Как только светлейший князь на тот свет отправился, Мордвинов тут как тут, — стиснул зубы по натуре независтливый Федор Федорович. — Где же справедливость? Пять военных кампаний отплавал, в схватках с турками, две из них флагманом флота. Всего себя, невзирая на недуг и хвори, отдал выучке эскадр, атаковал басурман не без успеха. — Свербело внутри, терзало душу неправедное свыше повеление, перетянула «своя рука», не по совести. Ну, да Бог с ними, не привыкать».

Дел невпроворот, корабли ждут ремонта, а денег и припасов нет.

Но Ушаков, как и прежде, переключился на выучку пушкарей, матросов и канониров. У флагмана флота появилось больше времени уделять обустройству Севастополя. Вокруг матросских казарм в последнее время сплошь, как грибы, возникали неприхотливые хатенки, как называл их Ушаков, «хижины». В них селился разный люд, зазывали матросню, торговали вином. Флагман флота издал приказ снести и «место очистить, да и впредь без позволения наистрожайше запретить, из сторонних людей в близости военных судов шататься не допускать». Строго пресек процветавшие на берегу карточные игры, в которых матросы проматывали свое жалованье. Город постепенно принимал пристойный вид, появились аллеи, усаженные деревьями. Доходило до курьезов, туда «разные люди пускают лошадей, а иногда и другой скот». Все подмечал флагман, особое внимание уделял чистоте вокруг матросских казарм. Строились новые каменные казармы для матросов, расширялся на высоком берегу госпиталь для низших чинов, матросов. В свое время Потемкин наделил участками земли корабельных офицеров под «сады и огороды». Теперь там семейные офицеры воздвигали небольшие домики.

В свое первое посещение Севастополя не мог не отметить Мордвинов заслуги флагмана в донесении императрице. «Г. контр-адмирал Ушаков, коль скоро освободился от военных трудов, обратил свое внимание к построению жилищ и госпиталя. Перенесением казарм на возвышенные места из низменных, лежащих внутри бухт, где воздух не имеет свободного течения и тем самым зловреден, оказал он великую услугу, ибо с тех пор число больных и умерших приметно уменьшилось».

Первую послевоенную кампанию эскадра в море не выходила, флагман почти каждый день сходил на берег, отдыхал в своем небольшом, но уютном домике. Частыми гостями у него бывали Голеккин и Данилов. В зимние вечера офицеры захаживали друг к другу, устраивали небольшие торжества. Бывали такие вечеринки и у флагмана, частенько на них звучала флейта хозяина дома. Данилов приспособил бывший дом Ме-кензи под театр, где офицеры разыгрывали короткие пьесы.

Когда Ушаков оставался один, нет-нет да и размышлял о прожитом, за плечами полвека, задумывался о будущем, бренности жизни… Немалого достиг он своим трудом. Флагман флота, контр-адмирал, в деньгах недостатка нет. Но иногда, глядя на молодежь, навеваются грустные мысли. Так уж сложилась его судьба, как говорится, Бог не обидел, наделил и умом в достатке, и нравом непорочным. Временами подводило здоровье, и, быть может, в эти минуты недоставало ему простой человеческой ласки…

А сам находил утешение для души в общении с простым матросами, которых нередко называл «дети мои». Ведь они тоже четверть века тянули служебную лямку, лишь изредка, на берегу испытывая подобие ласки и внимания…

И его душа, случалось, тосковала по чему-то неизведанному, теплу душевному и телесному, родному по крови, чем обделила его Природа и чего не суждено было ему испытать.

Вспоминал он своего младшего брата, Ивана, ко-лежского секретаря, обремененного большой семьей, не мздоимца, жившего на скудное жалованье.

На исходе кампании подал Ушаков рапорт, предоставить ему домовой отпуск. Так уж совпало, что одновременно поступило повеление императрицы, быть ему при дворе, в Петербурге. Не каждому адмиралу воздавали такие высочайшие почести.

Уезжал накануне Рождества, за себя оставил Голен-кина.

— Гляди, Гаврила Кузьмич, тереби Херсон и Николаев, чиновничьи души, сам знаешь, цидулю страшатся. Корабли к весне изготовить надобно, слух прошел, султану вновь неймется.

Командир Севастопольского порта, старинный приятель Ушакова, Голенкин, состоял, за неимением штатных должностей, в весьма странном чине — генерал-майорского ранга, флота капитан.

— Спокоен будь, Федор Федорович, писарям задам перцу и бумагу не пожалею, — шутил по-приятельски Гаврила Кузьмич, — токмо, сам знаешь, деньгу нам адмиралтейцы по полушке присылают. Ежели б мы с тобой свое жалованье не ссужали флоту, матросикам бы и каши не варили. В Петербурге кланяйся всем нашим знакомцам прежним.

Столица, высший свет отнеслись к Ушакову довольно равнодушно. Война закончилась, своих генералов в Петербурге пруд пруди. Долго, никуда не отлучаясь, ждал высочайшего приема Ушаков. Новый секретарь императрицы, бывший начальник канцелярии Потемкина, Василий Попов, остался недоволен невниманием Ушакова, о чем поведал графу Мордвинову: «Ко мне очень холоден, и я с ним виделся только во дворце».

Узнав о приезде Ушакова, навестил его сослуживец и приятель по Черному морю, капитан 2-го ранга Семен Пустошкин. Вспоминали перипетии службы в Херсоне, на эскадре Войновича. Как-то заглянул товарищ по Морскому корпусу капитан 1-го ранга Петр Карцов. Поведал о своей службе. Два года назад подал рапорт об увольнении, но потом вернулся. С откровением признался:

— На цивильное жалованье ноги быстро протянешь, ежели честно службу править. А я к иному неспособный…

Неожиданно Ушакова вызвал граф Чернышев, вице-президент Адмиралтейств-коллегий.

— Его высочество желает вас лицезреть.

Наследник Павел долго расспрашивал Ушакова о сражениях с турками, дотошно интересовался качествами черноморских кораблей.

Стареющая Екатерина встретила Ушакова радушно, усадила в кресло напротив себя, перед окном. Ранее она видела его мимолетно в Севастополе, во время вояжа на Юг. Тогда, на пиру в шатре у Потемкина, он примостился где-то поодаль и при свете свечей не выделялся и был не очень заметен. Потом князь не раз с похвалой отзывался о нем, восхищался его мастерством и заслугами в схватках с турками. Ей запомнилось одно, столь редко встречающееся среди ее приближенных свойство характера этого моряка — честность и неподкупность. Сама императрица восторгалась его победами на море, называя его «мой адмирал Ушаков» в письмах своим европейским друзьям.

Как только он вошел в кабинет, Екатерина сразу отметила его статную, не по годам, стройную широкоплечую фигуру, среднего роста. Ступал он пружинисто и уверенно, без какой-либо робости.

Сейчас солнечные лучи скользили по широкому и высокому лбу, что полагало неординарность ума, румянец на чуть округлых щеках говорил о здоровом образе жизни, а плотно сжатые губы подчеркивали недюжинную волю характера. Физиономию собеседника красили необычной голубизны глаза, проницательные и в то же время по-детски наивные.

Впечатлениями от общения с Ушаковым императрица осталась весьма довольна. Они лишь подтвердили лестные суждения о нем светлейшего князя. Нельзя было оставлять гостя без высочайшего внимания. Императрица пригласила Ушакова на званый обед в Эрмитажный зал Зимнего дворца. В просторном зале не одна сотня гостей блистала золотым шитьем мундиров, бриллиантами дамских украшений, лентами и орденами. Ушакову определили место где-то в конце зала, за одним из столов. Рядом разместился герой штурма Измаила Михаил Кутузов…

В родной Бурнаковке, куда направился Ушаков из Петербурга, скромный одноэтажный особняк пустовал без хозяев. Родители скончались, братья разъехались и разбрелись кто куда. Оформив бумаги по наследству, Ушаков по зимнику направился в уездный городок Романов, к брату Ивану, где тот устроился колежским секретарем.

— Надумал я мальцов твоих по своей стезе направить. Кошт твой мизерный, взятки не берешь, в казну руку не запускаешь. Трудом праведным не наживешь палат каменных. А ребяток-то на ноги ставить надобно.

Брат сомнительно ухмылялся:

—    Коим образом ты-то их обустроишь? В море, что ли, позовешь?

—    Вот и угадал. Почнем с старшего, Вани. Нынче я его с собой заберу, в Севастополь. Будет при мне в домежить. По весне, летом возьму с собой на корабль. Учить стану наукам, письму, арифметике, потом за геометрию примемся, тригонометрию и прочая. Срок выйдет, определю его в корпус. А быть может, и экзамен выдержит за гардемарина. Но сие годков пять, не менее протянется.

Брат качал головой:

— Каким манером с ним совладаешь? Служба у тебя трудная, когда за мальцом приглядывать станешь? Вдруг недоглядишь, в воду упадет?

Федор Федорович сказал как отрубил. Возле него то и дело крутился Ваня.

— Дело решенное. Денщиков у меня положено полдюжины, совладаем. А ты не зевай, младших натаскивай, Николку да Федорку, тезку моего. Выйдет им срок, определим их в Морской корпус. Людьми станут. Покуда я при месте и друзья помогут. Мне-то самому

пробиваться не всегда с руки было.

Пасху Ушаков праздновал в Севастополе. Оказалось, что за три минувших месяца для ремонта судов не поступило ни одного гвоздя. Опять начались бесконечные хлопоты, волокита с Адмиралтейством. Только осенью потянулись транспорта из Таганрога и Херсона, везли лес, такелаж, железные поделки. Но и они были подчас трухлявые и ржавые.

В преддверии осени в Севастополь прибыл Александр Суворов. Заехал ненадолго, осмотреть еще раз береговую полосу, наметить места для будущих береговых батарей. В минувшую войну он тесно сотрудничал с флотом под Очаковом, при взятии Измаила, от души радовался победам Ушакова в морских сражениях.

— Нынче я готов служить у вас в подчинении, Федор Федорович, — шутил полководец при встрече, — довелось мне в Финляндии начальствовать над гребной флотилией. Не привык быть немогузнайкой. Выучил азы морские, выдержал экзамен за мичмана флота.

Первый осенний месяц порадовал флагмана флота очередным званием. Поступил -указ о производстве Ушакова в вице-адмиралы. Назревали обострения отношений с Турцией, императрица постоянно напоминала об этом Мордвинову, требовала готовности флота к выходу в море. Одно — излагать распоряжения на бумаге, другая ипостась — претворять их на деле. Худо-бедно в июле 1794 года собралась выходить в море эскадра, исполняя высочайшее повеление, для отражения возможного нападения турок. И вдруг при подъеме якорей полетели, разломившись пополам, большие шпили на флагмане «Рождество Христово» и фрегате «Навархия». Куда же плыть судну без якоря? Пришлось вице-адмиралу переносить свой флаг на другой корабль. «За сим особой Божеской милостью почитаю, — доносил Ушаков Мордвинову, — что сие случилось прежде военного времени и близко от порта». Сколько раз взывал флагман о негодных поставках леса. И сейчас в Севастополе не нашлось ни одного дубового бревна исправить шпили. Хорошо, что все обошлось, из Стамбула сообщили, Порта не намерена вступать в новую схватку с Россией.

Кампанию 1795 года Севастопольская эскадра без малого три месяца маневрировала в море, флагман отрабатывал эволюции, строго спрашивал с нерасторопных командиров, хвалил канониров за меткие залпы.

В обучении подчиненных неизменно держался стародавних своих принципов — «исправно спешить исполнить в полном виде, как надлежит».

* * *

Седьмой год часто портили настроение Екатерине II вести из Франции. Насколько прежде она испытывала удовольствие и наслаждалась велеречивостью в переписке и общении с Вольтером, Дидро, Д'Аламбером, настолько теперь гнев и возмущение вызывали действия в Париже «башмачников и сапожников», которых «я думаю, — писала она барону Гримму, — что если повесить некоторых из них, остальные одумались бы… Эти канальи совсем, как маркиз Пугачев».

Императрица намеревалась восстановить королевскую власть во Франции вооруженной силой. Заключив военный союз с Англией, она отправила ей в помощь эскадру вице-адмирала Ханыкова. На Юге, в Тульчине, Суворов готовил 60-тысячную армию для похода на Запад, в Европу.

Увы, свои замыслы Екатерина II не успела претворить в жизнь.

6 ноября 1796 года она внезапно отошла в мир иной, и на престол вступил ее сын, Павел I, сорока двух лет от роду. «Пришел, когда нужно уходить», — не без горечи заметил новый император. Одним из его первых пожеланий стало — дать мирную передышку державе. Об этом он поведал графу Безбородко, единственному из приближенных своей матери, кого он не изгнал, оставил при себе.

— Размышляю, граф, пора прекратить войны. Сколь помню себя, Россия все воюет.

Тут же повелел отозвать эскадру Хакыкова из Англии, отставить поход войск в Европу. В армии возрождались прусские порядки, муштра, косы, букли. Новый устав копировал прусский. Суворов не воспринял перемены и вскоре подал в отставку.

В Севастополе в конце года Ушакова обрадовало появление старинного знакомца по Херсону, с кем он общался по-приятельски.

Как-то вечером в дом Ушакова постучали.

— Вашидитство, — доложил денщик, — первого ранга капитан Пустошкины просят дозволения принять.

Ушаков занимался с Ваней, стремительно встал.

— Проси немедля.

К нему уже поступил указ о назначении Семена Пустошкина командиром Севастопольского порта.

Обнялись по-дружески, накрыли стол по-холостяцки, поставили самовар. За чаепитием засиделись допоздна. Вспоминали разные разности службы в Херсоне, не позабыли чудачества Войновича, помянули добрым словом светлейшего князя.

— Нынче-то как Мордвинов верховодит в Адмиралтействе? — поинтересовался Ушаков. — Братиячиновная по-прежнему меня отписками кормит. Денег не шлют, матросов иногда кормлю на свои кровные, купцам ссужаю.

— Воруют, как и прежде, Федор Федорович. Мордвинов на все проделки сквозь пальцы глядит, барином себя держит.

— На верфях-то как? Стапеля не пустуют? Пустошкин неопределенно пожал плечами.

— Нынче Мордвинов с Катасоновым затеяли новинку, достраивают два великих корабля о семидсяти-четырех пушках. Соединены у них шканцы с баком единой палубой.

Ушаков, слушая, удивленно поднял брови:

— Таковы конструкция я не видывал. Сумнительно, чтоб дало какое-либо преимущество. А я вот надумал государю доложиться самолично о всех непорядках на флоте, да и о наших супротивниках на море. Слух прошел, султан заново к нам войною иттить замышляет. Генерал Каховский лазутчиков турецких перехватывает, татарву смущают.

Проводив Пустошкина и отправив спать племянника Ваню, Ушаков начал переписывать начисто прошение на имя императора. Впервые в жизни обращался Федор Федорович напрямую к царственной особе. Начав царствовать, Павел завел новые порядки. Теперь Ушакову дозволялось обращаться непосредственно к императору. Когда-то для него царь и Бог был Потемкин. С ним он не таясь делился своими невзгодами, обращался за помощью, всегда надеялся на справедливость. Сейчас, вспоминая благодушное отношение к нему Павла, во время последнего визита в столицу, Ушаков простодушно уповал на благосклонность императора. С этого он и начал излагать свою просьбу. «Высочайшие милости и благоволение в.и.в. в бытность мою в С.-Петербурге оказанные, подали смелость всеподданнейше просить монаршего благоволения и покровительства. ..»

Многое пришлось претерпеть ему от вышестоящего начальства и чиновников из Николаевского Адмиралтейства после кончины Потемкина. Но не был знаком, даже понаслышке, Федор Федорович с нравами, которые царят в коридорах власти и высшего света с давних пор и по наше с вами время… Сколько там мерзости, казнокрадства, мздоимства, низкопоклонства и угодничества, где судьбы людей, а то и интересы державы зачастую зависят от того, с какой ноги встанет после сна царствующая особа, кто, что и на какое ушко ему нашепчет…

С воцарением Павла I изменилась иерархия Морского ведомства. Вице-президент Адмиралтейств-коллегий, генерал-фельдмаршал по флоту Чернышев пятый год находился в отпуску по болезни, за границей. Старшим в коллегии оставался адмирал Иван Голени-щев-Кутузов, но по всем вопросам Морского ведомства императору докладывал бывший в особом почете у Павла I генерал-адъютант Григорий Кушелев. Он-то и представил на рассмотрение Павлу I прошение Ушакова.

Бегло пробежав глазами бумагу, Павел засопел:

—   В толк не возьму, о чем просит Ушаков? В столицу наведаться? Нынче здесь ему делать нечего. Надобно эскадру свою школить, за турками присматривать, слышно, французы с ними супротив нас снюхались. — Павел отодвинул прошение в сторону, взглянул на Кушелева.

—   Ушаков, мне ведомо, не болтлив. Пошлем-ка на Черное море Карцова, пущай инспекцию учинит. А Мордвинову предпиши ехать сюда, я его сам попытаю.

Два с лишним месяца контр-адмирал Петр Карцов дотошно инспектировал флот в Николаеве, Херсоне, Севастополе. Перед отъездом на правах приятеля гостил у Ушакова. Судачили о разном, только не о прорехах, замеченных инспекцией. Но Карцов сам высказался:

— У тебя, Федор Федорович, по Севастополю полный порядок. Одно не вразумлю, за что на тебя чиновняя братия в Николаеве так озлоблена?

Ушаков сдвинул белесые брови:

— Сия немилость у них со времен князя светлейшего, царство ему небесное. Поколотил я знатно турок под Еникале, в сражении Керченском, с той поры и червь их завистливый точит. Не могут мне простить, что мне довелось первому султанскую эскадру погнать. А следом под Тендрой и Калиакрой задал им перцу. Князь воздал должное, императрица благоволила. Знали бы те чернильные души, сколь силушки да здоровья приложены были мною. Не хвалясь скажу, Петр Кондратьич, иной раз с ног валился, а дело правил.

Ушаков помолчал и добавил:

— Коли ты Николаев задел, так я тебе доложу, воруют там все почем зря, а Мордвинов будто и не видит.

Карцов знал, что его товарищ по Морскому корпусу никогда напраслину на людей не возводит. Спросил только по делу:

—    Видал я на стапелях в Херсоне два корабля с палубой, которые подобны здешнему «Захарию». Какое о них мнение имеешь?

—    Сия затея Мордвинова с Катасоновым, по моему разумению, лишняя трата денег. Все на аглицкий манер стараются. Токмо в море оные, мне думается, они неуклюжи будут.

Карцов расплылся в улыбке:

— И я о том же толковал в Николаеве. Одначе Катасонов и Мордвинов уперлись на своем. О сем обязан я донесть императору.

Из донесения Карцова Павлу I о результатах инспекторского смотра Черноморского флота и Севастопольского порта.

«В числе кораблей есть вновь построенные и не бывшие на море в кампании — № 1 и «Захарий и Елизавет», на которых шханцы с баком соединены палубой, чего на военных кораблях нигде еще не было, а таковые же и ныне строятся в Херсоне.

Введенная сия новость в архитектуру военного корабля, кажется, во всех его действиях неудобна, нежели может произойти от нее какая польза, ибо от нее во время боя и на верхнем деке, так как в нижнем, под палубою дым может простираться…» Немало других, более веских недостатков перечислял Карцов в своем донесении.

Азы кораблестроения новый император усвоил давно и всегда вникал в детали конструкций кораблей. Поэтому, внимательно прочитав донесение Карцова, здесь же дал указание Кушелеву:

— Наипервое, запроси немедля чертежи, по которым вновь сии корабли построены, ибо Карцов указует весьма множество неудобств. Ежели коллегия найдет нужным, более таких кораблей не строить. Другое, предпиши Ушакову в нынешнюю кампанию сии корабли проверить в плавании и мне рапортовать тотчас.

Закончив испытания, Ушаков не только подтвердил замечания Карцова, но и выявил при плавании под парусами и эволюциях в составе эскадры много других серьезных недостатков в конструкции новых кораблей.

Из Петербурга неожиданно поступил указ Павла I командующему корабельным флотом Ушакову, привести все корабли в готовность, так как «французы весьма заботят турков… учредить крейсерство около берегов наших… и будя бы достоверно узнано было о намерениях войти в Черное море французского с турецким флотом… быть готовым отразить нападение неприятеля».

Отправив часть фрегатов крейсировать от Одессы до южных берегов Крыма, Ушаков держал всю эскадру в готовности к плаванию до нового года. Уже в феврале адмирал Мордвинов и вице-адмирал Ушаков получили в одно и то же время рескрипты Павла I о подготовке флота на случай войны с Турцией. Ушаков без промедлений начал готовить эскадру к выходу в море и неоднократно требовал от Мордвинова пополнения эскадры офицерами, матросами, солдатами морской пехоты, присылки недостающего вооружения кораблей. В Николаеве отмалчивались, а из Петербурга каждые две-три недели Ушакову шли именные указы и рескрипты Павла I. Последний из них, в конце апреля, предписывал Ушакову и повелевал: «…Старайтесь наблюдать все движения, как со стороны Порты, так и французов, буде бы покусились они войти в Черное море, или наклонить Порту к каковому-либо покушению».

Как раз в эти дни в Севастополе появился Мордвинов со свитой чиновников. Здесь-то и выявилась мелочность его натуры. С осени затаил он желчное недоброжелательство к Ушакову, за его отзыв о новых кораблях. Теперь он вдруг затеял испытания «Захария» в бухте, в штилевую погоду на якоре. Результаты, конечно, были совсем иные, чем в маневрах-экзерци-циях в составе эскадры в море. Да и состав офицеров подобрал преднамеренно. Составили акт и отправили в Петербург. Ушаков отмалчивался, но про себя негодовал, видя явную предвзятость, если не сказать больше, мошенничество. Об этом он откровенничал, отойдя чуть в сторонку, к борту, с Семеном Пустошкиным.

—    Ведаете, Семен Афанасьевич, Мордвинов затеял сии декорации в угоду своей милости, дабы перед государем оправдаться.

—    Какие испытания, — согласился Пустошкин, — сие одна комедия. Без ходу, без парусов, без маневра рази выявишь прорехи?

Ушаков раньше, в Николаеве, не раз гостил у Мордвинова и по долгу вежливости пригласил его к себе вместе с Пустошкиным.

Мордвинов за столом вел себя непринужденно, об испытаниях все помалкивали, но адмирала все же прорвало:

— Вы, Федор Федорович, зря на меня государю жалитесь. Все одно, начальник всегда прав окажется, истина вечная. А вы, будто малый ребенок, правды добиваетесь.

Ушаков покраснел до ушей, щеки стали пунцовыми.

— Вы, Николай Семенович, говорите, да не заговаривайтесь, меру знайте, не словоблудьте, хотя вы и мой гость.

Мордвинов, видимо, не ожидал такого поворота, согнал добродушие с лица.

— Вы полегче на поворотах, Федор Федорович, я вам не мальчик. А то, что вас все за глаза малым ребенком величают, так оно так и есть.

Мордвинов тут же встал и, холодно попрощавшись, уехал.

Пустошкин вслед ему сказал:

— Все они, вельможные, одним миром мазаны, Федор Федорович. Сия братия вас невзлюбила за честность и бесхитростность.

На следующий день Ушаков собрал на флагмане, «Святом Павле», командиров. Пожаловал и Мордвинов.

Как всегда, накануне кампании Ушаков, перед первым выходом в море, пояснял цели и задания, напоминал прошлые недочеты и промахи. Среди других командиров досталось и на долю не всегда уважительного командира 74-пушечного корабля «Святой Петр», капитана 1-го ранга Дмитрия Сенявина.

Неожиданно за Сенявина вступился Мордвинов:

— Вы, ваше превосходительство, излишне строги и, слышал я, иногда чересчур жестоко требуете от своих под командующих. Вам с ними предстоит исполнять волю государя нашего, что может нанести ущерб таковому.

Ушаков вскипел. Опять ему нарекания, да еще в присутствии подчиненных:

— Ваше превосходительство имеет честь быть моим начальником, но не вам судить, коим образом соблюдать порядок воинский в подчиненных мне эскадрах. За дисциплину мне ответствовать перед его величеством, государем нашим. У моих капитанов своя голова на плечах, не дети они малые. Ежели где отступления, без вашей подмоги обойдутся.

Сказал в тон вчерашней беседы, как отрезал, Ушаков, и Мордвинов уяснил, что полемику он не выиграл.

Не откладывая, Ушаков отправил письмо императору, подробно изложив все злоключения им пережитого от несправедливости Мордвинова. Объяснил и причину неприязни Мордвинова. В прошлую войну его, Ушакова, назначили командующим флотом, «в обход» старших по званию Мордвинова и Войновича.

В середине мая по указу Павла I эскадра вышла в море и крейсировала от Одессы до крымских берегов, в ожидании внезапного появления турок или французов. Как и прежде, Ушаков практиковал стрельбы и проводил учения по отработке маневров, не делал послаблений. Сделал выговоры контр-адмиралу Кумаи и капитану 2-го ранга Перскому за низкую дисциплину и пьянство среди матросов. Не обошлось без жертв. Во время шквала ударом молнии на «Святом Петре» убило трех матросов.

В середине июля обстановка на театре прояснилась и изменились задачи. От купеческого судна Ушаков узнал, что сотни три французских судов проследовали к Египту. Турция запросила вдруг помощи у России, французы из друзей превратились в противников.

Глава VII

ОТ КРЫМА ДО РИМА

Всередине августа 1798 года Ушаков получил именной указ Павла i, в котором, в частности, ему вменялось: «Буде нужда потребует, можете соединенно действовать с турецким флотом, как у Дарданелльских крепостей в Мраморном море, так и самом Архипелаге; равномерно имея мы союз и с Великобританией и одну цель с нею, благосостояние соседних держав, дозволяет вам, когда обстоятельства потребуют, действовать соединенно с английскою эскадрою, находящеюся в Средиземном море и делающею поиски над хищным французским флотом».

Едва диск солнца скрылся в морской пучине и отблески вечерней зари высветили башню Херсонесского маяка, как на всех кораблях, замерших на якорях в севастопольских бухтах, почти одновременно затрубили горнисты и медленно поползли вниз кормовые Андреевские стяги.

«Как нежданно, вдруг, нынче объявился этот вояж», — размышлял Ушаков, мерной поступью вышагивая на шканцах «Святого Павла». В сознании поневоле проносились чередой отдельные события последних лет, месяцев, недель. Как-то отлетели прочь недавние распри с Мордвиновым, который теперь почти мгновенно исполнял все нужды эскадры.

«Вот так завсегда, — вздохнул Ушаков, — корабли расхудились за три месяца в штормах и шквалах, припасов половины нехватка, а тут поспешай, да еще куда, к вчерашним недругам, на выручку».

Федор Федорович внезапно повеселел и приказал командирам прибыть на совет. «Ну погоди, капудан-паша, поглядим, каков ты».

Три недели спустя на рейде Буюк-Дере, неподалеку от сераля султана, реяли на ветру пятнадцать боевых вымпелов русской эскадры непобедимого Ушак-паши. На борт флагмана поднялись русский посланник Тома-ра22 и первый драгоман Порты.

— Его величество великий и несравненный султан приветствует ваше превосходительство в каналах Блистательной Порты, — переводил излияния важного сановника черноглазый лейтенант Егор Метакса.

Турок не торопясь вынул из шкатулки сверкающую бриллиантами табакерку.

— Его величество султан в знак благоволения к заслугам вашим и расположения своего дарует вам.

«Здорово умасливают», — подумал Ушаков, прикладывая руку к сердцу.

Томара удивленно посмотрел на него: «Откуда ведомы ему тонкости турецких церемоний?» Не ведал посланник, что два десятилетия назад флагман русской эскадры, в чине капитан-лейтенанта, за долгие месяцы пребывания в бухте Золотой Рог освоил не только этикет султанских приемов, но и худо-бедно понимал по-турецки.

Начались переговоры с турками о совместных действиях. Султан Селим III сразу предложил флагманом соединенной эскадры назначить Ушакова. Турецкой эскадрой предводительствовал вице-адмирал Кадыр-бей. Ушаков в переговорах с турками проявил и проницательность, и гибкость. На совместной конференции присутствовал английский посланник Сидней Смит. Он всячески ублажал великого визиря направить эскадру к берегам Египта в помощь англичанам. Ушаков разгадал домыслы британца — отвадить русскую эскадру от основной цели, Ионических островов. Никак нельзя отказать в прозорливости русскому флагману.

Не прошло еще и года, как Бонапарт продиктовал Австрии мир в итальянской деревушке Кампоформио. Австрия теряла кое-что, но и приобретала Венецию и Далмацию. Французы довольствовались Ионическими островами. Но Бонапарт радовался, смотрел в перспективу, когда доносил Директории: «Острова Корфу, Занте и Кефалония важнее для нас, чем вся Италия вместе». Острова были дверью на Балканы и в Турцию. Вслед за реляциями он слал из захваченных территорий в Париж контрибуцию — золото, драгоценности, шедевры искусства. Французские буржуа входили во вкус, война оказалась прибыльным делом…

Закончив переговоры и определившись с дальнейшими действиями, Ушаков собрал командиров:

— Эскадра через неделю проследует к Венецианскому заливу. Предстоит освободить от французов Ионические острова. Капитану второго ранга Сорокину надлежит с двумя фрегатами нашими и приданными турецкими судами отделиться от нас у Родоса и следовать к Александрии в помощь аглицким отрядам.

Ушаков подошел к развешанной на переборке карте.

— По полученным сведениям эскадра адмирала Нельсона разбила начисто французов подле Александрии. Почему нам нынче не след опасаться французов на море. Другое дело, что действо наше обратится супротив берега. Там, в крепостях, на островах укрепился неприятель. О том поразмыслите, коим образом наилучше исполнить наш долг, дело непривычное.

Тайный советник Томара за две недели близко сошелся с Ушаковым, как дипломат восхищался его способностью быстро судить и верно соображать о перипетиях закулисной политики держав.

В последний день августа Ушаков направил письмо контр-адмиралу Нельсону. Поведав о предполагаемых действиях русско-турецкой эскадры против французов, просил сообщить сведения о противнике и своих намерениях, дабы действовать согласованно, передал, какие сигналы им установлены для опознания своих судов. В первом письме английскому флагману поздравил его с победой над французами. «…Узнал я славную и знаменитую победу вашу, одержанную при реке Ниле… С признатель-нейшим удовольствием от истинного моего к особе вашей почтения, с таковою совершеннейшую победою поздравить вас честь имею и в той надежде, что скоро буду иметь удовольствие находиться в близости с вами, а может быть, и вместе в действиях против неприятеля. Заочно рекомендую себя в дружбу и в ваше благоприятство».

Так от души откровенничал Ушаков, как моряк с моряком, с союзным флагманом, но у Нельсона мнение о дружбе было совсем иное…

Перед отплытием эскадры в Дарданеллы Томара навестил Ушакова:

—    Ваше превосходительство, Федор Федорович, полагаю успех действий ваших в Константинополе несомненный. — Томара, как обычно, говорил вкрадчиво, но доброжелательно. — Видимо, одним архипелагом вам не обойтись. Его величество весьма опечален падением Мальты перед французами. Как магистр Мальтийского ордена, обязан он печтись его судьбе.

—    Полагаю, Василий Степанович, аглицкие лорды не возрадуются притязаниям нашего государя.

—    Совершенно справедливо вы усмотрели, но не токмо оные. — Томара доверительно наклонился: — Из Вены сообщают, император Франц весьма озабочен появлением нашей эскадры в Адриатике.

Ушакову предстояло «гнать» французов, оглядываясь на союзников.

Русско-турецкая эскадра в начале сентября покинула Дарданеллы. Первый, и единственный, раз в истории турецкая эскадра подчинялась русскому флагману.

* * *

Среди Семи островов Ионического моря, куда направилась соединенная эскадра, лишь Корфу вызывал опасения Ушакова. Будучи в Константинополе, он доносил Павлу: «…Острова при помощи самих обывателей, кроме Корфу, отобрать можно».

Отправляя в середине сентября капитана 2-го ранга Сорокина с отрядом к берегам Египта, флагман осведомлял его о предстоящих действиях эскадры:

— Наипервое проследуем мы к Морее, островам Занте, Кефалонии, Корфу. Уповаю я, Корфу обложим блокадою.

Первым на пути лежал сравнительно небольшой остров Цериго. К нему и направил Ушаков два фрегата с десантом. На борт флагмана поднялся командир отряда капитан-лейтенант Шостак.

— Цериго первый на нашем пути, — наставлял Шостака Ушаков, — крепость Капсали на нем невелика, но укреплена знатно. По важности обстоятельств в сие действие десанта уговорите обывателей греков не токмо участвовать в деле, но и всякую помощь делать вам. Раздайте жителям наши прокламации. — Медленно прохаживаясь по каюте, Ушаков остановился напротив Шос-

така: — Требуйте от французов, дабы крепость сдали без пролития крови и понапрасну оного не совершали. — Помолчал, слегка улыбнулся: — Ступайте с Богом.

Шостак без особых помех высадил десант, и к нему сразу же стали присоединяться местные жители, греки. Французы два дня сопротивлялись, а когда к острову подошла эскадра и заговорила мощная артиллерия, комендант выбросил белый флаг. В крепости оказались неплохие трофеи — 62 медные пушки и мортиры и 500 офицеров и солдат. Крепость взяли без потерь. Ушаков проявил к пленным снисходительность, отпустил всех, без оружия, взяв с них честное слово не сражаться в эту войну против России. Над крепостью взвился русский флаг под залпы пушечного салюта.

Впервые под властью Ушакова поневоле оказались мирные жители, граждане острова. Прежде они состояли под владычеством Порты, а как теперь с ними поступать? В прошлом, в бытность свою в Ливорно, он немало слышал о самоуправлении в Венецианской республике. Но нынче над островом флаг Российской империи. А решать пришлось самому и споро. Не успели принять капитуляцию от французов, как вошел смущенный Метакса:

—   Ваше превосходительство, прибыла депутация местного населения, просят дозволения принять их.

—   Проси, — коротко распорядился Ушаков, застегивая верхнюю пуговицу мундира, встал из-за стола.

Два молодых грека внесли в каюту большую корзину с фруктами и вином. Следом вошли несколько пожилых, седовласых граждан и низко поклонились. Заговорил самый старший, чуть сгорбленный грек. Метакса переводил:

— Греческое население острова Цериго просит принять их в российское подданство…

Ушаков, размышляя, несколько смутился:

— Передай уважаемым гражданам, что в подданство российское принять не могу, на то власть государя моего, императора.

Греки, растерянно переглядываясь, о чем-то лопотали.

—   Они спрашивают, как же им жить дальше? — перевел Метакса.

—   Сие другое дело, — пояснил сразу Ушаков, — пускай завтра наведаются.

Греки, недоуменно покачивая головами, пятясь задом, вышли.

— Вишь, как их вышколили, — усмехнулся Ушаков.

До полуночи горел фонарь в каюте флагмана. Соображал он, как лучше сочинить первое обращение к жителям, вызывал Метаксу, кое о чем справлялся у него.

Ровно в полдень появилась депутация, Ушаков вышел на шканцы, кивнул Метаксе, тот начал читать Декларацию русского адмирала. Притихшие греки настороженно молчали.

— Командующего российской эскадрою вице-адмирала Ушакова жителям острова Цериго. Божиею помощью победоносным оружием двух знаменитых держав избавлен ваш остров от рук зловредных французов. Вам, равно и тем жителям, кто издавна переселились из других мест на ваш остров, предоставлено нами избрать из ваших единоземцев по вашему благорассмо-

трению трех или более старшин правителями и блюстителями правосудия над вами. Вы можете… — Метакса торжествующе глянул на почтительно замерших горожан, — вы можете ваших старшин со временем и переменять по вашей воле…

Метакса еще перечислял остальные пункты, а греки уже оживленно перешептывались друг с другом, вслушиваясь в последние строки послания.

— Дано за подписанием моим и печатью на корабле «Святой Павел» по старому штилю октября третьего дня тысяча семьсот девяносто осьмого года.

Дрожащими руками принял старейшина обращение русского адмирала, кинулся перед ним на колени, полез целовать руки.

— Полно, полно. — Ушаков жестом приказал поднять всех. — Передайте, только чур, помочь нам войну противу французов до скончания довести.

Взволнованные люди согласно закивали головами, продолжая кланяться.

Десять дней спустя эскадра начала осаду крепости на острове Занте. Крепость расположилась на крутой скале, и корабельные орудия прямой наводкой до стен не доставали. Но удалось подавить батареи на подступах к крепости, высадить десант и ночью приступить к штурму. На рассвете над крепостными стенами взметнулся российский флаг. Трофеи достались примерно такие же, как и на Цериго. Но пленных пришлось переправить на корабли, настолько жители ожесточились против французов за их мародерство.

На другой день Федор Федорович съехал на берег, заполненный многими тысячами горожан. Колокольный звон, цветы и радостные крики встретили русских моряков. Ликующая толпа горожан, собравшаяся на главной площади, не расходилась до позднего вечера. Узнав о послании Ушакова, многие жители отказывались от самоуправления и просили принять их в российское подданство. Выяснилось, что еще до оккупации французов, которые нещадно грабили греков, остров много претерпел от засилья турок. Теперь греки опасались, что с уходом русских войск на остров вернутся не менее жестокие, чем французы, турецкие янычары.

Большого труда стоило Ушакову успокоить горожан. Он торжественно вручил депутатам документы командующего российской эскадры, подтверждающие право на самоуправление.

Еще до взятия крепости Занте Ушаков отрядил корабли капитана 2-го ранга Поскочина для освобождения Кефалонии, к острову Святой Мавры, направил отряд капитана 1-го ранга Сенявина.

Стоило лишь кораблям Поскочина подойти к острову, как французский гарнизон без сопротивления покинул береговые батареи и укрылся в крепости. Поско-чин с ходу высадил десант, штурмовал и вскоре взял крепость. На Кефалонии оказалось, что небольшая часть жителей примкнула к французам-якобинцам.

Теперь вооруженные горожане выискивали французов и их сообщников и пытались свести с ними счеты. Русским матросам пришлось утихомирить этих буйных граждан и внушить им, что никакого самосуда они не позволят. Поскочин для порядка выставил в городе пикеты, чтобы пресечь начавшиеся грабежи.

Спустя три дня на Кефалонию прибыл Ушаков. Жители с ликованием встретили русского адмирала. Поскочин доложил о пленном коменданте крепости, Ройе.

— Сего капитана чуть было не растерзали жители в крепости. Опоздай мои матросы на минуту-другую, и греки прикончили бы коменданта.

Комендант Ройе с признательностью отзывался о русских моряках, благодарил Ушакова:

— Ваше превосходительство, мы безмерно благодарны капитану Поскочину и вашим матросам. Если бы не их великодушие, мы бы неминуемо подверглись смерти.

Федор Федорович вскинул брови, улыбаясь краешком губ. «Так вот, каков он «якобинец», защитник безбожной республики».

— Вы, мсье, называете себя образованными людьми, но деяния ваши не таковы. — Ушаков кивнул на видневшийся внизу город. — Насилие и мародерство суть. Вы сами виновники ваших бед.

Комендант несколько смутился:

—   Я вел себя как подобает исправному французскому офицеру.

—   Ан нет, братец, — адмирал с усмешкой перебил француза, — так не воюет исправный офицер. Вы поздно взялись укреплять остров, не оказали нам достойного сопротивления, не выстрелили ни из одного орудия, не заклепали ни одной пушки.

Изумленный француз выпучил глаза… Вскоре пришло донесение от Сенявина. Крепость Святой Мавры укреплена добротно, со всех сторон ее окружает вода. Прибывший от Сенявина мичман доложил:

— Ваше превосходительство, французский генерал вступил в сношения с Али-пашой. Он, видимо, склоняется, дабы сдаться ему в плен и сдать паше остров. Али-паша за это сулит генералу немалые деньги.

Ушаков нахмурился. Этот Али-паша каждодневно напоминал о себе. Метакса был хорошо осведомлен об этом свирепом ставленнике султана Селима в Албании. Хитрый, ловкий, жестокий до зверства, он был незаменим в шайке разбойников своего отца, турецкого аги. После смерти отца, умертвив всех своих братьев и прочих наследников, он вскоре завоевал доверие султана успешными набегами на Фессалию, Македонию, Эпир. Немного погодя султан начал побаиваться своего вассала и даже не раз пытался избавиться от него, но безуспешно. Могущественный повелитель восточного побережья Адриатики процветал грабежами, держал в страхе балканские народы. Недавно он без повода напал на эпирский город Превезу, вырезал большую часть жителей и дочиста его ограбил. Для забавы вешал семьи, по четырнадцать человек на одном дереве. От Превезы Али-паша направился к городу Парга, на юге. Жители решили защищаться до последнего. На днях жители Парги прислали делегатов на остров Занте, к Ушакову. На борту «Святого Павла» больше часа умоляли пожилые и молодые греки и сербы русского адмирала принять их в российское подданство и защитить от зверств Али-паши.

— Уразумейте, достопочтенные, — Ушаков поглядывал то на Метаксу, то на депутатов, стоявших с обнаженными головами, — нисколько я не уполномочен приобретать России новые земли или принимать в подданство, — Ушаков с явным огорчением развел руками, — почему, к сожалению своему, просьбу вашу удовлетворить не могу.

Не дослушав до конца Метаксу, депутаты упали на колени. Потом вскочили и стали наперебой кричать. Побледневший Метакса, еле сдерживая слезы, переводил.

— Они говорят, что если русский адмирал откажет им в покровительстве, то они перережут своих жен и детей и пойдут с кинжалами на Али-пашу. — Егор глотал слезы. — Пусть истребится весь род наш, говорят они.

Ушаков в волнении ходил по каюте, поглядывая на своих угрюмо молчавших офицеров. Остановился, вздохнул, махнул рукой:

— Передай, пусть едут домой и поднимают над Паргой российский флаг. Семь бед — один ответ.

Депутаты со слезами радости кинулись к Ушакову целовать руки, тот едва отбился.

Исстари русским людям присущи человеколюбие и участие в судьбе угнетенных народов. Облеченный властью Ушаков, движимый чувством сострадания, не имея прав и не обладая полномочиями, без ведома императора брал под защиту страдающих иноземцев, взваливал на себя тяжкую ношу.

А в эти самые дни контр-адмирал Нельсон сокрушался, что англичан опередил русский флагман. «Все эти острова давно должны были быть нашими, — печалился он в письме своему собрату, посланнику Спенсеру Смиту. — Капитан Троубридж был готов совсем к отплытию, когда я с огорчением услышал, что русские уже там».

От Кефалонии эскадра направилась к острову Святая Мавра, последнему оплоту французов перед Корфу.

На рейде Ушакова приветствовал отряд кораблей Сенявина, который сразу же доложил флагману:

— Крепость мы обложили со всех сторон, но комендант Миолет упорствует, на что-то надеется. С Али-пашой мы его связь прервали.

Ушаков направил Миолету предложения о капитуляции, и, не дожидаясь ответа, корабли открыли ураганный огонь по крепости. Тут и там заполыхали огни пожаров, французы поняли, что сопротивление бесполезно, и еще засветло выкинули белый флаг. Из крепости вышли два офицера и вручили Ушакову ответ. Французы соглашались на переговоры о капитуляции. «…Мы полагаем на вашу гуманность и добросовестность и заранее уверены, что никогда не нарушите законов войны».

Читая письмо, Ушаков возмущался: «Когда якшались с Али-пашой, о законах небось не вспоминали. Ну, да Бог с ними».

Спустя три дня полковник Миолет вывел из крепости гарнизон, сдал два знамени, флаг, шестьдесят пушек, восемьсот ружей, сотни пудов пороха. Покидая Мавру, Ушаков оставил жителям рекомендации по самоуправлению, подобные розданным на предыдущих островах. Путь на Корфу был открыт.

Отправляя два месяца назад отряд под командой капитана 1-го ранга Селивачева к Корфу, флагман в приказе ставил главную задачу — «…всякую коммуникацию со оным островом французов пресечь». Селивачев приступил к блокаде и вскоре захватил в плен французскую 18-пушечную шебеку. В конце ноября на рейде Корфу стала на якоря русско-турецкая эскадра, началась подготовка к штурму.

Более пяти веков этот остров принадлежал Венецианской республике. Богатые купцы соорудили здесь солидную цитадель. Остров запирал вход в Адриатику. После захвата острова французы возвели новые мощные укрепления, земляные валы, водные преграды, каменные бастионы. Новая крепость состояла из трех отдельных фортов, соединенных подземными переходами. Крепостные сооружения прикрывали 600 орудий, защищали 3000 человек гарнизона, припасов хватало на полгода. В бухте, под крепостными стенами, стояли два линейных корабля, фрегат, десяток других судов. Подходы к острову со стороны моря прикрывали острова Лизаретто и Видо. На Видо крепостные сооружения не уступали корфинским.

Еще на подходе к Видо Ушаков верно оценил его значимость.

— Вот ключ к Корфу.

Осада этой крепости началась с неудачи. Для штурма такой крепости надлежало иметь двойное превосходство в людях, а их было один к одному. Ушаков решил начать осаду с обстрела крепости по уязвимым местам береговыми батареями. Одну из них расположили южнее, другую на севере, близ деревни Мандуки. В этот раз подвели местные ополченцы. Поначалу батареи успешно обстреливали крепость, и французы несколько раз пытались вылазками их уничтожить. На южной батарее в основном, больше тысячи, подступы прикрывали ополченцы. На рассвете 20 ноября из крепости неожиданно ринулись в атаку около шестисот французов. Полусонные ополченцы враз разбежались, а русские, два десятка, сражались до последнего, часть погибла, остальных захватили в плен. В то же время французы атаковали и северную батарею. Но там полторы сотни россиян отразили тысячное войско французов, пока не подоспела помощь с кораблей. Корабельная артиллерия и контратака заставили французов ретироваться в крепость, оставив на поле боя две сотни убитых.

Ушакову стало ясно, что наличными силами успеха не добыть. Спустя неделю подоспел отряд Сенявина. Флагман усилил бомбардировку крепости, держал под обстрелом французские корабли. В начале декабря возвратился из крейсерства от берегов Египта отряд Сорокина. У них вышел запас провизии, едва дотянули до Корфу на полуголодном рационе. Да и на остальных кораблях эскадры припасов было внатруску. По договоренности снабжать должны были турки, но от них два месяца не пришло ни одного транспорта с провизией. Приходилось Ушакову брать в кредит у местных купцов, но они делали это весьма неохотно.

Накануне Рождества из Севастополя прибыло подкрепление, два новых линейных корабля под флагом контр-адмирала Павла Пустошкина. Обнялись старинные приятели, служба вновь свела друзей юности. Особенно обрадовали Федора Федоровича припасы провизии.

—   Наконец-то дождался тебя, Павел Васильевич, совсем измучился со съестным — ни денег нет, ни сухарей. Турки все обещаниями сулят, а ничего не шлют.

—   Как же обходитесь, — недоумевал Пустошкин. — Что же Адмиралтейство Николаевское?

—   Какое там, мы здесь будто в опале, оказии с Черного моря весьма редки. — В голосе Ушакова сквозило возмущение. — Посланник Томара бумагами отделывается. Мордвинову вроде бы невдомек. А служители иногда впроголодь ко сну отходят.

—   Томара-то у султана сидит, куда смотрит?

—   Тайный советник в тепле обретается, небось не голоден, потому нас и не разумеет. Токмо советами докучает. — Ушаков брезгливо поморщился. — Рекомендует турок на французов натравливать, ровно собак. Того более, — Ушаков достал из секретера шкатулку

с письмами. — Вот послушай. «Пущай они, что хотят делают с французами, а вам обременяться с пленными не следует, оставляя французов на произвол турков».

—   А, каково? — Ушаков закрыл шкатулку. — Хотя французы — якобинцы, токмо мне от этого не легче. Совесть-то не дозволяет зверем быть, с пленными не по-людски поступать.

Пустошкин рассказал, что Томара располагает сведениями, как будто Нельсон норовит наши корабли от Корфу отвадить, блокаду снять, дабы, мол, оказать помощь королю Обеих Сицилии.

Ушаков не ответил, а только опять открыл шкатулку, вынул бумагу, протянул Пустошкину.

— Вот полюбуйся, Павел Васильевич, как Нельсон печется о том, что ты поведал.

Пустошкин, читая, покашливал.

— Сей адмирал, я слыхал, отваги немалой, одна-че, — Пустошкин вернул письмо Ушакову, — и он при Санта-Крусе с десантом фиаску испытал от гишпанцев.

Слушая Пустошкина, Ушаков думал о другом. Вспоминал, как в Константинополе его отговаривал Сидней Смит от похода к Ионическим островам и к Мальте.

— Крутят англичане, нас за простаков считают, ан не выйдет, нас на мякине не проведешь.

Ушаков знал малую толику английских недоброже-лательств, но судил верно. Всего два месяца назад он от души предлагал Нельсону руку дружбы. Теперь же Нельсон подговаривал Кадыр-бея оставить Корфу и идти в Египет. А капитану Боллу на Мальту откровенничал: «Нам тут донесли, что русский корабль нанес вам визит, привез прокламации, обращенные к острову. Я ненавижу русских, и если этот корабль пришел от их адмирала с о. Корфу, то адмирал — негодяй».

В начале января Ушаков узнал, что французы готовят подкрепления в портах Адриатики. Купеческие суда из Венеции и Триеста передали новости — из порта Анконы вышли три корабля с десантом на Корфу.

Флагман без промедления послал на перехват их Пустошкина.

— Бери два своих корабля, кои привел, в придачу четыре фрегата. Следуй курсом на пересечку, галсы располагай пошире. Ежели встретишь, атакуй без промедления, корабли те перегружены десантом. Разбей их, жги, топи, бери в плен.

Поле ухода Пустошкина блокада острова усложнилась. Темной январской ночью прорвался сквозь дозоры линейный корабль «Женеро». Французы выкрасили паруса в черный цвет, подобрались к линии дозора, где стояли более быстроходные турецкие корабли. Беглеца заметили, открыли огонь. Ушаков дал сигнал: «Догнать неприятеля». В погоню отправились лишь русских два фрегата, но скорость их была мала. Ушаков приказал туркам отрядить вдогонку быстроходные корабли, но те попросту отказались.

Утром Ушаков даже не взглянул на вошедшего в каюту мягкой походкой Кадыр-бея.

— Капитаны твои спят беспробудно вместе с матросами. Так дело не пойдет. Как хочешь, а я отпишу Томаре, пускай визирю донесет, за что твои капитаны жалованье получают.

Кадыр-бей был с Ушаковым в добрых отношениях, молчал, виновато улыбался, разводил руками.

— Долгое время упущено, — продолжай Ушаков, — обнадежен я был обещаниями Блистательной Порты прислать войска для штурма крепости. Французы из крепости беспрестанно разоряют деревни, отбирают у жителей провизию, крепость укрепляют. Ежели еще время упустить, взять крепость будет невозможно.

Два с лишним месяца крепость обстреливали корабли и береговые батареи, держали французов в напряжении, но вреда большого не наносили. Пятиметровая толща стен бастионов надежно укрывала защитников. По существующей морской тактике крепости, подобные Корфу, могли быть взяты лишь длительной глухой блокадой кораблями, дабы принудить гарнизон капитулировать, когда иссякнут запасы провизии. Так действовали сейчас англичане на Мальте, на острове у них находился большой десант, вооружено 14 тысяч жителей, но крепость они сумели взять спустя год.

Ушаков ждать не мог. Обстоятельства, как и союзники, были способны перемениться в любое время. И Ушаков решил действовать по-новому, по своему разумению, вопреки догмам. На штурм цитаделей он задумал прежде всего обрушить огневую мощь корабельной артиллерии русской эскадры. Способности своих канониров он знал, а турецкие пушкари в счет не шли. Для непосредственного взятия крепости флагман начал готовить матросов и солдат-абордажников. Они мастерили лестницы, фашины — связки прутьев, хвороста, закидывали ими рвы, тренировались штурмовать укрепления. Флагман придумал сотню специальных флажных сигналов и разослал их на корабли.

3 февраля возвратился и подключился к блокаде отряд Пустошкина. Флагман собрал военный совет на «Святом Павле». Переборки каюты были сплошь увешаны планами Корфу, Видо, рейдов. Ушаков был краток:

— На сих листах наша диспозиция обозначена полно. Приказ эскадрам на атаку будет вручен немедля. Главную цель — крепость Видо — штурмовать корабельной артиллерией с картечной дистанции, со шпрингов. Командиры сей маневр знают отменно. Служителями и припасами обеспечены. Наперво надлежит прислугу неприятельскую от пушек и мест укрепленных сбить споро и десантам путь очистить. Начало штурма завтра поутру, по учиненному сигналу.

Атака и штурм начались 18 февраля с первыми лучами солнца. В четверть восьмого утра по сигналу флагмана «Атаковать остров Видо» эскадра снялась с якорей. Флагман поднимал на фалах один за другим позывные кораблей с указанием целей. Окрестности Видо сотрясались от грохота канонады. Флагман показывал пример, атаковал на ходу первую батарею, прошел вдоль берега, стал на шпринг в двух кабельтовых от самой мощной, второй батареи и всем бортом открыл залпами картечный огонь, почти в упор расстреливая прислугу. Одновременно русские батареи на Корфу открыли огонь по Новой крепости, фортам Сальвадор и Святого Рока. Под прикрытием огня корабельных пушек в Видо и Новой крепости устремились шлюпки с десантами русских матросов и солдат-абор-дажников. Завязались вскоре рукопашные схватки. Французы всюду не выдерживали натиска русских и начали отступать. Кое-где рядом с русскими действовали и албанские солдаты, присланные наконец Али-пашой.

Штурм бастионов Видо ошеломил французов, и, видя безнадежность сопротивления, они начали сдаваться.

Командир «Магдалины» передал, что на первую батарею ворвались турки и хотели начать резню сдавшихся в плен французов.

Ушаков послал адъютанта, лейтенанта Балабина, к Пустошкину.

— Передать Пустошкину: немедля выставить у входа во все бастионы наш крепкий караул. Турок и албанцев не пускать, ежели полезут, гнать прикладами.

В два часа дня внезапно, как по команде, смолкли пушки, и громовое русское «ура» сотрясло могучие утесы острова — над крепостью взвились русские флаги.

Полчаса спустя к борту «Святого Павла» подошла шлюпка с пленными французскими офицерами во главе с генералом Пивроном.

С падением Видо и передовых укреплений Новой крепости участь Корфу не вызывала сомнений. Ключ от морских ворот находился в руках Ушакова. Отныне с высот Видо открывалась возможность беспрепятственного обстрела Старой крепости на Корфу. Стремительный штурм бастионов на Видо и Новой крепости на Корфу показал французам, что им противостоит иной, совершенно отличный противник от всех, встречавшихся ранее, — австрийцев, итальянцев, турок… В ожесточенных рукопашных схватках на бастионах Святого Рока, Сальвадора и Новой крепости французы явно уступали русским матросам и солдатам. Отныне дело было только за временем. И видимо, это хорошо уяснили французские генералы.

Не успели утром следующего дня возобновиться атаки французских укреплений, как на стенах последней, Старой крепости, появились белые флаги.

Ушаков приказал немедля прекратить огонь. На борт «Святого Павла» прибыли два французских офицера-парламентера. Комиссар Директории Дюбуа просил начать переговоры о сдаче крепости. Ушаков тут же вручил ответ парламентерам: «До сдачи крепостей Корфу, дабы не проливать напрасно кровь людей, я на договоры согласен». Вызвал адъютанта Балабина.

— Поезжай с французами, вручи им мои условия. Все условия русского флагмана французы приняли без оговорок.

Крепости со всем находящимся в них имуществом, а также корабли передавались победителям по описи. Сдавшийся гарнизон перевозился в Тулон, с договором, под честное слово — 18 месяцев не применять оружие против союзников.

20 февраля комиссар Директории Дюбуа и генерал Шабо подписали капитуляцию.

Ранним утром 22 февраля на фалах «Святого Павла» запестрели флаги сигнала: «Обеим эскадрам сняться с якорей и следовать линией по всему рейду на якоря». Корабли в целях предосторожности плотным кольцом окружили внешний рейд.

В полдень французский гарнизон, выходя из крепости, положил перед фронтом наших войск ружья и знамена. На всех крепостях и плененных кораблях взвились российские флаги.

На верхней палубе русских кораблей, у мачт и на реях, на батарейных деках в откинутые порты, всюду с радостными физиономиями глазели на происходящее матросы.

— Ух ты, поперли француза здорово…

Ушаков вместе с Пустошкиным стояли на шканцах, и им тоже передалось настроение экипажа. Простым глазом хорошо просматривалось, как, понуро опустив головы, отходили в сторону французы.

—    Федор Федорович, — прервал молчание Пустошкин, — а сия виктория наша над войсками Директории впервой в кампании супротив француза.

—    Все верно, Павел Васильевич, к тому же трофей немалый. Как-никак четыре генерала и три тыщи войск, в таких-то крепостях. Пожалуй, сие впервые. — Ушаков прервался и озабоченно перевел взгляд на берег. — После молебна, Павел Васильевич, съездим на берег в гошпиталя к служителям, а торжества после…

Залпы прервали разговор флагманов, крепости салютовали адмиральскому флагу. На борт «Святого Павла» доставили знамена крепостей, флаги французских кораблей, ключи от крепостей. Трофеи оказались немалые — больше шестисот пушек с мортирами, тысячи ружей, сотни пудов пороху, тринадцать боевых кораблей и судов. История до сих пор не знала подобного штурма и взятия приморских крепостей с моря. Отныне русская эскадра владела контролем на путях в Адриатику, Венецию, Италию из Восточного и Южного Средиземноморья.

* * *

Первый воскресный день после штурма выдался по-весеннему теплым, солнечным. Настолько привыкли моряки за три месяца к оглушающему грохоту каждодневно гремевшей канонады, что тишина, царившая в гавани, непривычно звенела в ушах, клонила в дремоту. Подставив лица солнцу, на баке «Святого Павла» уселись кружком вокруг фитиля матросы и гренадеры пехотного батальона, приписанного к кораблю.

—   Вишь ты, братцы, нынче-то у нас в Угличе вьюжит, — разомлевший на солнцепеке канонир с медно-красными щеками прикрыл глаза, — поди, Масленица вскорости.

—   Масленица-то хороша, а нынче хошь досыта нас попотчевали. — Усатый гренадер, задрав рубаху, погладил волосатый живот.

—   А все она, война треклятая.

—   Куды уж, скольких, почитай, отпели-то нонче. - Седой капрал, тяжко вздохнув, перекрестился.

В наступившей тишине все невольно повернулись в сторону кормы. Играла флейта, в прозрачном безмолвии над бухтой струилась грустная мелодия.

—    Ишь ты, — нарушил молчание канонир, — давненько не слыхать было благоверного. Знать, душой отдыхает, еще одной заботой менее стало.

—    Стать смирна! — Капрал первым заметил с правого борта десятивесельный катер под флагом контрадмирала Пустошкина. Звуки флейты прервались внезапно, когда Пустошкин еще шел по шкафуту. Флаг-офицер Ушакова, лейтенант Петр Головачев, приветливо распахнул дверь в адмиральскую каюту, давая понять, что контр-адмирала ждут.

—    Ты уж прости, Федор Федорович, не гневайся, — смущенно улыбнулся Пустошкин, — и сам несладился, и тебя враз от полюбовной утехи отвадил.

—    Полно, Павел Васильевич. — Ушаков убрал футляр с флейтой в массивный шкаф, возле балконной двери.

На столе флагмана лежал ворох исписанных бумаг.

— Кумекаю вот о правлении на островах, — Ушаков кивнул на бумаги. — Надобно на семи островах какую ни есть власть учреждать.

Пустошкин озорно вскинул брови:

— А по мне, Федор Федорович, определить военного губернатора, и баста.

Ушаков замахал рукой. Пустошкин, пожалуй, был единственным на эскадре, с кем он откровенничал.

— Хватает, Павел Васильевич, таковых и там у нас, — он повел пальцем на восток. — Зрел, у француза коим образом устройство-цитадель, а при ней комиссар Директории над всеми…

Ушаков взял со стола исписанный лист, протянул Пустошкину:

— Полюбуйся, о чем граждане Занте прислали петицию.

Пустошкин углубился в чтение. Триста горожан острова поздравляли русского адмирала с победой у Корфу, сообщали о наболевшем. Власть в городе узурпировали семейства именитых дворян. Просили горожане об одном — вернуть им те права, которые он дал, как только прибыл, и позволить выбирать судей от всех граждан — из лекарей, стряпчих, мастеровых, художников и прочих.

— Уразумел? — Ушаков положил письмо на стол. — Не токмо, что было, большего просят, из разного люда выборных иметь. — Усмехнувшись, посмотрел на товарища, кивнул на конторку: — А высочайшие рескрипты намного другое глаголют.

Пустошкин понимающе потер подбородок.

—   Ну и как же с ними определишься?

—   Выдал ответ, ежели просьба сия справедлива и учиняются неправды там, сам наведаюсь, а коли понадобится, с эскадрой. Правое дело поддержки требует. — Ушаков, помолчав, добавил: — О другом размышляю. Острова все объединить надобно в единое целое,

сенат выбрать, учредить республику. Для того законы потребны, а их нет.

— Велика ноша у тебя, Федор Федорович. Ушаков сдвинул брови.

—   Была бы одна, а то их… — кивнул на стол. — Ныне вновь любезный адмирал Нельсон просит помочь для спасения их сицилийского величества, будто Мальта им уже спасена.

—   Шутить изволишь, Федор Федорович, который месяц Нельсон с Мальтой не совладает, а гарнизон там поменее, чем на Корфу.

Пустошкин вдруг заговорил о Калиакрии. Как рассказал ему Сорокин, при Абукире сражение было схожее с Калиакрией.

Ушаков с интересом прислушался. Пустошкин пояснил, что когда Сорокин был в Египте у командора Смита, то встречался с пленным французским капитаном. Тот утверждал, что Нельсону не видать бы виктории, коли у французов орудийные деки не были забиты хламом. Ремонтировались они и палили одним бортом вполсилы.

Ушаков лукаво прищурился:

— У Нельсона кораблей было чуток больше, чем у французов, а у меня супротив турок в два с лишним раза менее…

Пустошкин засмеялся.

— Ну, Федор Федорович, где Нельсону с тобой тягаться. — И спохватился: — Прости, пожалуй, заговорился я. Сей же час кренгование на «Михаиле» в бухте Гувино, там мне быть беспременно.

Проводив товарища, Ушаков сел за стол, взял перо, задумался, глядя в распахнутую балконную дверь, куда струились знойные лучи полуденного солнца. Вывел заголовок.

«План о учреждении правления на освобожденных, французов прежде бывших, венецианских островах…»

Теплый, по-весеннему ласковый бриз шелестел балконными шторками.

«…В Корфу присутствовать будет сенат, главное правительство республик оных, который решать будет политические, военные и экономические дела по большинству голосов…»

Корабельный колокол четыре раза отбил двойную склянку. В ту же минуту следом за флагманом затрезвонили колокола на всех кораблях, русских и турецких, веером стоявших на рейде.

Наступила полночь. Ушаков вышел на балкон, расстегнул камзол, глубоко втянул родной, терпкий запах моря. «Где, в кои минувшие века чужеземные полководцы возглашали освобожденным гражданам справедливые формы правления?» Он не помнил.

Писанина отнимает уйму времени от других неотложных дел. А при нем нет, по сути, ни одного грамотного писаря. Сразу после взятия Корфу не выдержал, буквально взмолился перед Кушелевым: «…Совсем меня письмоводством задавили и отнимают время от деятельностей важнейших; а письмоводцев, которые бы сами могли по одному объяснению моих слов сочинять рапорты и донесения, здесь нет. Я измучен до такой крайности, что сделался больным. Повторяю просьбу мою, исходатайствовать мне милость и благоволение присылкою достаточного числа способных письмоводцев, историографа и мастеров рисовальных…»

Утром флагман принялся дописывать список отличившихся при штурме Корфу. Рапорт Павлу I о взятии Корфу отправил сразу. Теперь следовало представить на милость императора ходатайство о поощрении подчиненных. Перечитывая донесения командиров, благодушно улыбнулся. Командир «Святого Павла», капитан 1-го ранга Сарандинаки, в конце донесения упомянул Ваню: «Волонтеры из дворян, обучавшие к мореплаванию навигацкие науки: Иван Ушаков, Петр Шал-ковников. Находились при командующем кораблем в должности адъютантов и исполняли оную с ревностью и усердием исправно; рекомендованы с похвалою».

Дописав список и немного поразмыслив, Ушаков решил не упускать случай и попросить за Ивана графа Кушелева. Благо он уже адмирал и, слышно, в большой силе у императора.

«Адмиралу графу Кушелеву. 20 марта 1799 г. Корабль «Св. Павел» при Корфу. Ваше сиятельство, м-вый г-дарь! Племянник мой, брата моего родного сын, Иван Ушаков, был содержан всегда при мне, коштом моим обучен и окончил все навигацкие науки, к мореплаванию принадлежащие; пять кампаний сряду был со мною в море при эскадре, на моем корабле, волонтером; обучался практике и ныне находится в должности адъютантом при командующем кораблем флота капитана 1 ранга Сарандинаки, от коего рекомендован и представлен с прочими рекомендованными. Прошу покорнейше ваше превосходительство не оставить вашим покровительством и милостию, так как он не определен еще в службу. Намерение мое было, обуча, записать его в Морской Кадетский корпус, в гардемарины, дабы с прочими после мог быть экзаменован; теперь же представляю на вашу волю и благо-рассмотрение и буду доволен, только бы он был определен в службу, как угодно, а я буду стараться об окончании им других наук. Благосклонность вашу почту собственной ко мне вашей милостию и проч.».

Племяннику флагмана сильно подфартило. В том же году был произведен в мичманы. Однако отличившихся при штурме Корфу император не пожаловал своей милостью, никого. Крутой по натуре Павел I, взбеленился. Оказалось, взбесило его известие о бегстве с рейда Корфу французского корабля «Жанейро». Ни один участник взятия Корфу не получил какой-либо награды.

Ушаков недоумевал: «Сызнова чьи-то козни?» В Николаеве второй месяц переменилась власть. Вместо уволенного в отставку Мордвинова командует флотом адмирал Вилим Дезин. Бывший командующий Азовской флотилией слыл не храброго десятка, ни то ни се, на явные интриги вроде бы неспособен…

Правда, сам флагман в обиде не оказался. В первый весенний день получил пожалованные императором награды. За взятие Цериго — бриллиантовые знаки к ордену Александра Невского, за овладение крепостью на острове Занте — орден Святого Иоанна Иерусалимского. В канун Пасхи прибыл указ императора: «Его и.в. всемилостивейше пожаловать соизволил вице-адмирала Ушакова за покорение всех похищенных французами прежде бывших Венецианских островов и взятие последнего из них острова Корфу с крепостями, укреплениями и военными кораблями, в адмиралы», Пустошкина произвели в вице-адмиралы. Российского адмирала чествовал султан, Селим III, высшей наградой — «челенгой» — пером из своей чалмы, украшенном алмазами. Прислал поздравления и Нельсон23 : «От всей души поздравляю ваше превосходительство со взятием Корфу и могу уверить вас, что слава оружия верного союзника столь же дорога мне, как слава моего государя».

Пламенно поздравил из Северной Италии Александр Суворов: «Великий Петр наш жив… Что он по разбитии в 1714 году шведского флота при Аландских островах произнес, а именно: «Природа произвела Россию только одну, она соперниц не имеет» — то и теперь мы видим. Ура! Русскому флоту! Я теперь говорю самому себе, зачем не был я при Корфу, хотя мичманом?»

* * *

Полномочный российский министр при короле Обеих Сицилии граф Мусин-Пушкин был раздражен. Ни с того ни с сего после приятного обеда его вдруг пригласил король Фердинанд. Пропали до вечера карты и милая компания. Карету подбрасывало на ухабах, с моря, продувая насквозь экипаж, пронзительно свистел ветер. Конечно, это не Фердинанду, а его жене королеве Каролине он понадобился. В королевстве знали все, кроме ее мужа, жалкого труса и осла, что фактически правит Неаполем и всем королевством она, «неаполитанская фурия», как прозвали ее за необузданный нрав. Собственно, эта бешеная баба и виновата в том, что министр принужден обитать вот уже третий месяц в продуваемом насквозь ветрами Палермо. Как было прекрасно в Неаполе! Надо же было появиться этому английскому адмиралу… Правда, молодая жена английского посланника, выжившего из ума старика Гамильтона, флиртовала и раньше. Это было главной темой ежедневной болтовни ее с интимнейшей подругой Каролиной. Изящная красавица, с темным прошлым, проныра и авантюристка, Эмма Гамильтон была вхожа во все салоны Неаполя. Последние годы ее преданнейшая подруга королева неаполитанская рвала и метала. После того как родная сестренка Каролины, Мария Антуанетта, окончила жизнь на гильотине, она считала своим долгом мстить французам. Начать поход против них ее трусливый супруг никак не решался. И тут в Неаполь прибыл Нельсон. В первый же вечер героя Абукира пригласили в королевский дворец. Встретив там Эмму Гамильтон, он безрассудно увлекся ею и, бросившись в объятья «порочной сирены» — уже не дорожил своей былой славой, не размышлял тем паче о грядущем. Отныне ежедневные прихоти этой коварной женщины стали для него законом.

Нельсон и сам ранее невзлюбил французов. Эмма только подлила масла в огонь.

Мусин-Пушкин хорошо запомнил, как однажды Нельсон распалил короля Фердинанда:

— Вам остается либо идти вперед, доверившись Богу и его благословению правого дела и умереть со шпагой в руке, либо вас вышвырнут с позором из ваших владений.

Король пока здравствовал, а из владений его изгнал взбунтовавшийся народ.

В свое время вооружив 30 тысяч наемных бродяг и грабителей, Фердинанд резво двинулся к Риму. Но стоило этому «войску» столкнуться с вдвое слабейшими «бунтарями», как оно мгновенно разбежалось. Запыхавшегося от ретирады короля, его свиту и, естественно, леди Эмму и ее супруга Нельсон успел переправить на свой флагманский корабль и увезти подальше, сюда в Палермо.

Потому и приходилось полномочному министру поневоле коротать время в Палермо, в ожидании лучших времен.

В то время как Мусин-Пушкин приближался к королевской резиденции, его ожидали там те, кого он и предполагал встретить.

…Наконец-то королева Каролина сияла — ее супруг сломался. А случилось все перед обедом, когда явилась эта взбалмошная Эмма с Горацио и, конечно, в сопровождении своего дряхлого супруга Вильяма.

После обычных реверансов Эмма, интригующе улыбаясь, сообщила, что есть интересные новости, и кинула взгляд на Нельсона.

—    Ваши величества, только что получено известие о взятии Корфу русскими. — Металлические нотки в голосе адмирала не вызывали особого восторга у присутствующих, в них сквозили плохо скрываемая озабоченность и тревога.

—    Я давно рекомендовал его величеству, нашему королю, осмотрительно вступать в союз с русскими, — вставил, скрипуче покашливая, Гамильтон.

Нельсон придерживался такого же мнения. Пять месяцев он отваживал русских от Корфу, но увы. Этот Ушаков не так прост. Несколько раз Нельсон убеждал его идти к Египту, но где там… Никогда не желал он видеть русских к западу от Крита. Все эти острова давно были бы уже британскими, но русские их опередили.

—    Однако, сэр Горацио, так ли сильны русские? — усомнился Фердинанд.

—    Смею утверждать вас, ваше величество, что мощней крепости, чем Корфу, нет во всем Средиземном море, — холодно пояснил Нельсон.

—    Как нет? — Фердинанд подпрыгнул в кресле. — А Ла-Валлета?

Краска пятнами медленно заливала лицо Нельсона. Сам не ведая, король затронул самую больную тему. Каролина ловко перевела беседу в новое русло:

— Раз эти русские так отважны, нельзя ли употребить их на пользу нашего королевства? Нам как раз недостает храбрых солдат для изгнания мятежников.

Подобные соображения вынашивал и Нельсон, еще в прошлом месяце он прощупывал Ушакова и просил прислать войска для защиты Мессины. Но теперь обстановка менялась в лучшую для него сторону. В самом деле, настала пора поднять свою репутацию. На днях он получил письмо от верного друга из Лондона. Тот извещал его, что в высшем свете задают вопрос: почему сам Нельсон не руководит экспедицией против Мальты, а предпочитает компанию «двух развратных женщин»? Имелись в виду Каролина и ее интимная подруга Эмма…

Потому-то и поспешили пригласить полномочного русского министра и начать действовать безотлагательно.

Во дворце Мусина-Пушкина ожидали с нетерпением. Узнав о намерениях Фердинанда, он пообещал без промедления довести просьбу короля до сведения Павла I, а чтобы ускорить дело, порекомендовал направить к Ушакову своего министра.

На следующий день Нельсон диктовал на борту флагмана английской эскадры «Фудроянта» письмо Ушакову.

Поздравив с взятием Корфу, перешел к главному. «…У меня есть величайшая надежда, что Мальта скоро сдастся… Флаг его Сицилийского величества, вместе с великобританским флагом развевается во всех частях острова, кроме города Валлета, жители которого с согласия его Сицилийского величества поставили себя под покровительство Великобритании. Эскадра завтра выходит для блокады Неаполя, которая будет продолжаться с величайшей силой вплоть до прибытия вашего превосходительства с войсками Baniero царственного повелителя, которые, я не сомневаюсь, восстановят его Сицилийское величество на троне».

Так исподволь русская эскадра вовлекалась не только в освобождение Италии от французских захватчиков, но и в вооруженное подавление свободолюбиво настроенных республиканцев, восставших против короля и клерикалов. Русские моряки становились невольными соучастниками объявленного Павлом I похода во имя «восстановления престолов и алтарей».

Письмо Фердинанда на Корфу повез полномочный министр Антоний Мишеру. А тем временем Нельсон начал действовать с другого фланга на русского флагмана. Уж своего императора Ушаков не ослушается. Задействуем-ка нашего посла в Петербурге, Уитворта.

«Мы ждем с нетерпением прибытия русских войск. Если девять или десять тысяч к нам прибудут, то Неаполь спустя одну неделю будет отвоеван и его императорское величество будет иметь славу восстановления доброго короля и благостной королевы на их троне».

В конце марта Мишеру прибыл на Корфу. Впервые он был здесь полтора месяца назад, и о русских моряках у него осталось самое благожелательное впечатление.

Прочитав письмо, Ушаков поведал о своих заботах:

— Я уже сообщал с вами их величеству, что помочь рад, но нынче кораблей недостаток и к тому же запасы провизии на исходе, средства и починка судов задерживают. — Ушаков, расхаживая по каюте, остановился перед Мишеру. — К тому же намедни от генерала Суворова просьба получена: выслать для крейсирования и блокады корабли в Анкону.

Неаполитанский министр, слушая перевод Мета-ксы, согласно кивал головой, но на лице сквозило огорчение. В последнее время Ушаков не испытывал особого желания спешить на выручку короля Фердинанда. Прибывший недавно Пустошкин рассказывал, что армия кардинала Руффо состоит из разного сброда фанатиков, ворюг и бродяг, которые свирепствуют над жителями и пленными. Но из Петербурга поступило «императорское повеление оказать немедленную помощь «армии веры» кардинала Руффо». Таких указаний раньше не было, даже при освобождении Ионических островов.

Потому Ушаков вынужден был послать корабли к берегам Италии, к Бриндизи и Манфредонии. Покидая флагманский корабль, Мишеру остался доволен результатом визита.

Адмирал вызвал флаг-офицера Головачева:

— Заготовьте ордер капитану Сорокину для следования в Бриндизи и Манфредонию третьего апреля. Кроме того, изготовьте шлюпку для оказии на шебеку, которая в Константинополь нынче отправляется. Перешлите с капитаном почту посланнику Томаре. Назавтра поутру Сорокина ко мне.

Вечером, когда удар гонга возвестил отход ко сну, Федор Федорович, усмехаясь, еще раз перечитал письмо Нельсона.

— Хитры, аи хитры аглицкие, — качал он головой, — так и норовят вокруг пальца обвести.

Подвинув чернильницу, начал писать Томаре.

«Требование английских начальников морскими силами в напрасные развлечения нашей эскадры я почитаю — не иное что, как они малую дружбу к нам показывают, желают нас от всех настоящих дел отщепить и, просто сказать, заставить ловить мух, а чтобы они вместо того вступили на те места, от которых нас отделить стараются. Корфу всегда им была приятна, себя они к ней прочили, а нас под разными и напрасными видами без нужд хотели отделить или разделением нас привести в несостояние…»

— Эх, Нельсон, Нельсон, не по совести христианской творишь.

«Однако Бог, помоществуя нам, все делает по-своему — и Корфу нами взята, теперь помощь наша крайне нужна Италии…»

Спустя неделю отряд кораблей под командой капитана 2-го ранга Сорокина вышел в Бриндизи.

Вслед за Сорокиным командующий направил для блокады Анконы эскадру вице-адмирала Пустошкина. Ушаков хорошо понимал замысел Суворова. Начав итальянский поход в апреле 1799 года, суворовские войска освободили к середине мая всю Ломбардию. Это вынудило французов снять войска из Южной и Центральной Италии, оставив там несколько гарнизонов. Тем временем корабли капитана 2-го ранга Сорокина успешно действовали на восточном побережье Апеннин. Заняв Бриндизи еще в апреле, Сорокин, не дожидаясь разрешения Ушакова, высадил 4 мая десант в 600 человек и двинул его в Манфредонию. В конце мая этот отряд прошел через весь Апеннинский полуостров, освободив большинство провинций. Неаполитанский военный министр Мишеру сопровождал отряд и был восхищен русскими матросами, о чем не преминул сообщить в Петербург. «Итак, только 550 человеками российских войск удалось в двадцать дней подчинить опять королевской власти большую часть провинции и наконец всю землю, даже до стен столицы».

В начале июня отряд соединился с восьмитысячной так называемой «армией веры» клерикалов кардинала Руффо. Что это была за «армия», наши матросы убедились на следующий же день. Рано утром отряд повстанцев в тысячу человек погнал эту «армию», и кардинал Руффо запросил помощи у русских. Рота матросов опрокинула неприятеля за один час…

Наступая, русский отряд стремительной атакой отбросил противника и ворвался в Неаполь. 8 июня Неаполь был очищен от французов и их пособников. Лишь в нескольких замках они продолжали сопротивляться, но к вечеру капитулировали. Насколько отважны были русские моряки в сражении, настолько и милосердны к побежденным. Они видели, как клерикалы Руффо, едва появившись в Неаполе, начали чинить кровавую расправу над якобинцами. Потому-то командир отряда моряков заставил кардинала Руффо включить в условия капитуляции право свободного выхода и отправку на судах французов и их сторонников с семьями. Скрепя сердце кардинал согласился, и капитуляцию заверил своей подписью и представитель Нельсона, капитан Фут. Русские моряки выпустили из осажденных замков французов и якобинцев, их посадили на суда, как и было оговорено в капитуляции, и отправили в Тулон.

Однако, едва суда вышли из залива, им преградила путь эскадра Нельсона.

На шканцах флагманского корабля англичан под большим зонтом отдыхали после обеда в плетеных креслах Вильям Гамильтон и его супруга. За спиной Эммы стоял Нельсон и пристально рассматривал вход в Неаполитанский залив.

—    Из залива выходят транспорты под французскими флагами, сэр, — доложил капитан.

—    Поднимите сигнал, — не оборачиваясь, приказал Нельсон. — «Остановить движение и стать на якорь», продублируйте сигнал пушкой. Выясните, кто, куда и зачем выпустил транспорты неприятеля из бухты.

Контр-адмирал досадовал: «Кто здесь, черт возьми, хозяин? »

— Прикажите немедля спустить эти шутовские флаги на судах.

Спустя полчаса адъютант доложил, что на судах находятся пленные французские солдаты и неаполитанские якобинцы с семьями.

Нельсон сжал губы: «Ну это уж слишком!»

—    Передайте на фрегаты: «Подойти к транспортам, арестовать их, и чтобы ни одна душа не ускользнула на берег». Он покажет этим республиканцам, кто здесь истинный повелитель.

—    Разыщите на берегу и срочно направьте ко мне капитана Фута.

Корабль слегка вздрогнул, с бака полетел и плюхнулся в воду огромный якорь. Адмирал пригласил чету Гамильтон к столу.

В адмиральском салоне было прохладно, зашторенные окна почти не пропускали солнечные лучи.

Гамильтон во всем разделял мнение адмирала — надобно французских якобинцев и мятежников наказать по всей строгости законов военного времени, а король Фердинанд и его супруга должны получить полное отмщение за причиненные их величествам беспокойства.

Нельсон пообещал, что ни один преступник не уйдет от кары, независимо от возраста, пола и заслуг в прошлом.

К вечеру на флагманский корабль прибыл капитан Фут. Нельсон, не поздоровавшись, спросил, кто посмел выпустить из Неаполя французов и их сообщников?

—   Сэр, в соответствии с договором о капитуляции крепости Кастелламера, — хладнокровно пояснил капитан Фут.

—   Кто подписал договор? — раздраженно перебил Нельсон.

—   Кардинал Руффо, сэр, офицер адмирала Ушакова…

—   Какой офицер?! — «Опять Ушаков опередил меня». Нельсон в гневе схватил трость и ударил ею по спинке кресла.

—   Капитан-лейтенант Белли, сэр. Русские штурмовали крепость пять дней тому назад. — Фут все больше недоумевал.

Тем временем раздражение Нельсона усиливалось. Ушаков перехватил у него Ионические острова и теперь распоряжается здесь, в Неаполе. Под самым носом британской эскадры.

—   Кто этот офицер? Англичанин?

—   Да, сэр, на русской службе.

Капитан Фут, стараясь уменьшить ярость своего адмирала, пытался растолковать Нельсону, что русские матросы прошли маршем все Апеннины от Бриндизи до Неаполя за две недели. Договор о капитуляции составлял кардинал Руффо. Он тоже не хотел выпускать из Неаполя французов и мятежников. Но без помощи русских кардинал не овладел бы провинциями и не вошел бы в Неаполь, а русские требовали у него отпустить пленных.

—   Я ненавижу русских. — Нельсон возбужденно метался по каюте, пустой рукав выскочил из перевязи, но он не замечал этого. — Вы подписали договор? — набросился он на Фута.

—   Моя подпись стоит под капитуляцией, сэр…

—   К черту все договоры! Они недействительны, потому что заключены до прихода сюда эскадры его величества. — Нельсон постепенно остывал. — Всех преступников будет судить военный суд. Надеюсь, вы не упустили этого мерзавца, адмирала Карачиолло?

—   Нет, сэр, он находится на транспорте, под арестом.

—   Не сомневаюсь, британский суд воздаст ему должное за преступления против короля, а впрочем, — злая усмешка перекосила припухлые губы Нельсона, — на рее он не будет скучать в одиночестве.

—   Сэр, — необычайно бледное лицо Фута напряглось до предела, — в таком случае я вынужден подать в отставку.

—   Капитан Фут, считайте, что она принята, вы свободны. — Нельсон надменно кивнул на дверь.

Вечером с эскадры Нельсона высадились три тысячи англичан. Они спешили сделаться хозяевами положения в уже поверженном Неаполе. Нельсон пытался натянуть на себя лавровый венок победителя. По его приказанию отменили все статьи договора о капитуляции, которая гарантировала жизнь всем сдавшимся в плен. Три дня спустя военный суд приговорил командующего флотом республиканцев Франческо Карачиолло к пожизненному заключению. Нельсон отменил приговор.

— Адмиралу-бунтовщику место на рее, — Нельсон размашисто, наискосок перечеркнул приговор. — Приговор привести в исполнение сегодня. Он, кажется, раньше командовал «Минервой»? — спросил Нельсон у капитан-командора. — Вот и прекрасно, поставьте этот фрегат напротив «Фудроянта». Я хочу видеть последние минуты жизни этого негодяя, поднявшего руку на королевскую династию.

Капитан-командор знал, что Нельсон многое не договаривает. Вчера Эмма Гамильтон настоятельно уговаривала Горацио, чтобы не отнимал у нее возможности любоваться таким редким зрелищем, как казнь старого адмирала.

— Всем этим мятежникам необходим нравственный пример.

Полностью освободив руки грязной толпе монархистов, Нельсон развязал в Неаполе кровавую бойню. Королевские судилища соперничали с военными судами в неистовой жестокости приговоров. Пытки и казни не прекращались даже ночами.

В этом бушующем море насилия и безумства одни русские оставались верными своему слову и чести.

В квартале, где разместился русский отряд, негде было яблоку упасть. Все дворы были забиты мужчинами и женщинами, спасавшимися от разъяренных роялистов и английских штыков.

Только что во двор протиснулся в одном нижнем белье перепуганный итальянец с женой и ребенком. Видимо, они пытались скрыться от погони. Часовой, матрос Болотов, благодушно отвел ружье в сторону.

Так и есть, в конце переулка замелькали факелы, послышался топот и крики приближающейся толпы. Болотов засвистел в дудку, решительно выставил ружье. Из домика выбегали матросы и солдаты с примк-нутыми штыками.

Три дня тому назад мичман Никифоров с группой матросов вырвали из подземелья композитора Чимаро-зе, сочинителя гимна республики. Его уже были готовы растерзать маньяки кардинала. Спасло композитора знание русского языка. В свое время он провел три года в Петербурге и сохранил светлые воспоминания о русских людях. Прибежавшая к Никифорову жена Чимарозе в слезах на коленях умоляла, коверкая русские слова, спасти ее мужа от расправы.

Дважды у ворот собиралась толпа клерикалов и требовала выдать им Чимарозе. Сегодня во главе толпы стоял подвыпивший лейтенант с эскадры Нельсона. Несмотря на увещевания, толпа не расходилась. Никифоров укоризненно показал лейтенанту на эполеты, но тот и не подумал убрать шпагу.

— Видимо, господин лейтенант имеет превратное понятие о чести и честности.

Никифоров по-английски еще раз обратился к нему, но стоящая за его спиной толпа продолжала неистовствовать.

Через минуту солдаты и матросы направили штуцера в сторону толпы.

—    Господин лейтенант, — Никифоров подошел к англичанину, — передайте сим безумцам, ежели не отойдут, палить будем из ружей.

—    Пли! — громыхнули выстрелы, матросы дали залп в воздух.

Чертыхаясь, сбивая друг друга с ног, погромщики бросились наутек. Белый китель англичанина последним скрылся за крайним домом.

В Неаполе русские матросы спасали невинных людей, а на севере гренадеры Суворова гнали французов.

Армия Суворова в Северной Италии одерживала одну победу за другой. Вся Ломбардия была освобождена. В те же дни, когда был занят Неаполь, на севере войска Суворова овладели крепостью Александрия, нанесли решительное поражение французской армии Макдо-нальда на реке Треббия. Где-то недалеко, в одном-двух переходах за горизонтом, лежала Генуя, плескалось лазурное море.

Со времен Кинбурна, Очакова, Измаила Александр Васильевич крепил боевую дружбу с моряками, понимал и знал непреложную истину: там, где водная акватория, морские просторы у стен крепостей, — без флота пропадешь.

Еще весной, будучи в Вене, писал он Ушакову:

«…Ваше превосходительство, изволите ясно усмотреть необходимость крейсирования отряда флота команды вашей на высоте Анконы; как сие для общего блага, то о сем ваше превосходительство извещаю, отдаю вашему суждению по собранию правил, вам данных, и пребуду с совершенным почтением.

Милостивый государь вашего превосходительства покорнейший слуга гр. А. Суворов-Рымникский».

И Ушаков тогда откликнулся, немедля направил к побережью Апулии отряд капитана 2-го ранга Сорокина, а в Северную Адриатику отряд контр-адмирала Пустошкина.

Слава победителей Корфу опережала их, и противник зачастую уходил от встречи с ними, отступал без боя. Так было, когда отряд Сорокина появился перед крепостью Бриндизи.

«…Пятьсот человек французов, которые как скоро увидели приближающуюся нашу эскадру, бросили все; не успели взять с собой ничего, даже серебро и деньги, собранные в контрибуцию, оставили и в великом страхе бежали без памяти вовнутрь матерой земли к стороне Неаполя…» — доносил Сорокин флагману.

В эти же дни к Суворову прибыл курьер от контр-адмирала Пустошкина капитан Литих.

— А что, здоров ли мой друг Федор Федорович? — встретил генерал-фельдмаршал курьера.

Литих несколько смутился от такого вопроса. Он не видел адмирала больше двух месяцев.

— Господин адмирал фон Ушаков?

Суворов страшно округлил глаза, брови его гневно поднялись.

— Убирайся ты вон с твоим «фон»! — вскричал Александр Васильевич. — Этот титул ты можешь придавать землякам своим, потому что они нихтебештимт-загеры, немогузнайки. — Взволнованный Суворов бегал по палатке из угла в угол. — Человек, которого я уважаю, который победами своими сделался грозой для турков, потряс Константинополь и Дарданеллы, — он остановился напротив смертельно побледневшего Литиха, — который, наконец, начал великое дело освобождения Италии, отняв у французов крепость Корфу, еще никогда не уступавший открытой силе, — уже остывая, глубоко дыша, он поднял кверху палец и помахал им перед капитаном, — этого человека называй всегда просто Федор Федорович! — Суворов вздохнул облегченно и закончил шутливо: — Ну, братец, понял? Давай пакет.

Суворовские войска выходили к Генуэзскому заливу, Мальта упорно сопротивлялась. Король обеих Сицилии домогался у Павла всяческой помощи в установлении порядка и взятии Рима.

В конце июля миновала опасность нападения франко-испанского флота. Соединенная эскадра, приведя себя в порядок и пополнив запасы, покинула Ионические острова.

Двое суток дрейфовали корабли при полном штиле в южном проливе между Корфу и Видо. Наконец ветер «пошел», и корабли легли на курс к Мессине. В начале августа с салинга флагмана увидели клубившуюся шапку Этны. Корабли, лавируя при противных ветрах, бросили якоря на рейде Мессины. Наконец-то прибыл курьер от генерал-фельдмаршала Суворова.

Командующий сообщал о недавних победах и просил:

«Милостивый государь мой, Федор Федорович! 06-ратя теперь виды свои на Геную, выступил я теперь в поход. Мне надлежит осилить некоторыми крепостями; трудности, препоны отнимут у меня довольно времени, как и изготовление к горному походу…»

Ушаков взял письмо, продолжая читать, подошел к висевшей на переборке карте:

«Главные силы неприятельские около Генуи, субси-стенцию они получили водою из Романии… генуэзцы кормятся сами из чужих мест, то есть особливо, и в большом виде припасы свои получали они из Африки и Архипелага. Союзные флоты нынче господа моря и легко в том препятствия утвердить могут…»

Просьба Суворова была предельно ясна.

На следующий день Ушаков наставлял перед походом вице-адмирала Пустошкина. В подчинение ему выделялась эскадра из семи кораблей.

— Генерал-фельдмаршал просил о крейсерстве у генуэзских берегов. Смотри сам, Павел Васильевич, по обстоятельствам и в тех местах, где сочтешь нужным, действуй по своему усмотрению.

Флагман не любил слишком опекать своих командиров.

— Ваше высокопревосходительство, — обратился Пустошкин к Ушакову, тот кашлянул. Два месяца, как он получил известие о присвоении ему звания адмирала, а все еще не привык к подобному обращению. Пустошкин продолжал: — Полагаю, сноситься с вами буду через Сорокина.

Федор Федорович сообщил Пустошкину, что Сорокин следует в Неаполь, а затем с эскадрой направится в Палермо. Неаполитанский король усиленно желал иметь подле себя русских моряков. Видимо, одного Нельсона ему маловато. Перед расставанием Ушаков поделился мыслями, что в Петербурге про Корфу помалкивают, и о том, что целое Неаполитанское королевство освобождено нашими моряками. Анкона блокируется, Венецианский залив весь очищен.

—   До Бога высоко… — Пустошкин кивнул на восток, — туда далеко…

—   Коли бы так, еще полбеды. — Ушаков махнул рукой. — Свои же союзнички в тоску вгоняют. С Кадыр-беем одна морока, австрийцы норовят водить за нос, англичане обманом обойти… Ну, да Господь с ними, он им и судья. Нам службу, Павел Васильевич, править надобно, Отечеству с пользой, авось внуки нас в небрежении не оставят, — закончил Федор Федорович.

Пустошкин встал.

— Уведомляй меня, Павел Васильевич, рапортами обо всех случаях. Прощай, с Богом.

Они обнялись.

Всякий раз расставаясь со старым товарищем, хоть и ненадолго, Федор Федорович не мог наверняка предполагать, увидится ли он с ним или нет. На суше, перед боем, друзья расстаются в надежде, что пуля их пощадит. В боевых походах моряков подстерегает вдобавок не менее опасный противник — стихия морская: сколько кораблей и людей сгинуло безвестно в морской пучине. Не знаешь, не ведаешь, когда обрушатся на тебя сатанинские силы. Однако эскадра целый год в Средиземноморье, а потерь в кораблях не было…

Проводив Пустошкина, Федор Федорович обошел корабль.

Солнце вовсе успело скрыться за складками гор, а на востоке уже зажигались первые звезды.

Сумерки в этих широтах коротки даже летом, ночь подкралась незаметно и быстро вступила в свои права. На баке матросы коротали время перед отходом ко сну, перекуривали у фитилей, балагурили, пересмеивались, затягивали песни.

«Да, лихо служителям, — адмирал остановился у фальшборта. Вот и турецкие матросы из повиновения выходят. Кадыр-бей докладывал, не ровен час, взбунтуются. Домой рвутся, не дает им русский флагман ни покутить, ни ограбить, оттого и удрать думают. Ан русачки-славяне недоедают, недопивают, а на вантах да брасах в шторм не робеют. Не говоря уже про канониров — хоть на корабле, хоть на берегу… а штыковой бой… Всю Италию прошли, поди, на Рим скоро…» — Ушаков вздохнул, продолжая размышлять: «Полгода миновало, как овладели Корфу, живота не жалеют на благо Отечеству, а Санкт-Петербург особо не жалует. Вон турецкий султан и то прислал перо с бриллиантом… А свой император помалкивает. — Федор Федорович спустился в каюту. — Сколько писем отослал в Константинополь посланнику Томаре; и корабли худы, и провианта нет, и денег нет. Тайный советник ответы шлет, а о том ни слова».

Вестовой зажег свечи, принес чай. Адмирал пододвинул бумагу.

Напомнить надо посланнику:

«Крайне беспокоит меня, столько много писем я к вам переслал, пишу беспрестанно, но по вашим письмам кажется, что вы их совсем не получали… За всем моим старанием и столь многими неусыпными трудами и речением из Санкт-Петербурга не замечаю соответствия, вижу, что, конечно, я кем-нибудь или какими облыжностями расстроен». — «Пусть Томара пробуждается, уяснит действо наше».

«Я душою и всем моим состоянием предан службе, не только о собственном каком-либо интересе, но себе ничего не думаю… Зависть, может быть, какая против меня действует. За Корфу я и слова благоприятного никакого не получил, не только того, как вы предзнаменовали, рекомендованные мною так же не получили; что всему причиною — не знаю. После сего целое Неаполитанское королевство нами освобождено…» — «Авось отпишет ко двору, пришлют кого-нибудь, хотя тому надежды мало, однако отписать надобно, сколь мочно терпеть».

«За всем тем не замечаю из Петербурга приятного виду и благоволения, чтобы одно военных людей оживлять может и приводить в то, что всякий рвением употребил свои силы и возможность, напротив того, замечаю в подчиненных моих уныние. Столь славные дела, каково есть взятие Корфу (что на будущее время эпохою служить может), принято, как кажется, с неприятностью, а за что, не знаю. Мальта ровесница Корфу, она другой год уже в блокаде, и когда возьмется, еще неизвестно, но Корфу нами взята и, словом сказать, безо всего, при всех преимуществах…»

«…За всем тем надеюсь я на благость и милосердие всемилостивейшего нашего монарха…»

Ушаков перечитал, вызвал флаг-офицера:

— Павел Богданович, у Кадыр-бея шебека завтра поутру идет в Константинополь, — протянул ему письмо, — отправьте к Томаре.

Запечатав письмо, вновь задумался.

Но невольно думал о том, что дела на островах могли обернуться иначе, если бы туда вмешался Нельсон. Уж он-то устроил бы расправу с жителями, набравшимися «вольного французского духа», установил торжество патрициев над народом и «порядок», поддержанный пушками англичан…

Палило солнце, корабли замерли, готовые к переходу в Палермо.

Федор Федорович ожидал лишь известия о возвращении туда Нельсона и короля…

Палермо встретило соединенную эскадру разноголосым шумом, пестрой толпой, усеявшей набережную. На рейде стояла английская эскадра Нельсона и русская эскадра вице-адмирала Петра Карцова, которая по указу Павла I недавно прибыла из Северного моря для усиления эскадры Ушакова.

Русские и турецкие корабли по сигналу флагмана становились на якоря. Прибывших семью залпами салюта приветствовали стоявшие в гавани корабли.

Первым на борт «Святого Павла» прибыл флаг-офицер Нельсона.

— Контр-адмирал Нельсон передает искренние поздравления вашему превосходительству с благополучным прибытием.

Ушаков слегка наклонил голову, а флаг-офицер продолжал:

— Их превосходительство, контр-адмирал Нельсон с нетерпением ждет возможности завтра поутру засвидетельствовать свое уважение вашему превосходительству.

Федор Федорович отвечал в том же тоне.

Вслед за английским офицером на борт флагмана поднялись граф Мусин-Пушкин, его помощник Ита-линский, вице-адмирал Карцов.

Допоздна сидели в адмиральском салоне гости. Обсуждали события минувших месяцев, говорили о предприятиях будущих.

Мусин-Пушкин поведал Федору Федоровичу о том, что происходит при дворе короля Фердинанда, о происках англичан. Явственно проступала линия Гамильтона-Нельсона, не допускать усиления России в Средиземноморье, а для этого все средства хороши. Русские ни в коем случае не должны появиться на Мальте. Если уж русским хочется сражаться с французами, то королю известно, что Павел I всегда готов ему помочь как брат. А посему русским крайне желательно высадиться в Неаполе и изгнать отовсюду французов, в том числе и из Рима. Только не из Генуи, вот уж где русским появляться не следует, там разберутся сами англичане и австрийцы. Все эти замыслы исходили в большей степени не от Гамильтона, а от Нельсона. Посланник Гамильтон на деле являлся тенью Нельсона. Адмирал не только частенько высказывался и подавал советы дипломату, но и удовлетворял свои интересы, вплоть до исполнения супружеских обязанностей посланника.

Еще до прихода в Палермо, из постоянной переписки с Нельсоном Ушаков имел твердое суждение о нем как о человеке, а не только как о моряке. Адмиралу уже было известно о позорных действиях англичан в Неаполе, с благословения своего флагмана. И эти события лишь подтверждали прежнее суждение Ушакова о своем «союзнике». Не в пользу Нельсона.

Поэтому, когда на следующий день английский флагман прибыл с визитом, Федор Федорович приблизительно предполагал, как и о чем он будет вести с ним разговор, кроме чисто деловых взаимоотношений.

У трапа «Святого Павла» Нельсона и первого министра короля Джона Актона встречали командир корабля и флаг-офицер русского адмирала.

Худощавый, невысокого роста англичанин, с черной повязкой, прикрывающей правый глаз, и пустым рукавом, пришпиленным у пояса, с любопытством оглядывался по сторонам.

В первые мгновения, когда лейтенант Головачев распахнул перед Нельсоном дверь адмиральского салона и тот, обменявшись с Ушаковым обычными любезностями, быстро прошел в угол и стал боком к присутствующим, Федор Федорович проникся к нему состраданием. На правах хозяина Ушаков начал разговор в непринужденной форме и благожелательно предложил помощь англичанам для скорейшего взятия Мальты. Скоро минет год, как французы и не подумывают о сдаче крепости. Однако Нельсон, язвительно улыбаясь, под разными предлогами отвергал содействие русской эскадры в штурме крепостей Мальты. Резким гортанным голосом Нельсон рубил каждую фразу, подкрепляя сказанное не менее энергичными движениями руки, и первоначальное сочувствие к нему таяло в душе Ушакова.

В беседу, косвенно поддерживая Нельсона, втянулся первый королевский министр. От имени Фердинанда он просил Ушакова оказать помощь в наведении спокойствия в Неаполе, где слишком разгорелись страсти.

Ушаков покойно выслушивал собеседников. Он не хотел сегодня будоражить вопрос о Мальте, наперед зная, чем это закончится. Его тревожило то, о чем только что сказал королевский министр.

— Сии страсти не следовало возжигать безрассудно, — Федор Федорович перевел взгляд на Нельсона, — насилие порождает необузданность толпы.

Так или иначе тема диалога задела самолюбие Нельсона, и он не мог отмолчаться.

—   Мятежники, поднявшие руку на своего короля, должны понести тяжкую кару. Думаю, ваше превосходительство того же мнения о врагах императора российского.

—   Должно прежде установить вину преступника, а после осудить по закону.

С лица Нельсона давно исчезла любезная улыбка.

Влажно идущий из столетий Туман Британии — обман: Есть сухость глаз и сухость речи, И сухость суть англичан Великолепье фарисейства И лицемерье бритых лиц…

—   Мятежники были судимы24 , — бесстрастно парировал Нельсон.

—   Мои офицеры донесли мне обратное, — спокойно возразил Ушаков. — Без суда было пролито немало крови невинных. Кроме того, — неторопливо продолжал Ушаков, — были порваны капитуляции и учинено кровопролитие над пленными офицерами и низшими

чинами.

—   Капитуляции оказались недействительными, — пытался оправдаться англичанин.

— Под ними стояли подписи моего офицера, кардинала Руффо и вашего офицера.

— Капитуляции могло подписать, — Нельсон на мгновение запнулся, стремясь отвести этот острый укол, — только лицо, уполномоченное его величеством королем Англии. — Английский флагман стремился выйти сухим из воды.

Вне непреложностей законов, Вне непреклонности весов Неписаный и невесомый Есть кодекс чести моряков25 .

Русский флагман оставался верен своим убеждениям:

— Каково тогда изъяснить бесчинства над беззащитными пленными и моряков британских?

Нельсон скривил губы в ухмылке:

— Французы посягнули на своего монарха и святое право собственности. Флот его величества короля Англии живет по своим законам.

Ушаков нахмурился:

— Устав Морского флота российского гласит: «Ни кто да не дерзнет убить пленных, которым уже пощада обещана».

Нельсон выпятил губы. Неприятный разговор слишком затянулся.

— Бумага все терпит, ваше превосходительство, жизнь намного сложнее.

Аргументы русского флагмана лишь подчеркивали его превосходство в затянувшейся полемике:

— На островах Ионических пленено российским флотом пять тыщ французов. Все они, за исключением плененных эскадрою турецкой, отправлены в свои места.

Чтобы хоть как-нибудь поддержать английского адмирала, министр Актон примирительно заметил:

— Мне кажется, порядки английского флота приняты во многих европейских странах…

Встреча на этом закончилась, и гости вскоре откланялись.

Ушаков встречался с Нельсоном еще не раз, но такого накала страстей беседы уже не достигали. Они виделись во время деловых визитов к министрам короля и на официальных приемах. Окончательно согласились, что русско-турецкая эскадра уйдет в Неаполь, восстановит там порядок и десант моряков двинется в Рим, чтобы помочь королевским войскам освободить город от французов. Во избежание осложнений Ушаков заручился у Фердинанда доверенностью на право занятия Рима и его морского порта — Чивита-Веккии.

24 августа Федор Федорович встречался с Нельсоном последний раз, на балу во дворце принца Самбуку, где присутствовала вся королевская фамилия.

Мусин-Пушкин и Италинский не отходили от Ушакова и Карцова. Под сводами зала гремела музыка, гости танцевали парами, но внимание избалованной бездельем и пиршествами придворной знати привлекали русские моряки, и особенно русский флагман. Безупречная осанка, величавость и вместе с тем простота и непосредственность выгодно отличали Ушакова, как и Петра Карцова, от окружающих. Уильям Гамильтон познакомил их со своей супругой.

За креслом Эммы расположился Нельсон, с лица которого не сходила улыбка. Без тени смущения он то и дело наклонялся к ней и переговаривался со своей примадонной. Помахивая веером, Эмма, в свою очередь, перешептывалась с сидевшей рядом Каролиной. Наверняка занимались они и пересудами о русском «медведе», как не раз с иронией называл русского адмирала Горацио.

Но и русские гости не оставались безучастными зрителями и нет-нет да обменивались репликами.

— А ведаешь, Петр Кондратьич, какая персона вдруг мне пришла на память? — посматривая в сторону Гамильтон, проговорил Ушаков.

Карцов вместо ответа недоуменно улыбнулся, шевельнув плечами.

—    Годков два десятка тому назад в Петербурге выставлялась напоказ краля аглицкая, дюкеса, припоминаешь?

—    Как же, — оживился Карцов, — в Кронштадте только и разговоры ходили про похождения сей ветреницы.

—    Так вот и нынче, гляжу я на сию леди Гамильтон, точь-в-точь та вертихвостка. Даром, что тож англичанка…

Когда гости начали разъезжаться, Ушаков и Нельсон распрощались довольно вежливо, но с прохладцей. Нельсон желал успеха русским морякам в походе на Рим. Федор Федорович любезно благодарил. Он и не предполагал, какие каверзы строят ему англичане. В Неаполь спустя неделю русская эскадра отплыла без турецких партнеров.

Накануне выхода эскадр, 31 августа, на берегу, в Палермо, завязалось кровавое побоище между турецкими матросами, которые грабили местных жителей, и горожанами. Десятки людей погибли в поножовщине. Турецкие матросы взбунтовались, их поддержали офицеры. Поход ни тем ни другим не приносил привычного дохода, и экипажи, несмотря на уговоры Ушакова, наотрез отказались участвовать в войне. 1 сентября турецкая эскадра ушла в Константинополь.

На рейде Неаполя командир отряда английских кораблей коммодор Троубридж плотно прикрыл дверь и приказал никого не впускать.

Только что он получил долгожданную почту из Палермо от Нельсона. Секретный пакет доставил лейтенант, который передал на словах, что не сегодня-завтра в Неаполе должна объявиться русская эскадра, а турецкие корабли ушли домой.

Англичанин вскрыл пакет. В нем оказалось два письма Нельсона. По мере чтения самодовольная улыбка расплывалась на лице коммодора. Прочитав письма, он сказал лейтенанту, что приказ адмирала понят отлично и принят к исполнению.

Троубридж вызвал командира корабля и приказал послать на берег двух офицеров, немедленно собрать всю команду. На остальные корабли так же вернуть всех матросов с берега. Необходимо на всякий случай проверить кабаки и притоны. Завтра здесь могут оказаться русские, они не должны встретить на берегу ни одного английского матроса и солдата. Самое главное — изготовить корабли к походу. Как только прибудут русские, сразу же в тот же день уйти в Чивита-Век-кию. План Нельсона был прост, но коварен.

Рим обороняли 2500 отборных французских солдат и офицеров во главе с генералом Гарнье. Они надежно обороняли город, неаполитанцы и австрийцы бежали, разбитые в пух и прах. Но Гарнье знал, что Суворов наголову разгромил на севере генерала Макдональда, а совсем недавно — храброго Жубера. А Бриндизи, Манфредония, Неаполь взяты штурмом десантом адмирала Ушакова, Анкона и Генуя блокированы русскими кораблями. Последними обстоятельствами и воспользовался Нельсон.

Через Троубриджа при содействии кардинала Руф-фо вступил в тайные переговоры с Гарнье. Вот-вот русские, мол, захватив Неаполь, двинутся на Рим, и тогда французам несдобровать.

Англичане предлагали почетные условия — французы сдают Рим англичанам и со знаменами, оружием и всем имуществом беспрепятственно пропускаются через Чивита-Веккию на транспорты и отправляются домой.

Нельсон жаждал быть первым хотя бы в Риме, не важно какой ценой. За счет русских, конечно. И главное, боевой отряд французов укреплял гарнизон Генуи, куда слишком быстро приближался фельдмаршал Суворов.

7 сентября русская эскадра вошла в Неаполитанский залив. Первым прибыл с визитом к русскому флагману коммодор Троубридж. После привычных приветствий и любезностей, объяснив обстановку в Неаполе, коммодор попытался откланяться.

—    Каков план действий господина коммодора против французов? — Ушакову не внушали доверия и слишком скоропалительный визит, и явно нервозное поведение англичан.

—    Я имею цель идти на север, — коммодор несколько медлил, он был не совсем готов к ответу, — в акваторию Чивита-Веккия, там крейсируют два моих фрегата.

—    Как долго и где будете продолжать плавание? — спросил Ушаков.

—    В Палермо, сэр.

Ушаков в упор смотрел в бегающие глаза коммодора, сказал:

— Чивита-Веккия не должна упустить неприятеля. Союзные обязательства надобно выполнять.

— Да, сэр, мы будем принимать все меры, по возможности…

Ушаков кивком дал понять, что визит окончен: «Из этого союзника ничего не вытянешь».

Спускаясь в шлюпку, Троубридж облегченно вздохнул.

С наступлением темноты английские корабли выскользнули в море и взяли курс на Чивита-Веккию.

После коммодора прибыл с докладом капитан 2-го ранга Белли.

Ознакомившись с рапортом, Ушаков смотрел в упор:

— В капитуляциях, кои мы подписывали, усматриваю упущения немалые и по странности, — Федор Федорович не спускал глаз с Белли, — все они написаны на пользу англичан.

Краска медленно залила лицо англичанина на русской службе.

— Но не на славу и честь российскую и государя императора, — закончил Ушаков.

Он отпустил Белли. «Сколько можно россиянам сих прихвостней терпеть? А вот, поди же, орден генеральский получил от государя, не чета мне, а я не был в ходатайстве за него».

Вошел адъютант, лейтенант Балабин. Ушаков пригласил его к столу, вестовой только что принес чай.

— Повеление государя ныне имеем и доверенность корон Обеих Сицилии послать войска в Рим в Чивита-Веккию и прочие места Римской области освобождения для оных от французов, — Федор Федорович отпил чай, с кормы тянуло ночной прохладой. — Даю вам, Петр Иванович, доверенность полную о заключении капитуляции. Надлежит не позже послезавтра выехать к Риму, дабы войска наши упредить.

Балабин понимающе кивнул головой. Прощаясь, адмирал назидал:

— Полковник Скипор с войсками и с неаполитанцами выйдут не ранее трех дней спустя, а вы поспешайте…

Федор Федорович еще в Палермо усмотрел в поведении англичан притворство. Разговор с Троубриджем утвердил его в том, что союзники замышляют за его спиной неладное.

На следующий день рано утром на берег свозили десант, пушки, амуницию. Для марша на Рим Ушаков выделил 820 офицеров, матросов и солдат под командованием полковника Скипора.

После обеда в сопровождении русского поверенного при короле статского советника Италийского и офицеров Ушаков съехал на берег и осмотрел Неаполь. По улицам он шел открыто, без вооруженного эскорта. Обыватели, узнав, что это «самый главный русский», останавливались и с почтением кланялись. Все осмотрел Ушаков, заглянул и в места, где томились пленные, на душе стало скверно.

Состоялась его встреча и с кардиналом Руффо. Последний на все лады расхваливал русских моряков.

— Признание вашего преосвященства снискали войска наши, сие похвально, — Ушаков с любопытством всматривался в откормленное лоснящееся лицо кардинала, — но, — адмирал сделал небольшую паузу, — усматриваю нынче в градских кварталах беспокойств немало. — Метакса переводил довольно медленно, итальянский он знал хуже турецкого и английского. — Разумею, что казнь виновных начала приводить многих в содрогательство и в сожаление, которое час от часу умножается.

Кардинал прикрыл глазки, ответил:

—   Всевышний Господь карает клятвоотступников…

—   Милосердие и прощение впадших в погрешность богоугодное благодеяние. — Ушаков не мигая смотрел на Руффо. Невольно всплыл в памяти дядя его, настоятель Санаксарского монастыря преподобный иеромонах Федор, сосланный Екатериной II на десять лет по делу Емельки Пугачева…

«То-то терпели муки за оных бунтовщиков, а ты их в крови топишь. Видимо, слуги Божьи по-разному паству свою ограждают».

Ушаков продолжал:

— Ваше превосходительство, полагаюсь на ходатайство ваше перед его величеством, яко перед отцом, свое отечество и своих подданных любящем; таковое благодеяние восстановит усердие, ревность и повиновение законам и наилучшему исполнению повелениев

способствовать будет…

Пока Метакса переводил, Руффо, подняв наконец веки, прищурившись, вглядывался с любопытством в русского адмирала. С одной стороны, внутри у него нарастала волна гнева. Просили за смертельных врагов Церкви, заслуживающих веревки и костра. Но в то же время этот россиянин достаточно мудр и знает цену своим словам. Поход на Рим еще не начался, а без русских там делать нечего…

— Я передам ваши просьбы его величеству. Церковь всегда милосердна к своей пастве. — Кардинал встал, давая понять, что аудиенция окончена.

Вмешательство русского флагмана возымело свое действие, было спасено много неаполитанских якобинцев.

Два дня спустя Ушаков отправил отряд моряков для взятия Рима. Полковника Скипора перед маршем он поучал:

— Возьмете Рим, блюдите там порядок, старайтесь распространять по всему городу прокламации. — Адмирал взял со стола лист и передал Скипору: — Оповестите в разных местах города, раздайте жителям… Всех их щадить, особенно кто повинится… Когда вступите с войсками в Рим, старайтесь сохранить дома, что бы все имущество жителей не было расхищено; имейте всевозможное старание никого к похищениям не допускать; в город должны войти только регулярные войска. И особо. — Ушаков посмотрел на полковника. — Мирные люди не должны страдать при ведении военных действий, пленные не должны подвергаться насилию.

Выйдя на палубу, Скипор с интересом прочел послание адмирала к населению Рима:

«Российские войска… посылаю в Римскую область для освобождения Рима и всей области Римской от зловредных и безбожных французов, для восстановления мира, спокойствия, тишины и порядка и для утверждения благоденствия всего римского народа, к восчувство-ванию оного приглашаю храбрых римлян и весь римский народ области соединиться единодушно с войсками, мне вверенными… Уверяю при том, что обыватели и все их имения войсками, мне вверенными, будут сохранены, и я все наивозможные способы и старания употреблю всему оному народу доставить тишину и спокойствие при таковых объясненных мною благонамеря-ниях. Имею несомненную надежду, что римляне и весь римский народ, приняв в рассмотрение сущую свою пользу, требование мое выполнят непременно».

Строки прокламации возвещали, что в Рим направлялись не поработители и насильники…

17 сентября 1799 года отряд русских моряков выступил в поход на Рим. Не прошло и двух недель, как Ушаков узнал о том, чего он опасался больше всего.

Оказалось, что коммодор Троубридж и начальник королевских войск под Римом тайно подписали капитуляцию с французами и позволили им в полном составе с оружием и награбленными ценностями выйти из Рима, погрузиться в Чивита-Веккии на корабли и уйти спокойно на Корсику. Вся эта махинация затеялась ради одного — первыми поднять над Римом английский флаг.

Федор Федорович был в гневе. Двуличие Нельсона, обман Троубриджа, лицемерие Руффо. Было от чего негодовать. Он прекрасно понимал, что англичанин негласно получил согласие кардинала.

Ушаков отправил к Руффо советника Италийского, послал приказ Скипору и Балабину прекратить поход на Рим и вернуться в Неаполь.

Руффо внимательно прочитал послание русского адмирала:

«Самовольно и самолично генерал Буркгард подписал капитуляцию. По всем общественным законам никто не имеет права брать на себя освобождение общих неприятелей из мест блокированных, не производя противу их никаких военных действий и не взяв их пленными… тем паче со всяким оружием и со всеми награбленными ими вещами и богатствами».

— Господин Италийский, — кардинал Руффо пришел в сильное волнение, — произошла страшная ошибка. Умоляю вас, уговорите его высокопревосходительство неоставлять нас в беде. Уверяю вас, французы подписали капитуляцию, испугавшись только ваших войск. Если ваш отряд не вступит в Рим, то невозможно будет спасти от грабежа город и установить в нем порядок. — Руффо остановился перед Италийским. — Без российских войск армия его величества отступит. — Руффо лихорадочно схватил перо, начал тут же писать Ушакову и просил Италинского как можно быстрее доставить его послание командующему русской эскадрой.

Когда статский советник вошел в салон флагмана, Ушаков беседовал с вице-адмиралом Карцевым. Кардинал Руффо молил о помощи. Италийский спешно, запинаясь, переводил письмо:

— «…Ежели русские войска не будут продолжать марш свой к Риму… увидите, что занятия Рима не будет, ибо известно, что начальники многочисленной республиканской толпы думают занять город и крепость… По таковым обстоятельствам нужно будет иметь повеление вашего превосходительства, чтобы войска эскадры вашей продолжали марш свой, и потому, что иначе невозможно будет спасти Рим от грабежа и установить в оном добрый порядок».

Федор Федорович усмехнулся: о порядке заговорил.

«Без российских войск королевские будут подвержены великой опасности, и может быть, что они отступят назад…» — Италийский, не дочитав до конца, опустил письмо.

— Он просит ваше превосходительство, слезно просит помочь.

Ушаков медленно прохаживался по салону.

Жители и невинные жертвы волновали его сейчас больше всего. Он помнил Ионические острова, террор в Неаполе.

— Как мнишь, Петр Кондратьич?

Карцев поднялся:

— Порядка ради и смуты черни дабы избежать, — Карцов озорно прищурился, — в первый Рим русакам ступать по чести и совести будет незазорно…

Италийский поддержал его.

— Быть посему. — Ушаков вызвал флаг-офицера Головачева. — Курьера снарядить — немедля ордер заготовить полковнику Скипору и лейтенанту Балабину — идти и брать Рим.

30 сентября 1799 года многолюдные улицы Рима впервые встретили и приветствовали русские войска. До стен Вечного города давно докатилась молва от Анконы и Бриндизи, Манфредонии и Неаполя — русские матросы благонравны и добропорядочны. Не только разбой не учинят, но и, наоборот, — щадят пленных, защищают невинных.

Впервые за многие годы римляне столь бурно выражали свой восторг иностранным войскам, глядя на стройную колонну русских моряков.

«Виват, московито!» — неслось из открытых окон и с балконов. В голове отряда шли полковник Скипор и лейтенант Балабин. За их спинами в крепких руках шелестел, гордо рея на ветру, Андреевский стяг. По улицам и площадям древней столицы Италии гремела удалая русская песня, волной перекатывалась вдоль рядов ушаковских чудо-богатырей.

Неделю спустя, радуясь, Ушаков вчитывался в письмо своего адъютанта.

«Вчерашнего числа с малым нашим корпусом вошли мы в город Рим. Восторг, с каким нас встречали жители, делает величайшую честь и славу россиянам. От самых ворот св. Иоанна до солдатских квартир обе стороны улицы были усеяны обывателями обоего пола и даже с трудом могли проходить наши войска. «Виват, Павло примо! Виват, московито!» Было провозглашено повсюду с рукоплесканиями.

«Вот, — говорили жители, — вот те, кои бьют французов и коих они боятся! Вот наши избавители! Недаром французы спешили отсюда удалиться!» Вообразите себе, ваше высокопревосходительство, какое мнение имеет о нас большая и самая важная часть римлян и сколько много радости произвела в них столь малая наша команда! Я приметил, что на всех лицах было написано искреннее удовольствие», — восторженно сообщал Балабин своему адмиралу.

То было для Ушакова в уходящем году последнее радостное сообщение. Немало тягот и лишений выпало на долю моряков. Многих отважных бойцов недосчитались они в своих рядах, навечно остались те в чужой стороне.

Всего этого будто не знал и не замечал император. Зато вдруг главным освободителем Неаполитанского королевства оказался кардинал Руффо — Павел I пожаловал ему орден Александра Невского и звезду Андрея Первозванного, высшую награду России.

Быстро узнал об этом Нельсон и не преминул воспользоваться случаем. Лорды Адмиралтейства нечасто жаловали своих вояк, тем паче попусту, но тут был другой случай — а вдруг пройдет? Английский адмирал послал Павлу I, гроссмейстеру Мальтийского ордена доклад об осаде Мальты и просил о награждении капитана Болла за заслуги при овладении островом. Хотя, собственно, заслуги-то еще и не было. Главная крепость Ла-Валетта оставалась неприступной и сдалась сама через год, когда гарнизону нечего было есть. Не Болл был причиной… Нельсон просил русского императора — за особые заслуги в освобождении Неаполитанского королевства пожаловать русскими орденами английского посланника и его супругу, прекрасную леди Гамильтон…

Может быть, и это состоялось бы… Но увы… Ветры большой политики резко меняли свои румбы. Слишком явным стало вероломство австрийского императора и коварство короля Англии. К тому же Франция императора Наполеона потушила вконец тлеющие угли революции, она была уже не столь опасна…

Суворова предали австрийцы в Альпах. Ушакова бесстыдно обманывали на Апеннинах и англичане, и австрийцы. Ценой жизни русских матросов добывали себе славу союзники. Последний раз это было под Анконой, которая вот-вот должна была пасть после многомесячной блокады кораблями и осады с суши матросами эскадры Ушакова. Но австрийский генерал Фрелих действовал коварно и нагло. Появившись у стен Анконы, он тайно подписал капитуляцию с французами, приказал сорвать русские флаги со стен крепости и присвоил себе лавры победителя.

Мало было утешения Ушакову, когда по его решительному протесту Фрелиха отстранили от должности, а потом судили.

Для поддержания порядка Ушаков оставил в Неаполе отряд кораблей капитана 2-го ранга Сорокина, а сам с остальными кораблями пошел на Корфу, корабли требовали серьезного ремонта. В Мессинском проливе неожиданно пришло плохое известие, что эскадрам предстоит возвращаться к своим портам на Черном море. Эскадры надо было еще собрать вместе — Пустошкин блокировал Геную, Войнович крейсировал в Адриатике.

Эскадра Ушакова стояла на рейде в Мессине. Судя со стороны, корабли не спешили сниматься с якоря и уходить отсюда. Но слухи об уходе на Корфу, а потом в Севастополь кочевали с корабля на корабль. Становилось обидным до боли, что тяжкие хлопоты многих русских моряков, равно как и их подвиги вдали от родины, довольно безучастно воспринимались всесильным властелином в Петербурге. Там затевались новые конгломераты европейских дел и соответственно менялись партнеры.

* * *

Два месяца назад, когда Нельсон и король Фердинанд упрашивали Ушакова помочь очистить от французов Неаполитанское королевство, странные события происходили на другом краю Средиземного моря, у берегов Египта. Английская эскадра Сиднея Смита блокировала Бонапарта в Александрии. Противники вдруг встретились за чашкой чая. Наполеон очаровал Смита своей любезностью, и тот согласился выпустить из железного кольца блокады три транспорта. На одном из них Наполеон покидал Египет. Он спешил во Францию. Армия там терпела одно поражение за другим, страна стояла на грани разрухи, и только необычайные меры могли изменить события. Они не заставили себя ждать.

Франция и Париж встретили Наполеона как триумфатора.

Прежние победы в Италии и нынешние в Египте сделали его первым генералом республики. Здраво оценив обстановку, Бонапарт умело запугал Совет старейшин угрозой якобинства, и тот назначил его начальником гвардии. Используя военную силу, Наполеон 18 брюмера вырвал исполнительную власть у Директории.

Соратник Бонапарта, генерал Леклерк, окруженный гренадерами, громогласно объявил в зале Совета пятисот:

— Именем генерала Бонапарта законодательный корпус распущен. Гренадеры, вперед!

Барабанный бой заглушил голоса возмущенных представителей народа…

Недавно назначенный первоприсутствующий Коллегии иностранных дел граф Федор Растопчин докладывал о крупном повороте французских событий. Выслушав его, Павел I заметил:

— Пожалуй, нынче Бонапарт в самодержцы стремится. Сие для нас приемлемо. — Павел всегда радел за порядок во всех делах. — Думается, нам безразлично, кто будет царствовать во Франции, лишь бы правление там было монархическое. Быть может, нам вернуться к дружбе с Бонапартом? Благо уж и австрийцы не помогают, а только пакостят.

Растопчин воспользовался настроением царя и поспешил изложить свои мысли:

—    Ваше величество, совершенно правильно мыслите — настала пора отойти нам от союза с Австрией. Более того, английская корона хитростью и деньгами против Бонапарта вооружила все державы…

—    И нас, грешных, — вдруг захохотав, перебил Павел Растопчина.

Граф льстиво заулыбался царской шутке, но вскоре согнал улыбку с лица. Павел уже не смеялся. Похоже, он вдруг неожиданно вспомнил о чем-то.

— Не откладывая, заготовь рескрипт на Корфу Ушакову. Пускай возвращается. Не для чего таскать каштаны из пламени британцам…

Накануне прихода Сенявина в Мессину Ушаков получил императорский рескрипт: «Эскадрам забрать войска и следовать в Черноморские порты».

* * *

И вот настало время все, добытое трудами великими, жертвами немалыми, оставлять…

На Корфу шесть кораблей «в великой крайности находились и великого исправления требовали». Припасы, такелаж и материалы из черноморских портов еще не поступили, а брать было неоткуда, да и не на что. Команды жили на полуголодном пайке. «Провианта у нас здесь совсем ничего нет, кроме малого числа сухарей, — писал Ушаков советнику Италийскому, а злосчастная Порта Оттоманская совсем ничего не слала. Весьма худое содержание нам от оной, два года уже морят с голоду и все случаются обманы…»

Моряки приступили к ремонту. Начали килевать корабли. Вся подводная часть была изъедена древоточцами. Сколько просил Ушаков начать обшивку кораблей медью в Севастополе — все напрасно.

В начале мая прислал письмо Нельсон. Поняв, что русские скоро уйдут, спохватился: Ла-Валетта-то так и не взята.

«В настоящий момент я отправляюсь на Мальту, где буду иметь бесконечное удовольствие встретиться с вашим превосходительством, чтобы сообща положить конец знаменитой экспедиции Бонапарта и вырвать у него последние остатки его побед».

Ушаков, прочитав, отложил письмо. Было время, были возможности, была охота немалая помериться силами на Мальте. Но все это было в прошлом…

Через три недели вернулся из Генуэзского залива Пустошкин. Неделю спустя на рейде Корфу бросил якорь отряд Карцова. Собирались в дальнюю дорогу, домой.

Приехали как-то к Федору Федоровичу депутаты из континентального города Парги с прошением. Слезно молили о присоединении их к Ионической республике, просили позволения поднять на своей крепости российский флаг. Превеза и другие города просили защитить их от насилий турок…

Ушаков всякий раз пытался обнадежить жителей, разрешил поднять русский флаг и просил вице-канцлера Растопчина «…чтобы всякие притеснения единоверных наших отвратить своею защитою, ибо некоторые слабые из оных людей, не видя спасительных способов, чтобы освободиться от страшного гонения, даже приступают к перемене закона. Такое состояние их при бытности моей здесь со флотом весьма чувствительно, и долгом поставляю все сие доносить… и прочить если что возможно, не оставить вашим ходатайством о покровительстве. ..»

Дошли слухи до Федора Федоровича, что за хлеб с бедных людей непомерную цену берут. Немедля дал Сенату Ионических островов повеление: «Беспрестанно слышу я просьбы и жалобы народные и большей частью от бедных людей, не имеющих пропитания, что в рассуждении чрезвычайной дороговизны хлеба совсем содержать себя не могут и находятся в бедственном состоянии. Священным долгом поставляю, предлагая напомянуть Сенату Ионических островов войти в рассмотрение по всей важной части своей должности и приискать способы, чтобы мука и пшеница сюда доставляемы были в достаточном количестве, и тем цены привести в таковую умеренность, чтобы можно было покупать людям среднего состояния и бедным…»

Близились дни расставания с республикой Семи островов. Благодарные жители по-разному выражали свои чувства к русским морякам и их адмиралу. На Кефалонии выбили медаль, с одной стороны был изображен Федор Федорович, а по ободку шла надпись: «Знаменитый, почитаемый Федор Ушаков, главный русский флотоводец. 1800 год». С другой стороны русские корабли и тоже надпись: «Кефалония всех Ионических островов спасителю». Жители острова Итаки также преподнесли медаль, но изобразили адмирала в образе Одиссея, который, по преданию, родился на Итаке. С Занте прислали серебряный, позолоченный щит с изображением семи Ионических островов.

Накануне ухода эскадры на «Святой Павел» прибыла делегация депутатов Корфу, с поклоном преподнесли шпагу, украшенную алмазами и с надписью: «Корфу освободителю своему Ушакову». Растроганный Федор Федорович, принимая подарки, каждый раз просил о главном для него — чтобы после ухода эскадры граждане островов жили дружно, в спокойствии. Сенат Ионических островов выразил признательность за доброе правление островами: «…Господин адмирал и кавалер Ушаков, освободитель и отец Соединенных Ионических островов, признает, что благоденствие оных зависит от точного наблюдения временной Конституции… и доказательством тому служит добрый порядок, умеренность и спокойствие, утвержденные на всех островах к общему удовольствию жителей всерадостно восхищенных».

6 июля 1800 года крепостные стены Корфу были сплошь усеяны жителями острова. Флагман поднял сигнал — «С якорей сниматься. Следовать за мной».

Долго не расходились горожане и жители окрестных селений, пока в далеком мареве не растаяли паруса…

Спустя три месяца эскадра прошла Босфор. Вторую ночь не смыкали глаз все команды на кораблях. На салингах всматривались в ночную мглу сигнальные матросы. Ветер крепчал. Рассвет только что начался, как салинговый на «Святом Павле» закричал: «Вижу берег!» Открылся мыс Херсонесский с сигнальным огнем. Мгновение спустя «ура-а-а-а!» загремело на верхней палубе флагмана и, подхваченное ветром, понеслось на остальные корабли…

Ушаков стоял на шканцах в парадном мундире. На обветренном красно-медном лице густые, до бела выгоревшие брови подчеркивали лазурную синеву глаз. Лицо светилось улыбкой. Но далеко в глубине глаз пряталась затаенная грусть.

Минувшая кампания отличалась от всех прежних на Черном море… Впервые он возглавил союзную эскадру в содружестве с бывшими недругами. Кадыр-бей ни разу не упрекнул его чем-либо, а ведь у него в подчинении стояли моряки другой веры, мусульмане. Более того, султан пожаловал ему высшую награду за взятие Корфу. В схватках с французами на море и на суше русские моряки выходили всюду победителями, пленили французские корабли. Сам Суворов хвалил, и восхищался действиями моряков. Но кроме боевых успехов на долю флагмана выпали заботы о восстановлении мира и порядка в освобожденных от неприятеля местах. Никаких инструкций и повелений от императора, а жизнь требовала немедленных поступков от флагмана. И в своих решениях он не отступал от нравственных устоев, которые и исповедовал всю минувшую жизнь. Справедливость, честность и забота о благе каждого человека, не глядя на его кошелек. Быть может, эти постулаты крепко вошли в его сознание с детских лет. В семье никогда не поклонялись золотому тельцу и не поступались ради денег своим достоинством.

Ранее, будучи в европейских портах, Ушаков созерцал нравы и обычаи иноземцев, присматривался к жизненным и державным порядкам, общался с моряками. Разные страны, иные нравы.

В Средиземном море, как представитель России, он ощутил и познал на деле всю меркантильность «союзников»-англичан, их лукавость и лицемерие. Воочию наблюдал бессердечность и безжалостность правителей и духовных наставников.

Вспоминая о всех перипетиях, Ушаков чувствовал свою правоту и своих поступков и действий как флагман и, по-простому, как человек.

Честно и добросовестно исполнен долг перед Отечеством. Нет ни одного поражения, все сражения завершены победно, нет потерь в кораблях… Были еще силы, много сил. Были замыслы на славные дела… Не было возможности их испробовать, осуществить.

Невольно промелькнули в сознании прошлые годы, былые схватки здесь, на Черном море: Фидониси, Ени-кале, Тендра, Калиакрия… И все же врезалось в память достопамятное Керченское сражение. Там турки впервые показали корму после сигнала флагмана: «Гнать неприятеля!»

Далеко впереди над Инкерманом, из-за горных вершин, показался краешек сверкающего диска солнца, озаряя все вокруг. Быть может, оно высветит своим сиянием дорогу тем, кто придет ему на смену. Таким, как один из лучших командиров его эскадры, Дмитрий Се-нявин…

Ласковые, нежные лучи приятно нежили лицо, не скупясь дарили свое тепло людям, согревали берега, бухты, корабли…

Севастополь встречал победителей.

КОММЕНТАРИИ

Фирсов Иван Иванович (родился в 1926 году в Ростове-на-Дону) — современный российский писатель, капитан первого ранга в отставке. Окончил военно-морскую спецшколу, Высшее военно-морское училище и Высшие специальные офицерские курсы. Служил штурманом на крейсере и эсминцах, помощником командира сторожевого корабля; закончил службу в Главном штабе Военно-морского флота.

Печатается с 1959 года. Автор многих книг, посвященных истории русского флота и русских флотоводцев.

Исторический роман «От Крыма до Рима» — новое произведение писателя, публикуется впервые.

1Феофан Прокопович — церковный и политический деятель эпохи Петра I, историк и писатель. Сподвижник Петра I, глава его «ученой дружины».

2Федор Салтыков — один из лучших кораблестроителей при Петре I. Послан инкогнито царем в Европу. Скрытно закупил и отправил для Балтики 18 линейных кораблей и фрегатов. Оговорен. Несправедливо подвергся царской опале, умер в нищете в Лондоне.

3Шнява — легкое парусное судно, для разведки, 14-18 пушек.

4Скампавея — малая гребная одномачтовая галера, 30-40 весел, 8—10 пушек.

5Фелюга — небольшое парусное судно.

6Прам — плоскодонное парусное судно, вооруженное пушками большого калибра, предназначено для боевых действий на мелководье или на реках.

7Рейс-эфенди — министр иностранных дел Турции.

8Диван — канцелярия, присутственное место.

9Дубель-шлюпка и кончебас — военное одномачтовое судно до 10-20 пушек для действий вблизи берегов.

10 Утлегарь — наклонный бус, являющийся продолжением бушприта, служит для выноса вперед добавочных косых парусов.

11 Страны Леванта — Сирия, Ливан и другие страны Восточного Средиземноморья.

12 Пинк — небольшое 2-мачтовое судно с 2-4 пушками для разведки и посыльной службы.

13 Иван Ганнибал — бригадир артиллерии, в дальнейшем генерал-аншеф, дед Александра Пушкина.

14 Брандер — судно, наполненное горючими взрывчатыми веществами, предназначенными для взрыва или поджога неприятельских кораблей.

15 Петровская крепость — на северном берегу Азовского моря между Таганрогом и Геничами.

16 Шебека — небольшое парусное судно, имеющее корпус с острыми обводами, три мачты с косыми парусами, до 30 легких пушек.

17 Елизавета Чедлей — английская авантюристка, дочь полковника, фрейлина принцессы валлийской, любовница Гамильтона. Состояв в браке, вторично вышла замуж,

дважды посещала Петербург, была принята Екатериной II.

18 «Навигационный акт» — принят парламентом Англии в 1651 году. Англия односторонне присвоила себе право бесконтрольно конфисковать (грабить) все иностранные торговые суда на всех морях. Фактически положил начало успеху колониальной политики Англии. «Для увеличения торгового флота и поощрения мореплавания нации, что благодаря благому Провидению и покровительству Божию является важным средством благополучия и безопасности республики. Под страхом конфискации и потери всех товаров, которые будут ввозиться вопреки этому акту, а также под страхом конфискации корабля со всем его снаряжением, пушками и принадлежностями, на котором будут доставлены (ввезены) эти товары или продукты, половина конфискованного будет идти в пользу республики, а другая

в пользу всяких лиц, которые захватили товары» — т.е. англичане действовали как пираты.

19Полномочный — Иван Андреевич. Начал службу на «Святом Павле» слесарем. Дослужился до унтер-офицера. Автор записок «Род мой и происхождение».

20Сие место — Севастополь, Крым и вся Новороссия от Таганрога до Одессы — исконно русские земли, политые кровью и потом русских людей. Минует два века, и в революцию 1917 года по инициативе Ленина Украина получила Причерноморье. В 1954 году Крым вошел в состав Украины.

21Припадок болезни. — Начиная с 1787 года Ушаков неоднократно, пять раз, в официальных докладах по команде ссылается на болезнь. В последнем прошении Павлу I в 1797 году. В том же году контр-адмирал Карцов доносил Павлу I о болезни Ушакова. Видимо, Ф. Ушаков долго болел, но, несмотря на недуг, прекрасно исполнял службу.

22Посланник Томара (Василий Томара) — выходец из переселившихся на Украину греков, служил переводчиком на Кавказе, в Константинополе, успешно делал карьеру. По отзывам современников, хитер, изворотлив, проныра. Являлся, по сути, противником всех начинаний Ушакова по установлению конституционного порядка на Ионических островах в пользу средних и бедных слоев населения.

Консервативных взглядов, почти не помогал Ушакову в снабжении эскадры, а часто и тормозил все просьбы Ушакова. Лично к Ушакову относился неприязненно.

23…Прислал поздравления и Нельсон. — И здесь проявилось лицемерие английского флагмана. С самого начала экспедиции его усилия были направлены на то, чтобы отвадить русскую эскадру от Адриатики и направить ее к берегам Египта. Для этого он не раз подговаривал турецкого флагмана Кадыр-бея и привлек его на свою сторону. О происках англичан Ушаков не раз сообщал Томаре. Они хотят

«нас рассортировать в разные места, дабы не могли успеть в каких-либо важных мероприятиях, во все места требовали они нас вразвалочку». После взятия Корфу англичане добились создания на Корфу своего военного центра во главе с генералом Вителлетсом для влияния на жителей. Ушаков заявил протест. Самого Ушакова английские генералы Грэм, Пойдист, Кэйт «дружно хулили».

24Мятежники были судимы. — Вот как описывает деяния Нельсона его биограф Г. Эджингтон: «Нельсон ответил тем, что повесил мятежного морского офицера на рее боевого корабля. Потом тело привязали к пушечному ядру и бросили в море. Остальных бунтарей заковали в кандалы и посадили в темницы. Личные части короля Фердинанда приводили в исполнение самые жестокие наказания; вернувшись в Неаполь, они развязали дикую кровавую бойню. Пока эти войска бесчинствовали в городе, Фердинанд вместе с придворными разместился на новом флагмане Нельсона, где проводил время в увеселениях. Он устраивал на палубе вечера, украшением которых была леди Гамильтон».

Примечателен отзыв о Нельсоне Александра Герцена, весьма доброжелательно относившегося к англичанам. Глядя на Трафальгарскую колонну, где красовалась статуя Нельсона, Герцен произнес: «Плохой памятник скверному человеку».

25 Есть кодекс чести моряков… Здесь и выше отрывки из поэмы Николая Гронского «Миноносец» (1929 г.).

СОДЕРЖАНИЕ

Керченское сражение.Энциклопедическая статья5

И. Фирсов. ОТ КРЫМА ДО РИМА

Исторический роман……………………………………… 7

Комментарии……………………………………………… 504

Литературно-художественное издание

Фирсов Иван Иванович

ОТ КРЫМА ДО РИМА

Исторический роман

Ведущий редактор А. В. Варламов

Художественный редактор О. Н. Адаскина

Технический редактор Е. П. Кудиярова

Корректор И. Н. Мокина

Компьютерная верстка Е. Л. Бондаревой

Компьютерный дизайн Ю. А. Хаджи

000 «Издательство ACT» 141100, РФ,Московская обл., г. Щелково, ул. Заречная, д. 96

000 «Издательство Астрель» 129085, г. Москва, пр-д Ольминского, д. За

Наши электронные адреса: www.ast.ru E-mail: astpub@aha.ru

Издано при участии ООО «Харвест». ЛИ № 02330/0150205 от 30.04.2004.

Республика Беларусь, 220013, Минск, ул. Кульман, д. 1, корп. 3, эт. 4, к. 42.

E-mail редакции: harvest@anitex.by

ОАО «Полиграфкомбинат им. Я. Коласа».

ЛП №02330/0056617 от 27.03.2004. Республика Беларусь, 220600, Минск,

ул. Красная, 23.

Content

ФИРСОВ Иван От Крыма до Рима(Во славу земли русской)

КЕРЧЕНСКОЕ СРАЖЕНИЕ

ОТ КРЫМА ДО РИМА

Предисловие

НА ПУТИ К МОРЮ

Глава II МОРСКИЕ ВОРОТА НА СЕВЕРЕ И ЮГЕ

К ЧЕРНОМУ МОРЮ С ДВУХ СТОРОН

В МОРЕ МЕДИТЕРАНСКОЕ — СРЕДИЗЕМНОЕ

КАПИТАН ПОУЧАЕТ АДМИРАЛОВ

КЕРЧЕНСКАЯ ВИКТОРИЯ — ТРИУМФ ФЛАГМАНА ФЛОТА

ОТ КРЫМА ДО РИМА

КОММЕНТАРИИ

СОДЕРЖАНИЕ