Энди Макнаб

Браво-Два-Ноль

Посвящается тем троим, кто не вернулся

ГЛАВА 1

Через считаные часы после того, как 2 августа 1990 года в 02.00 по местному времени иракские войска и бронетехника пересекли границу с Кувейтом, наш полк начал готовиться к боевым действиям в пустыне.

К сожалению, я со своими товарищами, как члены контртеррористического подразделения, базирующегося в Херефорде, не принимали участия в этой подготовке. Мы с завистью проводили первый отряд ребят, которые переоделись в тропическую форму, собрали вещи, необходимые для выживания в условиях пустыни, и тронулись в путь. Наше девятимесячное дежурство подходило к концу, и мы уже готовились к смене, но шли недели, и постепенно поползли слухи о том, что она откладывается, а то и вовсе отменяется. Рождественскую индейку я ел в мрачном настроении. Мне не хотелось оставаться в стороне.

И вдруг 10 января 1991 года половина роты получила приказ быть готовой через трое суток отправиться в Саудовскую Аравию. У меня вырвался вздох облегчения: это относилось и к нам. Мы засуетились, принялись собирать вещи, пристреливать оружие и с криками носиться по городу в поисках резиновых сапог и солнцезащитного крема.

Нам предстояло тронуться в путь рано утром в воскресенье. Последнюю ночь я провел в городе вместе со своей подругой Джилли, но она была слишком расстроена, и нам было не до веселья. Оба мы были возбуждены до предела.

— Может, сходим прогуляться? — предложил я в надежде повысить настроение.

Мы побродили по району, а затем, вернувшись домой, включили телевизор. Показывали «Апокалипсис наших дней». Говорить друг с другом нам не хотелось, поэтому мы просто сидели и молча смотрели фильм. Наверное, с моей стороны было не слишком умно в такой вечер позволять Джилли в течение двух часов непрерывно смотреть на кровавую бойню. В конце концов она залилась слезами. В жизни Джилли всегда старалась избегать любых драм. Она мало разбиралась в том, чем я занимался, и никогда не задавала никаких вопросов — потому что, призналась она, не хочет услышать ответы.

— Ой, ты уезжаешь, когда тебя ждать обратно? — это было самое большее, что спрашивала Джилли. Но на этот раз все обстояло по-другому. Сейчас она знала, куда я отправляюсь.

Когда Джилли везла меня по ночной дороге в гарнизон, я спросил:

— Почему бы тебе не купить ту собаку, о которой ты говорила? С ней ты будешь не одинока.

Я хотел как лучше, но снова хлынули слезы. Я попросил Джилли высадить меня на некотором расстоянии от главных ворот.

— Отсюда я пройду пешком, старушка, — натянуто улыбнулся я. — Мне нужно немного размяться.

— Увидимся, когда увидимся, — сказала Джилли, чмокнув меня в щеку.

Ни я, ни она не любили долгих прощаний.

Первое, на что обращаешь внимание, попав в расположение роты, это шум: рев двигателей, крики людей, из каждой комнаты общежития для холостых разная музыка — на максимальной громкости. На этот раз все это было многократно громче, потому что одновременно отъезжали многие из нас.

Я нашел Динджера, Марка по прозвищу Киви и Стэна, троих членов моей группы. Многие из тех невезучих, кому не предстояло отправиться в Персидский залив, все равно слонялись по территории, принимая участие в криках и ругани.

Загрузив рюкзаки в машины, мы доехали до конца лагеря, где уже ждали грузовики, которые должны были доставить нас на авиабазу Бриз-Нортон. Как обычно, я захватил с собой спальный мешок, а также кассетный плеер, набор бритвенных и туалетных принадлежностей и все для чая. Динджер взял двести пачек сигарет «Бенсон и Хеджес». Нам было не привыкать к тому, что нас высаживали где-нибудь у черта на рогах или мы вынуждены были торчать по нескольку дней на безлюдных полевых аэродромах.

Мы летели военно-транспортным самолетом «Виси-10» Королевских ВВС. За этот перелет, продолжавшийся семь часов, я пассивно выкурил благодаря Динджеру не меньше двадцати сигарет, все это время нещадно ругаясь на него. Как обычно, мои жалобы не оказывали на него никакого воздействия. Впрочем, несмотря на эту мерзкую привычку, Динджер был парень что надо. В составе парашютно-десантного полка он воевал на Фолклендских островах. Внешность у него была вполне соответствующая: резкий и грубый, с голосом, наводящим страх, и взглядом, наводящим еще больший страх. Но за лицом футбольного хулигана скрывался острый аналитический ум. К моей зависти, Динджер мгновенно расправлялся с кроссвордами в «Дейли телеграф». Скинув военную форму, он превращался в замечательного игрока в крикет и в регби и в абсолютно отвратительного танцора. Танцевал Динджер приблизительно так, как Верджил Трейси[1] передвигался по земле. Однако в решающий момент на него можно было положиться.

Приземлившись в Эр-Рияде, мы обнаружили, что погода стоит замечательная, обычная для этих месяцев на Ближнем Востоке, однако времени нежиться на солнце у нас не было. На бетонной взлетно-посадочной полосе нас уже ждали крытые грузовики, которые отвезли нас в лагерь, устроенный отдельно от остальных войск коалиции.

Передовой отряд квартирьеров потрудился неплохо, так что были готовы ответы на три первых вопроса, которые задают, прибыв на новое место: где мне спать, где мне есть и где сортир?

Мы обнаружили, что домом для нашей полуроты будет ангар метров сто длиной и метров пятьдесят шириной. В него были впихнуты сорок ребят и склады со всем необходимым, в том числе с боевыми машинами, оружием и боеприпасами. Повсюду высились штабеля самых разных запасов — от сухих пайков и баллончиков со средством против насекомых до лазерных целеуказателей и коробок с взрывчаткой. Наша задача состояла в том, чтобы втиснуться среди всего этого и постараться обустроить свой собственный крохотный мирок как можно лучше. Мой состоял из нескольких больших ящиков с навесными двигателями, расставленных так, чтобы образовать отдельный закуток, который я накрыл сверху куском брезента, защищаясь от мощных дуговых ламп над головой.

В ангаре быстро образовалось множество таких отдельных ульев, в которых кипела бурная деятельность. Каждый испускал свой собственный шум: радиоприемники, настроенные на Всемирную службу новостей Би-би-си, плееры с подключенными колонками, извергающие рев диско, рэпа и тяжелого рока. Повсюду стоял сильный запах дизельного топлива, бензина и выхлопных газов. Машины въезжали и выезжали непрерывно: ребята отправлялись на разведку в другие уголки лагеря, выясняя, чем можно поживиться. И, разумеется, другие ребята в их отсутствие проверяли содержимое их рюкзаков. «В кругу друзей клювом не щелкай», — гласит старый армейский закон. Закон собственности уточняет, что вещь принадлежит тому, кто ею владеет в настоящий момент. Тот, кто отсутствует слишком долго, может, вернувшись, обнаружить, что пропал его стул, — а иногда и кровать.

Повсюду работали кипятильники. Стэн захватил с собой пачку чая с лимоном. Почувствовав запах, мы с Динджером заглянули к нему и уселись на кровать с пустыми кружками.

— Чай, ребята, — повелительным тоном произнес Динджер, протягивая свою кружку.

— Да, бвана,[2] — ответил Стэн.

Стэн родился в Южной Африке в семье матери-шведки и отца-шотландца. Незадолго до провозглашения независимости Родезии он перебрался туда и принял самое непосредственное участие в последовавшей за этим гражданской войне. Когда его семья наконец перебралась в Австралию, Стэн поступил в университет. Он сдал экзамены на медицинский факультет, однако его слишком тянуло к активной жизни на свежем воздухе, и он бросил университет после первого же курса. Ему захотелось переехать в Великобританию и поступить в полк; он провел целый год в Уэльсе, напряженно готовясь к вступительным зачетам. С ними у него не возникло никаких проблем.

Для Стэна все, имеющее отношение к физическому труду, было проще простого, — это относилось и к победам над женщинами. Шести футов трех дюймов роста, широкоплечий, красивый, — при виде его они просто падали в обморок. Джилли как-то сказала мне, что в Херефорде Стэна за глаза называют «доктором Секс», и это прозвище довольно часто можно было встретить нацарапанным на стене в общественных женских туалетах. По признанию самого Стэна, его идеалом была женщина, которая ест совсем немного, чтобы не слишком тратиться на ее содержание, и у которой есть свои машина и дом, чтобы она была независимой и не липла к мужчинам. В какую бы точку земного шара ни забрасывала Стэна судьба, женщины, увидев его, начинали пускать слюнки. В женском обществе он был обаятельным и вкрадчивым, словно неподражаемый Роджер Мор в роли Джеймса Бонда.

Помимо успехов у женщин, самой заметной и удивительной чертой Стэна был его вкус в отношении одежды: он у него начисто отсутствовал. До того как Стэн попал к нам в роту, он появлялся всюду в неизменных кримпленовой рубашке-сафари и брюках, не доходивших до щиколоток. Однажды он пришел на званый вечер в клетчатом костюме с чужого плеча и брюках-«дудочках». Стэн много помотался по свету и, судя по всему, успел обзавестись множеством подруг. Они со всего мира слали ему письма с предложением руки и сердца, но все эти письма оставались без ответа. Стэн никогда не заглядывал в свой почтовый ящик. В целом это был в высшей степени приятный и дружелюбный парень тридцати с небольшим лет, и на свете не было ничего такого, с чем Стэн не справился бы одной левой. Если бы он не попал к нам в полк, он был бы прожигателем жизни или шпионом — разумеется, в кримпленовом костюме.

Все мы захватили с собой тюбики с горчицей и острым соусом, чтобы оживлять наш рацион, и аппетитные ароматы исходили отовсюду, где ребята готовили что-нибудь в дополнение к стандартному пайку. Побродив по ангару, я попробовал несколько кушаний. Каждый боец постоянно носит с собой так называемую «гоночную ложку». Неписаное правило гласит, что тот, кто открыл консервную банку или приготовил что-нибудь вкусненькое, имеет право отведать угощение первым, ну а всем остальным надо делиться с другими. «Гоночная ложка» погружается вертикально, после чего используется в качестве черпака. Большой ложкой можно зачерпнуть больше, но если ложка слишком большая — скажем, вместо нее используется половник с отломанной ручкой, — она может просто не влезть в консервную банку. Поиски «гоночной ложки» идеальных размеров продолжаются и по сей день.

Ребята постоянно подшучивали друг над другом. Если кому-то не нравилась громкая музыка, которую слушал сосед, этот человек украдкой заменял новые батарейки разряженными. Марк, открыв свой рюкзак, обнаружил, что притащил из самого Херефорда камень весом двадцать фунтов. Ошибочно предположив, что эта проделка — моих рук дело, он подменил мне зубную пасту солнцезащитным кремом. Когда я почистил им зубы, меня чуть не вырвало.

С Марком я познакомился в Брисбене в 1989 году, когда мы гостили у австралийского SAS (Специального воздушно-десантного полка). Марк играл против нас в регби и был в том матче самой заметной фигурой на поле: его похожие на стволы деревьев могучие ноги позволяли ему заработать своей команде все трехочковые проходы. Впервые команда нашей роты потерпела поражение, и я возненавидел ублюдка, виновного в этом, — все его пять футов шесть дюймов. Через год мы встретились снова. Марк проходил отборочную комиссию, и я наткнулся на него, когда он возвращался в лагерь после восьмимильного марш-броска с полной выкладкой.

— Замолви за меня словечко, — ухмыльнулся он, узнав меня. — Такой приличный нападающий, твою мать, вам придется очень кстати.

Марк прошел комиссию и попал к нам в роту перед самой отправкой в Персидский залив.

— Приятель, как хорошо попасть сюда, твою мать, — сказал он, зайдя ко мне в комнату и пожав мне руку.

Забыл сказать: в лексиконе Киви имелось только одно эмоционально-усилительное выражение — с участием слова «мать».

В нашем ангаре царила веселая и живая атмосфера. В таком полном составе наш полк не собирался со времен Второй мировой войны. Нам было очень радостно быть вместе. Так часто нам приходится работать маленькими группами, скрытно, но здесь была возможность выступить в открытую и большим числом. Нам еще не ставили задачу, однако мы чувствовали нутром, что война предоставит всем великолепную возможность заняться «зеленой работой» — проводить классические для SAS операции за линией фронта. Именно для этого в первую очередь и создал полк Дэвид Стирлинг,[3] и вот сейчас, почти пятьдесят лет спустя, все возвращалось на круги своя. Насколько я понимал, основными ограничениями в Ираке станут скорее всего противник и снабжение: постоянно будут заканчиваться то патроны, то запасы воды. Я чувствовал себя каменщиком, всю свою жизнь лепившим одноэтажные дачи, которому наконец подвернулся случай возвести небоскреб. Оставалось только надеяться, что война не закончится до того, как мне представится возможность уложить хотя бы один кирпич.

Мы понятия не имели, что нам предстоит делать, поэтому следующие несколько дней готовились ко всему, от нанесения ударов по цели до установки наблюдательных постов. Конечно, очень хорошо заниматься всеми этими захватывающими делами — забираться на стены по веревкам, бегать через горящие здания, перепрыгивать через высокие барьеры, — однако для войск специального назначения главным являются точность и тщательность. Настоящий девиз SAS не «Смелый побеждает», а «Проверяй и перепроверяй, проверяй и перепроверяй».

Кому-то из нас нужно было быстренько освежить навыки обращения с взрывчаткой, вождения машины и чтения карт в условиях пустыни. Кроме того, мы расчехлили тяжелое оружие. Например, из 50-мм автоматической пушки лично я не стрелял уже больше двух лет. Мы устраивали общие занятия, на которых тот, кто разбирался в чем-либо лучше других, делился своими знаниями с товарищами, — причем это мог быть как бывалый старшина, так и новобранец, лишь недавно попавший в роту. Не следовало забывать про иракские ракеты «СКАД». Несколько раз объявлялась тревога, так что всем пришлось спешно повторить действия по сигналу ОМП (оружие массового поражения, ядерное, биологическое и химическое), чем никто не занимался со времени перехода из других частей. Единственная проблема заключалась в том, что Пит, наш инструктор из Горнострелкового полка, говорил с сильнейшим нортумберлендским акцентом, непроницаемым, словно туман над его родным Тайном, причем его речевой «переводчик огня» постоянно находился в положении «автоматический огонь».

Мы старались изо всех сил понять, о чем говорит Пит, но уже пятнадцати минут напряжения оказывалось слишком много. Кто-то задал ему совершенно безобидный вопрос, но Пит так завелся, что стал говорить еще быстрее. Посыпались новые вопросы, и порочный круг замкнулся. В конце концов мы решили между собой, что если рюкзак со снаряжением собран удобно, то он и останется удобным. Мы не собирались отрабатывать приемы еды и питья, которые демонстрировал нам Пит, потому что в этом случае нам не нужно было отрабатывать приемы хождения в сортир по большой и по малой нужде — а это уже было слишком сложно для таких, как мы. В конце концов Пит заявил нам, когда занятие превратилось в полный хаос, что в его жизни этот день выдался не самым плодотворным — или что-то в таком духе.

Нам выдали авиационные очки-«консервы», и мы насладились мгновениями в духе рекламы знаменитых очков «Фостер Грант», поджидая у ангара кого-нибудь, а затем выскакивая из засады с очками на глазах, как в телевизионных роликах.

Еще нас заставляли принимать таблетки, которые якобы должны были защищать от нервно-паралитических веществ, однако вскоре мы наотрез от них отказались, поскольку прошел слух, что они делают мужчин импотентами.

— Брехня, — заверил нас через пару дней старшина. — Я только что отоварился с помощью правой руки.

Мы смотрели выпуски новостей Си-эн-эн и обсуждали различные сценарии развития событий.

По нашим прикидкам, операции, в которых нас собирались использовать, не должны были иметь четких параметров. Разумеется, из этого вовсе не следовало, что мы могли просто разгуливать за линией фронта и взрывать линии электропередачи и вообще все, что нам вздумается. Мы являемся частью стратегического назначения, поэтому наши действия на территории, занятой противником, могут иметь серьезные последствия. Так, к примеру, если мы увидим нефтепровод и взорвем его, просто так, твою мать, из вредности, тем самым, возможно, мы втянем в войну Иорданию: оказывается, союзники обещали Иордании не трогать этот нефтепровод, ведущий из Багдада в Амман, чтобы она получала нефть без перебоев. Так что если мы увидим какую-нибудь цель, сначала нам нужно будет получить разрешение разобраться с нею. Только так мы сможем нанести максимальный ущерб иракской военной машине, при этом не навредив политическим и стратегическим соображениям.

Мы гадали, убьют ли нас иракцы, если мы попадем к ним в плен? Конечно, будет плохо, если убьют. Причем хорошо бы они сделали это быстро — а в противном случае нам придется постараться любыми средствами их поторопить.

Будут ли нас насиловать? Мужчины-арабы относятся друг к другу очень тепло — держатся за руки и все такое. Разумеется, все дело в том жарком климате, в котором они живут; из этого вовсе не следует, что они все до одного гомики, но все же вопрос остается. Меня это не особенно беспокоило, потому что даже если меня и оттрахают, я никому об этом не скажу. Единственный сценарий, от которого меня прошибал горячий пот, заключался в том, что мне отрежут яйца. Это будет совсем нехорошо. Так что если ублюдки разденут и свяжут меня и начнут точить ножи, я сделаю все возможное, чтобы вынудить их просто перерезать мне горло.

Умереть я не боялся. К своей службе в полку я всегда относился так: раз я каждый месяц получаю жалованье, я инструмент, которым могут воспользоваться в любую минуту, — так что жаловаться нечего. Наш полк постоянно теряет людей — и такой исход нельзя сбрасывать со счетов. В конце концов жизнь каждого солдата застрахована, хотя в то время только у компании «Икуити энд ло» хватало духа страховать бойцов SAS, не задирая до небес страховую премию. Каждый солдат написал письма, которые вручат родным и близким, если он сыграет в ящик. Лично я написал четыре письма и оставил их своему товарищу, по имени Ино. В одном, для моих родителей, говорилось: «Спасибо за то, что воспитали меня. Понимаю, вам пришлось нелегко, но на детство свое я пожаловаться не могу. Не переживайте о моей смерти; что случилось, то и случилось». В другом, для Джилли, было: «Не лей слезы — получи деньги и весело погуляй на них. PS: 500 фунтов тебе на то, чтобы ты сходила на следующую вечеринку нашей роты и от души оторвалась на ней. PPS: Я тебя люблю». Еще одно письмо было для маленькой Кэти, которое Ино должен был ей передать, когда она вырастет, и в нем говорилось: «Я всегда тебя любил и всегда буду любить». В письме самому Ино, которому предстояло стать моим душеприказчиком, говорилось: «Козел, если ты что-нибудь напортачишь, я явлюсь с того света и буду тебя донимать».

Как-то вечером часов в семь меня и Винса, еще одного командира отделения, вызвали к командиру роты. Тот пил чай с ротным старшиной.

— У нас есть для вас одна задача, — сказал командир, протягивая нам по кружке чая. — Будете работать вместе. Командиром будет Энди, Винс у него зам. Совещание завтра утром в 8.00. Жду вас здесь. Обязательно предупредите своих людей. Пару дней можете еще отдыхать спокойно.

Моих ребят эта новость обрадовала. Помимо всего прочего, это означало конец нервотрепки бесконечного стояния в очередях к единственным двум имеющимся в наличии раковинам и двум очкам в сортире. В полевой обстановке запах чистой одежды и чистого тела может спугнуть живность, что, в свою очередь, выдаст местонахождение солдата, поэтому за два дня перед выступлением нужно прекращать мыться и заботиться о том, чтобы вся одежда была ношеной.

Ребята разошлись кто куда, а я отправился смотреть последний выпуск новостей Си-эн-эн. Несколько иракских «СКАДов» упало на Тель-Авив, ранив по крайней мере двадцать четыре человека из числа мирных жителей. Ракеты попали в жилые кварталы, и я, глядя на кадры с многоквартирными башнями и детьми в пижамах, внезапно вспомнил Пекхэм и свое собственное детство. В ту ночь, положив голову на подушку, я как-то незаметно для себя стал вспоминать все свои старые призраки, думать о своих родителях и еще о многом том, о чем я уже очень давно не думал.

ГЛАВА 2

Свою родную мать я не знал, хотя мне всегда хотелось думать, что кто бы она ни была, мне она хотела лучшего: колыбелька-переноска, в которой мать оставила меня на крыльце больницы «Гайз», была куплена в дорогом магазине «Хэрродс».

Моими опекунами была семейная пара из Пекхэма, района в Южном Лондоне; когда мне исполнилось два года, они надлежащим образом оформили усыновление. Наверное, по мере того, как я рос, они все чаще жалели об этом поступке. Когда мне стукнуло пятнадцать с половиной, я окончательно бросил школу и пошел работать грузчиком в одну компанию в Брикстоне. И до того в течение последнего года я прогуливал по два-три дня в неделю. Так что вместо подготовки к аттестату зрелости я зимой развозил уголь, а летом — коктейли навынос из баров. Перейдя на полную рабочую неделю, я стал зашибать по восемь фунтов в день, что в 1975 году было серьезными деньгами. Имея вечером в пятницу в кармане сорок фунтов, я чувствовал себя большим человеком.

Мой отец отбыл воинскую повинность в интендантском корпусе и теперь работал водителем такси. Мой старший брат поступил в Королевский фузилерный полк, еще когда я был совсем маленьким, и, прослужив лет пять, женился. У меня сохранились захватывающие воспоминания о том, как брат приезжал домой на побывку из разных далеких мест с вещмешком, полным подарков. Однако мои собственные молодые годы не ознаменовались ничем примечательным. У меня не было особых склонностей ни к чему, и уж точно я даже не думал о военной службе. Больше всего на свете мне хотелось снять вместе со своими друзьями квартиру и заниматься тем, чем я хочу.

Начиная лет с тринадцати я повадился убегать из дома. Иногда я отправлялся с одним из своих друзей на выходные во Францию; эти экспедиции он финансировал, похимичив с газовым счетчиком в доме своей тетки. Вскоре у меня у самого начались неприятности с полицией, в основном за вандализм в пригородных поездах и в залах торговых автоматов. Мои «подвиги» разбирались судом по делам несовершеннолетних и заканчивались солидными штрафами, что причиняло моим бедным родителям много горя.

В шестнадцать я сменил работу и устроился в «Макдоналдс» в Кэтфорде. Все шло хорошо до Рождества, когда меня с двумя приятелями арестовали выходящими из квартиры в Далвиче, которая не принадлежала ни одному из нас. В ожидании предварительного судебного слушания меня на три дня поместили в приют для несовершеннолетних преступников. Мне страшно не понравилось находиться за решеткой, и я дал себе клятву, что если мне посчастливится выбраться, я приложу все силы, чтобы больше туда не попадать. В глубине души я понимал, что мне нужно решиться на что-нибудь крутое, иначе я всю свою жизнь проведу в Пекхэме, болтаясь как дерьмо в проруби и огребая пинки и затрещины от всех подряд. Армия казалась мне неплохим выходом. В конце концов моему брату она понравилась, а я чем хуже?

Когда состоялся суд, двух моих приятелей упекли в колонию для несовершеннолетних, я же ограничился предупреждением. На следующий день я отправился на вербовочный пункт. Там первым делом проверили мои знания, дав простейший тест, который я безбожно провалил. Мне сказали прийти ровно через месяц, и на этот раз, поскольку тест был тот же самый, я с огромным трудом его сдал с запасом всего в два балла.

Я сказал, что хочу стать пилотом вертолета, — как бывает всегда, когда у человека нет никаких навыков и он понятия не имеет, чем ему предстоит заниматься.

— Пилотом вертолета ты никак не сможешь стать, — ответил мне сержант-вербовщик. — Однако, если хочешь, ты можешь пойти служить во фронтовую авиацию. Там из тебя подготовят механика, и ты будешь обслуживать вертолеты.

— Здорово! — обрадовался я. — Это как раз то, что мне нужно.

Новобранца отправляют на три дня на сортировочный пункт, где ему приходится сдать еще несколько тестов, немного побегать и пройти медкомиссию. Если он подходит и если есть свободное место, его направляют в тот полк или в тот род войск, который он выбрал.

Мне предстояло последнее собеседование, и офицер, проводивший его, сказал:

— Макнэб, скорее в тебя попадет молния, чем ты станешь сержантом во фронтовой авиации. Я считаю, твое место в пехоте. Я направляю тебя в Королевские зеленые камзолы. Это полк, в котором служу я сам.

Я понятия не имел, кто или что такое эти Королевские зеленые камзолы и чем они занимаются. По мне, это могла быть американская футбольная команда.

Если бы я прождал еще три месяца, то мне бы исполнилось семнадцать, и я бы попал в Зеленые камзолы уже в качестве совершеннолетнего новобранца. Однако я как идиот хотел всего и сразу. Я попал в учебный батальон младших командиров, расквартированный в Шорнклиффе, графство Кент, в сентябре 1976 года и сразу же проникся к нему лютой ненавистью. Здесь всем заправляли гвардейцы, и учеба состояла из всякой чуши и муштры. Новобранцам запрещалось ходить в джинсах; все должны были стричь волосы наголо. Нас даже не отпускали в увольнение на целые выходные, поэтому поездки домой в Пекхэм к моим старикам превратились для меня в головную боль. Однажды я получил нагоняй за то, что, не успев в Фолкстоуне на автобус, опоздал на десять минут на вечернюю поверку. Шорнклифф стал для меня настоящим кошмаром, но я освоил правила игры. Вынужден был их освоить — ничего другого мне не оставалось. Выпускной парад состоялся в мае. Я ненавидел учебный батальон от первой до последней минуты пребывания в нем, но я научился приспосабливаться к системе, и меня почему-то даже произвели в младшие сержанты и как самого многообещающего солдата распределили в Легкую дивизию.

Затем я провел некоторое время в стрелковом центре в Винчестере, где нас, молодых солдат, объединили в учебные взводы и в течение шести недель готовили к службе в Легкой дивизии. В сравнении с Шорнклиффом здесь все было гораздо спокойнее и по-взрослому.

В июле 1977 года я был зачислен во 2-й батальон Королевских зеленых камзолов, который в то время нес службу в Гибралтаре. Для меня это было как раз то, ради чего идут служить в армию: теплая погода, хорошие товарищи, экзотические женщины и еще более экзотические венерические болезни. К сожалению, всего через четыре месяца батальон возвратился в Великобританию.

В декабре 1977 года я совершил свое первое турне в Северную Ирландию. В первые годы конфликта в Ольстере погибло так много молодых солдат, что туда стали направлять только тех, кому исполнилось полных восемнадцать лет. Поэтому хотя батальон отбыл 6 декабря, я присоединился к своим товарищам только в конце месяца, после своего дня рождения.

Наверное, у боевиков Ирландской республиканской армии была особая любовь к зеленым новобранцам, потому что я сразу же попал в дело. Бронетранспортер «Сарацин» застрял в болоте неподалеку от Кроссмаглена, и нас с товарищем поставили его охранять. В предрассветный час я, осматривая местность в ночной прицел винтовки, увидел двух типов, которые подкрадывались к нам, прячась в кустах. Когда они приблизились, я отчетливо разглядел, что один из них вооружен винтовкой. Рации у нас не было, поэтому я не мог вызвать подкрепление. Выбора у меня не оставалось, и я окликнул неизвестных. Они бросились бежать, и мы выпустили им вдогонку с полдюжины пуль.

К сожалению, в то время еще испытывалась нехватка ночных прицелов, поэтому одну и ту же винтовку передавали следующей смене. Прицел на той винтовке, из которой стрелял я, был пристрелян под чей-то другой глаз, поэтому из всех моих пуль только одна нашла цель. Когда рассвело, местность прочесали с собаками, но так ничего и не нашли. Однако два дня спустя один известный «игрок» (боец ИРА) обратился в больницу по ту сторону границы с пулей калибра 7,62 мм в ноге. Это было первое боевое столкновение нашего взвода, и все горели огнем. Мы с товарищем чувствовали себя настоящими героями, и оба приписывали прицельный выстрел себе.

Остальное время, проведенное в Ирландии, выдалось менее оживленным, но более печальным. Во время минометного обстрела наших позиций в Форкхилле в батальоне несколько человек было ранено, а один из бойцов моего взвода погиб, подорвавшись на мине-ловушке в Кроссмаглене. Затем погиб наш полковник, когда был сбит вертолет «Газель», на котором он летел. После этого нас перевели в Тидуорт, и потянулись серые будни. Единственным событием за весь следующий год, заслуживающим упоминания, стало то, что я, едва мне исполнилось восемнадцать, женился.

В следующем году мы вернулись в Южный Арма. Я к этому времени уже был младшим капралом и командовал «кирпичом» (патрульной группой из четырех человек). В июле субботним вечером наша рота патрулировала пограничный городок Киди. Как это обычно для субботнего вечера, улицы были запружены местными жителями. Они привыкли мотаться на автобусе в Каслблейни по ту сторону границы, напиваться в тамошних клубах, затем возвращаться назад и гулять до утра. Мы шли по пустырю и оказались в лощине, скрывшей нас из виду. Поднявшись наверх, мы увидели человек двадцать, столпившихся вокруг крытого грузовика для перевозки скота, который стоял прямо посреди дороги. Нас они заметили только тогда, когда мы оказались совсем рядом.

Толпа пришла в ужас и с криками разбежалась во все стороны, увлекая за собой детей. Как раз в это время в грузовик залезали шестеро ребят с «Армалайтами». Мы застали их в тот самый момент, когда они позировали перед толпой с лицами, закрытыми масками, с винтовками в руках, со вскинутыми в воздух сжатыми кулаками. Впоследствии нам удалось выяснить, что они приехали с юга, намереваясь наткнуться на наш патруль и расстрелять его.

Когда я выкрикнул предупреждение, двое боевиков уже поднялись на задний борт; четверо оставались на дороге. Один из парней, забравшихся в кузов, вскинул винтовку, целясь в нас, но я свалил его первым же выстрелом. Остальные открыли ответный огонь. Произошла скоротечная, но очень ожесточенная перестрелка. Один из боевиков получил в тело шесть пуль и оказался до конца дней своих прикован к инвалидному креслу. Другой раненый в тот день «игрок» был тогда еще в самом начале своей печально знаменитой карьеры. Его звали Десси О'Хейр.[4]

Я снова стал героем месяца, и не только в британской армии. Во время перестрелки две шальные пули попали в витрину соседнего магазина, а еще одна разбила лобовое стекло машины его владельца. Приблизительно через месяц я в составе патруля снова оказался в тех краях, и хозяин магазина стоял за новой кассой в заново отремонтированном торговом зале, а на улице красовалась сверкающая новенькая машина. Хозяин просто сиял от счастья.

К тому времени как мы летом 1979 года вернулись в Тидуорт, я уже принадлежал армии по самые уши.

Теперь, для того чтобы меня выковырять, пришлось бы поработать лопатой и заступом. В сентябре меня направили учиться во внутреннюю школу сержантов. Я окончил ее с отличием, и вечером того же дня, когда мне вручили свидетельство, был произведен в капралы. Таким образом, я в свои девятнадцать стал на тот момент самым молодым капралом в пехоте. В 1980 году последовали боевые курсы младшего командного состава. Их я также окончил с отличием, и наградой мне стал билет в один конец обратно в Тидуорт.

Военный городок в Уилтшире в то время представлял собой очень унылое место; впрочем, таким он остается и по сей день. В нем были расквартированы восемь пехотных батальонов, мотострелковый полк и разведывательный полк; кроме того, на территории расположены три пивных, магазинчик и прачечная. Неудивительно, что моя молодая жена не находила себе места от скуки. Солдатам тоже приходилось несладко. По сути дела, наша задача заключалась только в том, чтобы поднимать и опускать шлагбаумы на контрольно-пропускных пунктах. Однажды наш бригадир решил поохотиться на куропаток, а мне было приказано командовать отрядом загонщиков, также набранных из солдат. Наградой явились две банки пива — и стоит ли после этого удивляться такой большой текучести среди новобранцев. К сентябрю моей жене оказалось достаточно. Она поставила мне ультиматум: или мы возвращаемся в Лондон, или я даю ей развод. Я остался, а жена уехала.

В конце 1980 года меня снова направили в стрелковый учебный центр, на два года, на этот раз уже в качестве наставника. Это было чудесное время. Я получал удовольствие, обучая зеленых новобранцев, хотя в отношении многих из них приходилось начинать с самых азов, с основ личной гигиены и умения обращаться с зубной щеткой. Приблизительно в это же самое время я впервые услышал рассказы про Специальный воздушно-десантный полк.

Там же я познакомился с Дебби, служившей в Королевских ВВС, и в августе 1982 года мы поженились. Я женился на ней, потому что нас направляли обратно в батальон, который теперь размещался в западногерманском городке Падерборн, а мы с Дебби не хотели разлучаться. В Падерборне подтвердились все мои худшие опасения относительно жизни в Германии. Это был такой же Тидуорт, но только без магазинчика. Мы больше времени ухаживали за техникой, чем ее использовали; ребята ни за что ни про что стирали пальцы в кровь. Мы принимали участие в масштабных маневрах, где никто по-настоящему не знал, что происходит, а через какое-то время всем уже просто становилось все равно.

Я чувствовал себя обделенным по поводу того, что Зеленые камзолы не посылали на Фолкленды. Мне начинало казаться, что если где-то намечалось настоящее дело, туда направляли SAS. Я тоже хотел получить свою долю — в конце концов ради чего еще я служу в пехоте? Кроме того, и жить в Херефорде было гораздо интереснее, потому что это был обычный город, а не военный городок. В то время те, кто жил в гарнизонах вроде Олдершота или Каттерика, чувствовали себя людьми второго сорта, поскольку простой солдат даже не мог купить себе телевизор или приобрести что-нибудь в рассрочку без письменного разрешения командира.

Летом 1983 года мы вчетвером, солдаты Зеленых камзолов, подали рапорт с просьбой допустить нас к отборочным экзаменам в SAS. Всеми нами двигало одно и то же — стремление уйти из нашего батальона. За два предыдущих года двоим нашим удалось пройти отбор. Одним из них был капитан, вывозивший нас на полевые занятия в Уэльс. Он лично таскал нас на Бреконские сигнальные огни,[5] обучая навыкам поведения в горах. Я многим обязан этому человеку. Нам повезло, что мы были знакомы с ним: некоторые части, особенно пехотные полки, не горят желанием отпускать своих людей, потому что те обладают навыками, обучить которым новое пополнение будет нелегко. Желающим не дают возможность съездить на отборочные экзамены или же их рапорта просто отправляют в «файл номер 13» — в мусорную корзину. Или же вроде бы им разрешают поехать, но заставляют вкалывать вплоть до того самого дня, когда они должны тронуться в путь.

Никто из нас четверых не прошел отбор. Я перед испытанием на выносливость не смог совершить тридцатикилометровый марш-бросок по маршруту, обозначенному на схематической карте. Я был страшно зол на себя, но по крайней мере понял, что буду пробовать снова.

Возвратившись в Германию, я вынужден был сносить бесконечные нападки по поводу своей неудачи. В основном издевались надо мной трусливые слабаки, у которых не хватало духа попробовать самим. Мне было все равно. Я был молодым, да ранним, и самый простой выход заключался в том, чтобы остаться в батальоне и стать большой рыбой в маленьком пруду, но я начисто потерял интерес к этому. Зимой 1984 года я снова подал рапорт с просьбой допустить меня к отборочным экзаменам. Все рождественские праздники я провел в Уэльсе, напряженно готовясь к испытаниям. Дебби была от всего этого не в восторге.

Отборочные экзамены зимой — это что-то страшное. Большинство кандидатов отсеивается в первую неделю четырехнедельного испытания на выносливость. Речь идет об Уолтерах Митти,[6] о тех, кто подготовился недостаточно хорошо или получил травму.

Попадаются и полные придурки, уверенные в том, что SAS — это сплошные Джеймсы Бонды и штурмы посольств. Эти люди не понимают, что в полку остаешься по-прежнему солдатом, и испытывают настоящий шок, узнав, что такое отборочные экзамены.

Единственный плюс зимних экзаменов заключается в погоде. Рысаков, способных летом носиться по полям и лесам, словно одержимые, зимой сдерживают снег и туман. Шансы всех здорово уравниваются, когда приходится идти по пояс в снегу.

Я прошел отбор.

После первого этапа начинается четырехмесячная подготовка, включающая горячие деньки в джунглях Азии. Последним серьезным испытанием является тест на выживание в боевой обстановке. На протяжении двух недель нас учили искусству выживания, после чего отправили к врачу. Тот пошерудил у каждого пальцем в заднице, ища, нет ли там батончика «Марс», после чего нас выпустили в Черных горах в гимнастерке и бриджах времен Второй мировой войны, с шинелью без пуговиц и в ботинках без шнурков. Охотилась за нами рота гвардейцев на вертолетах. Каждому солдату за поимку одного из нас был обещан двухнедельный отпуск.

Я провел в бегах двое суток в обществе трех «старичков» — двух летчиков военно-морской авиации и техника Королевских ВВС. Нам нужно было держаться всем вместе, и я проклинал судьбу, таская за собой эту жуткую троицу неподъемных гирь. Для них исход охоты не имел значения; после трехнедельных сборов они возвращались домой, к горячему чаю и медалям. Но если кандидат в SAS не проходил тест на выживание, его заворачивали.

Мы отдыхали в одной из контрольных точек, и двое дежуривших заснули. Как снег на голову на нас свалился вертолет, набитый гвардейцами, и нам пришлось спасаться бегством. После непродолжительной погони нас схватили и доставили в лагерь.

Несколько часов спустя, когда я стоял на коленях, с моих глаз сняли повязку, и я увидел перед собой старшину, руководившего учебой.

— Мне можно собирать вещи? — жалобно спросил я.

— Нет, болван. Забирайся обратно в вертолет и на этот раз не оплошай.

Мне повезло. Старшина был в хорошем настроении. Сам в прошлом служивший в Королевской гвардейской дивизии, он был доволен слаженными действиями своих бывших сослуживцев.

Следующий этап зависел исключительно от меня одного, что меня полностью устраивало. Наши перемещения между контрольными точками были задуманы так, что в конце концов все мы попали в плен и подверглись допросу. Нас учили быть серыми человечками — чем мы и старались изо всех сил казаться. Меньше всего тебе нужно, чтобы тебя выделили из общей массы, как того, кого стоит допросить более тщательно. Лично мне эта стадия показалась относительно легкой, потому что, несмотря на словесные угрозы, никто никого не бил, и все знали, что до этого дело не дойдет. Да, было холодно, сыро и голодно, жутко неуютно, но надо было просто держаться, скорее в физическом плане, чем в моральном. Я не мог поверить, что кто-то поднимал лапки кверху именно в эти последние несколько часов.

Кончилось все тем, что во время одного из допросов в комнату вошел парень, который дал мне миску супа и объявил, что все осталось позади. После чего последовал детальный разбор, потому что не только те, кто ведет допрос, могут вытянуть что-либо из тебя, но и наоборот. Все-таки рассудок мой оказался задетым: я с удивлением обнаружил, что сбился в оценке текущего времени на шесть часов.

Затем последовали две недели огневой подготовки в Херефорде. Инструктора подходили к каждому из нас разборчиво. Если новобранец попадал к ним прямиком из интендантского корпуса, они терпеливо начинали с чистого листа; если же перед ними был сержант пехоты, они требовали от него совершенства. Далее последовали прыжки с парашютом на авиабазе Бриз-Нортон, и после тягот и лишений отборочных экзаменов это показалось месяцем в доме отдыха на берегу моря.

Когда после шести долгих, выматывающих месяцев мы вернулись в Херефорд, нас по одному пригласили в кабинет командира полка. Вручая мне знаменитый берет песчаного цвета с крылатым кинжалом, он сказал:

— Только не забывай, сохранить его гораздо труднее, чем получить.

В тот момент я не понял смысл этих слов: мне приходилось сдерживаться изо всех сил, чтобы не сплясать джигу.

Как всегда, большая часть пополнения состояла из бывших пехотинцев; кроме того, были один сапер и один связист. Из ста шестидесяти кандидатов, приступивших к первому этапу, отбор прошли только восемь человек — один офицер и семеро сержантов.

Офицеры служат в SAS только по три года, хотя впоследствии они имеют право вернуться на второй срок. Я же как сержант имел впереди весь остаток двадцатидвухлетнего контракта с армией — теоретически еще целых пятнадцать лет.

Нас распределили по ротам. Каждый человек имеет право сказать, куда он хочет: в горную, моторизованную, морскую или парашютную роты, и, если есть возможность, это желание стараются удовлетворить. В противном случае все зависит от того, где именно ощущается нехватка личного состава и какими навыками обладает новичок. Я попал в парашютную роту.

У каждой из четырех рот свой собственный непохожий характер. Кто-то метко сказал, что в ночном клубе рота «А» будет сидеть вдоль стены, не обмениваясь ни словом ни с кем, в том числе и друг с другом, и лишь недобрым взглядом окидывать происходящее вокруг. Рота «Ц» будет оживленно болтать, но только между собой. Рота «Д» будет толпиться у края танцевальной площадки, таращась на женщин; а рота «Б» — моя рота — полностью оккупирует танцплощадку и будет отрываться по полной программе.

Дебби, вернувшись из Германии, присоединилась ко мне в Херефорде. Мы с ней почти не виделись с тех пор, как я в январе приступил к отборочным экзаменам, и она совсем не обрадовалась, что на следующий день после ее приезда меня снова отправили в джунгли на двухмесячную подготовку. Вернулся я в пустую квартиру. Дебби собрала вещи и возвратилась домой в Ливерпуль.

В декабре следующего года я начал встречаться с Фионой, своей соседкой. В 1987 году у нас родилась дочь Кэти, а в октябре того же года мы поженились. В качестве свадебного подарка полк на два года отправил меня служить за границу. Домой я вернулся в 1990 году, но в августе, всего через пару месяцев после моего возвращения, наш брак с Фионой распался.

В октябре 1990 года я познакомился с Джилли. Это была любовь с первого взгляда — по крайней мере так она мне сказала.

ГЛАВА 3

В 7.50 утра мы собрались в кабинете командира роты, и он повел нас ставить боевую задачу. Все были в приподнятом настроении. Каждый захватил с собой по фляжке из нержавеющей стали и по нескольку плиток шоколада. День обещал быть долгим, и экономия времени на обеденные перерывы должна была позволить нам сосредоточиться на более важных вещах.

Я все еще не мог опомниться от радости по поводу того, что меня назначили командиром группы и что мне предстояло работать вместе с Винсом. Винсу, рослому 37-летнему старику, оставалось служить в полку два последних года. Невероятно сильный, он великолепно лазил по горам, плавал с аквалангом и бегал на лыжах; где бы ни ходил Винс — даже в горах, у него был такой вид, словно он держал под мышками два бочонка пива. Все в этом мире было для Винса «долбаным дерьмом», причем произносил он эти слова с сильнейшим суиндонским акцентом, но он беззаветно любил наш полк и был готов защищать его, даже когда кто-нибудь из наших жаловался на жизнь. Сам Винс переживал только по поводу того, что его двадцатидвухлетний контракт подходил к концу. Он попал к нам из артиллерии. Своей внешностью Винс полностью соответствовал образу бойца SAS, каким его представляют в армии: с суровым лицом, жесткими вьющимися волосами, баками и большими усами. Поскольку Винс успел послужить в полку чуть больше меня, я надеялся, что он станет мне полезным советчиком.

Как оказалось, комната для постановки боевой задачи находилась в другом ангаре. Нас провели через дверь с надписью «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Наш полк был полностью изолирован от внешнего мира, но этот ангар был, в свою очередь, полностью изолирован от остальной части лагеря. Строжайшая секретность имеет решающее значение. В полку никто никогда ни у кого не спрашивает, кто чем занимается. Это неписаное правило выведено красными чернилами, прописными буквами, да еще и подчеркнуто двумя линиями. На соседних дверях висели таблички «КОМАНДОВАНИЕ ПОЛЕТАМИ», «РОТА „Д“», «ВОЕННАЯ РАЗВЕДКА», «ХРАНИЛИЩЕ КАРТ». В этих табличках не было ничего затейливого; они были написаны на стандартных листах писчей бумаги и приколоты кнопками к дверям.

Атмосфера в этом ангаре заметно отличалась от той, что царила в лагере. Здесь были тишина и четкость медицинской клиники с вездесущим шипением и треском радиопереговоров. Из комнаты в комнату переходили сотрудники военной разведки с тугими рулонами карт в руках, тщательно следившие за тем, чтобы плотно закрывать за собой двери. Мы называли их «шпионами» и «зеленой слизью». Все говорили вполголоса. В этом улье кипела профессиональная активность.

— Привет, «слизь», — окликнул я знакомого. — Как дела?

Ответом мне стали беззвучное шевеление губами и едва заметный жест рукой.

Комната без окон выглядела так, словно уже давно была заброшена. В воздухе стоял сильный запах сырости и плесени. Поверх него накладывались обычные конторские запахи — бумаги, кофе, сигарет. Однако поскольку это место принадлежало ДТК (долбаным тыловым крысам) и дело происходило рано утром, здесь также пахло мылом, кремом для бритья, зубной пастой и лосьоном после бритья.

— Доброе утро, ДТК! — приветствовал Винс собравшихся суиндонским акцентом и широкой улыбкой. — Должен сказать, вы то еще долбаное дерьмо.

— Сам долбаное дерьмо, — ответил один из шпионов. — А ты смог бы работать на нашем месте?

— Не смог бы, — признался Винс. — Но вы все равно ДТК.

Помещение, выделенное роте «Б», представляло собой квадрат пять на пять метров. Потолок был очень высокий, с закрывающейся решеткой, которая обеспечивала вентиляцию. В середине были составлены друг к другу четыре стола. На столах разложены карты и компасы.

— Халява, забираем! — обрадовался Динджер.

— На качество внимания не обращайте, прочувствуйте глубину! — воскликнул Боб, один из ребят Винса.

Боба, коротышку пяти футов двух дюймов роста, потомка итало-щвейцарца, все называли Крошкойбормотуном. Он служил в Королевской морской пехоте, но хотел большего. Поэтому ему пришлось рискнуть и, уволившись, пройти отбор. Несмотря на рост, Боб обладал невероятной силой, как физической, так и силой духа. Он всегда настаивал на том, чтобы нести такую же выкладку, как все остальные, что порой получалось очень забавно — со стороны было видно лишь огромный рюкзак да две маленькие ноги, двигавшиеся внизу словно поршни. В гарнизоне Боб проводил много времени, просматривая свои любимые старые черно-белые комедии, которых у него была собрана солидная коллекция. Выходя в город, он старался знакомиться с девушками на целый фут выше себя и приглашать их на танцы. В тот день, когда нам предстояла отправка в Персидский залив, Боба пришлось рано утром вытаскивать из клуба.

Мы взглянули на карты, изданные еще в начале пятидесятых годов. С одной стороны был Багдад и его окрестности, с другой — Басра.

— Ну, ребята, какие у вас мысли? — на своем нортумберлендском диалекте спросил Крис, еще один из ребят Винса. — Багдад или Басра?

В комнату вошел Берт, один из разведчиков. Он был одним из наших, из Херефорда.

— Есть еще такие? — спросил Марк. — Мне они очень нравятся, твою мать.

Типичный для нашего полка подход: если что-то блестит, мне это нужно. Солдат понятия не имеет, для какой цели предназначено какое-то оборудование или вещь, но если смотрится оно хорошо, он его забирает. Мало ли что может пригодиться.

Стульев в комнате не было, поэтому мы уселись на пол, спиной к стене. Достав свою фляжку, Крис предложил угоститься. Красивый, обходительный, Крис поработал в SAS вольнонаемным гражданским сотрудником, затем решил стать полноправным солдатом полка. Если для Криса дело стоило того, чтобы его делать, делать надо было безукоризненно. Поэтому, естественно, он сначала отправился в парашютно-десантный полк, так как хотел получить основательную подготовку пехотинца. Дослужившись до звания младшего сержанта, Крис прошел отбор и перебрался из Олдершота в Херефорд.

Если у Криса в голове созревал какой-нибудь план, он непременно реализовывал его. Это был один из самых решительных и целеустремленных людей, каких я только знал. Сильный телом и духом, он фанатично следил за своим телом, занимался велосипедом и лыжами. В полевых условиях Крис любил носить старую остроконечную кепку фашистского корпуса «Африка». Вне службы он становился настоящей жертвой новейших технологий в области велосипеда и лыж, а одежда у него была от «Гуччи». Попав в полк, Крис вел себя тихо, но месяца через три начала проявляться сила его характера. Он был олицетворением самой рассудительности. Крис первым бросался разнимать ссорящихся, и его слова всегда звучали убедительно, даже когда он нес полную ахинею.

— Предлагаю перейти к делу, — начал командир. — Сейчас Берт обрисует вам положение дел.

Берт присел на краю стола. Он был очень хорошим разведчиком, потому что всегда выражался кратко, а чем более кратко выражается рассказчик, тем проще понять и запомнить, о чем он говорит.

— Как вам известно, Саддам Хусейн наконец осуществил ракетный удар по Израилю, выпустив модифицированные «СКАДы» по Тель-Авиву и Хайфе. Масштабы нанесенных разрушений в действительности очень невелики, однако тысячи жителей спешно покидают города, перебираясь в более безопасные районы страны. Израиль близок к параличу. Премьер-министр страны в ужасе.

— Однако «тюрбаны», как и следовало ожидать, довольны. Они видят только то, что Саддам нанес удар по Тель-Авиву, признанной столице Израиля, показав тем самым, что сердце еврейского государства больше не может считаться неуязвимым.

Несомненно, Саддам стремится любой ценой вынудить Израиль нанести ответный удар, потому что это практически однозначно приведет к расколу антииракской коалиции и, возможно, даже втянет в войну на стороне Ирака Иран, готовый присоединиться к борьбе с Израилем.

Мы опасались этого и с самого первого дня пытались установить местонахождение пусковых установок «СКАДов» и уничтожить их. Бомбардировщики-невидимки «Стелс» нанесли удары по шести мостам через реку Тигр в центре Багдада. Эти мосты не только соединяли две половины города; по ним проходили наземные линии связи, посредством которых Багдад общался с остальными районами страны и оккупационной армией в Кувейте — а также с батареями «СКАДов», действующих против Израиля. Поскольку все микроволновые передатчики уже разбомблены в труху, а радиосообщения прослушиваются разведкой союзников, эти наземные линии связи являются для Саддама последней соломинкой. И для нашей авиации они стали главной целью.

К сожалению, в Лондоне и в Вашингтоне хотят прекращения этих атак. Там считают, что выпуски новостей с кадрами ребятишек, играющих рядом с разбомбленными мостами, несут отрицательную пропагандистскую функцию. Однако, господа, Саддама необходимо лишить доступа к этим кабелям. Если мы хотим не позволить втянуть в войну Израиль и Иран, пусковые установки «СКАДов» нужно нейтрализовать.

Соскочив со стола, Берт подошел к большой крупномасштабной карте Ирака, Ирана, Саудовской Аравии, Турции, Сирии, Иордании и Кувейта, приколотой к стене. Он ткнул пальцем в северо-западную часть Ирака.

— Вот здесь, — сказал он, — должны находиться «СКАДы».

Мы сразу догадались, что последует дальше.

— Через Багдад с востока на запад проходят три транспортные магистрали, — продолжал Берт. — Конечной их целью является Иордания. Эти магистрали используются для транспортировки топлива и всего прочего, а также для переброски «СКАДов». Далее, насколько нам известно, иракцы используют два способа запуска ракет. Со стационарных пусковых установок, с заранее подготовленных позиций, и с передвижных установок, которым перед запуском необходимо остановиться и развернуться в боевое положение. Второй способ является с тактической стороны более гибким. Со стационарными установками мы почти со всеми разобрались. Но вот передвижные…

Наша догадка все более крепла.

— Вся информация поступает на передвижные пусковые установки по наземным линиям связи, потому что все остальные линии связи перекрыты. И я сомневаюсь, что во всей стране осталось достаточно специалистов, способных их восстановить. Вот вкратце каково положение дел.

— Ваша задача будет состоять из двух частей, — заговорил наш командир. — Во-первых, выявить и уничтожить наземные линии связи в районе самой северной транспортной магистрали. Во-вторых, обнаружить и уничтожить «СКАДы».

Как полагается, он повторил задачу, и она стала для нас приказом.

— Нас нисколько не волнует, как именно вы это сделаете, лишь бы это было сделано, — продолжал командир. — Вашей зоной действия будет участок магистрали протяженностью около 250 километров. Продолжительность операции — четырнадцать суток без пополнения запасов продовольствия и боеприпасов. У кого-нибудь есть вопросы?

Пока что вопросов ни у кого не было.

— Хорошо. Берт предоставит все, что вам потребуется. Я еще обязательно загляну к вам сегодня, но если возникнут какие-либо проблемы, сразу же обращайтесь к нам. Энди, когда у тебя будет готов план, свистни мне, я с ним ознакомлюсь.

Вместо того чтобы сразу окунуться в работу, мы решили сначала немного передохнуть и глотнуть чаю. Когда хочешь пить, пьешь из ближайшего доступного источника. Осушив фляжку Марка, мы склонились над картой.

— Карты нам понадобятся все, какие у тебя только есть, — сказал я Берту. — Вся топографическая информация. И любые фотографии, в том числе и со спутников.

— Могу вам предложить только аэронавигационные, масштаба один к полумиллиону. Все остальное — это ослиное дерьмо.

— Что ты можешь нам сказать про погодные условия на ближайший период?

— Я как раз сейчас этим занимаюсь. Надо будет сходить и посмотреть, готов ли метеопрогноз.

— Кроме того, нам нужно узнать как можно больше про волоконную оптику, как именно она работает, — сказал Быстроногий. — И про «СКАДы».

Мне очень нравился Быстроногий. Перейдя в наш полк из парашютно-десантного полка всего шесть месяцев назад, он все еще обвыкался на новом месте. Подобно всем новичкам, Быстроногий пока что предпочитал больше молчать, но он уже успел крепко сдружиться с Динджером. Быстроногий был очень уверен в себе и своем мастерстве связиста, а поскольку начинал он армейскую службу в инженерных войсках, он также прекрасно разбирался в машинах. Свое прозвище он получил за то, что ему не было равных в беге с полной выкладкой по пересеченной местности.

Берт вышел, и ребята разом заговорили, перебивая друг друга. Мы немного успокоились. Судя по всему, времени у нас было предостаточно, что для операций нашего полка крайне редкое явление, и мы находились в милой, чистой обстановке; нам не нужно было обдумывать наши действия на месте, под проливным дождем, у черта на рогах. В пехоте есть один закон, который называется «правилом шести П»: «Плохие планирование и подготовка приводят к поганым последствиям». Условия для планирования у нас были идеальные. У нас не будет оправданий для поганых последствий.

Дожидаясь возвращения Берта, ребята сходили заново наполнить свои фляжки и воспользоваться сантехникой ДТК.

— Принес вам карты, — заявил Берт, входя в комнату четверть часа спустя. — И у меня есть кое-какая информация о ситуации на земле — но немного. Попытаюсь раздобыть еще что-нибудь. Мне обещали достать карты получше. Я раздам их вам перед тем, как вы тронетесь в путь.

Мы уже на всякий случай прикарманили то, что было под рукой, — на память.

У нас было время немного подумать, и на Берта обрушился шквал вопросов относительно информации о позициях неприятельских войск; о местном населении; о характере границы с Сирией, потому что мы сразу же начали думать о путях отхода, а эта граница была ближайшей; о том, какие воинские части сосредоточены в предполагаемом районе действий и в каких количествах, потому что в случае массовой концентрации войск движение по магистрали должно быть оживленным, что усложнит нашу задачу; о том, какой транспорт движется по магистрали и в каком объеме; и, кроме того, все то, что ему удалось выяснить о работе наземных линий связи, как выглядят они, насколько легко их обнаружить и, когда мы их найдем, придется ли закладывать под них десять фунтов пластида или же можно будет обойтись одним ударом молотка.

Получив новый список «покупок», Берт удалился.

Разглядывая висящую на стене карту, я обнаружил линию заброшенного нефтепровода.

— Интересно, не проложен ли он вдоль магистрали, — задумчиво произнес я, — и не идут ли кабели по нему?

— У нас в роте есть парень, который в свое время прокладывал линии связи для «Меркьюри»,[7] — вставил Стэн. — Я у него спрошу, может быть, он чем-нибудь поможет.

Вернулся Берт с ворохом карт. Пока часть ребят скрепляла вместе отдельные листы в одно целое, двое сходили и принесли стулья.

Атмосфера становилась по-настоящему серьезной. С полчаса мы обжевывали общие вопросы, после чего перешли собственно к планированию. Крис изучал карты и делал замечания по существу. Быстроногий черкал для себя напоминания относительно радиооборудования. Динджер вскрыл новую пачку «Бенсон и Хеджес».

В первую очередь нам нужно было определить, куда мы направляемся. Нам требовалось разузнать как можно больше о местности, о гражданском населении, о местах сосредоточения войск. Имеющаяся в нашем распоряжении информация была крайне скудной.

— В действительности магистраль представляет собой не дорожное полотно с покрытием, а целую систему соединенных вместе путей, — начал Берт. — В самом широком месте она имеет около двух с половиной километров в поперечнике, а в самом узком — чуть больше шестисот метров. На удалении свыше семнадцати километров по обе стороны от магистрали почва понижается всего на пятьдесят метров. Местность там плоская, с плавными переходами, каменистая, песка почти нет. Если двигаться на север в сторону Евфрата, местность, естественно, начинает понижаться. На юг плоская равнина тянется почти до самой Саудовской Аравии, но там уже довольно часто встречаются русла пересохших рек, в которых легко укрываться, а дальше снова начинается равнина.

На тактической карте, которой пользовались наши летчики, складки местности обозначались не контурами, а разными цветами, соответствующими разной высоте над уровнем моря, как это делается в школьных атласах. Мы неприятно поморщились, отметив, что весь район вокруг магистрали закрашен одним цветом.

— Вся эта страна просто долбаное дерьмо, — выругался Винс.

Мы рассмеялись, но неискренне. Уже становилось понятно, что обеспечивать скрытность в этих краях будет очень непросто.

В глухих, отдаленных местах вся жизнь сосредотачивается рядом с дорогой или рекой. Магистраль проходила мимо нескольких довольно крупных населенных пунктов, трех или четырех аэродромов и нескольких водонапорных станций, которые, можно было не сомневаться, охраняются войсками. Кроме того, разумно было предположить, что на всем протяжении магистрали к ней будет тянуться местное население, как оседлые крестьяне, так и бедуины-кочевники. Все возделанные оазисы пользуются доступностью транспорта и воды.

Магистраль выходит к Евфрату на северо-западе, в районе крупного города Банидагир, затем идет на юго-запад до самой Иордании. Движение по ней состоит из потока транспорта в Иорданию и обратно, военных колонн, направляющихся к аэродромам, и местной милиции в обжитых районах. Маловероятно, что войска будут приведены в состояние боевой готовности, поскольку никто не ждет противника в такой глуши. С точки зрения иракцев, здесь нет ничего представляющего значительную стратегическую ценность.

Итак, в каком именно месте протяженной магистрали нам следует действовать? Не в самом широком, это уж точно, потому что если нам придется вызывать на помощь штурмовую авиацию, цель лучше обозначить как можно точнее. На самом деле нам больше всего подходила та точка, где магистраль становится самой узкой, и здравый смысл подсказывал, что это должен быть крутой поворот: водители всех стран мира стремятся любой ценой срезать угол. Мы стали искать узкую горловину, расположенную как можно дальше от населенных пунктов и военных объектов. Сделать это оказалось нелегко, поскольку на карте были обозначены только города и основные ориентиры. Однако Быстроногому в конце концов удалось отыскать подходящий изгиб на полпути между одним из аэродромов и городом Банидагир, километрах в тридцати от первого и от второго. Поощрительной премией явилось то, что в этом же самом месте под магистралью проходил подземный трубопровод, что могло оказаться полезным ориентиром.

Погода, сообщил нам Берт, ожидается довольно прохладной, но без доставляющих неудобство холодов. Что-то вроде погожих весенних дней в Великобритании, когда ночью и рано утром еще бывает свежо. Дожди в тех краях бывают крайне редко. Эта новость нас несказанно обрадовала, потому что нет ничего хуже, как промокнуть и замерзнуть, особенно если ты к тому же еще и проголодался. Если держать эти три момента под контролем, жизнь становится просто безоблачной.

Итак, мы определили, куда нам предстоит направиться. Теперь нам нужно было решить, каким образом попасть в это место.

— Варианты у нас следующие: идти пешком, ехать на машине или высадиться с вертолета, — заметил Винс.

— Топать пёхом смысла нет, — сказал Крис. — Мы не сможем тащить на себе в такую даль достаточно снаряжения, а если через какое-то время наши запасы придется пополнять вертолетом, то уж лучше пусть он просто сразу доставит нас на место.

Все согласились с тем, что машины помогут нам быстро уносить ноги от неприятностей. Кроме того, на машинах мы сможем оперативно перемещаться вдоль магистрали или вообще перебираться в соседний регион для выполнения другой задачи. И, наконец, «мизинчики» или «коротыши» (джипы «Лендровер» с укороченной колесной базой) существенно увеличат нашу огневую мощь за счет установленных на них крупнокалиберных пулеметов, 40-мм автоматических гранатометов «М-19» и всего того, что нам захочется. Мы также сможем захватить с собой больше боеприпасов, взрывчатки и снаряжения, и, следовательно, наша группа сможет оставаться самодостаточной в течение большего периода времени. Но у машин есть два главных недостатка.

— Мы будем ограничены запасами топлива, которые сможем взять с собой, — заметил Динджер, попыхивая сигаретой, — и, кроме того, шансы разъезжать на колесах по тем местам, где проходит магистраль, по-моему, хреновые.

Поскольку поставленная задача потребует от нас оставаться в одном районе в течение длительного времени, нашим лучшим оружием будет скрытность, и тут машины нам нисколько не помогут. В этих местах они будут у всех на виду, словно яйца у кобеля. Отправляясь на разведку, мы будем вынуждены каждый раз оставлять у наших повозок людей, чтобы их защищать. В противном случае у нас не будет возможности узнать, не заминировали ли машины в наше отсутствие, не ждет ли нас засада — или, быть может, на них просто случайно наткнулись местные жители, которые затем растрезвонили о своей находке. Больше того, на нас восьмерых машин потребуется две, а две машины увеличат вероятность обнаружения вдвое. Передвигаться пешком значительно безопаснее. С другой стороны, может получиться, что двухнедельный запас продовольствия, боеприпасов и другого снаряжения окажется просто неподъемным, и нам, несмотря на все недостатки подобного выбора, придется отправиться на машинах. Так что первым делом надо рассчитать требования относительно снаряжения и танцевать уже отсюда.

Мы рассудили, что нам понадобятся боеприпасы и взрывчатка, запасы продовольствия и воды на две недели на каждого человека, комплекты одежды для защиты от ОМП и, если останется место, личные вещи. Винс произвел все расчеты и пришел к заключению, что мы как раз сможем тащить нашу ношу на пределе своих возможностей.

— Значит, пойдем пешком, — подвел итог он. — Но как нам быть: попросим ребят подвезти нас на машинах или прибудем на место вертолетом?

— Если ехать на машинах, вероятность быть обнаруженным гораздо выше, — заметил Марк. — Кроме того, быть может, нам даже не удастся добраться до места без дозаправки.

— Раз нам понадобится горючее, которое придется доставлять «вертушкой», почему бы просто сразу не полететь воздухом? — спросил Быстроногий.

В конце концов мы согласились, что на место нас доставит вертолет.

— Мы сможем получить вертолет? — спросил я Берта.

Тот отправился к летчикам выяснять этот вопрос.

Я посмотрел на карту. Наверное, у всех у нас не выходило из головы, насколько оторванными от своих мы будем. Если случится беда, брать нас на поруки будет некому.

Боб сказал:

— По крайней мере, если мы вляпаемся в дерьмо, нам, удирая, не придется карабкаться в горы.

— М-м, очень существенный плюс, — проворчал Динджер.

Вернулся Берт.

— Вертолет будет, никаких проблем.

Я открыл дебаты по следующему вопросу:

— В таком случае где будем высаживаться?

Хорошее в вертолетах то, что они долетают до места быстро. Ну а плохое — делают они это очень шумно и могут вызвать на себя зенитный огонь. И приземление тоже не может пройти незаметно. Нам не хотелось раскрывать всем и вся, что в районе готовится какая-то операция, поэтому место высадки с воздуха предстояло выбрать на удалении не меньше двадцати километров от магистрали. Высаживаться к востоку или западу от изгиба магистрали было не слишком хорошо, потому что в этом случае у нас возникли бы дополнительные трудности с ориентированием на местности. Ориентирование — это не наука, а искусство. Так зачем же усложнять это искусство ненужными проблемами? Наша задача будет состоять в том, чтобы выйти на исходную позицию как можно быстрее.

— Как будет лучше — перелететь через магистраль, высадиться к северу от нее и возвращаться назад, или же просто идти к ней с юга? — спросил я.

Никто не увидел никаких плюсов в том, чтобы пролетать над магистралью на вертолете, поэтому мы решили высадиться к югу от намеченной точки. После чего нам предстоит лишь двигаться строго на север, и мы обязательно наткнемся на магистраль.

Мы будем идти по азимуту и приблизительно оценивать пройденное расстояние. Каждый знает свой шаг, и обычно все отсчитывают количество шагов с помощью бечевки с узелками, лежащей в кармане. Я, например, знаю, что на ровной земле 112 моих шагов равняются ста метрам. Я завяжу на бечевке десять узелков и буду вытягивать ее через дырку в кармане. Через каждые сто двенадцать пройденных шагов я буду вытягивать один узелок. Как только я вытяну все десять узелков, я буду знать, что прошел ровно один километр. Тогда я сверюсь с нашим «эталонным шагом». Если наши расчеты будут расходиться, мы возьмем среднее значение. Помогать нам будет «Магеллан», портативное устройство спутниковой навигационной системы. Конечно, «Магеллан» хороший помощник, но полагаться только на него нельзя. Он может ошибиться, да и у него могут просто сесть батарейки.

Мы до сих пор никак не могли решить, где именно нам лучше высадиться; оценкой времени и расстояния нам придется заняться позже, исходя из того, что скажут летчики. Это они будут прокладывать маршрут в обход постов противовоздушной обороны и мест сосредоточения войск, при этом стараясь впихнуть наш вылет в щель между сотнями других боевых вылетов, которые совершаются каждый день, так, чтобы не мешать друг другу, — этот фактор называется «разрешением конфликтных ситуаций».

Итак, к этой стадии планирования мы выяснили, куда мы направляемся, как мы попадем на место, а также — более или менее — где бы нам хотелось высадиться.

Раздался стук в дверь.

— Тут вот у нас летчик, если хотите поговорить с ним, — сказал один из разведчиков.

Командир эскадрильи оказался ростом чуть ниже Майка, со светлыми волосами и веснушчатым лицом.

— Вы сможете доставить нас вот в эту точку? — спросил я, показывая на карте.

— Когда? — ровным, бесстрастным говором центральных графств уточнил летчик.

— Пока что не знаю точно. В течение ближайших двух суток.

— По состоянию на данный момент смогу. Однако сначала мне надо будет «прорешать конфликтные ситуации» и все такое. Сколько вас?

— Восемь человек.

— Транспорт будет?

— Нет, только снаряжение.

— Тогда никаких проблем быть не должно.

Я почувствовал, что летчик уже мысленно просчитывает запас горючего, прокручивает перед глазами наземные ориентиры, прикидывает, как уклониться от систем ПВО.

— У вас есть еще какая-нибудь информация — помимо того, что имеется на картах?

— Я сам собирался спросить вас о том же, — усмехнулся я.

— Нет, у нас полный ноль. Если нам не удастся доставить вас в нужную точку, куда бы еще вы предпочли отправиться?

— Все зависит от того, куда вы нас можете доставить.

На все время от взлета и до высадки летчик станет единоличным командиром, хотя он понятия не будет иметь о том, в чем состоит наша операция. Нам придется полностью положиться на него; мы будем лишь пассажирами.

Летчик ушел, а мы, заварив новую порцию чая, приступили к обсуждению самого заковыристого вопроса: как уничтожить наземные линии связи и пусковые установки «СКАДов».

Нам хотелось причинить максимальный ущерб, затратив минимальные усилия. Самый оптимальный для нас вариант: кабели проходят вдоль магистрали и приблизительно через каждые десять километров имеются смотровые колодцы, через которые обеспечивается доступ обслуживающего персонала. Мы не знали, будет ли в таком колодце устройство усиления сигналов или еще что-нибудь. Но Стэн предположил, что поскольку на прокладке наземных линий все экономят, возможно, в таком колодце в качестве бесплатного приложения находится кабель связи.

На Берта опять посыпались вопросы. Запираются ли крышки смотровых колодцев на замок? Оснащены ли они какими-то системами сигнализации, и если оснащены, сможем ли мы эти системы отключить? А если не сможем, не придется ли нам выкапывать из земли сами кабели? А что, если кабели защищены бетоном, железом или еще чем-нибудь? В этом случае нам скорее всего понадобится направленный заряд, чтобы прожигать сталь. Не будут ли смотровые колодцы во избежание захвата противником затоплены водой? Как это ни странно, последнее на самом деле было бы нам на руку, поскольку вода явится для взрывчатки своеобразным пыжом, значительно увеличивая мощность взрыва.

Мы решили, что в зависимости от обстановки на местности нам надо будет перерезать кабель в четырех, пяти или шести местах, причем заряды взрывчатки будут заложены так, чтобы сдетонировать в различное время на протяжении нескольких суток. Мы заложим все заряды одной ночью и установим первый детонатор так, чтобы он сработал, скажем, на следующий день ближе к вечеру. Этим мы выведем из строя линию связи по крайней мере на целую ночь, и «тюрбаны» в лучшем случае начнут поиски неисправности на следующий день с рассветом. Разумеется, вскоре будет установлено, где именно был перебит кабель, и к этому месту будет направлена ремонтная бригада. Для нас было бы оптимально по возможности нанести урон и ремонтным рабочим, тем самым уменьшив шансы иракцев на проведение восстановительных работ в будущем. Марк предложил использовать для этой цели мины «Элси», маленькие противопехотные мины, которые срабатывают от давления. Если на такую наступить, она взорвется.

Если все пойдет согласно плану, первый заряд перебьет кабель, и когда иракцы придут восстанавливать повреждение, вероятно, с первыми лучами солнца, один из связистов или часовых потеряет ногу, подорвавшись на «Элси». Вечером того же дня взорвется второй заряд, но его мы установим без мин «Элси». Однако ребята, которые придут чинить кабель, будут действовать очень осторожно, а может быть, и вообще откажутся работать. Так или иначе, это позволит нам выиграть время. На следующий день сработает еще один заряд, на этот раз установленный вместе с минами «Элси». Возможно, иракцы будут действовать более уверенно и кто-нибудь снова пострадает. Единственная проблема заключалась в том, что мины «Элси» нельзя будет устанавливать слишком близко к месту подрыва кабеля, так как в этом случае взрывная волна может их переместить или демаскировать.

В худшем случае нам удастся вывести кабель из строя на шесть суток. В лучшем — он после первого же взрыва окажется выведен из строя навсегда. Мы решили, что Марку пришла в голову блестящая мысль, и добавили к списку необходимого снаряжения две коробки «Элси» — всего двадцать четыре мины.

По большому счету, мы должны будем перебить кабели столько раз, сколько позволят время и запасы взрывчатки. Возможно, мы будем вынуждены подрывать кабель в местах, расположенных на удалении двадцати километров друг от друга, на что уйдет две ночи. Я надеялся, что нам не придется подрывать крышки смотровых колодцев, чтобы получить доступ к кабелям, так как в этом случае иракцы сразу поймут, где были установлены остальные заряды. Поэтому мы оснастим все заряды специальными устройствами, препятствующими разминированию. Такие устройства, как правило, срабатывающие на натяжение или снятие давления, в случае перемещения заряда приведут к его взрыву.

Я начинал чувствовать усталость. Настало время сделать перерыв, или мы станем допускать ошибки. Торопиться с планированием нужно только в самом крайнем случае.

Мы напились чаю и вытянули ноги, после чего занялись решением задачи, как нам уничтожить «СКАДы».

Тридцати семи футов в длину и почти трех футов в диаметре, ракета СЦ-1Ц «СКАД-Б» российского производства имеет дальность стрельбы 100–175 миль.

Она перевозится на восьмиколесном транспортере, который также служит пусковой установкой. Боевой расчет готовится к действиям в обстановке максимальной скрытности. Не отличающаяся особой точностью ракета «СКАД» создавалась для нанесения ударов по крупным складам, железнодорожным узлам и аэродромам и получилась оружием скорее психологическим, чем по-настоящему действенным. Помимо обычной боеголовки с фугасным зарядом она может нести химическую, биологическую или ядерную боеголовку.

Когда наши бронетанковые дивизии прибыли в Саудовскую Аравию, пошли слухи, что миссис Тэтчер дала указание нашим генералам в том случае, если Саддам Хусейн применит против британских войск химическое оружие, ответить тактическим ядерным ударом. Я даже представить себе не мог, что мне в жизни придется столкнуться с боевыми химическими веществами. Ни один человек в здравом уме не станет их использовать, но мы имели дело с сумасшедшим, который уже применял химическое оружие против Ирана и против своего собственного народа и, вне всякого сомнения, готов был снова применить его в этой войне, если возникнет такая необходимость.

— Пусковых установок от пятнадцати до двадцати, но самих ракет гораздо больше, — объяснил Берт. — Можно ожидать, что каждый транспортер сопровождает командная машина, джип вроде «Лендкрузера», в котором находятся командир и наблюдатель. В самом транспортере находится боевой расчет «СКАДа», двое впереди, остальные сзади. Командный пост размещается в центре транспортера, вход в него через дверь по левому борту. Возможно, пусковые установки будет сопровождать пехота, но в каком количестве, мы не знаем. Также нам неизвестно, будут ли пусковые установки передвигаться вместе одним конвоем или же каждая будет действовать самостоятельно.

Мы уяснили, что главным человеком при пуске «СКАДа» является наблюдатель. После того как транспортер прибывает на неподготовленное место, до запуска ракеты проходит около часа. Это время необходимо для тщательного изучения местности, запуска радиолокационных зондов в верхние слои атмосферы, расчета таких параметров, как угол отклонения, и для заправки ракеты топливом.

Кроме того, есть еще парочка менее важных игроков: командир расчета, а также оператор на командном посту, который вводит координаты цели. То есть для того чтобы полностью вывести пусковую установку из строя, необходимо ликвидировать минимум троих человек. Однако их можно будет заменить. Нам нужно было решить вопрос с самим «СКАДом».

Как уничтожить ракету? Конечно, удар с воздуха — это очень хорошо, но нам было известно, что у иракцев великолепные радиопеленгаторы. Следовательно, мы должны исходить из худшего сценария: пеленгаторы целы и невредимы и сохранили работоспособность. Система работает через сеть постов слежения, разбросанных по всей стране, которые определяют пеленг источника радиосигнала. Для того чтобы точно установить местонахождение такого источника, достаточно взять всего два пеленга; иракцы без труда обнаружат нас, особенно если мы будем передвигаться пешком. Вызов по рации авиации будет равносилен тому, что мы выдадим себя.

К помощи авиации мы прибегнем лишь в том случае, если иракцы сделают нам предложение, от которого мы не сможем отказаться, — скажем, соберут в один конвой все свои «СКАДы». Вот тогда мы просто выйдем в эфир, рискуя быть запеленгованными. На самом деле все равно нужно будет исходить из предпосылки, что иракцы догадаются о том, что мы где-то рядом, поскольку кто-то должен же был направлять удар авиации.

Если нам предстоит иметь дело с самой ракетой, главную опасность представляет боеголовка. Мы не будем знать, какая она, обычная или же химическая, биологическая или ядерная, а принимать заранее меры предосторожности, надевая комплект защиты от ОМП, нам бы очень не хотелось, потому что на это потребуется время, кроме того, такая одежда будет существенно сковывать наши действия. Второй проблемой является топливо, крайне токсичное вещество.

Более оптимальной целью будет сам транспортер, потому что без него запустить ракету нельзя.

— Его можно уничтожить? — спросил Боб.

— Вероятно, но мы не знаем, насколько легко можно будет его восстановить, — заметил Динджер. — Кроме того, транспортер находится слишком близко к ракете.

— А что насчет полетной информации, которую нужно ввести в ракету? — спросил Крис.

Чем больше мы размышляли, тем более разумной казалась нам мысль уничтожить вручную командный пост в центре пусковой установки.

— Можно будет просто заложить там заряд, который хорошенько трахнет все — и никаких проблем, — предложил Винс. — Транспортер должен быть защищен от раскаленных газов, которые вырываются при пуске из сопла ракеты. Этого будет достаточно для того, чтобы наш заряд не затронул ракету.

Мы определились с тем, что будет нашей целью, но оставалось еще решить, как мы ее поразим. В конце концов мы решили, что как только мы увидим запуск «СКАДа», что будет совсем нетрудно, учитывая характер местности, похожей на бильярдный стол, мы засечем направление и разыщем пусковую установку. И все же следует надеяться, нам удастся уничтожить наземные линии связи, поскольку в этом случае никаких запусков просто не будет.

Нам были известны все уязвимые места. Мы были уверены, что без труда разыщем «СКАДы». Нам предстояло прибыть на место, засечь точку, откуда был произведен пуск ракеты, а затем провести ПИЦ (подробное изучение цели), чтобы установить, какие подразделения осуществляют прикрытие, сколько пусковых установок осталось и где расставлены часовые. Проведя ПИЦ, мы скорее всего найдем «СКАДы», после чего отойдем назад и устроим ПТВ (передовая точка встречи) на удалении приблизительно полутора тысяч метров, в зависимости от характера местности. Отсюда четверо ребят обойдут вокруг цели, выискивая уязвимые места в полном секторе 360 градусов. Затем двое снова приблизятся к цели, уточняя информацию. После чего все опять соберутся в ПТВ. Там я проведу краткий инструктаж — что нам предстоит сделать, как мы будем выдвигаться на место, в каком направлении отходить назад, какой условный знак использовать, возвращаясь в ПТВ. Для того чтобы избежать ненужной путаницы, возвращаться нужно всегда тем же самым путем, каким выдвигались на место. Я, как правило, в качестве условного знака использую вытянутые в стороны руки, наподобие распятия, с оружием в правой руке. Разные командиры используют разные знаки. Делается это, для того чтобы распознать свой-чужой без лишнего шума. ПТВ необходимо устраивать в месте, которое легко найти и легко оборонять, потому что ориентироваться в кромешной темноте далеко не так просто, как кажется. Во время инструктажа в ПТВ я объясню каждому его цели и задачи.

До тех пор, пока мы не прибудем на место, нам придется исходить из предположения, что мы должны будем установить по меньшей мере три «точки соприкосновения» — то есть уничтожить наблюдателя, командира и оператора. Как правило, делается это бесшумным оружием. Человека обязательно убивает наповал пуля, всаженная в его «Т» — эта буква получится, если провести воображаемую линию от одного виска через брови к другому, а от нее посередине лица провести вниз вторую линию, через переносицу и до основания позвоночника. Попадание в любое место этой буквы «Т» — и человек будет убит наповал. Делать это надо с близкого расстояния, практически в упор.

Дается «старт из положения лежа», после чего нужно двигаться вперед до тех пор, пока противник не обернется, а затем действовать быстро. Мешкать нельзя. Все сводится к скорости, дерзости и внезапности.

Но это в теории. Винс захватил с собой из Великобритании бесшумное оружие, но это оружие выпросили у него ребята из другой роты для выполнения специального задания, и у нас ничего не осталось. Рота «Д» прибыла в Саудовскую Аравию раньше нас, и по всем арсеналам и складам пронеслась эпидемия «синдрома блестящих штуковин». Ребята прикарманили все, что только попадалось на глаза, и теперь уже было бесполезно вежливо интересоваться у них, не соблаговолят ли они вернуть нам нашу долю. Они бы ответили, что им все нужно, — и это, вероятно, соответствовало истине. Ввиду отсутствия бесшумного оружия нам, чтобы как можно дольше не раскрывать себя, наверное, придется воспользоваться ножами — по виду напоминающими знаменитый кинжал коммандос времен Второй мировой войны.

Группа огневой поддержки в составе четырех человек займет исходную позицию, после чего остальные четверо выдвинутся вперед и проникнут в зону расположения «СКАДов». Сначала мы разберемся с наблюдателем, затем с теми, кто сидит или спит в транспортере. После этого мы заложим заряд пластида «ПЕ-4». По моим прикидкам должно было хватить приблизительно двух фунтов взрывчатки, размещенной внутри транспортера вместе с таймером, установленным на два часа. Мы уходим, закрыв за собой дверь, и после нашего ухода, но не сразу гремит взрыв. Заряд пластида мы снабдим специальным устройством, препятствующим разминированию, так что если даже его найдут и попробуют убрать, он сработает.

Кроме того, заряд будет оснащен устройством экстренного подрыва. Это будет тумблер, с помощью которого запалится бикфордов шнур, после чего приблизительно через шестьдесят секунд сработает детонатор.

Так что если станет совсем жарко, можно будет просто положить заряд и дать деру. Итого, будет три способа взорвать пластид: с помощью таймера, посредством устройства, препятствующего разминированию — срабатывающего от натяжения, от давления или от снятия давления, выбирать надо будет по обстоятельствам, — и устройства экстренного подрыва.

Время 16.00. На двух-трех лицах рядом с собой я замечаю признаки усталости и прихожу к выводу, что и сам выгляжу так же. Поработали мы очень неплохо. Мы определили, как будем выполнять задачу, вплоть до такой подробности, как «действия в случае контакта с противником». Группе огневого прикрытия в составе четырех человек предстоит своим огнем обеспечить действия атакующей группы. Бойцам атакующей группы — поддерживать друг друга и довести до конца нападение на цель с помощью устройства экстренного подрыва. После чего они должны будут любым способом быстро отойти на ЗП (запасную позицию) и собраться вместе. Затем они отойдут в базовый лагерь, где соединятся с группой огневой поддержки.

Разумеется, определить, выполним ли наш план, мы сможем только на месте. Быть может, сразу четыре пусковые установки будут находиться вместе, что существенно увеличит риск обнаружения, зато одним ударом можно будет уничтожить сразу четыре цели. А может быть, пусковая установка будет всего одна, но мы по какой-либо причине не сможем атаковать ее непосредственно и вынуждены будем ограничиться обстрелом на расстоянии, используя всю нашу огневую мощь, — но только надо будет помнить, что нельзя жертвовать всей операцией ради единственной цели. При обстреле на расстоянии мы не будем иметь возможность «дотянуться до цели руками»; нам придется постараться уничтожить ее огнем из «шестьдесят шестых». Такой огневой налет должен быть молниеносным и ураганным, но решить, совершать его или нет, можно будет только на месте. Лишь увидев проблему собственными глазами, можно оценить обстановку и определить дальнейшие действия. По возможности мы будем стараться действовать скрытно.

Третьим вариантом является удар с воздуха. Выбирать между огневым налетом и ударом с воздуха придется с ювелирной точностью, скорее всего, учитывая количество целей. Однако и в том и в другом случае мы выдадим свое местонахождение. Компромисс будет приемлем только тогда, когда количество целей окажется достаточно значительным. Но если нам удастся перерезать кабель, во всем этом вообще не возникнет необходимости.

Помещение насквозь пропиталось запахом пота, отрыжек и табачного дыма. Повсюду валялись клочки бумаги с изображениями «СКАДов», сложенные из спичек человечки и схемы передвижения группы огневой поддержки. Планировать операцию — занятие изнурительное, но только потому, что всегда хочется отточить план до совершенства. Вот мы подходим к транспортеру, а дверь закрыта, где находится ручка? Как работает она? Куда открывается дверь, наружу или внутрь? Или она складывается гармошкой? Или это люк с петлями наверху? Может ли дверь запираться изнутри на замок, как это сделано у многих бронетранспортеров? На эти вопросы никто не мог дать ответ, поэтому мы пристально всматривались в изображения, пытаясь разобрать что-либо по ним. Детали, детали, детали. Все это так важно. Можно потерять драгоценные секунды, тщетно толкая дверь, которую нужно тянуть. Просчет в мелочах гарантирует общий провал.

Затем мы перешли к обсуждению того, какое оборудование нам понадобится для осуществления наших планов.

Электростанцию можно уничтожить с помощью направленного заряда двух фунтов взрывчатки, заложенного в нужном месте; вовсе не обязательно взрывать весь огромный комплекс. Это можно сделать с помощью небольшого заряда, предназначенного специально для этой цели, если знать уязвимое место, куда его заложить. Нам были известны уязвимые места «СКАДов», но мы не знали точно, как к этим местам добраться. Я был настроен на то, чтобы просто захватить с собой обычные заряды пластида весом примерно по два фунта, вместо того чтобы связываться со специальными направленными зарядами, потому что, вполне вероятно, у нас вообще не будет возможности ими воспользоваться. Опять же, информацию мы получим только тогда, когда прибудем на место.

Нам будут нужны взрывчатка ПЕ-4, безопасные запалы, зажимные переключатели, электрические и неэлектрические детонаторы, часовые механизмы и детонационный шнур. Детонатор вставляется не непосредственно в заряд пластида, как это изображается в фильмах. Между детонатором и взрывчаткой помещается детонационный шнур. Мы приготовим такие заряды заблаговременно, а перед самым нападением вставим в них детонаторы с часовым механизмом.

Винс и Боб исчезли, отправившись добывать взрывчатку, и вернулись через четверть часа.

— Все улажено, — доложил Винс. — Взрывчатка лежит у тебя под койкой.

Теперь были разобраны все основные вопросы.

Мы пойдем пешком, неся на себе все снаряжение, поэтому нам потребуется какое-нибудь укромное место, которое станет нашим БЛ (базовым лагерем). В идеале БЛ должен предоставлять защиту от огня и укрывать от посторонних глаз, потому что в нем будут постоянно дежурить люди. Очень опасно оставлять снаряжение без присмотра, а затем возвращаться к нему, — даже несмотря на то что порой приходится так поступать, — потому что в случае обнаружения оно может быть заминировано или там может быть оставлена засада. Мы будем действовать из передовой базы, где у нас будет лишь необходимый минимум. Возможно, во время разведывательных рейдов мы найдем более подходящее место для БЛ; в этом случае мы под покровом темноты перенесем туда все снаряжение.

Теперь мы стали разрабатывать план отхода. Мы будем находиться на удалении свыше трехсот километров от Саудовской Аравии, однако до других соседних стран расстояние будет около ста двадцати километров. Среди них есть члены коалиции, так что теоретически это идеальное место для отхода.

— На что похожи границы? — спросил у Берта Винс.

— Точно не могу сказать. Возможно, это что-то вроде границы с Саудовской Аравией — танковый ров и все. А может быть, граница будет надежно защищена. В любом случае, пересекая границу, во имя всего святого убедитесь, чтобы вас не приняли за израильтян — это совсем недалеко.

— Справедливо подмечено, Берт, — заметил Стэн. Усмехнувшись, он кивнул на Боба. — Но с этим черномазым я далеко не уйду.

Определенно, смуглый Боб, с жесткими курчавыми черными волосами и крупным носом, был похож на чистокровного еврея.

— Ага, а кто захочет идти вместе вот с этим Зорро? — указал на длинный нос Марка Боб.

Все шло просто замечательно. Вот как раз когда люди перестают подначивать друг друга и начинают любезничать, надо бить тревогу.

— Какая там местность? — спросил Марк.

— По большому счету, такая же. В основном равнины, но в районе Крабилы у самой границы начинаются возвышенности. Чем дальше на запад, тем рельеф становится пересеченнее.

— А что у нас с Евфратом? — спросил Динджер. — Одолеть вплавь его можно?

— Местами река имеет в ширину почти целый километр, с маленькими островками посреди русла. В это время года она максимально разливается. Повсюду вокруг буйная растительность, а где растительность, там и вода, а где вода, там и люди. Так что рядом с рекой обязательно будут люди. Вообще земля здесь зеленая и плодородная — если вы помните Библию, именно отсюда родом Адам и Ева.

Мы изучили все варианты. Если нас обнаружат, топать ли нам весь долгий путь обратно на юг или же податься на северо-запад? Вероятно, нас будет ждать обилие приключений при пересечении любой границы, но то же самое ждет нас и на юге. «Тюрбаны» обязательно решат, что мы будем отступать на юг, а путь туда чертовски длинный.

Динджер протрубил, мастерски подражая голосу американского комика У. С. Филдса:

— Иди на запад, юноша, иди на запад!

— Не-ет, на хрен запад, — заметил Крис. — Там полно «тюрбанов». Уж если нам придется подаваться в бега, давайте направимся в какое-нибудь милое местечко. Например, в Турцию. Я однажды проводил там отпуск. Очень неплохое место. Если мы попадем в Стамбул, там есть одно заведение, которое называется клуб «Пудинг», там встречаются все путешественники-иностранцы и оставляют послания. Мы оставим сообщение для поисково-спасательного отряда, а затем немножко погуляем, дожидаясь, когда нас заберут. На мой взгляд, очень хорошее предложение.

— Берт, на какой прием мы можем рассчитывать в других местах? — спросил Быстроногий. — От летчиков сбитых самолетов есть какие-нибудь сведения?

— Я выясню.

— Берт, если только нас в этом не убедят, — сказал я, — на юг мы не пойдем.

Необходимо всегда до последней возможности держаться вместе, потому что так лучше для боевого духа, да и огневая мощь сильнее; кроме того, шансы спастись в этом случае выше, чем если уходить поодиночке. Но если все-таки придется разделиться, вся прелесть отступления на север заключается в том, что даже если ты худший в мире навигатор, дорогу туда ты все равно найдешь. Строго на север до реки, и дальше налево, на запад. Однако даже если нам удастся пересечь границу, нельзя будет рассчитывать на то, что мы окажемся в безопасности. Пока что у нас не было никакой информации, которая позволяла бы предположить обратное.

Единственное, чего мы боялись, это попасть в плен. Насколько мне было известно, Ирак не поставил свою подпись ни под Женевской, ни под Гаагской конвенциями. Нам довелось ознакомиться со свидетельствами зверского обращения с пленными при проведении допросов во время ирано-иракской войны. Пленных избивали, истязали электрическим током, резали ножами. Лично меня больше всего беспокоило, что если мы попадем в плен и остановимся на «большой четверке» ответов — назовем личный номер, звание, фамилию и дату рождения, — иракцы этим не удовлетворятся и потребуют от нас большего, о чем свидетельствовали жуткие архивы, с которыми мы ознакомились. Поэтому я решил вопреки военным конвенциям, не сообщая начальству, подготовить для своего отряда легенду прикрытия. Но какую?

Однозначно, наш отряд выполняет боевую задачу. Мы будем заброшены в северо-западную часть Ирака, с огромными запасами боеприпасов, взрывчатки, продовольствия и воды. Не нужно иметь мозги архиепископа, чтобы сообразить, что мы действовали не по поручению Красного Креста.

Единственное, что нам пришло в голову, — это выдать себя за поисково-спасательный отряд. Подобные отряды бывали весьма многочисленными, особенно когда американцы отправлялись спасать одного из своих сбитых летчиков. У каждого летчика есть ТМ (тактический маячок), работающий на международной частоте, выделенной для терпящих бедствие. Самолеты, оборудованные системой АВАКС (воздушной системой предупреждения и контроля), постоянно прослушивают эфир и, услышав сигнал бедствия, тотчас же его пеленгуют. Сразу же приводится в состояние боевой готовности поисково-спасательный отряд. В операции бывают задействованы вертолет с отрядом прикрытия из восьми-десяти человек, готовых обеспечить с воздуха огневую поддержку из установленных на борту «вертушки» пулеметов. Возможно, к отряду даже присоединится пара штурмовых вертолетов «Апач», которые будут прикрывать посадку большого военно-транспортного вертолета. В довершение ко всему может быть выделено еще и прикрытие с воздуха — пара реактивных штурмовиков «А-10», способных поливать землю смертоносным свинцом. Так что любой солдат знает, что если он попадет в задницу, будут предприняты все возможные усилия его спасти, особенно если он летчик. Это очень благотворно сказывается на боевом духе и на эффективности действия авиации, и, кроме всего прочего, тут есть сугубо финансовая сторона: на подготовку каждого летчика затрачиваются миллионы фунтов стерлингов.

Иракцам известно о таких больших поисково-спасательных отрядах, а также о том, что на борту вертолета обязательно должны находиться санитары, в первую очередь для обработки травм. Численность нашей группы будет приблизительно подходящей, и одеты мы будем более или менее в военную форму. Вопреки распространенному заблуждению, на боевое задание мы отправляемся одетыми не кто во что горазд. Нужно иметь единую форму, чтобы нас могли узнать наши собственные войска. Никому не хочется погибнуть от огня своих, это довольно непрофессионально. Так что, отправляясь на такое задание, нужно более или менее походить на солдата.

Поскольку у нас с собой будут лишь заряды обычного пластида «ПЕ-4», можно будет сказать, что взрывчатка понадобилось нам для самозащиты, — якобы мы должны были оборонять базовый лагерь, пока АВАКСы выводили бы на нас сбитого летчика. В этом случае нам предстояло бы окружить лагерь средствами защиты. «Нам вручили это дерьмо, — скажем мы, — но мы, ей-богу, понятия не имеем, как им пользоваться».

Каждый из нас владел основами медицины. Общая подготовка в полку удовлетворяет самым высоким стандартам. Крис, штатный фельдшер, прошел частичное обучение по курсу Национальной службы здравоохранения. У Стэна, разумеется, был медицинский диплом, и за плечами он имел год работы в клинике. Поисково-спасательные отряды в первую очередь занимаются обработкой травм, так что для участия в них привлекаются специалисты именно нашего уровня.

Нашу легенду подкрепят имеющиеся у нас ТМ, но в глубине души я сознавал, что долго обман не продлится, особенно если нас захватят вместе с нашим спрятанным снаряжением. Мы понимали, что обман позволит нам выиграть от силы дня два-три, но этого будет достаточно для того, чтобы большие начальники оценили, какой ущерб оперативной секретности можем мы нанести. «Что им известно? — задастся вопросом большой начальник. — И как это может сказаться на наших будущих операциях?» Он вынужден будет предположить, что мы выложим все, что нам известно. Вот почему нам сообщают только то, что нам необходимо знать, — в первую очередь ради нашего же собственного блага. В лучшем случае мы просто поможем выиграть время.

Около шести часов вечера мы решили устроить еще один перерыв. В комнате буквально воняло, и на всех лицах читалась усталость. Мы отправились ужинать и для разнообразия сели все вместе. Обычно за столом все усаживаются рядом со своими друзьями, а затем расходятся заниматься каждый своим делом.

— Стыдно признаться, но последний вечер перед отправкой я торчал перед ящиком, смотрел «Апокалипсис наступил», — сказал Винс, помешивая кофе.

— И я тоже, — подхватил Марк. — Но больше убить время было нечем, все кабаки были закрыты.

Большинство людей испытывает одну и ту же жуткую пустоту, когда на дворе в самом разгаре ночь, а им приходится просто сидеть и ждать. Мы с Джилли провели последние сутки в натянутом молчании. Один лишь Боб мог похвастаться тем, что гулял всю ночь напролет в клубе, причем, судя по всему, закончилось это, как всегда, плачевно.

Мы поговорили о том, как нам нравится предстоящая операция, как нам не терпится поскорее оказаться на месте, однако восторженное возбуждение несколько гасло при мысли о том, что нам придется остаться совсем одним, в полной изоляции. Мы понимали, что риск будет очень большим, но так будет не в первый раз — и не в последний. В конце концов, именно за это нам и платят.

Заново наполнив фляжки, мы приготовились к следующему заседанию.

Теперь общее настроение стало более приподнятым. Я вкратце подвел итог двенадцати часам планирования.

— Хорошо. Итак, мы летим на «Чинуке» к MB (месту высадки), расположенному в двадцати километрах к югу от магистрали, после чего идем одну ночь, может быть, две, в зависимости от рельефа и плотности населения, и разбиваем БЛ. Оттуда будут действовать разведывательные дозоры, которым предстоит отыскать наземные линии связи. На эту охоту уйдет две или три ночи, точно можно будет сказать только тогда, когда мы окажемся на месте. В первую очередь нашей задачей будут поиски линий связи, но при этом мы устроим НП (наблюдательный пост) неподалеку от магистрали и будем следить за передвижениями «СКАДов». Если мы увидим на магистрали целую колонну «СКАДов», мы оценим ситуацию и вызовем удар с воздуха. Если же пусковая установка будет одна, мы ее запеленгуем, установим точное местонахождение, произведем разведку и нанесем удар. После чего вернемся в БЛ и продолжим выполнение задачи. Все это пока очень условно; конкретно определиться мы сможем только на месте. Быть может, мы засечем пуск «СКАДа» в первую же ночь. Но в этом случае мы не станем предпринимать ничего до тех пор, пока не обустроим надежно БЛ. Нет смысла кричать «Банзай!», после чего получать по заднице ради минутного геройства и одного-единственного «СКАДа». Лучше не торопиться и причинить как можно больший ущерб противнику. Так что мы разбираемся, что к чему, а затем всыпаем «тюрбанам» по первое число. Через четырнадцать суток мы выходим в точку, заранее обговоренную с летчиками еще до вылета на место, или же, в зависимости от текущей обстановки, назначаем новое место встречи. Прилетает вертолет и или пополняет наши запасы и перебазирует на новое место, или забирает нас назад. На самом деле все очень просто.

Так оно и было в действительности. Надо по возможности делать все проще; в этом случае меньше вероятность что-то забыть или в чем-то ошибиться. Если план содержит множество тонких мест и рассчитан с точностью до доли секунды — а иногда дело обстоит именно так, — он с гораздо большей вероятностью накроется медным тазом. Разумеется, во многих случаях приходится прибегать к сложным планам, но всегда надо стремиться к максимальному упрощению. Чем проще, тем безопаснее.

У нас будет с собой рация для связи с ПОБ (передовой операционной базой) в Саудовской Аравии. Маловероятно, что найдется место для запасной, так как мы жестко ограничены в весе. Впрочем, и одной должно будет хватить, поскольку нам предстоит действовать вместе. Кроме того, у нас будут четыре ТМ; в идеале было бы дать по маячку каждому, но у нас их просто не было в достаточном количестве. Это устройство может использоваться в двух режимах. Если вытащить одно ушко, оно начинает передавать сигнал, принять который может любой самолет.

— Помню историю про один отряд в Белизе, — сказал я. — Не из нашего полка, но они проходили курс выживания в джунглях. На все то время, пока они находились в джунглях, им выдали ТМ. Когда все вернулись на базу, один офицер убрал свой ТМ в шкафчик, при этом случайно вытащил ушко подачи сигнала бедствия. Сигнал приняли гражданские самолеты, все встали на уши. Потребовалось два дня, чтобы отыскать работающий маячок в шкафчике.

— Козел.

Если вытащить другое ушко, устройство можно использовать как обычную рацию для связи на ограниченном удалении с находящимися в воздухе самолетами и вертолетами. Кроме того, ТМ можно использовать для общения друг с другом на земле — этот принцип известен как «один к одному» — однако дальность связи ограничена расстоянием прямой видимости. Однако, разумеется, главная задача ТМ — связаться с АВАКСом в случае беды. Нас предупредили, что АВАКСы будут наблюдать за нами двадцать четыре часа в сутки и откликнутся на призыв о помощи в течение пятнадцати секунд. Отрадно было сознавать, что нам обязательно ответит приятный, невозмутимый, вежливый голос, каким летчики АВАКСов успокаивают попавших в беду коллег. Главная проблема была в том, что сигнал ТМ легко запеленговать. Воспользуемся мы маячками лишь в крайнем случае или если нам будет на все наплевать, потому что мы решим вызывать удар с воздуха.

Будет у нас с собой еще одна рация, работающая в режиме симплекса, — тот же принцип, что и в ТМ, но другая частота. Дальность связи такой рации около одного километра. Эта рация понадобится нам для связи с вертолетом, если сразу же после высадки у нас произойдет серьезная драма и нам придется возвращать его назад. Поскольку мощность передатчика минимальная, запеленговать такую радиостанцию практически невозможно и ее можно использовать достаточно безопасно.

Главным содержанием нагрудных карманов и подсумков на ремне станут боеприпасы, вода, запасы продовольствия на чрезвычайный случай, набор для выживания, бинты, нож и призматический компас, дублирующий компас «Сильва» и позволяющий определять азимут на местности. Вода и патроны: об этом всегда необходимо думать в первую очередь. Все остальное вторично, так что личные вещи отступают на самую последнюю строчку — и только в том случае, если для них останется место. Набор для выживания подгоняется под конкретные условия театра боевых действий и задачи, поэтому с леской для ловли рыбы пришлось расстаться. Но мы оставили гелиограф, проволочную пилу и увеличительное стекло для разжигания огня. Кроме того, мы возьмем с собой аптечку первой помощи, состоящую из набора для наложения швов, болеутоляющих средств, средств регидрации, антибиотиков, скальпельных лезвий и набора жидкостей. Правила требуют, чтобы каждый боец нес на шее две ампулы с иглой для инъекции морфия: в этом случае все будут знать, где они находятся. Если нужно ввести кому-то морфий, используется ампула раненого, а не своя: возможно, через несколько минут своя понадобится тебе самому.

Обременять себя спальными мешками мы не будем из-за их габаритов и веса, а также потому что погода предстоит не слишком плохая. Однако я решил захватить с собой комплект легкого термобелья, а все остальные запаслись накидками или одеялами. Кроме того, я взял свою старую шерстяную шляпу, поскольку значительная часть тепла тела теряется именно через голову. К тому же во сне я буду класть ее себе на лицо, что обеспечит достаточно приятное ощущение нахождения под одеялом.

В рюкзаках мы понесем взрывчатку, запасные батареи для рации, жидкости для внутривенной инъекции, воду и продовольствие. Боб был назначен нести «мочеприемник» — пластмассовую канистру из-под бензина емкостью один галлон. Как только канистра наполнится доверху, один из нас отнесет ее в кусты, поднимет камень, выкопает под ним ямку, опорожнит канистру, засыплет ямку землей и положит камень на место. Это помешает выследить нас по запаху, так как человеческие испражнения привлекают ненужное любопытство зверей и птиц и притягивают насекомых.

Я распределил остальные задачи.

— Крис, на тебе медицинское снаряжение.

Он понесет набор для обработки травм, в том числе полный комплект для внутривенных инъекций, бинты, марлю на всех и материалы для наложения шины.

— Быстроногий возьмет на себя «чешую».

По каким-то неведомым мне причинам снаряжение связистов обычно называют «чешуей». Я знал, что Быстроногий помимо всего прочего позаботится о том, чтобы у нас была запасная антенна для основной рации на тот случай, чтобы, если нас обнаружат во время сеанса связи с развернутой антенной, мы могли бы просто бросить ее и тронуться в путь. В этом случае у нас останется возможность выходить на связь с помощью запасной антенны. Кроме того, Быстроногий убедится, что во всей аппаратуре установлены свежие батареи питания, захватит запасные батареи и проверит, что все это работает.

— Винс и Боб, вы сможете разобраться с взрывчаткой?

Им предстояло вытащить заряды пластида из упаковки и обмотать их изолентой, чтобы сохранить форму. Это позволит в боевой обстановке избежать шума, неизбежного при распаковывании, и риска быть обнаруженным по выброшенному мусору. «Если враг увидит всего лишь горелую спичку на земле перед собой, он поймет, что вы были здесь, — говорил наш инструктор по боевой подготовке. — А если спичка окажется у врага за спиной, он поймет, что это были войска специального назначения».

— Марк, а ты займись продовольствием и канистрами.

Киви возьмет на складе пайки на восьмерых на четырнадцать суток. Пайки надо будет распотрошить и оставить только один комплект посуды и приборов, который отправится в сумку на ремне. Я обычно выбрасываю туалетную бумагу, потому что в полевых условиях делаю это, сидя на корточках, и, следовательно, она мне не нужна. Но все берут с собой полиэтиленовые пакеты для своего дерьма. Пакет наполняется, завязывается и отправляется в рюкзак. С собой необходимо забирать все, нельзя оставлять ничего, что может выдать твое местонахождение, нынешнее или прошлое. Если просто зарыть дерьмо в землю, оно привлечет внимание животных, а если его обнаружат, ингредиенты можно будет подвергнуть анализу. Так, например, высокое содержание риса сообщит, что это были иракцы. Смородина и красный жгучий перец укажут на европейца.

Всегда возникает много шума по поводу выбора меню. Неписаное правило гласит, все то, что тебе не нравится, ты откладываешь в общую корзину, чтобы с этим разобрались твои товарищи. Стэн терпеть не может рагу из баранины по-ланкаширски, но любит говядину с овощами, поэтому мы в тайне от него подменили содержимое. Ему предстоит пересечь границу с двухнедельным запасом своего самого ненавистного кушанья. Но это была просто шутка; оказавшись на месте, мы вернем все обратно.

Еще нам были нужны маскировочные сети, чтобы прятать наше снаряжение и прятаться самим.

— Этим займусь я, — вызвался Динджер.

Он отрежет от рулона дерюги куски размером шесть на шесть футов. Новенькую дерюгу предварительно необходимо испачкать машинным маслом. Кусок дерюги бросается в лужу масла и хорошенько протирается шваброй. Затем он переворачивается и кладется в грязь. Потом хорошенько все встряхнуть, высушить, и дело в шляпе — маскировочная сеть готова.

— Все должно быть готово завтра к 10.00, — подвожу итог я.

Мы будем проверять и перепроверять, проверять и перепроверять. Конечно, это все равно не даст полной гарантии, что ничего не испортится и не пойдет наперекосяк, но по крайней мере значительно уменьшит шансы того, что подобное все-таки случится.

Приблизительно в половине одиннадцатого Динджер объявил, что у него закончилось курево.

Я понял намек. Мы перебрали все, и продолжать возиться дальше — все равно что изобретать заново колесо. Уходя, ребята тщательно собрали все клочки бумаги и бросили их в специальную печку.

Остались только мы с Винсом. Нам еще предстояло утвердить план операции у командира роты и старшины. Они завалят нас вопросами типа «а что, если?», и их свежие головы, возможно, позволят нам взглянуть на все с нового ракурса. Если нам повезет, быть может, они даже одобрят наш план.

ГЛАВА 4

Я не мог заснуть, потому что мысли мои носились со скоростью сто миль в час. Мне предстояло играть человеческими жизнями, в том числе и своей собственной. Командир роты одобрил план, однако я не переставал ломать голову, действительно ли это самое действенное решение задачи. А вдруг остальные просто кивали, соглашаясь с тем, что я говорил? Вряд ли, потому что у них самый живой интерес в успехе нашей операции, и они не из тех, кому робость помешает открыть рот. Я ничего не забыл, не упустил? Однако в конце концов настает такой момент, когда нужно отмести все сомнения. А то можно до конца дней своих пытаться найти другой подход.

Встав, я заварил чай. Ко мне присоединился Быстроногий, только что завершивший возню со связным оборудованием. Стэн и Динджер еще не возвращались. Впрочем, эти двое, по-моему, способны вообще обходиться без сна.

— Главный связист дал мне наши позывные, — сказал Быстроногий. — «Браво-два-ноль». На мой взгляд, очень неплохо.

Мы с ним немного поболтали о возможных проблемах. Наконец Быстроногий отправился спать. Провожая его взглядом, я гадал, думает ли он о доме. Он очень любил свою семью; его второму ребенку только что исполнилось пять месяцев. Мои мысли сами собой перешли на Джилли. Мне хотелось надеяться, что она не прислушивается к средствам массовой информации.

Вокруг стоял постоянный шум: ребята ходили туда и сюда, разбирали вещи. Надев наушники, я включил кассету тяжелого рока. На самом деле музыку я не слушал, потому что мысли мои метались во все стороны. Но, судя по всему, часа в три я все-таки задремал, потому что в шесть часов, когда я проснулся, голос вокалиста уже был ниже на две октавы, и севшие батарейки едва тащили ленту.

Утро следующего дня выдалось напряженное. Мы убедились в том, что еще не забыли, как с помощью ТМ подавать сигнал бедствия, а также использовать их в режиме связи «один на один», в пределах прямой видимости.

Винс набрал в арсенале патроны калибра 5,56 мм для наших «Армалитов» и столько гранат для 40-мм подствольного гранатомета, сколько ему дали. Гранат этих у нас постоянно не хватало, потому что подствольный гранатомет — это очень грозное, замечательное оружие. И гранаты к нему ценятся на вес золота: если они попадают к кому-нибудь в руки, их зажимают любой ценой. Я объяснил ситуацию своему приятелю из роты «А», и он, порывшись в карманах, дал нам еще несколько гранат.

Все патроны калибра 5,56 мм снаряжаются в магазины, и работоспособность всех магазинов проверяется. Исправность магазина имеет такое же значение, как и исправность самого оружия, потому что если подающая пружина не вытолкнет патрон до конца, затвор не сможет дослать его в патронник. Поэтому все магазины проверяются и перепроверяются, а затем проверяются в третий раз. Магазин к «Армалиту» вмещает тридцать патронов, но многие из нас предпочитают снаряжать в них лишь по двадцать девять, что позволяет чуть увеличить усилие подающей пружины. Гораздо проще и быстрее вставить новый магазин, чем разбираться с осечкой.

Мы проверили гранаты к «двести третьим» и взрывчатку. На запах и на ощупь «ПЕ-4» очень напоминает пластилин. Пластид является поразительно инертным. Палочку взрывчатки можно даже поджечь, и она просто сгорит, как яркая свеча. Единственная проблема с «ПЕ-4» заключается в том, что на холоде он твердеет, становится хрупким и придавать ему нужную форму бывает очень трудно. Приходится сначала разминать его в руках, чтобы сделать снова пластичным.

Мы проверили и перепроверили все детонаторы. Неэлектрические, которые мы будем использовать в качестве защиты от разминирования, срабатывают от сгорания предохранительного запала, поэтому проверить их нельзя. Но электрический помещается на стенд проверки электрических цепей. Если через него проходит ток, можно быть уверенным, что электрический импульс воспламенит первичный заряд, который, в свою очередь, взорвет пластид. К счастью, осечки бывают крайне редко.

На то, чтобы проверить часовые механизмы, потребовалось довольно много времени. Для этого устанавливается задержка и проверяется, насколько точно будет отсчитан интервал времени. Если часовой механизм работает на задержку в один час, он сработает и на задержку в сорок восемь часов. Теоретически считается, что если часовой механизм дает погрешность больше пяти секунд в ту или иную сторону, его надо менять. Я же просто выкидываю любой таймер, если он мне чем-либо не приглянулся.

В последнюю очередь были проверены противопехотные мины «Клеймор», опять же на проверочном стенде.

Затем мы какое-то время взводили и снимали с боевого взвода крошечные противопехотные мины «Элси». Нам уже давненько не приходилось иметь с ними дело. Мы убедились в том, что не забыли, как готовить «Элси» к боевому применению и, что более важно, как делать их снова безопасными. Не исключена ситуация, что мы заложим на объекте заряд взрывчатки и окружим его минами «Элси», а затем нам по какой-то причине понадобится вернуться назад и их извлечь. Постановка «Элси» значительно усложняет жизнь, потому что не только необходимо вести строгий учет того, в каких местах они поставлены; разряжать мины должен тот самый человек, который ставил их на боевой взвод.

Противопехотных мин «Клеймор», как всегда, катастрофически не хватало: они всегда востребованы, потому что являются великолепным средством держать оборону, а также останавливать преследователей. Решение проблемы заключается в том, чтобы отправиться на кухню, набрать побольше коробок из-под мороженого и смастерить самодельные мины. В середине коробки проделывается отверстие, через которое пропускается кончик детонационного шнура и завязывается узелком. Затем из пластида ПЕ-4 изготовляется заряд и укладывается на дно коробки так, чтобы полностью закрыть узелок на детонационном шнуре. После чего коробка заполняется гайками и болтами, маленькими кусочками металла и вообще всей той мерзостью, которая найдется под рукой, закрывается крышкой и плотно обматывается изоляционной лентой. После того как этот самодельный «Клеймор» установлен на место, достаточно только подсоединить детонатор к детонационному шнуру — и дело сделано.

Затем мы разобрались с нашим оружием, начав с прогулки на стрельбище, где «пристреляли» установку прицелов. Делается это так: боец занимает положение для стрельбы лежа, прицеливается в одно и то же место мишени, находящейся на удалении сто метров, и последовательно выпускает пять пуль. Это называется группа. Затем он проверяет, в какое именно место мишени попала первая группа, после чего регулирует прицел так, чтобы следующая попала туда, куда он хотел, — туда, куда он целился. Если не добиться полной пристрелки оружия и группа на дистанции сто метров уйдет, скажем, на четыре дюйма вправо от точки прицеливания, на дистанции двести метров она уйдет вправо уже на восемь дюймов, и так далее. На дистанции четыреста метров пули, возможно, вообще не попадут в цель.

Каждый человек пристреливает свое оружие индивидуально под себя; это зависит от многих обстоятельств. В частности, существенное значение имеют физические пропорции стрелка, и в первую очередь так называемая «разгрузка зрения» — расстояние от глаза до прицела. Оружие, которое пристрелял «под себя» один стрелок, другому может не подойти. При стрельбе на дистанции до трехсот метров это особых проблем не создаст, но на больших расстояниях это может привести с серьезным затруднениям. В этом случае остается надеяться только на то, что стрелок увидит, куда ложатся его пули, и уже по ходу стрельбы внесет необходимые поправки в прицеливание.

Мы провели на стрельбище все утро — сначала пристреливали оружие, затем проверяли все магазины. Я собирался взять с собой в рейд десять магазинов, всего двести девяносто патронов, и каждый магазин нужно было проверить. Еще я буду нести коробку с двумястами патронами для ручного пулемета «Миними», который использует те же боеприпасы, что и «Армалайт»; боепитание может осуществляться как из магазина, так и с помощью ленты.

Еще мы постреляли из 40-мм подствольных гранатометов учебными гранатами. При ударе об землю такая граната поднимает облачко меловой пыли, что позволяет определить, выше или ниже устанавливать прицел, — это можно считать грубой формой пристрелки.

Мы готовились к самым различным вариантам развития событий. Ситуация на месте может меняться стремительно, и надо постоянно сохранять максимальную гибкость. А гибкости можно добиться только за счет постоянных тренировок. Эту стадию планирования и подготовки операции мы называем «все пройти, все проговорить». Проходит она у нас в духе работы тайваньского парламента, когда каждый, вне зависимости от должности и звания, имеет право предлагать свои мысли и рвать в клочья предложения остальных.

Мы отрабатывали разнообразные варианты устройства БЛ, поскольку не знали точно характер местности. Возможно, она окажется плоской, словно блин, и в этом случае придется устраивать два БЛ, каждый на четверых, чтобы обеспечивать взаимную поддержку. Мы обсудили способы связи между двумя группами — с помощью коммуникационного шнура, представляющего собой обычную веревку, которую можно дернуть в случае чрезвычайного происшествия, или с помощью полевого телефона, двух портативных аппаратов, соединенных друг с другом куском двужильного гибкого изолированного провода Д-10. На тот случай, если мы остановим свой выбор на телефоне, мы отрабатывали прокладку Д-10 на местности и ведение переговоров. Быстроногий куда-то ушел и вернулся с двумя телефонными аппаратами, которые даже он сам видел впервые в жизни. Эти аппараты использовались для связи между двумя ангарами, но Быстроногий доходчиво объяснил, что нам они в настоящее время нужнее. Мы собрались вокруг телефонов, будто дети вокруг новой игрушки, нажимали кнопки и дергали рычажки, спрашивая друг друга: «Ну, и что это дало? А что будет, если нажать на эту фиговину?»

При заполнении рюкзака главный приоритет имеет «снаряжение, необходимое для выполнения поставленной задачи», — в нашем случае боеприпасы и взрывчатка, а также снаряжение, призванное помочь донести и доставить боеприпасы и взрывчатку до цели. Далее следовали средства жизнеобеспечения — вода и продовольствие, средства первой помощи при травмах, а также, исходя из особенностей данной операции, комплект защиты от ОМП.

В своих рюкзаках мы понесем то, что нам понадобится для выполнения задания. Однако батарейки питания в радиостанции быстро разряжаются и на протяжении двух недель их обязательно придется заменять. То же самое можно сказать и про многое другое. Поэтому мы должны будем взять с собой дополнительные запасы. Мы их сначала спрячем, а затем используем для пополнения уменьшающегося содержимого своих рюкзаков. Вот чем будут заполнены канистры и два мешка: в одном будет запасный комплект защиты от ОМП, в другом дополнительные запасы продовольствия, батарейки питания и прочие нужные и полезные мелочи.

В итоге вес рюкзаков получился впечатляющим. Распределением занялся Винс. Различные виды снаряжения необходимо равномерно распределять среди всех членов группы. Если всю взрывчатку положить в один рюкзак и этот рюкзак по какой-то причине окажется потерян, мы лишимся возможности поражать цель с помощью взрывчатки. Во время войны на Фолклендских островах запас шоколадных батончиков «Сникерс» находился целиком на одном транспортном корабле, и все боялись, как бы он не утонул. Большому начальству следовало бы обратиться за помощью к Винсу; он бы все устроил. Помимо тактических соображений за равномерным распределением общей нагрузки стоит то, что каждый хочет нести равную долю, независимо от того, коротышка ли ты ростом пять футов два дюйма, или богатырь ростом шесть футов три дюйма. У нас имелись весы, на которых можно было взвешивать до двухсот фунтов; с их помощью выяснилось, что каждому из нас предстоит нести в рюкзаке и в подсумках на поясе сто пятьдесят четыре фунта. В дополнение к этому каждый должен был взять по пятигаллонной канистре с водой — еще сорок фунтов. Средства защиты от ОМП и рацион, который будет оставлен в тайнике, — всего еще пятнадцать фунтов, — каждый положит в «балластные» сумки, связанные вместе на манер переметных сум. Их можно будет нести, перекинув через шею или через плечо. Итого, на каждого человека будет приходиться груз общим весом двести девять фунтов — что равно весу весьма упитанного человека крупных габаритов. Каждый боец собирает свой рюкзак, как ему удобно. Никаких единых правил на этот счет нет: главное, чтобы все можно было уложить, а потом достать и использовать. Единственным обязательным требованием является основная рация — она постоянно лежит в самом верху рюкзака связиста, чтобы ее в случае чего мог быстро достать любой член группы.

Содержимое подсумков на ремне состоит из боеприпасов и предметов первой необходимости: воды, продовольствия и аптечки первой помощи, а также личных вещей. На это задание каждый из нас возьмет с собой ТМ, кусок маскировочной сети, чтобы обеспечить искусственное укрытие, если не удастся найти естественное, и шанцевый инструмент, чтобы в случае необходимости рыть землю, раскапывая кабель. Боец не должен снимать ремень с подсумками, но если это все же произошло, подсумки должны оставаться под рукой. Ночью необходимо постоянно поддерживать с ними физический контакт. Если ремень с ними снят, значит, во время сна их нужно подложить под голову. То же самое относится и к оружию.

Лучший способ перемещения снаряжения, как показывает опыт, заключается в челночных передвижениях двух групп по четыре человека: пока одна четверка обеспечивает прикрытие, другая таскает, а затем все меняются ролями. Работа эта была тяжелая, и я без особой радости смотрел на те двадцать километров, которые нам предстоит преодолеть от места высадки с вертолета до магистрали в первую ночь — а может быть, на это уйдут две ночи. Определенно, отрабатывать переноску тяжестей сейчас мы не собирались: это лишь поможет почувствовать себя промокшими, замерзшими и голодными, а больше ничего не даст.

Зато мы потренировались вылезать из вертолета, а также отработали действия на тот случай, если нас обнаружат в момент высадки.

Теперь все было нацелено на выполнение задачи. Если мы не занимались чем-то конкретным, то думали о том, что нам предстоит. Мы «всё проходили, всё проговаривали», и я видел на лицах ребят сосредоточенную решимость.

Кормили нас централизованно, и повара обливались потом, стараясь нам угодить. Большая часть полка уже покинула лагерь, отправившись выполнять боевые задания, но оставалось еще достаточно ребят, чтобы было кому работать на кухне и провожать на дело очередную партию счастливчиков. Ребята из роты «А» все как один остриглись наголо. Спереди у них чернели загорелые лица, а сзади сверкали белоснежные голые черепа. Среди этих ребят были записные модники, любившие по пятницам покорять своим внешним видом женскую половину военного городка, и вот теперь они были вынуждены мучиться с худшими прическами на свете. Наверное, бедолаги молились о том, чтобы война продлилась подольше и волосы успели снова отрасти.

Поскольку теперь многие полковые проблемы решались централизованно, я то и дело натыкался на людей, с которыми уже давно не сталкивался. Обменяться несколькими теплыми фразами, узнать, какое у кого имеется чтиво, заграбастать это чтиво себе. То было замечательное время. Все были общительными, как никогда, возможно, потому что нас не отвлекало ничто постороннее, все думали только о предстоящем деле. Чувство эйфории было всеобщим. Со времен Второй мировой войны и Дэвида Стирлинга наш полк еще никогда и нигде не собирался в таком полном составе.

На определенном этапе нам сделали какую-то омерзительную прививку на тот случай, если Саддам Хусейн вздумает применить биологическое оружие. Теоретически после первой вакцинации следовало выждать пару дней и прийти за повторной, но большинство из нас вышло из игры после первого же укола. Это было что-то жуткое, руки поднимались сами собой, словно воздушные шарики, так что повторения не хотел никто.

Восемнадцатого числа нам сообщили, что мы должны выдвинуться вперед на другую точку, на аэродром, откуда нам предстоит вылететь на задание. Мы разобрали свои личные вещи на тот случай, чтобы нашим родственникам не попало ничего двусмысленного и откровенно порнографического. Затем все еще раз проверят ребята из роты, поэтому можно не опасаться, что твой резиновый фетиш будет выставлен на всеобщее обозрение. Чтобы не создавать лишних хлопот своим родственникам, все хранят отдельно военное снаряжение, отдельно личные вещи. Закрепив на мешках с вещами бирки со своими именами, мы передали их на хранение ротному интенданту.

С оперативной базы мы вылетели на грузовом «Си-130», забитом «мизинчиками» и горами снаряжения. Перелет осуществлялся на тактической небольшой высоте, хотя самолет и не покидал воздушное пространство Саудовской Аравии. В отсеке было слишком шумно, чтобы разговаривать. Я заткнул уши и опустил голову.

Мы приземлились на большой базе коалиционных сил уже ночью и в кромешной темноте принялись разгружать свои вещи. Вокруг стоял непрерывный гул, раздирающий уши. На ярко освещенную взлетно-посадочную полосу то и дело садились самолеты, другие, наоборот, поднимались в небо: от разведчиков до штурмовиков «А-10» «Тандерболт».

Теперь мы оказались гораздо ближе к иракской границе, чем прежде, и я обратил внимание на то, насколько здесь прохладнее. Определенно, мы успели привыкнуть к более комфортным условиям, а тут чувствовать себя уютно можно было только в свитере или куртке, даже занимаясь разгрузкой. Разложив свои спальные мешки на траве под пальмами, мы достали из подсумков посуду и приготовили чай.

Я лежал на спине, уставившись на звездное небо, и вдруг услышал шум, который начинался, словно приглушенные раскаты отдаленной грозы, но постепенно нарастал и вскоре заполнил собой все небо. Над нами, волна за волной, проходили стратегические бомбардировщики «Б-52», направляясь в сторону Ирака. Я словно воочию видел картину с плаката времен Второй мировой войны, призывающего вербоваться в армию. Самолеты-заправщики выбрасывали за собой длинные штанги, и истребители пристраивались к ним сзади, пополняя запасы топлива. Небо ревело на протяжении пяти или шести минут. Такая могучая, грозная армада, захватившая господство на небесах, — а далеко внизу, на земле, на траве расселась горстка придурков, распивающих чай. Самодостаточные, одержимые самими собой, поглощенные приготовлениями к операции, мы не видели происходящего вокруг. И вот только сейчас мы открыли глаза: война в Персидском заливе — это не просто несколько человек, которым поручили отправиться в глубокий тыл неприятеля, это нечто очень и очень серьезное и большое, твою мать. И мы приблизились еще на один шаг вперед, так что теперь нам остается только совершить последний бросок, и можно будет уже внести свою лепту в общую заварушку.

Перед самым рассветом завыли сирены, и повсюду вокруг засуетились люди. Мы понятия не имели, что происходит, поэтому остались лежать в спальных мешках.

— Всем в укрытие! — послышался чей-то крик, но нам было слишком тепло и уютно в своих мешках. Никто из нас не двинулся с места, и с полным основанием. Если бы кому-то было нужно сообщить нам о том, что происходит, этот человек подошел бы и все рассказал. Наконец кто-то крикнул: «СКАДы!», и мы встрепенулись. Мы уже собирались выбраться из спальных мешков, когда поступил отбой тревоги.

В течение всего дня рядом с нами кто-нибудь обязательно настраивал радиоприемник на выпуск информационной программы Би-би-си. Время от времени слышалась также музыкальная заставка комедийного сериала про семейку Арчеров. Куда бы ни забросила судьба английских солдат, среди них обязательно найдется тот, кто будет день за днем слушать рассказ про похождения этих деревенских придурков.

Нас предупредили, что нам предстоит вылететь сегодня ночью. Эта новость явилась огромным облегчением. На аэродром мы отправимся только с тем, что у нас за плечами.

Днем я официально зачитал приказ. При этом присутствовали все, кто имел отношение к операции: все члены моей группы, командир роты и офицер службы безопасности, контролирующий все действия нашей роты.

После того как я зачитаю приказ вслух, он будет передан в оперативный центр, где и останется до тех пор, пока операция не будет полностью завершена. Таким образом, в случае возникновения чрезвычайной ситуации можно будет определить, что именно я хотел сделать. Так, скажем, если на четвертый день мы должны были достичь точки «А», но нас там не оказалось, начальство поймет, что нужно высылать самолет и ловить сообщения моего ТМ.

Сверху каждого листа с приказом напечатаны слова: «Только для тех, к кому это относится», напоминающие о секретности. Это наиважнейшее требование: каждый должен знать только то, что касается его напрямую. Так, например, летчики, которым предстоит доставить нас на место, при чтении приказа не присутствовали.

Начал я с описания характера местности, на которой нам предстояло укрываться. Приказ необходимо объяснять так, словно никто понятия не имеет о происходящем, — поэтому в данном случае я начал с того, что указал на карте Ирак и перечислил, с какими государствами он граничит. Затем надо переходить к особенностям места предстоящей операции, каковым для нас должен был стать поворот магистрали. Я описал местные условия и перечислил ту скудную топографическую информацию, которой располагал. Всем тем, что было известно мне, я должен был поделиться с остальными.

Далее я указал среднее время восхода и захода солнца и продолжительность светлого время суток, рассказал о фазах луны и привел прогноз погоды. Наши метеорологи заверили меня в том, что погода в течение предстоящих двух недель будет прохладная и сухая. Информация о погоде является очень важной, потому что, если, например, согласно прогнозу господствующим будет северо-восточный ветер, это можно использовать для передвижения по местности. Поскольку погода на все время операции ожидалась достаточно мягкая, мы укрепились в своем решении оставить спальные мешки на базе. Впрочем, у нас все равно не было для них места в рюкзаках.

Затем я перешел к описанию оперативной обстановки. На этом этапе мне предстояло рассказать все то, что было известно о противнике: оружие, боевой дух, состав, численность и так далее; однако разведданные на этот счет были очень скудные. Кроме того, я должен был упомянуть о расположении своих частей, если таковые имеются, и о том, какую помощь можно от них ожидать, однако в данном случае рассказывать было не о чем.

Далее следовала боевая задача, и я повторил ее дважды. Она оставалась той же самой, какой ее впервые поставил перед нами командир роты: во-первых, установить местонахождение и уничтожить наземные линии связи, проходящие вблизи северной магистрали, и, во-вторых, обнаружить и уничтожить пусковые установки «СКАДов».

После чего настал черед выполнения, главного момента в чтении приказа: я должен был рассказать, как именно мы собираемся выполнять боевую задачу. Сначала я обрисовал все в общих чертах, затем перешел к отдельным стадиям.

— Первая стадия состоит в десантировании в район действия, это будет осуществлено с помощью «Чинука». Вторая стадия состоит в выдвижении к месту БЛ. Третья стадия состоит в обустройстве БЛ. Четвертая стадия — разведывательные рейды с целью обнаружения наземной линии связи с последующим ее уничтожением. Пятая стадия — действия против «СКАДов». Шестая стадия — возвращение или пополнение запасов и продолжение операции с новыми задачами.

Затем я подробно расписал, как именно мы собираемся выполнять каждую стадию. Описание каждой стадии я заканчивал рассказом о «действиях в случае» — например, о действиях в случае обнаружения в момент высадки или о действиях в том случае, если разведгруппа попадет под огонь противника, как только вертолет снова поднимется в воздух. Все должны знать, как я намереваюсь действовать, если все будет в порядке, и какие действия я собираюсь предпринять в случае чрезвычайного развития событий.

Разумеется, в теории все это было очень хорошо, однако на самом деле каждый вариант действий необходимо расписать подробно. Все это нужно предварительно обговорить и проработать, а затем зачитать формальный приказ. Предварительное планирование позволяет на месте сберечь время и силы, потому что все заранее знают, что от них требуется. Так, например, а что, если на определенной стадии для замены вышедшей из строя рации понадобится вызывать вертолет? Когда вертолет совершит посадку, нам к нему подходить сзади? Новую рацию мы получим через люк бортмеханика? Каким именно образом нам вызывать вертолет? Каким должен быть наш опознавательный знак? Ответ на последний вопрос заключался в том, что в качестве опознавательного знака будет использоваться фонетический код, буква «Б», «Браво». Пилот вертолета будет предупрежден, что в определенном квадрате или определенном месте в этом квадрате он должен будет искать сигнал «Б», который мы станем подавать с помощью инфракрасного фонарика. Он будет осматривать местность в прибор ночного видения и, увидев условный знак, приземлится в пяти метрах от левой стороны буквы «Б» — потому что такова предварительная договоренность со мной. Затем, поскольку в этом случае вертолет окажется справа от меня, мне достаточно будет лишь пройти мимо пилотской кабины к люку бортмеханика, который у «Чинука» расположен по левому борту сразу же за кабиной, бросить внутрь неисправную рацию и поймать новую, которую бросят мне. Если для нас будут какие-либо сообщения, меня схватят за руку и дадут листок бумаги. Все это должно будет занять не больше минуты.

Мне потребовалось около полутора часов, чтобы подробно обсудить каждую стадию. Затем настал черед инструкций о согласовании действий и всякого мусора, вроде временных интервалов, ориентиров на местности и мест встречи. Все это уже было обговорено не один раз, и все же повторить еще раз никогда не мешает. На этом этапе я также описал наши действия в случае захвата в плен и план отступления.

Я описал материальное обеспечение операции, то есть перечислил, какие запасы мы берем с собой. И, наконец, я назвал своего заместителя и описал систему связи: на каких частотах, по какому расписанию, с какими кодовыми словами и позывными мы будем поддерживать связь.

— Не сомневаюсь, всем вам уже известно, — закончил я, — что наш позывной — «Браво-два-ноль». Командиром группы являюсь я, мой заместитель — Винс.

Настал черед членам группы задавать вопросы, после чего все сверили часы.

Предполетные инструкции зачитал нам летчик, поскольку он будет командиром во время прилета на место и возвращения назад. Он показал нам карту с нашим предполагаемым маршрутом, затем пространно рассказал о сложностях преодоления узлов противовоздушной обороны и возможных ударах ракет «Роланд» класса «воздух—земля». Летчик рассказал нам, что он ждет от нас и как нам вести себя в случае экстренной посадки. Я уже говорил с ним об этом и втайне остался доволен тем, что он хотел, чтобы мы разделились: экипажу вертолета и десанту предстоит действовать независимо, отвечая только за себя. Если честно, нам меньше всего на свете хотелось сажать себе на шею ораву летчиков и бортмехаников; впрочем, по какой-то причине они сами не слишком-то и рвались присоединяться к нам. Кроме того, летчик говорил об исключении конфликтных ситуаций, потому что удары с воздуха наносятся по целям, расположенным неподалеку от предполагаемого места высадки: меньше чем в десяти километрах от него находились стационарные пусковые установки, которые предполагалось стереть с лица земли. Наш вылет был рассчитан так, чтобы позволить нам проскользнуть между двумя авианалетами, прикрываясь ими.

Чтение приказов и инструкций завершилось около одиннадцати часов. Теперь всем было известно, что им предстоит сделать, где и как.

За обедом нам сказали, что возникла конфликтная ситуация и, возможно, нам не удастся добраться до места. Однако попробовать все равно следует — только так и можно проверить, получится ли у нас добраться до места. Мы заправимся горючим у самой границы с Ираком и полетим с полными баками. Проверив все еще один раз, мы загрузили вещи и съели столько свежей пищи, сколько только смогли в себя запихнуть.

Нам не терпелось поскорее отправиться в путь. Общее настроение было таким — быстрее попасть на место и сделать дело. Пусть остальные занимаются тем, что таскают друг у друга палатки и снаряжение. К моменту нашего возвращения в лагере будет порядок.

В 18.00 мы забрались в машины и поехали к ожидающему «Чинуку». Все произошло достаточно буднично; ребята из нашей роты подходили к нам и спрашивали: «Какого размера твои новые ботинки? Они ведь тебе больше не понадобятся, ведь так?» На предыдущем месте пятеро из нас где-то достали коврики из толстого пенополиуретана, руководствуясь обычным принципом: «Раз он здесь и раз он блестит, его надо взять». И вот теперь к нам подходили другие ребята и говорили: «Вам они больше никогда не понадобятся, правда? Так что оставьте их нам». При этом они жестами показывали, как роют нам могилы.

С нами пришел проститься даже полковой старшина.

— Смотаетесь на место, сделаете дело и возвращайтесь назад, — таково было его краткое напутствие.

Внезапно Боб кое-что вспомнил.

— Мать мою за ногу! — обратился он к своему приятелю. — Я не составил завещание по всей форме. Фамилия моей матери там есть, свою подпись я поставил — тебе придется порыться в моих вещах, чтобы разыскать ее адрес. Можно на тебя положиться, что все будет сделано как надо?

Я переговорил с летчиками. Им выдали бронежилеты, и они были заняты решением мировой проблемы: как с этими бронежилетами поступить? Подложить под задницу, чтобы не отстрелили яйца, или же надеть, чтобы не получить пулю в грудь? В конце концов они все же решили надеть бронежилеты, потому что без яиц жить можно.

— Хотя у него их все равно нет, — заметил второй пилот, — как вы сами скоро выясните.

Еще не совсем стемнело, и мы увидели свирепый песчаный вихрь, поднятый несущими винтами вертолета при взлете. Затем пыль улеглась, и остались только ребята, стоящие задрав головы вверх и машущие нам.

Мы полетели на небольшой высоте над пустыней.

Сначала мы разглядывали местность под нами, но смотреть особенно было не на что: лишь огромное песчаное пространство с поднимающимися кое-где холмами. Тут и там в пустыне встречались странные кружки, похожие на круги пшеницы, но только наоборот: зерновые тянулись вверх, а не были скошены вниз. Это были сельскохозяйственные оазисы, с воздуха напоминающие зеленые заводы по переработке сточных вод: большие водяные колеса непрерывно вращались, направляя воду по ирригационным каналам. Посреди этой безжизненной пустыни они выглядели совсем не к месту.

Совсем стемнело. Когда до границы оставалось километров двадцать, летчик обратился ко мне по внутреннему переговорному устройству:

— Скажи своим ребятам, пусть выглянут в иллюминаторы.

В тысяче футов над нами непрерывными волнами пролетали самолеты. Подчиняясь командам АВАКСов, они двигались по сложным воздушным коридорам, синхронизируясь во времени с точностью до долей секунды. У всех самолетов были включены бортовые огни. Все небо было расцвечено разноцветными огоньками. Это напоминало кадры из «Звездных войн» — самолеты разных размеров светились каждый своим цветом. Мы летели со скоростью около ста узлов, так что самолеты, наверное, делали все пятьсот-шестьсот. Мне захотелось узнать, известно ли им о нас. Быть может, как раз сейчас они говорят себе: «Постараемся сделать нашу работу как можно лучше, чтобы этим ребятам на вертолете ничто не помешало выполнить свое задание». Впрочем, я решил, что они вряд ли подозревают о нашем существовании.

Два истребителя с ревом понеслись вниз, проверяя, кто мы такие, но тотчас же снова взмыли вверх.

— До границы осталось пять километров, — предупредил летчик. — Смотрите, что сейчас произойдет.

Не успел он договорить, как вдруг словно перегорел единственный предохранитель, управляющий освещением Блэкпула: небо стало непроницаемо-черным. Все самолеты разом погасили свои бортовые огни.

Мы совершили посадку в кромешной темноте для «горячей» дозаправки: это означало, что во время заправки топливом мы оставались на борту вертолета, а несущие винты продолжали вращаться. Именно здесь мы должны были получить последнее «летим» или «не летим», в зависимости от разрешения конфликтной ситуации. Пока наземная команда суетилась в темноте вокруг вертолета, я с нетерпением смотрел в иллюминатор, ожидая, когда кто-нибудь подаст сигнал. Наконец один из техников подбежал к пилотской кабине и покрутил рукой над головой: возвращайтесь.

Ублюдок!

Подбежал второй техник с клочком бумаги в руках; летчик приоткрыл стекло, и он просунул ему записку.

Через мгновение в наушниках прозвучал голос первого пилота:

— Не летим, не летим, нам нужно возвращаться назад.

Динджер тотчас же бросился к переговорному устройству.

— Слушай, пошли всех к такой-то матери. Давай в любом случае перелетим через границу, просто чтобы можно было говорить, что мы там побывали. Ну же, до нее осталась всего какая-то пара километров, на то, чтобы слетать туда и обратно, много времени не потребуется. Нам обязательно нужно там побывать, иначе по возвращении на базу нас засмеют.

Однако у летчиков на этот счет было другое мнение. Мы провели на земле еще минут двадцать, пока продолжались предполетный осмотр и заправка топливом, после чего снова поднялись в воздух и направились на юг. Там нас уже ждали машины. Выгрузив свои вещи из вертолета, мы загрузили их в машины и вернулись в расположение полуроты, которая к этому времени успела перебраться на противоположный край аэродрома. Ребята вырыли щели-укрытия и завесили их одеялами и кусками картона, защищая от ветра. В целом получилось что-то наподобие лагеря бездомных: вокруг чахлых костров на земле лежали сбившиеся в кучу тела.

Все мои ребята были в отвратительном настроении, не только подавленные тем, что нам, уже морально готовым к выполнению задания, пришлось вернуться назад, так и не побывав на той стороне границы. Кроме того, нас терзало неведение: мы гадали, что с нами будет дальше. Я же страдал вдвойне, потому что расстался со своим ковриком.

Весь день двадцатого числа мы просто слонялись без дела, ожидая, когда в воздушном коридоре нам выделят свободное место.

Мы еще пару раз проверили содержимое наших рюкзаков и постарались устроиться поудобнее на тот случай, если ждать нам придется долго. Мы натянули маскировочные сети — не в целях маскировки, поскольку весь район аэродрома надежно охранялся, — а просто чтобы чуточку защититься от ветра и обеспечить хоть какую-то тень. Когда сверху тебя что-то прикрывает, создается иллюзия надежной защиты. Устроившись таким образом, мы стали носиться по лагерю на ЛУМ (легких ударных машинах) и «мизинчиках», ища, чего бы стырить. Воистину мы попали в настоящий рай для клептоманов.

Еще мы совершили несколько выгодных обменов с янки. Наша кормежка во много раз превосходит американские БГУ (блюда, готовые к употреблению), однако в их составе есть кое-какие приятные мелочи — например, пакетики шоколадных конфет «Эм-энд-Эмс» и маленькие бутылочки с острым соусом, придающим новый вкус обычному бифштексу и клецкам. Еще одна прекрасная вещичка в американском наборе — прочная пластмассовая ложка, которая придается к каждому БГУ. Можно прожечь маленькое отверстие в рукоятке, пропустить через него шнурок и держать ложку в кармане — получится великолепная, практически идеальная «гоночная ложка».

Поскольку во время нашего прерванного полета коврики из пенополиуретана перешли в мир иной, мы попытались раздобыть у американцев удобные походные койки. Такого добра у них навалом, оно только что из ушей не лезет, и, благослови господи их хлопчатобумажные носки, янки с радостью готовы махнуть койку на пару коробок сухих пайков.

«Маленькая Америка» располагалась с противоположной стороны аэродрома. Там можно было найти все: от микроволновых печей и автоматов по выпечке пончиков до видеомагнитофонов, крутящих по двадцать четыре часа в сутки мультсериал про семейку Симпсонов. А почему бы и нет — определенно, янки знают, как воевать со вкусом. Американские школьники присылают солдатам большие коробки всякой всячины: рисунки, выполненные шестилетними малышами, на которых изображены хороший парень со звездно-полосатым флагом и плохой — с иракским, а также горы мыла, зубной пасты, пишущих принадлежностей, расчесок и дезодорантов. Эти коробки просто вскрывают и оставляют в столовой, чтобы каждый мог взять себе все что нужно. О более радушном приеме мы не могли и мечтать; завалившись к янки в гости, мы попивали пенистый капуччино, роясь в коробках. Можно не добавлять, что мы забрали с собой большую часть содержимого этих посылок.

Среди янки было много выдающихся личностей, разговаривать с которыми — одно удовольствие. Особенно это относилось к американским летчикам, которых я принял за членов Национальной гвардии.[8] Все они на гражданке были адвокатами и управляющими лесопилками — здоровенные ребята лет сорока-пятидесяти, увешанные значками и нашивками, пыхтящие огромными сигарами, летающие на штурмовиках «Тандерболт» и вопящих на все небо: «Вот здорово!» Для некоторых из них это была уже третья война. Это были замечательные ребята, и им было что рассказать. Слушать их было очень полезно с познавательной точки зрения.

В течение следующих дней мы снова прорабатывали наш план. Теперь, когда у нас появилось еще немного времени, нельзя ли что-либо усовершенствовать? Мы говорили и говорили, но в итоге оставили все без изменений.

Это действовало очень изматывающе — ожидание в полном безделье; мы словно заняли места на стартовой позиции, а судья с пистолетом впал в транс. Лично я смотрел на отправку за линию фронта, как на облегчение.

Мы потрепались с летчиком «Ягуара», чей самолет вот уже несколько дней торчал на аэродроме. Ему пришлось вернуться с первого же боевого задания из-за неполадок генератора.

— Мне бы не хотелось провести здесь весь остаток войны, — сокрушался летчик. — Когда я вернусь к своим, мне прохода не будет от насмешек.

Мы ему сочувствовали. Понимая, что он должен чувствовать.

Наконец двадцать первого числа нам было дано «добро» на вылет в следующую ночь.

Утром двадцать второго января мы проснулись с первыми проблесками света. Динджер тотчас же сунул в рот сигарету.

Стэн, Динджер, Марк и я лежали под одной маскировочной сетью, в окружении всевозможных коробок и пластиковых пакетов с едой. Посреди было место для небольшого костра для готовки.

Стэн приготовил чай, не покидая уюта своего спального мешка. Вставать никому не хотелось, потому что снаружи было чертовски холодно. Мы лежали, потягивая чай, болтая ни о чем и уплетая шоколад из сухих пайков. Ночью наш сон дважды прерывался тревогами обстрела «СКАДами». Впрочем, мы все равно спали, практически не раздеваясь и не снимая с себя снаряжение, однако нас очень раздражала необходимость натягивать башмаки, куртки и каски и топать к щелям укрытия. Оба раза ждать сигнала отбоя приходилось не больше десяти минут.

Динджер открыл пакетики с сосисками и бобами и пустил их по кругу. Три или четыре кружки чая спустя, а в случае с Динджером три сигареты спустя, мы настроились на всемирную службу новостей. В каком бы уголке земного шара ты ни находился, о том, что происходит в мире, узнаёшь именно из выпусков новостей, если не хочешь, чтобы о них рассказал какой-нибудь другой обормот. На все операции и учения мы обязательно берем с собой маленькие коротковолновые приемники, потому что если застрянешь где-нибудь в джунглях, служба новостей Би-би-си остается единственной связью с внешним миром. Куда бы ты ни попал, рядом обязательно окажется кто-нибудь, склонившийся над приемником и настраивающийся на нужную волну, потому что частоты меняются в зависимости от времени суток. Вот и сейчас мы намеревались взять с собой на задание приемники, так как была высока вероятность, что именно из выпусков новостей мы впервые услышим об окончании войны. Никто не сможет нас ни о чем предупредить до тех пор, пока мы сами не выйдем на связь, а это, возможно, произойдет уже после того, как Саддам признает свое поражение. Мы все уссывались над приемником Динджера, потому что он был скреплен бечевкой и кусками изоленты. У всех остальных были цифровые приемники, а Динджер по-прежнему таскал с собой свой древний ящик на паровой тяге, который приходилось настраивать целую вечность.

До нас дошли слухи, что сегодня прибудет почта, первая с тех пор, как нас перебросили в Саудовскую Аравию. Было бы очень неплохо перед отправкой на задание узнать последние новости из дома. Мы с Джилли как раз находились в процессе покупки дома, и я должен был подписать доверенность, которая уполномочивала бы ее действовать от моего имени. Я надеялся, что доверенность как раз прибудет с этой почтой; в противном случае, если меня убьют, Джилли не оберется хлопот.

К нам подошли пилот и второй пилот, и мы еще раз обсудили загрузку снаряжения. Я повторил алгоритм установления связи и действия в случае обнаружения во время высадки, чтобы еще раз убедиться в том, что эти вопросы мы понимаем одинаково.

Мы переговорили с двумя бортмеханиками, ребятами лет двадцати, судя по всему, страстными поклонниками фильма «Апокалипсис наступил», поскольку «Чинук» со всех сторон ощетинился пулеметами. Ребятам недоставало только эмблемы с головой тигра на шлеме и «Полета валькирий» Вагнера в наушниках шлемофонов. Для них полет через границу был событием, которое выпадает лишь раз в жизни. Они были без ума от счастья.

Летчикам были известны некоторые из позиций зенитных ракет «Роланд», и они постарались проложить маршрут в обход их. Однако из разговоров бортмехаников получалось, что они на самом деле хотят попасть под неприятельский огонь. Они постоянно шутили по поводу того, как будут летать среди разрывов зенитных снарядов. Я решил, что их будет ждать страшное разочарование, если они высадят нас без происшествий и вернутся назад целыми и невредимыми.

Я отыскал на противоположном конце аэродрома столик, устроился за ним и проверил свой приказ. Поскольку первый вылет был отменен, сегодня мне предстояло зачитать приказ еще раз — уже не в таких подробностях, останавливаясь только на основных моментах.

Мы ждали неуловимую почту. Наконец пронесся слух, что она прибыла и находится на противоположной стороне аэродрома, приблизительно в полумиле от нас. Времени уже было половина шестого вечера; осталось всего полчаса до выдвижения к вертолету. Мы с Винсом запрыгнули в ЛУМ и, сгоняв через аэродром, забрали сумку, предназначавшуюся для роты «Б».

Один из ребят получил уведомление об уплате налогов. Другой стал счастливым получателем приглашения принять участие в конкурсе журнала «Ридерс дайджест». Мне повезло больше. Я получил два письма. Одно было от матери — первое письмо от родителей, которое я получил с тех пор, как мне исполнилось семнадцать лет. Они не знали, что я нахожусь рядом с Персидским заливом, однако это должно было быть очевидно. У меня не оставалось времени, чтобы читать это письмо. Когда спешишь, надо вскрыть конверт, чтобы казалось, будто письмо прочитали. В этом случае никто не будет обижен, если ты не вернешься. Я узнал конверт формата A4 от Джилли. Внутри лежали карамельки, мои любимые ириски «Вулис». Как это ни странно, их было восемь штук, по одной на брата. Кроме них, в конверте была доверенность.

Тайная вечеря, последний ужин перед отправлением на дело, — это большое событие. В гости заявляются все, и каждый норовит сострить.

— Когда я увижу тебя в следующий раз, мне придется смотреть на тебя сверху вниз, поскольку я буду зарывать твою могилу, — сказал кто-то, показывая жестом, что кидает лопатой землю.

— Рад был познакомиться с тобой, дружище, — пошутил второй. — На каком велике ты тогда возвращался домой? Все свидетели, что он обещал мне свой велик, если его пристукнут?

В целом атмосфера была очень веселая и дружеская; каждый стремился чем-нибудь помочь в приготовлениях. В то же время возникли непредвиденные проблемы. Наш интендант где-то раздобыл свиные отбивные, колбасу, грибы и все остальное для хорошей жарки. Ужин получился фантастическим, однако единственным прискорбным следствием стало то, что после долгой диеты на одних сухих пайках всем нам срочно захотелось в сортир.

ГЛАВА 5

Бригада техников всю ночь перекрашивала «Чинук» в маскировочные цвета пустынных тонов под одобрительные восклицания и свист ребят, пришедших нас проводить.

Снова пришла пора давать последние наставления. Увидев своего приятеля Мика, я сказал:

— Если произойдет какая-нибудь трагедия, все письма у Ино. Позаботься о карте с маршрутом отступления, на ней расписалась вся наша рота. Мне бы не хотелось, чтобы она потерялась; это будет хороший подарок для Джилли.

Я услышал, как Винс говорит:

— Если произойдет какая-нибудь трагедия, ты должен будешь проследить за тем, чтобы у Ди все было в порядке.

У Мика на шее висел фотоаппарат.

— Хочешь снимок на прощание?

— Было бы безумием отказаться от такого предложения, — сказал я.

Разведгруппа с позывным «Браво-два-ноль» живописно устроилась у хвостового люка «Чинука».

Ребятам надоело издеваться над нами, и они стали подкалываться к членам экипажа. Больше всего досталось бортмеханикам. Один из них оказался страстным поклонником гитариста рок-группы «Шпандау-балет» Гэри Кемпа, так как изнутри весь отсек вертолета был увешан афишами восьмидесятых годов с его портретом. Трое парней из нашей роты выстроились вдоль вертолета и, ритмично покачиваясь, принялись напевать популярный хит группы: «Золотце ты мое…» Бедный парень был очень смущен.

Другие ребята изображали шествие с гробом, напевая траурный марш. Кто-то пародировал видеоклип «Должно быть, это любовь» группы «Мэднесс», в котором певец стоит на краю могилы, а могильщик суетится, снимая с него мерку.

Шутки и издевки то и дело нарушались искренними «До скорой встречи» и «Надеюсь, все пройдет хорошо».

Экипаж, натянув бронежилеты, занял свои места, и мы полезли в вертолет.

Салона первого класса на борту «Чинука» нет. Обстановка спартанская: голый корпус, обшитый по каркасу пластиком. Кресел нет, сидеть приходится на полу с рифлением, чтобы не скользили ноги. Пол засыпан песком и залит машинным маслом. В грузовом отсеке был установлен большой бак, чтобы взять дополнительный запас горючего. Вонь выхлопов авиационного керосина была невыносимой даже в задней части отсека, у люка. У нас было такое ощущение, будто мы сидим в духовке. Бортмеханики не стали закрывать до конца задний люк, чтобы обеспечить хоть какую-то циркуляцию воздуха.

Двигатели ожили, откашливаясь страшными клубами черного дыма. Со своего места у люка мы увидели, как ребята, оставшиеся на земле, с отвращением затыкают носы, пятясь от ядовитых выхлопов. Группа пародистов «Шпандау-балета» снова принялась за свой танец. «Чинук» оторвался от земли, поднимая вихревыми потоками от несущих винтов маленькую песчаную бурю. Когда пыль улеглась, мы уже поднялись на высоту сто футов, и вскоре внизу остались только мигающие огни фар «мизинчиков».

В отсеке было жарко, и я быстро пропотел и начал попахивать. Я устал не столько физически, сколько морально. У меня в голове непрерывным вихрем носились мысли. Больше всего меня беспокоила доставка на место, потому что тут от нас ничего не зависело: нам оставалось только сидеть и надеяться на лучшее. Мне никогда не нравилось, когда моя жизнь оказывается в чужих руках. Вдоль маршрута следования затаились зенитные ракеты «Роланд», и чем крупнее летательный аппарат, тем выше вероятность быть сбитым. «Чинук» — огромный вертолет. Кроме того, существовал дополнительный риск попасть под огонь своего истребителя, поскольку мы летели под прикрытием трех волн штурмовиков.

Я с нетерпением ждал высадки. Нам предстояла классическая операция SAS. Каждый солдат мечтает о том, чтобы в его жизни случилась хотя бы одна настоящая война, и это была моя война. А вместе со мной были мои ребята, которых остальная рота уже окрестила «Иностранным легионом».

Наши рюкзаки были привязаны, чтобы они не летали по отсеку, если летчику придется маневрировать, уходя от ракеты или совершать экстренную посадку. Перед тем как совсем стемнело, бортмеханики надломили циалумовые палочки и воткнули их рядом с нашими рюкзаками, чтобы их было видно, — это было сделано в основном для того, чтобы избежать травм. Такие палочки покупает на ярмарках детвора — палочка представляет из себя пластмассовую трубку, при сгибании которой внутри разбивается стеклянная ампула и два химических вещества вступают в контакт, образуя светящуюся смесь.

Надев наушники с ларингофоном, я разговаривал с летчиком, а ребята тем временем рылись в сумках членов экипажа, разбирая бутерброды, шоколад и бутылки с минеральной водой.

Мы с летчиком быстро повторили различные сценарии высадки. Если мы вступим в боевой контакт с противником при приземлении, нам предстоит остаться в вертолете. Если мы успеем высадиться, нам предстоит запрыгивать обратно на борт. Но если вертолет уже успеет подняться в воздух, симплексная радиостанция позволит нам связаться с ним на удалении до полутора километров, вызывая обратно.

— Я просто разверну вертолет и поспешу назад, — сказал летчик, — а вам придется шустро забираться на борт кто как сможет, и хрен с вашими рюкзаками.

Иногда летчиков Королевских ВВС ошибочно считают просто навороченными таксистами, которые доставляют солдат из точки А в точку Б, однако на самом деле это не так, они являются неотъемлемой частью операции. Для летчика вернуться на своем «Чинуке» под огонь неприятеля — это что-то немыслимое. Большой, неуклюжий вертолет представляет собой отличную цель, однако наш летчик был готов пойти на такой риск. Или он не представлял себе, что будет происходить на земле, или он был пресыщен, потому что это была его работа. Судя по всему, наш летчик знал, о чем говорит, значит, он был пресыщен. Ну а раз он был готов вернуться, я ничего не буду иметь против и просто запрыгну назад в «вертушку».

Еще пролетая над Саудовской Аравией, мы начинали по достоинству оценивать характер местности. Казалось, под нами простирается бескрайний коричневый бильярдный стол. Мне уже много раз приходилось бывать на Ближнем Востоке, но я еще никогда не видел ничего подобного.

— Мы попали на Занусси, — сказал в переговорное устройство Крис, использовав выражение из полкового жаргона, означающее человека, витающего в облаках, до которого нельзя достучаться, словно он находится на другой планете.

И это действительно была Занусси — совершенно другой мир. По картам мы установили, что такой характер местности будет сохраняться до самого конца. Мы поняли, что у нас будут серьезные проблемы, но сейчас уже было слишком поздно что-либо менять. Мы уже связали себя словом.

Время от времени в наушниках слышались голоса летчиков, переговаривающихся с АВАКСами. Я с удовольствием наблюдал за двумя задиристыми бортмеханиками, которые готовились к «большому бою», проверяя пулеметы и, несомненно, надеялись, что по нам скоро откроют огонь.

И все это время воздух был насыщен оглушительным лязгом несущих винтов. Мы почти не разговаривали друг с другом из-за шума. Все были довольны тем, что нам не приходится никуда спешить, что мы просто лежим среди своих рюкзаков, потягиваем минеральную воду и мочимся в только что опустошенные бутылки. Я вдруг почему-то подумал, как сложилась бы моя жизнь, если бы я окончил школу и получил аттестат зрелости. Наверное, в этом случае я бы сейчас сидел в пилотской кабине, переговаривался со своим напарником и мечтал о пинте пива и пироге по возвращении назад.

Передний люк был приоткрыт, словно ворота конюшни. В него врывался ветер, прохладный и освежающий. В его порывах висящие в отсеке «Чинука» стропы трепетали и хлопали.

Дозаправлялись мы в том же самом месте, что и в предыдущий раз. И снова летчики не стали останавливать несущие винты. Если двигатель здесь заглохнет, это будет означать срыв операции. Мы остались на борту вертолета, но один из бортмехаников выскочил из заднего люка, едва «Чинук» коснулся земли, и тотчас же скрылся в темноте. Янки, благослови их господи, оставили столько добра, что его можно было грести обеими руками. Бортмеханик вернулся с шоколадными батончиками, пончиками и банками «Кока-колы». По какой-то необъяснимой причине американцы также всучили ему горсть шариковых ручек и несколько расчесок.

Мы ждали и ждали. Наконец мы с Бобом спрыгнули на землю и отошли метров на тридцать, чтобы справить малую нужду. Когда мы вернулись, бортмеханик показал мне знаком надеть наушники.

— Мы летим, — сказал летчик, и в его голосе прозвучало едва различимое возбуждение.

Мы начали терять высоту.

— Мы пересекли границу, — равнодушно заметил летчик.

Я передал его слова ребятам, и они стали надевать снаряжение.

Вот теперь экипаж вертолета действительно начал отрабатывать свою зарплату. Веселый треп закончился. Надев очки ночного видения, летчики вели аппарат на скорости восемьдесят узлов в каких-то семидесяти футах над землей. Лопасти несущих винтов описывают круги большого диаметра, а мы по карте знали, что нам предстоит лететь среди обилия линий электропередачи и других препятствий. Один бортмеханик смотрел вперед на передний несущий винт, второй наблюдал за задним. Второй пилот постоянно следил за показаниями приборов, а первый пилот управлял вертолетом, руководствуясь тем, что видел сам, и командами остальных членов экипажа.

Полет проходил на предельно низкой высоте, в окружении препятствий. Первый пилот, второй пилот и бортмеханики переговаривались непрерывно. Их голоса звучали уверенно. Все было многократно отработано и отточено до совершенства. Экипаж вел себя так непринужденно, будто работал на тренажере.

Второй пилот:

— Высота сто футов… восемьдесят футов… восемьдесят футов.

Первый пилот:

— Так точно, высота восемьдесят футов.

Второй пилот:

— Впереди в миле ЛЭП.

Первый пилот:

— Так точно, впереди в миле ЛЭП. Набираю высоту.

Второй пилот:

— Высота сто двадцать… сто пятьдесят… сто восемьдесят… двести. Высота полмили. Высота пятьсот футов.

Первый пилот:

— Высота пятьсот футов. Вижу ЛЭП… пролетаем над ней.

Бортмеханик:

— Прошли чисто.

Первый пилот:

— Отлично, снижаюсь.

Второй пилот:

— Сто пятьдесят… сто двадцать… восемьдесят футов. Скорость девяносто узлов.

Первый пилот:

— Так точно, держу высоту восемьдесят футов, скорость девяносто узлов.

Второй пилот:

— Левый поворот, через милю.

Первый пилот:

— Так точно. Вижу справа высокое здание.

Бортмеханик:

— Подтверждаю, справа высокое здание.

Второй пилот:

— Восемьдесят футов, девяносто узлов. Впереди в пяти милях ЛЭП.

Первый пилот:

— Так точно, ЛЭП в пяти милях. Ухожу вправо.

Бортмеханики также наблюдали за землей. Помимо различных препятствий, они также высматривали, не пошлют ли нам «привет».

Второй пилот:

— Восемьдесят футов. Впереди в двух милях грунтовая дорога.

Первый пилот:

— Так точно. Грунтовая дорога, в двух милях.

Второй пилот:

— Осталась одна миля. Скорость сто узлов, высота восемьдесят футов.

Если вертолет снизится ниже семидесяти футов, при крутом повороте лопасти несущих винтов могут зацепить за землю. Бортмеханики постоянно наблюдали за всеми высокими объектами на земле, следя за тем, чтобы у несущих винтов было достаточное пространство, при этом стараясь использовать складки местности.

Первый пилот:

— Теперь ухожу вправо. Впереди чисто.

Второй пилот:

— Высота семьдесят футов, скорость сто узлов. Повторяю, высота семьдесят футов, скорость сто узлов.

Нам предстояло преодолеть серьезное препятствие, которое в этих местах проходило с востока на запад.

Второй пилот:

— Отлично, впереди в пяти милях двухполосное шоссе.

Первый пилот:

— Набираем высоту. Двести футов.

Второй пилот:

— Отлично, есть визуальный контакт.

Мы, пассажиры, безмятежно уплетали шоколадные батончики, и вдруг бортмеханик, сидевший в носовой части, схватился за пулемет. Мы тоже тотчас же похватали свои винтовки и вскочили с пола. Мы понятия не имели о том, что происходит. Толку от нас все равно никакого не могло быть, потому что высунуть ствол винтовки в поток набегающего воздуха сравнимо с тем, чтобы протянуть руку из окна машины, мчащейся со скоростью сто миль в час. Мы хрен чем могли помочь экипажу, но нам хотелось быть хоть чем-нибудь полезными.

На самом деле ничего страшного не произошло. Просто мы подлетали к шоссе, и бортмеханик надеялся, что кто-нибудь откроет по нам огонь с земли, чтобы можно было пострелять в ответ.

Это шоссе связывало Багдад и Иорданию. Мы пролетели над ним на высоте пятьсот футов. По шоссе сплошным потоком двигались с зажженными фарами колонны военных машин, но наш вертолет летел без огней, а услышать нас с земли определенно не могли. Мы впервые получили возможность увидеть врага.

Пролет над шоссе дал нам возможность определить наше точное местонахождение, потому что по карте было известно, где именно проходит шоссе. Я пытался прикинуть, как долго нам еще находиться в воздухе, и вдруг послышался тревожный гудок.

Мы с Динджером были в наушниках. Услышав голоса экипажа, мы переглянулись.

— Вираж влево! Вираж вправо!

Казалось, разверзлась преисподняя. Вертолет принялся судорожно метаться из стороны в сторону.

Бортмеханики носились, как одержимые, по отсеку, нажимая кнопки выбрасывания тепловых патронов.

Нашим летчикам были известны места сосредоточения большинства «Роландов», но про это они, судя по всему, не знали. Ракета класса «земля—воздух» нас «засветила», и сработали бортовые системы оповещения. Ситуацию усугубило то, что в этот момент мы летели относительно медленно.

В тусклом свете циалумовых палочек я увидел лицо Динджера. Слушая самоуверенную болтовню летчиков, мы расслабились, дав волю ложному чувству спокойствия. Теперь же у меня возникло такое ощущение, будто я ехал в машине, затем на какое-то время опустил взгляд, после чего, снова посмотрев на дорогу, увидел, что ситуация внезапно изменилась и нужно что есть силы жать на тормоза. Я понятия не имел, выпущена ли ракета, захватила ли ее головка наведения нас и вообще что происходит.

— Твою мать! — в сердцах бросил Динджер. — Если этому суждено случиться, у меня нет никакого желания ни о чем слышать, твою мать!

Мы разом сорвали с головы наушники и отшвырнули их в сторону. Я повалился на пол и свернулся в клубок, готовый ко встрече с землей.

Летчик резко бросал вертолет в разные стороны. От этих гимнастических упражнений двигатели надрывно выли.

Наконец «Чинук» выровнялся в воздухе и снова полетел по прямой. По лицам бортмехаников мы поняли, что все осталось позади.

Надев наушники, я спросил:

— Это еще что за хрень была?

— Возможно, «Роланд», но кто может сказать точно? Дрянная штука. Вам-то, ребята, хорошо, а нам еще предстоит возвращаться тем же путем.

Мне страшно захотелось поскорее выбраться из вертолета и снова самому распоряжаться своей судьбой. Конечно, очень хорошо, когда тебя доставляют прямо на место, но только не таким образом. И все еще было не кончено. Если иракские зенитчики сообщат о том, что обнаружили нас, возможно, в небо поднимутся истребители. Никто не знал, есть ли у Ирака истребители, и если есть, могут ли они вылетать на перехват ночью, но всегда надо готовиться к худшему. Я обливался потом, словно насильник.

Полчаса спустя пилот наконец предупредил нас, что через две минуты будет приземление. Я показал ребятам два пальца — этим же знаком предупреждают о том, что через две минуты предстоит прыгать с парашютом. Тот бортмеханик, что находился в хвостовой части, начал развязывать стропы, которыми крепились наши рюкзаки. Красноватый свет фонарика-ручки, который он держал в зубах, придавал ему вид дьявола за работой.

У четверых из нас были «двести третьи», американские автоматические винтовки «М-16» «Армалайт» с подствольным гранатометом, стреляющим 40-мм гранатами, похожими на большие, короткие и толстые пули. Остальные были вооружены «Миними», ручными пулеметами. Для наших задач «Армалайт» во много раз лучше винтовки «СА-80», которую недавно приняла на вооружение британская армия. Он легче и значительно проще в обслуживании. Эта надежная, простая винтовка в различных модификациях состоит на вооружении еще со времен войны во Вьетнаме. Когда «СА-80» только появились, наш полк опробовал их в условиях джунглей и пришел к выводу, что новая винтовка не удовлетворяет предъявляемым к ней требованиям. С «М-16» все чисто и понятно: никаких мелких деталей, никаких выступающих частей. Рычажок предохранителя имеет очень простую конструкцию и переключается большим пальцем — в то время как у «СА-80» для этой цели необходимо использовать указательный палец, что является чистой воды безумием. Предохранитель «М-16» можно перевести движением большого пальца, при этом указательный палец по-прежнему останется на спусковом крючке. Больше того, если рычажок предохранителя «М-16» встанет в положение «автоматический огонь», это сообщит о том, что винтовка готова к стрельбе: курок взведен, патрон дослан в патронник. В разведке бойцы то и дело переключают большим пальцем предохранитель; меньше всего на свете им нужен случайный выстрел, который может услышать противник.

Предохранитель «М-16» переводится очень тихо — что в разведке еще один плюс. Кроме того, в винтовке нет таких частей, которые могли бы заржаветь. Если бы винтовки были машинами, наша армия вместо полноприводного «Форда Сьерры», отличной, надежной, проверенной машины, которая пользуется заслуженной любовью всех тех, кто на ней ездит, выбрала бы «Роллс-Ройс». Причем когда «СА-80» была принята на вооружение, это еще был только прототип «Роллс-Ройса», у которого оставалось множество «детских» проблем. На мой взгляд, один-единственный недостаток «двести третьей» заключается в том, что к ней из-за подствольного гранатомета нельзя прикрепить штык-нож.

Наши «М-16» были без ремней. Ремень означает, что винтовку собираются носить на плече: зачем в боевых условиях нести оружие на плече, когда оно должно быть в руках, готовое к стрельбе? В разведке винтовку всегда держат обеими руками, приставив приклад к плечу. Зачем она вообще нужна, если из нее нельзя быстро прицелиться и выстрелить?

Меня не интересует, как и где изготовлено оружие, — лишь бы оно выполняло ту работу, которая от него требуется, и я умел с ним обращаться. До тех пор пока оружие стреляет боеприпасами и их у тебя достаточно, никаких других забот быть не должно.

Разумеется, оружие хорошо только тогда, когда оно в хороших руках. На огневой подготовке между ребятами всегда идет острое соперничество. Во время учений мы используем только боевые патроны, потому что только так можно воспитать чувство реальности и перспективы. В бою устрашающий грохот выстрелов может повлиять на способность действовать адекватно, если заранее к нему не привыкнуть. Выстрелы из «Армалайта» звучат на удивление тихо, и отдача слабая. В бою слышишь не столько свое оружие, сколько чужое. При выстреле из подствольного 40-мм гранатомета слышен лишь хлопок; нет ни взрыва, ни отдачи.

У нас были четыре «Миними», ручных пулемета калибра 5,56 мм. Боепитание осуществляется из уложенной в коробку ленты с разъемными звеньями, емкостью двести патронов, или из обычного магазина. Пулемет настолько легкий, что в бою его можно использовать не только для огневой поддержки, но и как обычную автоматическую винтовку. Темп стрельбы у него просто страшный. При необходимости для обеспечения точного, прицельного огня в автоматическом режиме пулемет устанавливается на двуногую сошку. Единственным слабым местом является пластмассовая коробка с лентой с патронами. При ходьбе коробка оказывается прижатой к телу; в случае резкого движения, она может удариться о него и отлететь, так что приходится постоянно следить за этим. Вторая проблема заключается в том, что патроны укладываются в нее неплотно, поэтому каждый шаг сопровождается ритмическим позвякиванием, что особенно плохо ночью, когда звуки распространяются лучше.

Кроме того, каждый боец разведгруппы был вооружен моделью 66, одноразовым реактивным гранатометом. «Шестьдесят шестой», гранатомет американского производства, предназначен для борьбы с танками. Им вооружаются пехотинцы. Гранатомет имеет в длину чуть больше двух футов и состоит из двух труб, одна вложенная в другую. Перед выстрелом трубы раздвигаются, и во внутренней находится граната, готовая к делу. При этом также поднимается прицел. После выстрела гранатомет просто выбрасывается. Он устроен предельно просто и тем хорош. Чем вещь проще, тем выше вероятность, того, что она будет работать. Граната оснащена кумулятивным зарядом, предназначенным для прожигания брони. Взрыватель автоматически взводится после того, как граната отлетит примерно метров на девять; он сработает, даже если граната лишь заденет цель. Выпущенная из «шестьдесят шестого» граната не взрывается большим огненным шаром, как это показывают в кино. Фугасный заряд взрывается так лишь в случае детонации.

Помимо обычных осколочных гранат «Л-2» у нас с собой были гранаты с белым фосфором. Фосфор сгорает с выделением большого количества тепла и оставляет достаточно приличную дымовую завесу, чем можно воспользоваться, если нужно время скрытно куда-то перебраться.

Современные гранаты больше не напоминают по виду ананас, как все привыкли думать. Граната с белым фосфором имеет цилиндрическую форму; на ней написаны буквы «WP» (white phosphorus — белый фосфор). «Л-2» больше похожа на яйцо; она состоит из заряда взрывчатки, плотно обмотанного куском проволоки с насечками. Мы загнули усики чеки еще сильнее, чтобы для выдергивания требовалось большее усилие. Кроме того, мы примотали к корпусу рычаг взрывателя изолентой в качестве дополнительной меры предосторожности на тот случай, если с чекой произойдет что-нибудь нехорошее. Во время учений гранаты с белым фосфором практически не используются, потому что это очень опасное вещество. Если фосфор попадет на кожу, его нужно очень медленно поливать водой из фляжки, не давая вступить в контакт с кислородом воздуха, после чего осторожно счистить. Если этого не сделать, смерть будет не самой приятной.

Каждый из нас взял по крайней мере по десять магазинов с патронами, двенадцать 40-мм гранат, гранаты «Л-2» и с белым фосфором и «шестьдесят шестой». Четыре пулеметчика имели больше чем по шестьсот патронов на каждый «Миними» плюс шесть снаряженных магазинов. Для разведгруппы из восьми человек огневая мощь была внушительная.

Те из нас, кто был вооружен «двести третьими», проверили, что подствольный гранатомет заряжен гранатой. Боб убедился в том, что ленты с патронами для его «Миними» не перекошены — секрет оружия с ленточным боепитанием заключается в том, что лента должна подаваться ровно. Перекос приводит к осечке. Винс проверил защелки, с помощью которых коробка с патронами крепится к пулемету, убеждаясь, что она не отвалится. Его ребята должны будут обеспечить круговое огневое прикрытие, быстро выдвинувшись в точки за границей вращающихся несущих винтов. Тем временем остальные будут как можно быстрее выгружать из заднего люка вертолета рюкзаки.

Стэн осмотрел гранаты с белым фосфором, проверил, легко ли они извлекаются. Все мысленно приготовились к делу. Ребята попрыгали, убеждаясь, что никакой предмет не болтается и не мешает. Все это самые простые действия: расстегнуть брюки, спустить их, засунуть все внутрь, снова надеть брюки, затянуть ремень, проверить подсумки, убедиться в том, что все карманы и пуговицы застегнуты. После чего проверить и перепроверить, что все взято и на полу ничего не осталось.

По реву несущих винтов я определил, что вертолет маневрирует у самой поверхности земли. Задний люк начал опускаться. Я выглянул наружу. Момент высадки является самым уязвимым. Враг может открыть огонь по вертолету, но из-за гула двигателей определить это можно будет только тогда, когда окажешься на земле. Люк опустился еще ниже, превращаясь в трап. В свете нарождающейся луны местность вокруг представляла собой черно-белый негатив. Мы находились в небольшом вади, пересохшем русле реки, по обе стороны от которого поднимались четырехметровые склоны. В небо взметнулись облака пыли. Винс со своими ребятами приблизились к люку, держа оружие наготове. Сильно пахло авиационным керосином. Гул стоял оглушительный.

Ребята попрыгали вниз, когда вертолет еще находился в нескольких футах над землей. Если они вступят в контакт с противником, мы узнаем об этом только тогда, когда они начнут запрыгивать обратно.

Летчик рывком уронил «Чинук» на землю. Мы выбросили рюкзаки, и Стэн, Динджер и Марк выпрыгнули следом. Я остался в вертолете, пока один из бортмехаников осмотрел пол грузового отсека с циалумовой палочкой в руке, проверяя, все ли мы забрали. Рев несущих винтов усилился, и я почувствовал, как вертолет снимает свой вес с шасси. Я ждал. Всегда лучше потерять лишних десять секунд, чтобы убедиться наверняка, чем после того, как вертолет улетит, обнаружить, что выгружена лишь половина снаряжения. Как всегда, приходится выбирать между быстротой и тем, чтобы сделать все правильно.

Бортмеханик поднял большие пальцы вверх и что-то сказал в ларингофон. Вертолет начал подниматься, и я выпрыгнул вниз. Упав на землю, я поднял взгляд. Вертолет быстро набирал высоту с еще не до конца закрытым задним люком. Через несколько секунд он скрылся из виду. Времени было 21.00, и мы наконец остались одни.

Мы высадились в русло пересохшей реки. На востоке простиралась плоская темнота. На западе было то же самое.

Кристально чистое ночное небо было усыпано звездами. Красотища неимоверная. Изо рта шел пар. Здесь было прохладнее. Определенно, в воздухе веяло холодом. У меня по лицу струился пот. Меня охватила дрожь.

Глаза не сразу привыкли к полной темноте. Колбочки в глазах позволяют человеку видеть при свете дня, обеспечивают цветопередачу и остроту зрения. Однако ночью от них нет никакого толка. В темноте в дело вступают палочки, расположенные по краю радужной оболочки. Из-за выпуклой формы глазного яблока они отклонены от линии зрения на сорок пять градусов, поэтому, если ночью смотреть прямо на какой-нибудь предмет, он виден не будет — лишь смутное пятно. Надо смотреть вбок от него или вверх, чтобы совместить с линией зрения палочки, которые в этом случае дадут четкую картинку. На то, чтобы достичь максимальной эффективности, палочкам требуется около сорока минут, однако видеть в темноте человек начинает уже через пять. И то, что мы увидели, высадившись из вертолета, и то, что мы увидели через пять минут, оказалось двумя совершенно разными вещами.

Винс и его ребята по-прежнему нас прикрывали. Отойдя метров на тридцать, они поднялись на гребень берега вади и заглядывали за него. Мы сместились в сторону, где было более безопасно. Нам потребовалось подниматься дважды, чтобы перетаскать рюкзаки, канистры и подсумки.

Достав «Магеллан», Марк определил наше местоположение. На дисплей прибора он смотрел одним глазом, прищурившись. Даже слабый свет нарушает способность видеть в темноте, и привыкание должно начинаться сначала. Поэтому если нужно что-нибудь рассмотреть, надо закрыть «главный» глаз, тот, которым прицеливаешься, и смотреть другим глазом. В этом случае способность видеть в темноте сохраняется на пятьдесят процентов, причем за, счет нужного глаза.

Мы заняли круговую оборону, прикрывая все триста шестьдесят градусов. В течение следующих десяти минут мы не делали ничего, абсолютно ничего. Мы прилетели на шумном, вонючем вертолете, затем последовала кипучая деятельность. Нам нужно было время, чтобы дать своему организму возможность привыкнуть к новому окружению. Необходимо подстроиться под звуки, запахи, зрительные образы, под перемену климата и характера местности. То же самое происходит, когда преследуешь человека в джунглях: время от времени приходится останавливаться, чтобы всматриваться и вслушиваться. Такое случается и в обычной жизни. Попав в незнакомый дом, через какое-то время начинаешь чувствовать себя в нем более уверенно. Местный житель интуитивно чувствует смену настроения, предвещающую беду; пришелец идет напропалую навстречу опасности.

Нам нужно было проверить наше местоположение, потому что нередко Королевские ВВС доставляют тебя не совсем туда, куда ты хотел. Определив, где ты, необходимо поделиться этим со всеми остальными членами группы. Обмен информацией имеет жизненно важное значение; нет ничего хорошего в том, если ею обладает один лишь командир. Мы действительно находились именно там, куда хотели попасть, что было очень некстати, поскольку по возвращении домой мы теперь не сможем насмехаться над нашей доблестной авиацией.

Местность вокруг была безликой. Каменистое плато сверху прикрывали лишь дюйма два комков глинистого сланца. Пейзаж был унылый и безжизненный, словно декорации к фантастическому телесериалу «Доктор Кто». Казалось, мы попали на Луну. Мне уже не раз приходилось бывать на Ближнем Востоке, выполняя различные задания, и я полагал, что неплохо знаком с регионом, однако такое я видел впервые. Я напряг слух и услышал вдалеке лай собаки.

Мы были совсем одни, оторванные от своих, но нас было много, мы были вооружены до зубов и занимались своим ремеслом, за которое нам платили деньги.

Бомбардировщики наносили удары по целям, расположенным километрах в 20–30 к востоку и северо-востоку от нас. На горизонте небо расцвечивалось трассирующими следами и вспышками, а через несколько секунд доносились приглушенные звуки взрывов.

На фоне одной из вспышек я разглядел где-то в полутора тысячах метров к востоку от нас небольшой оазис. Он не должен был здесь находиться, однако он был — деревья, водонапорная башня, строение. Теперь я понял, откуда доносился лай. К общему хору подключались все новые и новые собаки. Несомненно, они слышали рев «Чинука», но местные жители не должны были обратить на него внимание: подумаешь, вертолет. Неприятности могли возникнуть только в том случае, если здесь размещены войска.

Теперь меня начинало беспокоить, насколько достоверна имеющаяся у нас информация. Однако, в конечном счете, нас высадили именно здесь, и мы ничего не можем с этим поделать. Мы лежали, с тревогой ожидая, не послышится ли шум заводимых двигателей машин, но все оставалось тихо. Я постарался разглядеть что-либо за оазисом. С таким же успехом я мог бы всматриваться в бесконечную пустоту.

В небо устремилась яркая полоса трассирующего заряда. Самолет я не увидел, но все же чувство было чудесное, успокаивающее. Казалось, все это авиация делает ради нас одних.

— Твою мать, давайте поскорее разберемся с этим, — тихо пробормотал Марк.

Я поднялся на ноги, и вдруг на западе земля огласилась грохотом и в небе вспыхнуло ослепительное зарево.

— Мать твою за ногу, что это такое? — прошептал Марк.

— Вертолет!

Я понятия не имел, откуда он появился. Я думал только о том, что не успели мы провести на земле и десяти минут, как возникла серьезная проблема. Это никак не мог быть один из наших вертолетов. Начнем с того, что наш вертолет ни за что не включил бы прожектор. Получалось, что вертолет, чьим бы он ни был, летел прямо на нас.

Боже милосердный, как же иракцам удалось выйти на нас так быстро? Неужели они следили за «Чинуком» с того самого момента, как он вошел в воздушное пространство Ирака?

Свет, казалось, все приближался и приближался. Затем до меня дошло, что он не направляется в нашу сторону, а поднимается вверх. Яркое пятно было не лучом прожектора, а огненным шаром реактивной струи.

— «СКАД»! — прошептал я.

Со всех сторон послышались вздохи облегчения.

Мы впервые наблюдали за запуском «СКАДа». Теперь нам наконец представилась возможность увидеть, что это такое. Это было похоже на запуск «Аполлона» к Луне — ослепительный шар раскаленных газов километрах в десяти от нас, поднимающийся прямо вверх до тех пор, пока его не поглотила темнота.

«Улица „СКАДов“», «треугольник „СКАДов“» — такие названия употреблялись в средствах массовой информации, и вот мы оказались прямо в самом сердце всего этого.

Как только все успокоилось, я взобрался на склон и шепнул Винсу на ухо, чтобы он созвал своих ребят. Все прошло без суеты и без спешки. Образ, отблеск, тень, силуэт, движение и шум — вот то, что всегда выдает местонахождение разведчика. Медленное перемещение не сопровождается шумом и не так быстро привлекает взгляд, вот почему в разведке мы передвигаемся медленно. К тому же, если побежать, споткнуться, упасть и подвернуть ногу, этим ты подведешь своих товарищей.

Я объяснил ребятам, где именно мы находимся, подтвердил, в какую сторону нам предстоит двигаться, и повторил, где первая ТВ (точка встречи). Так что если по пути к предполагаемому месту БЛ произойдет какая-нибудь серьезная драма и нам придется разделиться, все будут знать, что на ближайшие двадцать четыре часа точка встречи уже назначена. Отставшим предстоит двигаться на север и, наткнувшись на наполовину зарытый в землю нефтепровод, пойти вдоль него до высокого обрыва — это и будет точка встречи. Указания были весьма туманными, однако ничего более определенного сказать было нельзя: мы находились посреди пустыни, имея лишь компас и карту, на которой изображена только сплошная каменистая равнина. Затем на протяжении следующих сорока восьми часов новой ТВ будет место высадки.

Теперь нам предстояло перенести снаряжение на место предполагаемого базового лагеря. Мы осуществили это челночным методом, как и отрабатывали на учениях; пока четверо перетаскивали рюкзаки, четверо их прикрывали, затем роли менялись. Поскольку мы находились в окружении врага, все приходилось делать в строгом порядке: мы останавливались, осматривали местность впереди. Через каждых два километра мы устраивали привал; четверо выдвигались в боевое охранение, а остальные осматривали рюкзаки, проверяя, что ничего из них не вывалилось, что все подсумки застегнуты и переметные сумы не разорвались.

Хуже всего дело было с водой, потому что нести канистру — это все равно что тащить в одной руке самый тяжелый чемодан на свете. Я попытался водрузить свою поверх рюкзака, но нагрузка на спину стала просто невыносимой. Впрочем, никто и не говорил, что будет легко.

Передвигаясь быстро, но по возможности осторожно, мы должны были достигнуть магистрали задолго до рассвета, чтобы осталось время найти укрытие для снаряжения и спрятаться самим. В приказе я обозначил конечный срок: 04.00. Даже если к этому времени мы не достигнем предполагаемого места базового лагеря, нам придется остановиться. У нас будет еще полтора часа темноты, чтобы устроить БЛ.

Меня очень беспокоил характер местности, совершенно плоской и открытой. Если так пойдет и дальше, найти укрытие будет очень непросто. Если же нам среди бела дня придется лежать на открытом месте, мы окажемся у всех на виду, торча, словно яйца бульдога.

Мы двигались по азимуту, определяя пройденное расстояние по времени. У нас был «Магеллан», однако его мы оставили на крайний случай. В разведке пользоваться таким устройством — не лучший выход. Даже если не брать в расчет то, что на «Магеллан» нельзя полностью положиться, устройство при работе излучает свет, который может выдать наше местонахождение, и в любом случае разведчику лучше следить за окружающей местностью, а не таращиться на дисплей.

Приблизительно через каждые полчаса мы намечали новую ТВЧС (точку встречи на чрезвычайный случай), то место, куда нам придется отойти, если мы вступим в боевое соприкосновение с противником и будем вынуждены быстро отходить. Если мы натыкались на какой-нибудь примечательный ориентир, например, группу древних могильных камней, тот, кто двигался первым, указывал новую ТВЧС круговым движением руки, и этот жест передавался остальным членам группы.

При этом необходимо постоянно оценивать ситуацию. Задаваться вопросом: а что, если? Что, если нас атакуют во фронт? Или слева? Где искать укрытие? Можно ли здесь устроить засаду? Где была назначена предыдущая ТВ на чрезвычайный случай? Кто передо мной? Кто позади меня? Надо постоянно проверять, чтобы никто не отстал. И еще надо прикрывать сектора наблюдения и следить за тем, чтобы не производить много шума.

В движении быстро согреваешься, и становится жарко. Как только останавливаешься, сразу же начинаешь снова мерзнуть. Ты сидишь, ощущая холод спиной, и подмышками, и лицом. Затылок испытывает это неуютное, липкое чувство, и одежда вокруг ремня промокает от пота. И ты встаешь и идешь дальше, потому что тебе хочется согреться. Затягивать привал нельзя, потому что ты не хочешь замерзнуть. Ты уже много раз проходил через все это и знаешь, что со временем полностью обсохнешь, но от сознания этого не становится легче.

Наконец мы приблизительно в 04.45 вышли в район изгиба магистрали. Ни огней, ни света фар проезжающих машин: темнота была кромешной. Мы сложили снаряжение, и ребята Винса остались его охранять. Остальные двинулись вперед, чтобы найти какое-нибудь укрытие.

— Крайний срок возвращения сюда ставлю на 05.45, — прошептал я Винсу, прижимаясь губами к его уху, чтобы звук голоса не распространялся далеко.

Если к назначенному сроку мы не вернемся, но Винс поймет, что боевого столкновения с противником не было, поскольку ничего не было слышно, мы должны будем встретиться в ТВ рядом с нефтепроводом. Если мы по истечении двадцати четырех часов не придем в эту ТВ, Винсу предстоит вернуться на место высадки и ждать там еще двадцать четыре часа, и лишь после этого вызывать помощь. Если мы так и не появимся, он просто сядет в вертолет и улетит. Отступать в место высадки Винсу следовало и в том случае, если бы он услышал звуки боевого столкновения, но слишком далеко, чтобы прийти на помощь.

Я повторил, какими будут мои действия при возвращении.

— Я приду с той стороны, куда уходил, — прошептал я Винсу, — и приближаться буду один, держа винтовку в правой руке, растопырив руки в виде распятия.

Затем я подойду ближе и назову себя часовому, после чего вернусь и приведу остальных троих ребят. Первоначально я приду один не только потому, что часовой должен будет убедиться в том, что это действительно я. Также и мне нужно будет убедиться в том, что возвращаться безопасно: быть может, ребят захватили врасплох и нас ждет засада. Остальные трое будут меня прикрывать, так что в случае каких-либо проблем они обеспечат огневую поддержку, дав мне возможность отойти к ним.

Отправившись на разведку, мы примерно через полчаса обнаружили хорошее место для БЛ — русло пересохшей реки, где за тысячи лет вода проточила в отвесном берегу желоб, образовав выступающий на высоте метров пять навес. Здесь мы будем скрыты из виду и достаточно надежно защищены от огня. Я не мог поверить в удачу. Мы сразу же вернулись за остальными.

Мы перетащили все снаряжение в БЛ. Пещера была разделена пополам большой скалой, поэтому мы сложили снаряжение посредине, а сами расположились по обе стороны двумя группами по четыре человека. Наконец я почувствовал себя в безопасности, хотя проблема поиска места для БЛ ночью заключается в том, что утром все может оказаться совсем другим. Так, например, может выясниться, что БЛ, казавшийся в темноте идеальным, расположен посреди жилого квартала.

Наступило время остановиться, устроиться, сохранять тишину, вслушиваться в происходящее, настраиваться под новую обстановку. Местность вокруг уже не выглядела такой чужой и враждебной, и мы чувствовали себя более уверенно.

Пришло время поспать. В армии бытует выражение: «Если в сражении наступило затишье, нужно подавить головой подушку», и оно полностью соответствует истине. Спать надо всегда, когда есть такая возможность, потому что никто не может знать, когда она представится в следующий раз.

Дежурство несли по двое, сменяясь через каждые два часа. Часовые должны были смотреть и слушать. Если к нам будет что-то приближаться, задача часовых — разбудить нас, чтобы все были готовы к делу.

Остальные спали, распределившись по секторам, так что достаточно было перекатиться и открыть огонь.

Самолеты пролетали у нас над головой всю ночь. Где-то в ста пятидесяти километрах справа от нас в небе искрились разрывы зенитных снарядов, над Багдадом поднималось зарево пожаров. Но на земле все было спокойно.

Как только начало светать, двое ребят покинули пределы БЛ и проверили, что мы не оставили следы ног на подходе, не обронили ничего из снаряжения и ничего не сломали и не потревожили — одним словом, не «наследили», выдавая свое местонахождение. Всегда необходимо исходить из предположения, что противник во всем тебя превосходит — в том числе умеет лучше читать следы, — и соответственно строить планы.

Мы расставили противопехотные мины «Клеймор» так, чтобы они находились в поле зрения обоих часовых, готовых в любую минуту взорвать их с помощью ручных «трещоток». Если часовой что-нибудь увидит или услышит, он должен разбудить остальных. Не станет никакой беспорядочной суеты; каждый из нас уже находится на своем месте. Все станет делаться медленно. Мы поймем, что нужно торопиться, если часовой начнет стрелять. Человек, оказавшийся в зоне поражения «Клейморов», практически обязательно обнаружит нас, поэтому часовому предстояло самому решать, взрывать или не взрывать мины. Если кто-то приблизится к нам настолько, что попадет в зону поражения «Клейморов», расставленных как последний рубеж защиты, нам придется просто самим инициировать контакт. Но все же лучшим нашим оружием будет скрытность.

Поднявшись на нависающий выступ, я еще раз огляделся вокруг. Посмотрев на север, в сторону магистрали, я увидел плоскую равнину протяженностью метров шестьсот, затем местность немного повышалась, метров на пять, после чего еще метров четыреста тянулся оазис. На восток и на запад плоская, как стол, равнина уходила до самого горизонта. На юге, за собой, я где-то в полутора тысячах метров увидел еще один оазис, с водонапорной башней и постройками. Если верить карте и описанию, данному Бертом, этих оазисов здесь быть не должно, однако они здесь были, и слишком близко, чтобы мы чувствовали себя уютно.

Издалека доносился гул транспорта, двигающегося по магистрали, однако нас это пока что не беспокоило. Наше убежище можно было обнаружить только в том случае, если заглянуть вниз с противоположного края вади. С нашей стороны нас надежно защищал выступ. Противник мог увидеть нас только тогда, когда и мы могли его видеть.

Спустившись, я рассказал остальным о том, что находится над нами. Нести дежурство достаточно только одному часовому, потому что со своего наблюдательного места он мог просматривать вниз все вади, а также видеть верх нависающего выступа. Пока я объяснял ситуацию, часовой находился спиной к нам, прикрывая свой сектор наблюдения. Я описал то, что видел наверху, и еще раз прошел по нашим действиям в том случае, если в течение дня нам придется иметь дело с неприятелем.

Настала пора доложить ТО (текущую обстановку) на ПОБ. До тех пор никто не будет знать, где мы находимся и что с нами. Во время этой операции мы собирались докладывать ТО ежедневно, сообщая, где мы находимся, что нам удалось узнать о неприятеле, какие действия мы предпринимали, каковы наши планы на будущее и всю другую информацию, относящуюся к делу. А нам будут присылать новые инструкции.

Пока я составлял сообщение, Быстроногий развернул рацию. Зашифровав сообщение, он его набрал с клавиатуры и подготовил к передаче. Рация передаст его одним очень коротким импульсом, засечь который практически невозможно. Достигнув ионосферы, импульс отразится к земле, и нам останется ждать ответа.

Вместо ответа мы получили хрен собачий.

Быстроногий пробовал снова и снова, но так ничего и не произошло. Ситуация была тревожная, но не катастрофическая, потому что у нас была обговорена запасная система связи. Следующей ночью мы просто вернемся на место высадки и в 04.00 встретимся с вертолетом, который доставит запасную рацию.

В течение дня мы перепробовали различные антенны — от длинного провода, заброшенного наверх, до полуволнового вибратора. Каждый из нас был знаком с основами радиосвязи, все старались предложить что-нибудь свое, но безрезультатно.

Каждый из нас отдежурил по двухчасовой смене, и за полчаса до того, как стало совершенно темно, все были готовы к действию. Идеальное время для нападения — непосредственно перед закатом и непосредственно перед рассветом, так что в это время всегда все бодрствуют, все снаряжение собрано, и все готовы идти. Мы выдвинулись на огневой рубеж вместе со своим оружием и приготовили «шестьдесят шестые»: для этого снимается верхняя крышка и трубы раздвигаются, готовые к выстрелу. Как только стемнеет, мы снова все соберем и отправимся на разведку.

Ровно в 21.00 я тронулся в путь со своей командой. Срок возвращения был назначен на 05.00. Если к этому времени мы не вернемся, это будет означать, что случилось что-то серьезное: мы заблудились, кто-то из нас получил травму или произошло столкновение с неприятелем, однако в последнем случае Винс все услышит. Если Винс ничего не услышит, он с ребятами должен будет ждать нас в БЛ до 21.00 следующего дня. Если мы не возвратимся и к этому сроку, они должны будут той же ночью вернуться в MB. Если же боевое столкновение произойдет, Винсу предстоит в первую же ночь отойти к MB, а мы будем пробираться туда как сможем, чтобы оказаться там в 04.00 следующего утра, откуда нас заберет вертолет.

Стэн, Динджер, Марк и я перебрались через гребень вади в кромешной темноте. Наша задача заключалась в том, чтобы определить точно положение магистрали и отыскать наземную линию связи. Нет никакого смысла просиживать штаны, будучи уверенным, что находишься на месте, если в этом не убедиться наверняка. Насколько нам было известно, магистраль должна находиться в одном километре к северу от нас, и это предстояло проверить. Используя складки местности, мы будем двигаться против часовой стрелки, стараясь держать общее направление на север, и посмотрим, не наткнемся ли на что-либо, напоминающее магистраль.

Но сначала мы должны определить какой-нибудь ориентир, который поможет нам вернуться в БЛ, если мы заблудимся. Мы будем двигаться по азимуту строго на север до тех пор, пока не наткнемся на противоположную сторону дороги, где постараемся найти камень или какой-нибудь другой выделяющийся на местности объект. Тогда, если мы собьемся с пути, то будем знать, что достаточно лишь двигаться вдоль насыпи, отыскать ориентир, после чего отходить строго на юг назад к пересохшему руслу.

От карты практически не было никакого толка, поскольку заметные ориентиры на местности отсутствовали. В большинстве других регионов есть возвышенности, которые можно использовать в качестве отправных точек, есть дороги и другие ориентиры, поэтому не заблудиться там достаточно легко. В джунглях ориентироваться также просто, поскольку там множество речек и ручьев, а еще можно использовать горизонтали. Но здесь, посреди голой пустыни, не было абсолютно ничего, поэтому все сводилось к определению азимута и подсчету шагов при поддержке «Магеллана».

Отыскав подходящий ориентир, довольно большой камень, мы повернули на запад, начиная описывать петлю против часовой стрелки. Через несколько минут мы обнаружили первый объект за эту ночь, и сразу же послышался лай собаки. Арабы спускают ночью собак с привязи; как только заходит солнце, сами они ложатся спать. Так что если собака залает, они поймут, что рядом посторонний. Через считаные секунды к первой собаке присоединились еще две.

Приглушенное рычание я услышал первым. Оно напомнило мне патрулирование сельской местности в Северной Ирландии. Услышав лай, нужно остановиться и оценить ситуацию. В девяти случаях из десяти все дело оказывается в том, что ты вторгся на территорию, которую собака считает своей. Так что, если просто отступить назад, сесть и подождать, она успокоится. Наша проблема заключалась в том, что нам требовалось обследовать объект надлежащим образом. Как знать, быть может, собаки охраняют пусковую позицию «СКАДа».

Мы сели и достали из ножен ножи. Ножи придется пустить в дело, если собаки приблизятся, чтобы изучить незваных пришельцев, и либо начнут лаять взахлеб, либо нападут на нас. В обоих случаях мы их убьем, а трупы заберем с собой. Тогда утром хозяева решат, что собаки просто убежали. Это покажется им странным, однако это был лучший выход из неприятной ситуации.

Мы слушали лай, ожидая увидеть огни: люди должны были выйти, чтобы узнать причину беспокойства собак. Однако ничего не происходило. Мы двинулись в сторону, обходя объект кругом, чтобы определить, нет ли другого способа проверить, что это такое. Зайдя с противоположной стороны, мы обнаружили, что это просто мирное поселение. Палатки, глинобитные дома, «Лендкрузер» и несколько других разномастных машин, но никаких указаний на то, что это как-то связано с армией. Мы определили точные координаты поселения с помощью «Магеллана», чтобы, возвратившись в БЛ, предупредить остальных, затем двинулись дальше на северо-запад, используя складки местности. Нам хотелось как можно дольше избегать оазиса, который, как мы знали, находился к северу от нас.

Первым двигался я. Вдруг я увидел что-то впереди. Я остановился, всмотрелся, прислушался, затем медленно подошел ближе.

Рядом с двумя зенитными орудиями «С-60» стояли четыре большие палатки и несколько машин, что говорило о подразделении численностью приблизительно со взвод. Все было тихо, и часовых, похоже, не было. Мы с Марком осторожно двинулись вперед. Затем снова остановились, всмотрелись, прислушались. Мы вовсе не собирались пробраться прямо в расположение зенитной батареи; нам просто хотелось приблизиться к ней, чтобы разузнать как можно больше. Ни рядом с орудиями, ни в машинах никто не спал. Весь взвод, по-видимому, находился в палатках. Мы услышали кашель. Зенитная батарея не представляла для нас непосредственной угрозы, но меня беспокоило то, что зенитные орудия поставлены недаром. Если они здесь только для того чтобы защищать магистраль, это еще куда ни шло. Опасность для нас будет в том случае, если батарея входит в состав, например, бронетанковой группы. Марк определил координаты батареи с помощью «Магеллана», и мы повернули на север.

Пройдя еще четыре километра, ничего больше не встретив, мы пришли к заключению, что та дорога, которую мы пересекли раньше, и является магистралью. «Магеллан» показал положение нашего БЛ в одном километре к северу от того места, где, если верить карте, проходила магистраль, но причин для беспокойства в этом не было. На карте так прямо и написано, что положение дорог, трубопроводов и мостов указано лишь приблизительно.

Теперь нам было достоверно известно, что мы правильно отыскали изгиб магистрали, но, к несчастью, мы также убедились в том, что в этих местах полно народу: к северу и к югу от нас были плантации, дальше по дороге находилось поселение, а к северо-западу от нашего БЛ — позиции зенитной батареи. С тактической точки зрения мы с таким же успехом могли разбить БЛ посреди площади Пиккадилли. Однако никто и не говорил, что будет просто.

Мы вернулись назад, чтобы осмотреть постройки оазиса, расположенного к северу от БЛ. Я намеревался исследовать их в самую последнюю очередь, потому что это самое опасное место, о котором нам было известно до проведения разведки. Побродив вокруг оазиса, мы выяснили, что он состоит лишь из водонапорной башни и одного нежилого строения, в котором, судя по доносившимся из него звукам, был установлен ирригационный насос. Не было ни машин, ни света, ни каких-либо признаков жизни, чему мы только порадовались. Похоже, постоянно здесь никто не жил; сюда только приходили обслуживать механизмы.

Возвращаясь в БЛ, мы стали свидетелями еще одного запуска «СКАДа», километрах в пяти к северо-западу. Судя по всему, мы оказались в самом центре огромной пусковой площадки. Так что расслабиться нам не придется. Мы снова засекли координаты пусковой установки.

Отыскав ориентир, мы повернули строго на юг и направились к вади. Я вышел на гребень склона в позе распятия, держа автомат в правой руке.

Дежурство нес Боб. Я стоял на месте, дожидаясь, когда он подойдет ко мне. Боб улыбнулся, и я вернулся за остальными ребятами. Когда все возвратились в БЛ, я взглянул на часы. Разведывательный рейд продолжался пять часов.

Рассказывать ребятам о результатах нашей прогулки прямо сейчас не имело смысла, потому что все кроме часового спали. К тому же разговор в ночное время производит слишком много шума. Однако было очень важно рассказать всем о том, что мы видели. Всем должно быть известно о том, что сделал и увидел каждый из нас. Я решил дождаться рассвета.

При первых проблесках зари часовой разбудил нас, и мы взяли под наблюдение свои сектора. Я хотел, перед тем как докладывать о нашем рейде, еще раз проверить местность, несмотря на то что мы уже проверили ее этой ночью. Я знал, что мы находимся определенно на магистрали, но мне хотелось найти хоть какие-нибудь указания на то, где искать наземные линии связи. Кроме того, тут примешивалось и личное; я хотел убедиться в том, что над нами не произошло никаких перемен. Защищенные от звуковых волн стенами пещеры, мы могли не услышать грохочущий у нас над головой рок-концерт.

Крис прикрывал меня; я вскарабкался по камням и осторожно поднял голову над гребнем. Это был последний раз, когда я рискнул проделать подобное при свете дня.

Посмотрев на северо-восток, я увидел там, прямо на противоположной стороне магистрали, еще два «С-60». Должно быть, их привезли ночью. Я разглядел два грузовика, палатки, потягивающихся и умывающихся солдат, — всего в каких-нибудь трехстах метрах от нашего укрытия. Я не мог поверить собственным глазам. Получался какой-то сюрреализм. Во время разведывательного рейда наша группа прошла не далее пятидесяти метров от всего этого. Спустившись вниз, я рассказал обо всем Крису, затем ввел в курс дела остальных ребят. Поднявшись наверх, Марк мельком выглянул за гребень, проверяя, что у меня не начались галлюцинации.

От такого развития событий я был совсем не в восторге. И было чего пугаться, потому что эти «тюрбаны» устроились буквально у нас на головах. Они будут нам очень мешать.

Расстелив карту, я показал все объекты, которые мы обнаружили, — включая новую батарею «С-60». Остаток дня мы провели, тщетно пытаясь доложить по радио обстановку. Несомненно, новые зенитные орудия были размещены здесь для защиты магистрали. Однако у иракцев не было никаких причин направлять в стороны разведывательные дозоры. Они находились в самом сердце своей страны и не сомневались в собственной безопасности. Мы попытались заверить друг друга, что обнаружить нас можно только с противоположного склона, да и то если в прямом смысле стоять на нем и смотреть вниз.

И снова каждый из нас поочередно возился с рацией, но тщетно. Потеря связи с нами уже должна обнаружиться, и вертолет получит приказ завтра утром в 04.00 ждать нас на месте высадки.

Причин для беспокойства не было. Мы находились в укрытии, нас было восемь человек, готовых к бою. Встретившись с вертолетом, мы обменяем рацию или же поднимемся на борт, и нас перебросят в другое место.

Я мысленно повторил процедуру встречи с вертолетом. Летчик будет наблюдать за землей через ОНВ (очки ночного видения), дожидаясь сигнала, который я подам инфракрасным фонарем. В качестве опознавательного знака я помигаю азбукой Морзе букву «Б» — «Браво». Летчик посадит вертолет в пяти метрах справа от меня, ориентируясь по свету фонаря. Люк находится сразу же за пилотской кабиной, так что мне нужно будет лишь подойти к нему, передать нашу рацию и забрать новую, которую мне отдаст бортмеханик. Если для нас будет какое-то сообщение, бортмеханик схватит меня за руку и вложит в нее бумагу с текстом. Или же, если речь будет идти о длинном сообщении, опустится трап, бортмеханик спрыгнет на землю и оттащит меня к хвосту вертолета. Остальные ребята при этом будут держать круговую оборону. Если нам нужно будет подняться на борт вертолета, порядок действий всем известен. Если я захочу, чтобы нас перебросили на другое место, я схвачу бортмеханика за руку и укажу на хвостовой люк. В этом случае люк опустится, и все поднимутся в вертолет.

Таков был план. Никакой трагедии. Этой же ночью мы возвращаемся назад, после чего переправляемся на новое место.

ГЛАВА 6

Весь день мы лежали, слушая, как по магистрали в обе стороны проезжают машины. Для нас они не представляли никакой опасности.

Однако ближе к вечеру метрах в пятидесяти от нашего укрытия раздался детский крик. Мальчишка завопил, затем снова что-то крикнул, и мы услышали топот козьего стада и позвякивание колокольчиков.

Ничего страшного в этом не было. Обнаружить нас можно было только в том случае, если мы сами видели кого-то на противоположном склоне. Больше нас никак не могли заметить. Я был уверен в нашей безопасности.

Козы приближались. Мы приготовились к худшему: надели ремни с подсумками и взяли в руки оружие. Конечно, нас не застигли врасплох в спальных мешках или загорающими на солнце; и все же я поймал себя на том, что мой большой палец как-то сам собой ползет к предохранителю «двести третьей».

Колокольчик звенел прямо над нами. Подняв взгляд вверх, я как раз успел увидеть на склоне напротив козью голову. От напряжения я стиснул зубы. Никто не шевелился. У нас двигались одни глаза.

На склон неторопливо вышли другие козы. Последует ли за ними пастух?

Показалась голова ребенка. Она застыла, обернулась. Затем снова двинулась вперед. Я разглядел в профиль смуглое детское лицо. Похоже, все внимание мальчишки было обращено на что-то сзади. Медленно продвигаясь вперед, он оглядывался через плечо. Вот показались плечи и шея, затем грудь. Мальчишка был уже меньше чем в метре от гребня склона. Вертя головой из стороны в сторону, он кричал, подзывая коз, и колотил их длинной палкой.

Я мысленно крикнул ему, приказывая не смотреть вниз. У нас по-прежнему оставалась надежда — пока мальчишка смотрит в другую сторону.

«Пожалуйста, не встречайся взглядом, просто смотри на своих коз…»

Мальчишка медленно осмотрелся вокруг.

Я отчетливо прошевелил губами: «Убирайся… к такой-то матери!»

Мальчишка перевел взгляд вниз.

«Ублюдок! Проклятие!»

Наши взгляды встретились и сцепились друг с другом. Мне еще никогда не приходилось видеть в детских глазах такое изумление.

И что дальше? Мальчишка застыл на месте словно вкопанный. У меня в голове стремительно промелькнули все варианты.

Завалить мальчишку? Слишком много шума. К тому же, чего мы этим добьемся? Я не хотел, чтобы до конца своих дней меня мучила совесть. Проклятие, я чувствовал себя иракцем, оказавшимся в тылу неприятеля в Британии и наткнувшимся на мою Кэти.

Мальчишка бросился бежать. Проследив за ним взглядом, я тоже пришел в движение. Марк и Винс также уже карабкались, как одержимые, наверх, пытаясь перехватить мальчишку. Просто не дать ему уйти — вот в чем заключалась наша первостепенная задача. Уже потом можно будет решать, что делать с ним дальше: скорее всего связать и заткнуть рот шоколадом. Но мы рисковали вот-вот попасться на глаза расчетам зенитных орудий, а мальчишка здорово нас опередил. Он ушел, ушел, твою мать: вопя, как одержимый, он бежал к позициям зенитной батареи.

Дальше могли быть разные варианты. Может быть, мальчишка ничего никому не расскажет, потому что в противном случае у него будут неприятности: быть может, он не имел права здесь находиться. Может быть, он расскажет своим родителям и друзьям, но только не сейчас, а позже, когда вернется домой. А может быть, он добежит с криками до самых орудий. Я должен был исходить из худшего. И что дальше? Возможно, мальчишке просто не поверят. А может быть, иракцы решат сходить и убедиться собственными глазами. Или, может быть, они станут ждать подкреплений. Я вынужден был исходить из предположения, что иракцы предупредят остальных и отправятся нас искать. И что дальше? Если они обнаружат нас здесь засветло, нам придется вступить в бой. Если они нас не обнаружат, у нас останется надежда незаметно отступить под покровом темноты.

Мы выбрали место для БЛ, потому что оно было полностью скрыто из виду — за исключением той единственной точки, откуда нас увидел мальчишка. Определенно, мы не выбирали его как позицию для обороны. Дно пересохшей реки было изолировано от окружающей местности. Отступать нам было некуда.

Никому ничего говорить было не нужно. Все поняли, что нас засекли. Все произошло слишком стремительно. Из чего, однако, вовсе не следовало, что мы просто подхватили свои вещи и пустились бежать, поскольку это было бы крайне неэффективно. Имело смысл потратить несколько минут, чтобы полностью подготовиться.

Все принялись набивать в рот шоколад, обильно запивая его водой. Никто не знал, когда нам в следующий раз представится возможность поесть. Мы проверили, что все подсумки застегнуты, что клапан кармашка с картой застегнут на пуговицу и карта не вывалится, что магазин вставлен правильно. Проверять, проверять, проверять.

Винс выставил Стэна и Боба с пулеметами «Миними». Как только двое других будут готовы, они поменяются местами с часовыми, дав тем возможность собраться. Остальные на полном автомате выполняли все необходимые действия. Винс разобрал запасы. Открыв канистру с водой, он помог всем наполнить свои фляжки. Если нам придется вступить в бой, мы расстанемся с рюкзаками и со всем, что в них находится. Ребята жадно глотали воду, стараясь напиться впрок, и снова наполняли опустевшие фляжки. Все понимали, что даже если удастся избежать боевого столкновения, нас ждет серьезное испытание.

Мы проверили ремни с подсумками, убеждаясь, что все они застегнуты и мы ничего не потеряем на бегу. Магазин вставлен в винтовку надежно? Проверить еще раз. Патрон дослан в патронник, оружие поставлено на предохранитель? Разумеется, все было так, но мы тем не менее проверяли и перепроверяли снова. Мы сложили трубы наших «шестьдесят шестых» и вставили их вместе, чтобы было легче нести. Закрывать их крышками и вешать на ремень мы не стали, а просто засунули гранатометы за сетчатые наплечники, чтобы их можно было использовать без промедления.

Мы проверили, что запасные магазины наготове. Если магазин уложен в подсумок не той стороной, на то, чтобы его перевернуть, уйдут драгоценные две-три секунды. А если уложить его в подсумок изгибом в нужную сторону, его можно будет одним движением вставить в винтовку. Многие обматывают магазины изолентой, чтобы их было легче вытаскивать. Пустые магазины я буду бросать в передние карманы куртки, чтобы потом снова снарядить. Для этой цели можно будет использовать патроны из пулеметных лент для «Миними».

Все это заняло минуты две, но лучше было потратить это время на дело, чем просто вскочить и побежать. Противнику уже известно, что мы здесь, так что зачем спешить? Наблюдатели предупредят нас, когда враг будет рядом.

Быстроногий бросился к рации. Вне себя от бешенства, он проверил все антенны, перепробовав различные комбинации, о которых не могло быть и речи, пока наше местонахождение не было раскрыто. Теперь, когда нас обнаружили, он мог делать все что угодно. Если его сообщение дойдет до цели, быть может, к нам вышлют быстроходный истребитель-бомбардировщик. Мы свяжемся с летчиком с помощью ТМ, и тот обеспечит нас огневой поддержкой, что будет очень кстати.

С водой за Быстроногого занимались другие ребята. Пока он сидел, склонившись над рацией, они открыли его подсумки, достали фляжки, дали ему напиться и снова наполнили их, а также напихали ему в подсумки еды. Почувствовав, что время поджимает, Быстроногий разобрал рацию и уложил ее сверху в свой рюкзак.

— Инструкции у меня в брюках в правом кармашке, — предупредил он остальных. — Рация сверху в моем рюкзаке.

Все это были стандартные отработанные процедуры на тот случай, если его убьют, чтобы мы смогли быстро забрать оборудование. Но Быстроногий, следуя правилам, повторил все еще раз, чтобы ни у кого не было никаких сомнений.

Покончив с этим, Быстроногий сменил Боба на наблюдательном посту. От всех веяло спокойствием отработанных до автоматизма действий. Боб, который с тех пор, как мы устроились в БЛ, только и делал что спал, возмущался по поводу того, что нам приходится так скоро снова трогаться в путь.

— Нам нужно основать свой профсоюз, — заявил он. — Отдохнуть по-человечески не дали!

— Жратва отвратительная, твою мать, и вообще все хреново, — подхватил Марк.

Было очень отрадно слышать эти шутки, потому что они разряжали обстановку.

Динджер достал курево.

— Твою мать, «тюрбаны» все равно знают, что мы здесь, так что можно и курнуть. Как знать, быть может, через минуту меня уже не будет в живых.

— Я настучу на тебя в военную полицию! — бросил Винс, поднимаясь наверх, чтобы сменить Стэна у «Миними».

Это была обычная шутка, ссылка на армейский жаргон, который вроде бы употребляется вслух, но на самом деле его никто не слышит.

Наконец все были готовы при необходимости выступать. На это у нас ушло три минуты. До темноты оставалось еще около полутора часов. Нашим лучшим оружием была скрытность, но мальчишка-пастух нас разоружил. Там, где мы находились, вести бой нельзя. Здесь было такое тесное и замкнутое пространство, что достаточно будет одного-двух фугасных снарядов, чтобы от нас остались одни воспоминания. Единственный выход заключался в том, чтобы выйти на открытое место и принять бой, а может быть, и уйти. Оставшись на месте, мы окажемся в полном дерьме; впрочем, и на открытой местности мы тоже окажемся в полном дерьме, потому что там нет никакого укрытия. В прямом смысле нам предстояло броситься из огня да в полымя, но по крайней мере «в полыме» у нас был хоть какой-то шанс.

С юга донесся лязг гусениц. Теперь мы не могли выбраться из вади, было уже слишком поздно. Единственный путь отхода перекрыла эта бронированная машина. Нам оставалось принять бой на месте.

Я не мог понять, зачем иракцы пригнали БМП в это тесное, ограниченное пространство. Наверняка они должны понимать, что у нас есть оружие для поражения бронированных целей.

Раскрыв «шестьдесят шестые», мы разбежались в стороны, стараясь занять приличные огневые позиции. Крис, натянув кепку германского корпуса «Африка» времен Второй мировой войны, носился между нами и, тыча на наши гранатометы, говорил тоном самого терпеливого в мире инструктора:

— Итак, ребята, помните о реактивной струе из противоположного конца! Заклинаю вас, помните о реактивной струе! Этому лицу в субботу предстоит появиться на торжественном приеме. Меньше всего на свете ему нужны оспины от пороховых газов!

Стэн смотрел в прицел готового к стрельбе «Миними» вдоль канала, в ту сторону, откуда доносился лязг гусениц. Машина с грохотом приближалась и наконец показалась на виду, сверкнув металлом. Черт побери, но что это такое? Машина никак не походила на БМП, которую мы ждали.

Стэн крикнул:

— Бульдозер!

Невероятно. Здесь с минуты на минуту должна была разыграться серьезная драма, а этот идиот разъезжает на бульдозере с поднятым ножом. Гусеничная машина оказалась метрах в ста пятидесяти от нас, но водитель так ничего и не видел. Он был в обычной штатской одежде. Судя по всему, здесь он оказался совершенно случайно.

— Не стрелять, — приказал я. — Мы должны исходить из того, что нас обнаружили, но какие из этого будут последствия, пока что сказать нельзя.

Похоже, все внимание водителя бульдозера было сосредоточено на том, чтобы найти место, где можно было бы выбраться из глубокого вади. Казалось, он целую бесконечность ездил то в одну, то в другую сторону.

— Твою мать, — сказал я Винсу, — нам нужно идти. Мы не можем торчать здесь до бесконечности.

Конечно, в идеале следовало бы дождаться темноты, но я чувствовал, что ситуация выходит из-под контроля.

Внезапно бульдозер скрылся из виду, и рев двигателя стал тише. Должно быть, водитель нашел пологий выезд со дна вади, который искал.

Пора идти. Я попросил Стэна позвать ребят с пулеметами, чтобы всем были слышны мои слова.

Мы собрались в круг, с подсумками на ремнях и рюкзаками у ног. В этот момент мы были особенно уязвимы, потому что все находились так тесно друг к другу, однако обойтись без этого было нельзя, поскольку все должны знать, что происходит.

Я начал с констатации очевидного.

— Нам нужно уходить отсюда, — сказал я. — Мы пойдем на запад, стараясь не наткнуться на зенитные батареи, после чего повернем на юг и будем идти до ТВ с вертолетом. Встреча с вертолетом будет завтра утром в 04.00.

— До встречи в нашей любимой пивной, — сказал Крис.

— Твою мать, — произнес Динджер своим жутким голосом в духе У. Ц. Филдса. — Иди на запад, юноша, иди на запад.

Мы взвалили рюкзаки на плечи и проверили подсумки. Все остальное пришлось бросить. Даже «Клэйморы» остались на месте, потому что у нас не было времени их забрать.

Из-за батареи «С-60» у нас был только один путь отхода. На запад, затем на юг, по возможности максимально используя складки местности. Но спешить нельзя. Мы не хотели совершать ошибки. У нас будет уйма времени на то, чтобы добраться до ТВ с вертолетом, если только нам удастся выбраться из этого дерьма и уйти под покровом темноты.

Тревога, охватившая меня, была разбавлена спокойной уверенностью. Конечно, после такой усердной работы по разработке плана, прибытию на место, установлению и подтверждению местонахождения магистрали мы заслуживали лучшего. Нам здорово не повезло с потерей связи. Но я все же надеялся на то, что мы сможем выкрутиться: надо только дождаться завтрашнего утра, 04.00, и мы снова вернемся в дело. В конце концов нас восемь человек, у нас есть оружие, у нас есть патроны, у нас есть «шестьдесят шестые». Чего еще можно желать?

— Ребята, — предложил Марк, — давайте станем похожи на «тюрбанов».

Мы закрыли лица платками. Солнце светило нам в лицо. Мы выступили вперед, растянувшись в цепочку; я шел первым. Мы двигались с соблюдением всех мер предосторожности, не спеша, изучая местность вокруг.

Вади выровнялось, превратившись в плоскую равнину. Некоторое время мы шли на запад, используя складки местности, затем повернули налево, на юг.

Я все время оглядывался назад, поскольку не хотел оказаться в зоне поражения зенитных орудий. С каждым шагом я ожидал услышать свист проносящегося над головой 57-мм снаряда. Что останавливает иракцев? Неужели они не поверили мальчишке? А может быть, они ждут подкреплений? Или просто собираются с духом, решаясь на нас напасть?

Еще минут пять мы двигались на запад, сохраняя расстояние друг между другом, чтобы в случае крупных неприятностей потери были минимальными. Эта тактика была правильной, вот только если тот, кто идет в голове, наткнется на неприятеля, замыкающему придется бежать метров шестьдесят, чтобы прийти на помощь, если это потребуется.

Мы повернули на юг там, где слева начиналось возвышение, тянувшееся до магистрали. Мы по-прежнему оставались в «мертвой зоне» для зенитных орудий, которые были установлены дальше с противоположной стороны. Поворачивая на юг, мы не могли поверить в свое везение. До сих пор ничего не произошло. И вдруг с востока, слева, послышался лязг гусениц.

Приток адреналина, кровь заструилась быстрее. Мы остановились. Вперед идти нельзя, возвращаться назад также нельзя. Куда двигаться? Все понимали, что рано или поздно это обязательно произойдет.

Ребята начали готовиться к бою. Каждый знал свое дело. Рюкзаки опустились на землю, все проверили, что карманы и подсумки застегнуты. Нет ничего хорошего броситься вперед, а, добежав до цели, обнаружить, что запасных магазинов больше не осталось, потому что все они вывалились по дороге. Ребята проверяли оружие отработанными движениями, ставшими их второй натурой. Наверное, до боевого столкновения оставались считаные секунды. Я огляделся по сторонам, пытаясь отыскать более глубокую яму, чем ту мелкую царапину на поверхности земли, в которой находился.

Самое мрачное мгновение — самая последняя минута перед началом боя. Не видно абсолютно ничего. Остается только слушать и думать. Сколько бронированных чудовищ надвигается на нас? Они просто наедут на нас, поливая из пулеметов, — что с их стороны было бы самым разумным? Бежать некуда. Нам остается только драться. Вокруг нас усиливался лязг гусениц и рев мощных двигателей. Мы по-прежнему не знали, где враг.

— Твою мать, за дело! — пронзительно вскрикнул Крис. — За дело!

Меня внезапно захлестнуло чувство боевого братства. В этом дерьме мы вместе. Я не думал о смерти. У меня была только одна мысль: поскорее пройти через все это.

Бывало, что маленькая группа бойцов одерживала верх над противником, обладающим подавляющим превосходством, исключительно за счет своего агрессивного духа. Сейчас должно было произойти то же самое. Я раздвинул трубы «шестьдесят шестого» и проверил, что прицел раскрылся. Гранатомет я положил рядом с собой. Затем я проверил, что магазин плотно вставлен в винтовку, убедился, что в подствольный гранатомет заряжена граната. Я знал, что она заряжена, но не мог не проверить. Это чуть добавило мне уверенности.

Животный инстинкт самосохранения требует, чтобы ты как можно плотнее прижался к земле, однако нужно поднять голову и оглядеться по сторонам. Я приподнялся на корточки. Ребята тоже поднялись с земли; каждый старался поудобнее устроиться в своем секторе, занять лучшую позицию и увидеть, что происходит вокруг. Чем раньше ты увидишь врага, тем лучше; жуткий страх перед неведомым тотчас же испарится. Правда, может оказаться, знание ситуации сыграет против тебя. Не исключено, ты увидишь, что на самом деле все гораздо хуже, чем ты предполагал. Однако сделать это надо обязательно.

Я словно со стороны услышал свой собственный крик:

— Черт! Черт! Черт!

Криками огласилась вся наша цепочка.

— На твоем краю что-нибудь видно?

— Твою мать! Твою мать!

— Ну же, подходите ближе, не тяните!

— Они уже здесь?

— Нет, твою мать.

— Долбаные «тюрбаны»!

Вся напрягали слух, пытаясь определить, с какой стороны приближаются бронемашины.

У-ух!

Рядом со мной все ребята пригнулись.

— Мать вашу, что это было такое?

Вместо ответа на противоположном конце цепочки кто-то, Быстроногий или Винс, еще раз выстрелил из «шестьдесят шестого».

У-ух!

Даже если иракцы до сих пор не знали, что мы прячемся здесь, теперь это было им известно. Но ребята не стали бы стрелять без причины. Вытянув шею, я разглядел, что далеко слева БМП, вооруженная пулеметом калибра 7,62 мм, выезжала из небольшой канавы, которую не было видно с нашей стороны. Она надвигалась прямо на Винса с Быстроногим.

— Твою мать, за дело! За дело! За дело! — что есть силы заорал я.

Теперь, после первого выстрела, я внезапно ощутил облегчение. Я не знал, к кому обращен мой крик — к себе или ребятам. Наверное, и то, и другое.

— Давай! Давай!

Вторая БМП с крупнокалиберным пулеметом в башне принялась палить без разбора в нашу сторону. Не слишком приятно сознавать, что тебе противостоят бронированные машины с пехотинцами на борту. Мы — пешая разведгруппа, и эти безликие твари неумолимо надвигались на нас. Тебе известно, что внутри сидят пехотинцы, известны все технические характеристики. Тебе известно, что водитель сидит впереди, а пулеметчик наверху, в башне, пытается что-нибудь разглядеть в призматический прицел. Ему приходится очень нелегко, он обливается потом, его швыряет из стороны в сторону, не давая прицелиться. Но видишь ты лишь бронированную махину, которая с ревом ползет на тебя, безликая и ужасная, внезапно ставшая в десять раз больше, теперь, когда ты понимаешь, что она целится в тебя. В ней нет ничего человеческого. За собой она оставляет след разрушений. И тебе предстоит с ней сразиться. Ты чувствуешь себя муравьем, и тебе страшно.

Пулемет ближайшей ко мне БМП снова затрещал, наобум выплевывая пули. Одна очередь вспорола землю метрах в десяти передо мной.

В британской армии учат, как вести себя под огнем неприятеля: надо распластаться на земле, чтобы представлять собой как можно меньшую цель, отползти в сторону, принять положение для стрельбы лежа, отыскать неприятеля, установить прицел, прицелиться и выстрелить. Это называется «Тактика поведения под огнем неприятеля». Однако когда вокруг действительно начинают свистеть пули, все эти наставления отправляются в глубокую задницу. По крайней мере со мной произошло именно так. После первого же выстрела ты валишься на землю и ищешь самую глубокую дыру, чтобы в ней спрятаться. Если бы это помогло, ты бы схватил ложку и начал бы копать ложкой. Это совершенно естественная реакция. Все инстинкты призывают тебя лежать не поднимаясь, сжавшись в маленький комочек, и ждать, когда все это закончится.

Рациональная сторона сознания говорит, что нужно делать — то есть подняться, осмотреться, разобраться в происходящем и вступить в бой; лежать неподвижно бессмысленно, потому что в этом случае тебя все равно убьют. Однако эмоциональная сторона кричит: «Забудь обо всем, лежи неподвижно, быть может, все как-нибудь рассосется само собой». Но ты понимаешь, что этого не произойдет и надо что-то делать.

Прогремела еще одна длинная очередь из пулемета. Пули с глухим стуком впивались в землю, подбираясь все ближе и ближе к тому месту, где я лежал. Надо что-то делать. Собравшись с духом, я приподнял голову. Метрах в ста от меня остановился грузовик; из кузова в полной неразберихе вылезали солдаты. Несомненно, они знали, где мы находимся, потому что слышали выстрелы из гранатометов и видели, куда стреляют башенные пулеметы, однако огонь, который они открыли из автоматов, был направлен лишь приблизительно в нашу сторону.

Похоже, связь между БМП отсутствовала. Каждая машина занималась своим делом. Из задних люков выскочили пехотинцы, крича, стреляя. Они не знали точно, где мы находимся. Но даже так с их стороны в нас летело достаточно, чтобы мы не могли поднять головы. Нет никакой разницы между тем, что в тебя попадет случайная или прицельно выпущенная пуля.

Кричали и вопили и мы, и иракцы. Перестрелка началась. Не было никакого смысла лежать без движения и надеяться, что неприятель тебя не заметит и уйдет, потому что этого не произойдет. Вероятно, иракцы станут подходить ближе и искать нас, так что надо быть готовыми к этому. Для победы в перестрелке необходима максимальная огневая мощь, уравновешенная бережным расходованием боеприпасов. Весь вопрос в том, чтобы обрушить на врага больше пуль, чем он на тебя, и в первые же минуты вывести из строя как можно больше солдат, чтобы оставшиеся или отступили, или сами стали окапываться. Однако сейчас иракцы значительно превосходили нас в огневой мощи.

БМП остановилась. Я не мог поверить своим глазам. Вместо того чтобы двигаться вперед вместе с пехотой и в конечном счете смять нас, она остановилась, используя башенный пулемет в качестве огневого прикрытия. Для нас это было просто замечательно.

Все ребята считали каждый свой выстрел. «Миними» стреляли короткими очередями по три-пять патронов. Боеприпасы надо было беречь. В грузовик было выпущено две гранаты из «шестьдесят шестых», нашедшие цель. Оглушительно рванул фугас. Должно быть, это здорово деморализовало иракцев.

Решения. Прошли первые минуты боя; что делать дальше? Оставаться до конца на месте, отходить назад, двигаться вперед? Нам нужно было что-то делать, иначе все кончится для нас плохо: потери будут у нас, потери будут у иракцев, но нам достанется больше, просто потому что числом их гораздо больше. Возможно, это лишь передовой отряд; не исключено, уже на подходе целая мотострелковая рота; пока что мы ничего не знали. Единственный выход заключался в том, чтобы идти вперед, иначе это противостояние будет продолжаться до тех пор, пока у нас не кончатся патроны.

Я бросил взгляд на Криса.

— Идем вперед, мать вашу! Все готовы? Все готовы?

Он передал по цепочке:

— Идем вперед! Идем вперед!

Каждый знал свое дело. Мы психологически настраивали себя. Наступать в подобной ситуации — это что-то противоестественное. И твоя уязвимая плоть хочет совсем другого. Она мечтает лишь о том, чтобы закрыть глаза и, открыв их уже гораздо позже, обнаружить, что все в полном порядке.

— Все готовы?

Неважно, услышали ли меня на противоположном краю цепочки. Все чувствовали, что сейчас что-то произойдет, понимая, что мы скорее всего пойдем вперед и атакуем многократно превосходящего числом врага.

Не раздумывая, я заменил магазин. Я понятия не имел, сколько в нем еще оставалось патронов. Он по-прежнему был довольно тяжелым; быть может, я сделал всего два или три выстрела. Тем не менее я бросил его в подсумок, чтобы разобраться позднее.

Стэн поднял вверх большие пальцы и передвинул вверх переводчик огня на своем «Миними», показывая готовность.

Поднявшись на четвереньки, я посмотрел вверх. Затем набрал полную грудь воздуха, вскочил во весь рост и побежал вперед.

— Твою мать! Твою мать!

Ребята открыли шквальный огонь, поддерживая меня. На бегу никто не стреляет. Это лишь замедляет движение. Надо лишь пробежать вперед, лечь на землю и открыть огонь, давая бежать другим. Как только ты очутишься на земле, твои легкие раскрываются и сжимаются, тело поднимается и опускается, ты ищешь взглядом врага, но твои глаза застилает пот. Ты его вытираешь, винтовка, упертая прикладом в плечо, взлетает вверх и падает вниз. Тебе хочется принять удобное положение для стрельбы, как это происходило на стрельбище, но сейчас у тебя ничего не получается. Ты пытаешься успокоиться, чтобы появилась возможность разобраться в своих действиях, но тебе хочется всего и сразу. Ты хочешь успокоить дыхание, чтобы можно было хорошо взять винтовку и прицелиться. Хочешь прогнать пот, чтобы видеть цель, но не хочешь шевелить рукой, вытирая глаза, потому что уже принял положение для стрельбы и тебе хочется стрелять, прикрывая движения остальных, которые вот-вот побегут вперед.

Вскочив на ноги, я пробежал еще метров пятнадцать — гораздо больше, чем написано в учебниках. Чем дольше ты остаешься в полный рост, тем дольше ты представляешь собой мишень. Однако попасть в быстро бегущего человека довольно непросто, а мы были накачаны адреналином.

Ты погружен в свой собственный мирок. Мы с Крисом бежим вперед, Стэн и Марк прикрывают нас огнем из «Миними». Огонь и маневр. Остальные делали то же самое, перемещаясь вперед. Должно быть, «тюрбаны» приняли нас за сумасшедших, однако они загнали нас в такое положение, из которого был только один вот этот выход.

Ты видишь летящую прямо на тебя трассирующую пулю. Слышишь обжигающий свист, когда пуля проносится мимо или, ударившись о землю, отскакивает в воздух. Тебе очень страшно. Ты ничем не можешь защититься: тебе остается только вскочить, пробежать вперед, плюхнуться на землю; вскочить, пробежать вперед, плюхнуться на землю. И потом лежать, задыхаясь, обливаясь потом, пытаясь отдышаться, и стрелять, отыскивая новые цели и стараясь сберечь боеприпасы.

Как только я, перебежав вперед, начинаю стрелять, пулеметы умолкают и в свою очередь делают рывок. Чем раньше они снова откроют огонь, тем лучше, потому что огневой мощью они превосходят винтовки.

Чем ближе мы подходили, тем больше начинали суетиться иракцы. Несомненно, такого они от нас никак не ожидали. Вероятно, они не понимали, что мы сами пошли на такое от полной безысходности.

Полагается, стреляя, вести учет израсходованных патронов, однако на практике делать это крайне сложно. Нужно в любой момент, если понадобится стрелять, знать, сколько патронов осталось, и при необходимости менять магазин. Стоит сбиться со счета, и тотчас же услышишь «щелчок мертвеца». Ты нажимаешь на спусковой крючок, боек идет вперед, но ничего не происходит. На практике считать до тридцати нереально. Поэтому ты ждешь, когда твое оружие перестанет стрелять, после чего нажимаешь рычаг защелки, роняя пустой магазин, и тотчас же вставляешь на его место новый и продолжаешь стрелять. При хорошей подготовке это становится второй натурой и не требует мыслительного процесса. Это происходит само собой. Автоматическая винтовка «Армалайт» сконструирована таким образом, что при окончании стрельбы весь рабочий механизм остается сзади, поэтому можно вставить новый магазин и толкнуть затвор вперед, чтобы дослать в патронник патрон. После чего можно начинать стрелять по всему, что движется.

Мы оказались метрах в пятидесяти от иракцев. Ближайшая ко мне БМП поползла назад, продолжая огонь из пулемета. С нашей стороны скорострельность уменьшилась. Нам нужно было беречь патроны.

Грузовик полыхал. Я не знал, задет ли кто-нибудь из наших. Впрочем, мы все равно мало что смогли бы предпринять в этом случае.

Я не мог поверить в то, что БМП пятится назад. Очевидно, ее командир, зная о том, что вторая машина подбита, беспокоился по поводу наших противотанковых гранатометов, и все же его действия не поддавались объяснению. Пехотинцы тоже побежали назад, запрыгивая внутрь через задний люк. Они бежали, оборачивались, выпускали в нас длинные очереди, но зрелище это было великолепное. Я решил пальнуть по БМП из своего «шестьдесят шестого» и только тут спохватился, что, опьяненный адреналином, оставил гранатомет вместе с рюкзаком. Твою мать!

На противоположном конце нашей цепочки Винс и Быстроногий все еще бежали вперед. Они громко кричали, заводя друг друга. Остальные залегли и вели заградительный огонь.

Марк и Динджер, вскочив с земли, побежали вперед. Все их внимание было приковано к БМП, застывшей перед ними, которую они подбили из своих гранатометов. Им удалось только лишить машину мобильности: гусеницы ее не двигались, но пулемет продолжал стрелять. Ребята палили по башне, надеясь разбить призматический прицел пулеметчика. Я бы на его месте поскорее выбрался из железного гроба и вставил ноги, но, с другой стороны, он не знал, с кем имеет дело. Добежав до БМП, ребята обнаружили, что оба задних люка остались открыты. У бродяг не хватило ума запереться. Граната «Л-2» влетела внутрь и взорвалась с характерным тупым грохотом. Все, кто находился в БМП, погибли на месте.

Мы продолжали бежать вперед к грузовикам четырьмя группами по двое, каждая из которых разыгрывала свою маленькую драму. Все метались из стороны в сторону со скоростью Себастьяна Коу.[9] Мы делали пару выстрелов, после чего отскакивали вбок, делали рывок вперед, и все начиналось сначала. Мы старались стрелять только прицельно. Ты выбираешь кого-нибудь и стреляешь до тех пор, пока он не упадет. Иногда на это требовалось до десяти патронов.

Подствольный гранатомет оснащен отдельным прицелом, но не всегда есть время перед выстрелом его установить. В нашем случае приходилось стрелять навскидку. При выстреле «двести третий» издает хлопок. Я проводил взглядом свою улетающую гранату. Раздался громкий взрыв, и во все стороны полетели комки земли. Послышался истошный вопль. Очень хорошо. Это означало, что враг обливается кровью, а не стреляет, — и у него теперь появились раненые, о которых надо было заботиться.

Мы оказались на позициях иракцев. Все, кто мог бежать, убежали. Прямо перед нами пылал ярким костром грузовик. Далеко слева дымилась сожженная БМП. Повсюду валялись тела. Человек пятнадцать убитых, гораздо больше раненых. Не обращая на них внимание, мы двинулись дальше. Я испытывал огромное облегчение от того, что бой завершился, но все еще не мог полностью избавиться от страха. Это было только начало. Тот, кто говорит, что ничего не боится, или лжец, или умственно неполноценный.

— Это же просто неслыханно, твою мать! — крикнул Динджер.

В воздухе пахло соляркой и дымом, и бифштексом — обгорелыми телами. Один иракец вывалился из кабины грузовика, у него было обуглено лицо. На земле корчились раненые. Я узнал работу «двести третьих» по большому количеству страшных ран на ногах. При взрыве гранаты во все стороны разлетаются острые стальные осколки.

Мы сейчас думали только о том, чтобы поскорее уйти отсюда. Мы не знали, что может принести следующая волна. Когда мы повернули назад за рюкзаками, позади взметнулись фонтанчики земли. Уцелевшая БМП, отъехавшая метров на восемьсот и окруженная иракцами, продолжала вести по нам огонь, но совершенно безрезультатный. Мешкать было нельзя.

ГЛАВА 7

Ночь станет нашей защитой, и стемнеет уже скоро. Удравшая БМП снова двигалась вперед. Пехотинцы следовали за ней, паля, как одержимые.

Мы взвалили рюкзаки на плечи. Отходить на юг не имело смысла, так как в этом случае иракцы бы догадались, что нам нужно именно в эту сторону. Наша цель заключалась в том, чтобы как можно дальше оторваться от преследователей. Идти мы могли только на запад, что означало риск оказаться в зоне поражения зенитных орудий.

Теперь мы двигались не так, как ходят в разведывательном дозоре. Мы шли так быстро, как только было физически возможно с тяжелыми рюкзаками за спиной, стараясь побыстрее удалиться от места боя. Этот маневр пехоты с незапамятных времен известен как «уносить ноги к такой-то матери».

На востоке показались два грузовика с солдатами. Поднявшись на гребень, они нас заметили и затормозили. Солдаты высыпали из кузова и открыли огонь. Их было человек сорок, то есть огонь на нас обрушился мощный.

Затем иракцы стали приближаться. Повернув на восток, мы выпустили в них несколько патронов, а затем стали отступать на запад, не переставая стрелять. Огонь и маневр, огонь и маневр, но только на этот раз мы отходили назад: двое разворачивались и бежали, затем снова разворачивались и прикрывали огнем двоих других.

Мы неуклонно поднимались вверх. Поднявшись на гребень, мы оказались в поле действия зенитных орудий северо-западной батареи. Они начали стрелять. Каждый выстрел сопровождался низким, раскатистым, басистым звуком. 57-мм снаряды с воем проносились мимо нас, все до одного трассирующие. Падая, они взрывались с оглушительным грохотом, обдавая нас комьями земли.

Мы с Крисом вместе поднялись и побежали назад. Он был метрах в двух-трех справа от меня, когда я вдруг услышал что-то вроде очень громкого шлепка. Обернувшись, я успел увидеть, как Крис падает. В него попал зенитный снаряд. Я подбежал к нему, готовый вколоть дозу морфия в то, что от него осталось, — если он не был убит наповал.

Крис корчился на земле, и на мгновение мне показалось, что это предсмертные судороги. Однако на самом деле он был жив-здоров и просто возился с лямками рюкзака. Освободившись, Крис, пошатываясь, поднялся на ноги.

— Твою мать! — выругался он. Из его рюкзака, пробитого снарядом, шел дым.

Мы пробежали несколько шагов, и вдруг Крис остановился.

— Я кое-что забыл.

Вернувшись к растерзанному рюкзаку, он принялся лихорадочно в нем рыться. Наконец Крис прибежал назад, торжествующе сжимая в руке серебряную фляжку.

— Рождественский подарок от жены, — сияя, объяснил он. — Оставлять его нельзя, она бы меня прибила.

Остальные ребята тоже стали шарить в своих рюкзаках. Мне хотелось надеяться, что Быстроногий не забудет захватить из своего рацию.

БМП ползла на нас очень агрессивно, выпуская длинные прицельные очереди из пулемета. К охоте присоединились два «Лендкрузера», набитых солдатами.

Остановившись, мы сделали несколько выстрелов из подствольных гранатометов. Машины резко затормозили, и 40-мм гранаты разорвались перед ними. Из них высыпали иракцы, неистово паля в нас.

Марка и Динджера огонь «С-60» прижал к земле. Им пришлось бросить гранаты с белым фосфором, и вокруг тотчас же поднялись клубы грязно-белого дыма. Вся беда отдельной дымовой завесы заключается в том, что она немедленно привлекает шквал неприятельского огня, но тут уж ничего нельзя было поделать. Иракцы понимали, что ребята прикрывают свой отход, и разряжали магазины, стреляя в дымовое облако. Пара выстрелов из «двухсот третьих» по скоплению иракцев вынудила их ослабить огонь. Марк и Динджер вскочили и побежали.

— Господи, как же здесь хорошо, ты не согласен? — бросил Динджер, пробегая мимо меня.

Мы отходили все дальше и дальше. Начинало темнеть, и с наступлением сумерек нам наконец удалось оторваться от неприятеля. Однако мы здорово рассыпались по полю, и возникла опасность в темноте потерять друг друга. На бегу мы осматривались вокруг, подыскивая подходящее место для сбора. Решение в данном случае мог принять любой боец группы.

Внезапно впереди и справа от меня послышались громкие крики:

— Сбор, сбор, сбор!

Кто бы это ни был, он нашел укрытие, где мы сможем собраться и перевести дух. Эта новость была очень хорошей, потому что мы до сих пор оставались разрозненными и каждому приходилось действовать за себя. Место сбора — это почти то же самое, что ТВЧС, но только оно выбирается по ходу, а не заранее. Его главное назначение — как можно быстрее собрать всех вместе, чтобы можно было двигаться дальше. Если кто-нибудь из ребят не появится, нужно будет убедиться в том, что он убит, если это не произошло раньше. В противном случае мы должны будем вернуться назад и найти «отсутствующего».

Подбежав, я обнаружил Криса и Боба сидящими в глубокой яме. Я тотчас же вставил новый магазин и приготовился стрелять. Мы втроем заняли круговую оборону, прикрывая все 360 градусов, и стали ждать остальных.

Я считал по головам ребят, прыгавших к нам в яму и бравших оружие на изготовку. Прошло минут пять-шесть, прежде чем появился последний. Если бы мы так и не дождались кого-нибудь, я должен был бы спросить: «Кто видел его последним? Где вы его видели? Он просто упал или был убит?» Если бы никто не смог сказать наверняка, что отсутствующий убит, мы должны были вернуться назад и попытаться его найти.

Лучи прожекторов гусеничных машин лихорадочно чертили по земле метрах в трехстах перед нами. Время от времени вдалеке раздавалась очередь и слышались громкие крики. Наверное, иракцы палили по скалам и друг в друга. Среди них царило полное смятение, что устраивало нас как нельзя лучше.

Мы ввосьмером устроились на тесном пятачке площадью пара квадратных метров. Ребята быстро разбирали вещи, снимали свитеры и запихивали их в подсумки или за пазуху. Никому не нужно было объяснять, что ждет нас впереди. Все понимали, что мы или вернемся к месту высадки, где нас должен будет ждать вертолет, или пойдем до границы с Сирией. И в том, и в другом случае потопать нам придется изрядно.

— Рацию захватил? — спросил я Быстроногого.

— Никак не смог, — ответил тот. — Огонь был просто шквальным. Впрочем, по-моему, от рации все равно ничего не осталось, потому что мой рюкзак был продырявлен словно решето.

Я понимал, что Быстроногий обязательно захватил бы рацию, если бы смог. С другой стороны, теперь это не имело особого значения. У нас на всех было четыре ТМ, с помощью которых мы могли в течение пятнадцати секунд связаться с АВАКСами.

Я до сих пор никак не мог отдышаться, в горле у меня пересохло. Отхлебнув пару глотков воды из бутылки, я порылся в кармане, достал две карамельки и засунул их в рот.

— Я успел сделать всего одну затяжку, — печально произнес Динджер. — Если один из этих ублюдков подберет мой окурок, надеюсь, он задохнется.

Боб прыснул, и вдруг мы все заржали как одержимые. И дело было не в том, что сказал Динджер. Просто мы испытывали громадное облегчение, что из такой серьезной драмы вышли без единой царапины и снова вместе. На все остальное нам в данный момент было наплевать. Это так замечательно — быть целым и невредимым.

Мы израсходовали четверть боеприпасов. Равномерно распределив оставшееся, мы снарядили свежие магазины. У меня оставался «шестьдесят шестой» — единственный на всех, потому что я как полный козел забыл его в рюкзаке.

Я привел в порядок одежду, подтянул брюки, чтобы не натереть ноги, и заново застегнул ремень, проверяя, что мне удобно. Начинало холодать. Я здорово вспотел, и теперь во влажной рубашке меня бил озноб. Нам нужно было двигаться.

— Предлагаю выйти на связь прямо сейчас, — сказал Быстроногий. — Иракцы все равно знают, что мы здесь. Так что можно воспользоваться ТМ.

— Да, — поддержал его Винс, — давайте решим этот вопрос, твою мать.

Он был прав. Достав свой ТМ, я потянул рычажок, и послышалось шипение. Нажав кнопку передачи, я стал говорить:

— Всем АВАКСам, говорит «Браво-два-ноль», мы на земле и мы по уши в дерьме. Прием.

Ответа не последовало.

Я повторил сообщение.

Ничего.

— Обращаюсь ко всем, кто меня слышит, — сказал я. — Говорит «Браво-два-ноль».

Молчание.

Я повторял так секунд тридцать, но безрезультатно.

Теперь наша единственная надежда заключалась в том, чтобы над нами пролетел наш самолет, и мы смогли бы связаться с ним посредством ТМ на аварийной частоте. Однако самолеты над нами не летали. Оставалось надеяться на то, что одно из сообщений, которые Быстроногий передал уже после того, как нас обнаружили, все же было услышано, и с ПОБ нам пришлют на помощь самолет поддержки. Определенно, подтверждение не поступило. Может быть, нашим известно, что мы в заднице, а может быть, и нет. Однако тут мы ничего не могли поделать.

Я быстро оценил ситуацию. Мы могли или топать триста километров на юг до Саудовской Аравии, или идти на север в сторону Турции, однако в этом случае нам предстояло переправляться через Евфрат, или двигаться на запад в Сирию, до которой было всего сто двадцать километров. В непосредственной близости от нас были сосредоточены войска и бронетехника. Нас обнаружили, следовательно, нас ищут. Естественно, иракцы предположат, что мы направимся на юг к Саудовской Аравии. Даже если нам удастся добраться до ТВ с вертолетом, высока вероятность того, что неприятель будет идти следом за нами, — то есть окажется вблизи от места посадки «Чинука».

Я решил, что у нас нет иного выхода, кроме как идти в сторону Сирии. Сначала мы будем какое-то время двигаться на юг, совершая обманный маневр, поскольку именно этого от нас ждут, затем повернем на запад, обходя стороной место скопления иракских войск, и, наконец, двинемся на северо-запад. Нам нужно будет постараться до рассвета оказаться на противоположной стороне магистрали, поскольку она, вероятно, будет психологически служить для иракцев северной границей зоны поисков. Ну а уже затем можно будет направиться в сторону границы.

— Все готовы? — спросил я.

Мы двинулись на юг, вытянувшись в цепочку по одному. Где-то в полукилометре от нас разъезжали взад и вперед машины. Не успели мы пройти и несколько сотен метров, как одна из них, «Лендкрузер» вдруг повернула прямо на нас, слепя фарами. Мы тотчас же залегли, однако укрыться на этом голом и ровном месте было негде. Мы отвернулись от «Лендкрузера», спасаясь от отблесков, которые могли нас выдать, и сохраняя способность видеть в темноте. Машина была метрах в двухстах от нас и продолжала приближаться. Если она подъедет еще ближе, нас обнаружат. Я внутренне приготовился к новому бою. Вдруг послышался крик. Приподняв голову, я увидел, что метрах в трехстах слева от нас другая машина мигает фарами, подавая знак. «Лендкрузер» развернулся и помчался к ней.

Мы шли вперед быстрым шагом. Несколько раз нам пришлось остановиться и залечь, укрываясь от подъехавших слишком близко машин. Это очень действовало на нервы; мы не только хотели как можно быстрее уйти отсюда, нам также требовалось постоянно быть в движении, чтобы согреться. Куртки у нас были надеты прямо на нательные рубашки, потому что мы не хотели слишком сильно потеть, а температура, похоже, только и делала, что понижалась.

Я страшно злился на АВАКСы, не отвечавшие на наш сигнал, и мысль о том, что нам предстоит пройти больше ста двадцати километров, чтобы добраться до Сирии, ничуть не улучшала мое настроение.

Мы топали вперед, казалось, целую вечность. Наконец, обернувшись, мы увидели, что свет фар суетящихся машин остался вдали. Непосредственная опасность миновала; небольшая впадина предлагала хоть какое-то укрытие. Если пробовать еще раз связаться с помощью ТМ, это надо делать сейчас, пока мы движемся на юг. Боб и Динджер тотчас же заняли позицию на северном склоне ямы, направив свои «Миними» назад на тот случай, если за нами была погоня. Все остальные заняли круговую оборону. Я снова стал подавать сигнал с помощью ТМ, и снова тщетно.

Затем попытку связаться предприняли все, у кого был ТМ. Мы не могли поверить в то, что все четыре наших ТМ разом вышли из строя, но, похоже, это было так.

Марк определил наше местонахождение с помощью «Магеллана» и установил, что мы протопали двадцать пять километров. Мы преодолели это расстояние так быстро, что, если повезет, иракцы не поверят в то, что подобное возможно, и потеряют наш след.

— Теперь мы направимся на запад, чтобы уйти отсюда как можно дальше, — сказал я. — Затем мы пойдем на север, чтобы до рассвета пересечь магистраль.

Ребята принялись ругать последними словами производителей ТМ. Мы решили больше не тратить времени на бесплодные попытки подать сигнал бедствия. На связь мы выйдем только в том случае, если над нами будет пролетать самолет. Мы не знали, есть ли самолеты у иракцев, но нам оставалось лишь рискнуть. Мы были по уши в дерьме, причем в ледяном.

Мы позвали Динджера и Боба и сообщили им приятные новости, после чего тронулись в путь. Мы остановились всего на минуту-две, но как хорошо было двигаться снова. Было просто жутко холодно; пронизывающий ветер промораживал до мозга костей. Небо затянули сплошные тучи, и нам приходилось двигаться в кромешной темноте. Мы не видели землю у себя под ногами. Единственный плюс заключался в том, что по крайней мере и иракцам будет очень сложно нас найти. Время от времени мы видели свет фар, но далеко. Мы оторвались от преследования. Я начинал чувствовать уверенность.

Мы прошли на запад пятнадцать километров, двигаясь по азимуту. Местность была такая плоская, что мы бы заранее узнали о присутствии иракцев. Это было равновесие между скоростью и наблюдением.

Через каждый час пути мы устраивали пятиминутный привал, что является стандартным правилом. Если двигаться непрерывно, очень быстро выдохнешься и в конечном счете не достигнешь назначенной цели. Поэтому нужно останавливаться, садиться, отдыхать, пить воду, разбирать вещи, укладывать их поудобнее и снова трогаться в путь. Холод стоял ледяной, и, стоило нам остановиться, меня начинала бить дрожь.

На пятнадцатикилометровой отметке мы устроили очередной пятиминутный привал и снова обратились за помощью к «Магеллану». Я принял решение: вследствие фактора времени нам нужно прямо сейчас поворачивать на север, чтобы до рассвета пересечь магистраль.

— Давайте просто перейдем через эту дорогу, — сказал я, — и дальше можно будет двигаться на северо-запад до самой Сирии.

Мы прошли еще километров десять, и вдруг я обратил внимание на то, что в нашей цепочке стали появляться бреши. Определенно, теперь мы двигались медленнее, чем в начале пути. Этого не должно быть. Я отдал команду остановиться, и мы собрались вместе.

Винс прихрамывал.

— Дружище, у тебя все в порядке? — спросил я.

— Да, я подвернул ногу еще в бою, и она сейчас здорово разболелась, мать ее.

Наша задача заключалась в том, чтобы всем переправиться через границу. Не вызывало сомнений, что у Винса серьезная травма. Теперь придется повторить все расчеты заново, учитывая то обстоятельство, что у него неприятности. Никакой хреновины в духе «ничего страшного, командир, я потерплю», потому что тот, кто разыгрывает из себя супермена и молчит о своих проблемах, ставит под угрозу жизнь своих товарищей. Если остальные не знают о твоих ранах, они не вносят поправки в свои планы, оказываются не готовы к последствиям. Если честно предупредить остальных о своей травме, они будут строить планы на будущее, отталкиваясь от этого.

— Что у тебя с ногой? — спросил Динджер.

— Не знаю, просто болит зверски. По-моему, кость цела. И кровотечения нет, но нога распухла. Я не могу идти быстро.

— Хорошо, останавливаемся и разбираемся, что к чему, — сказал я.

Достав из-за пазухи свою видавшую виды шерстяную шапку, я натянул ее на голову. Винс принялся растирать опухшую ногу. Очевидно, он злился на себя за то, что подвернул ногу.

— У Стэна хреновое состояние, — сказал мне Боб.

Динджер и Марк помогли Стэну опуститься на землю. Ему было очень плохо. Он сам это сознавал и очень переживал по этому подводу.

— Черт возьми, в чем дело? — сказал я, снимая с головы шапку и натягивая ее на голову Стэну.

— Я на последнем издыхании, Энди. Просто умираю.

Самым опытным медиком из нас был Крис. Быстро осмотрев Стэна, он пришел к выводу, что всему виной опасное обезвоживание организма.

— Нужно вернуть ему жидкость, и быстро.

Достав из подсумка Стэна два пакетика с электролитом, Крис вскрыл их и высыпал содержимое в бутылку с водой. Стэн сделал несколько жадных, больших глотков.

— Послушай, Стэн, — сказал я, — ты понимаешь, что мы должны идти дальше?

— Да, понимаю. Дай нам всего одну минутку, я пропущу еще немного этой дряни в свою глотку, и все будет в порядке. Во всем виновато это долбаное термобелье «Хелли Хансен». Я в нем спал, когда нас застукали.

Обезвоживание организма никак не связано с климатическими зонами. Получить обезвоживание организма зимой в самом сердце Арктики можно с таким же успехом, как и в знойный полдень в Сахаре. Физическая нагрузка сопровождается выделением пота, даже на холоде. И облачка пара, которые человек выдыхает в холодную погоду, опять же представляют собой драгоценную влагу, утекающую из его организма. Чувство жажды является достаточно ненадежным индикатором обезвоживания. Проблема заключается в том, что всего несколько глотков жидкости могут притупить жажду, не устранив внутренний дефицит воды. Можно даже вообще не заметить жажду, потому что внимание будет полностью переключено на другое. Потеряв около пяти процентов веса тела через обезвоживание, человек начинает испытывать приступы тошноты, накатывающиеся волнами. Если его вырвет, он потеряет еще какое-то количество драгоценной влаги. Движения резко замедляются, речь становится неразборчивой, человек теряет возможность держаться на ногах. Такое сильное обезвоживание может привести к летальному исходу. Стэн был одет в термобелье с тех самых пор, как мы покинули БЛ. Наверное, он потерял несколько пинт пота.

Меня начала бить дрожь.

— Что будем делать — снимаем с него термобелье? — спросил я Криса.

— Нет, это все, что на нем надето, помимо брюк, рубашки и куртки. Если мы его разденем, ему станет только еще хуже.

Поднявшись с земли, Стэн начал расхаживать из стороны в сторону. Мы дали ему еще пять минут на то, чтобы прийти в себя; затем нам самим стало так холодно, что оставаться без движения больше было нельзя, и мы должны были снова трогаться в путь.

Теперь нам приходилось подстраиваться под этих двоих, которые двигались медленнее всех. Я изменил порядок цепочки. Первым я поставил Криса, сразу за ним Стэна и Винса. Сам я шел следом за ними, а остальные замыкали цепочку.

Крис, выполнявший роль разведчика, двигался по азимуту и проверял с помощью прибора ночного видения, чтобы мы не наткнулись ни на какую гадость. Теперь мы останавливались не через каждый час, а через каждые полчаса. Каждый раз снова вливали в Стэна воду. Ситуация еще не критическая, но, похоже, ему было все хуже.

Погода становилась дьявольски отвратительной. Мы шли гораздо медленнее, чем прежде, потому что холод вытягивал из нас силы. Сильный ветер дул прямо навстречу, и мы шли, отвернув лицо, чтобы хоть как-то защититься от него.

Мы упорно двигались вперед, подстраиваясь под двух больных, шедших впереди. Во время одного из привалов Винс тяжело упал на землю и схватился за ногу.

— Ребята, стало гораздо хуже, — сказал он. Жаловаться было совсем не в его натуре. Должно быть, больная нога причиняла адские муки. Винс извинился за те хлопоты, которые доставлял нам.

Теперь нам приходилось иметь дело с двумя врагами — с временем и физическим состоянием наших больных. К этому времени уже все мы начинали ощущать последствия этого перехода, продолжавшегося всю ночь. У меня нестерпимо ныли ноги и ступни, и мне приходилось постоянно напоминать себе, что именно за это мне платят деньги.

Небо было затянуто сплошными тучами. Темень стояла непроглядная. Пока ребята держали круговую оборону, я определил наше местонахождение. У Криса начались проблемы с прибором ночного видения, потому что освещения стало недостаточно и для его эффективной работы. Теперь это обстоятельство замедляло наше продвижение еще в большей степени, чем двое больных.

Пронизывающий ветер вгрызался в каждый квадратный дюйм неприкрытого тела. Я крепко обхватил себя руками, чтобы хоть как-то удержать тепло. Я шел, опустив голову, уронив плечи. Если мне требовалось посмотреть в сторону, я поворачивался всем телом, так как хотел защитить шею от малейшего дуновения ветра.

Вдруг с севера послышался звук приближающихся самолетов. Из-за сплошной облачности ни черта не было видно, но я должен был принять решение. Использовать ли мне ТМ, рискуя выяснить, что самолеты эти иракские?

— Да, твою мать, — подтвердил Марк, словно прочитав мои мысли. — Включай.

Положив руку на плечо Винсу, я сказал:

— Сейчас мы остановимся и попробуем включить ТМ.

Кивнув, он ответил:

— Да. Хорошо. Да.

Я попробовал расстегнуть карман. Выяснилось, что легче было это сказать, чем сделать. Замерзшие руки онемели, и я не мог пошевелить пальцами. Марк пришел на помощь, но и его непослушным пальцам не удавалось расстегнуть карман. Наконец я каким-то образом сумел вытащить ТМ. Последняя пара самолетов как раз пролетала над нами.

— Вызываю всех, кто меня слышит. Говорит «Браво-два-ноль», говорит «Браво-два-ноль». Мы находимся на земле, и мы в заднице. Прием.

Ничего. Я повторил обращение еще раз. И еще.

— Вызываю всех, кто меня слышит. Говорит «Браво-два-ноль», говорит «Браво-два-ноль». Мы находимся на земле, и мы в заднице. Даю наши координаты. Прием.

И тут я услышал самые прекрасные звуки на свете: голос, говорящий по-английски с американским акцентом. Только теперь до меня дошло, что эти самолеты летят из Турции бомбить Багдад.

— Повторите, «Браво-два-ноль», «Браво-два-ноль». Сигнал очень слабый. Повторите еще раз.

Сигнал был слабым, потому что самолет стремительно удалялся, покидая зону приема.

— Вернитесь на север, — сказал я. — Вернитесь на север. Прием.

Ответа не последовало.

— Вызываю всех, кто меня слышит. Говорит «Браво-два-ноль». Прием.

Ничего.

Они улетели. И они не вернутся. Ублюдки!

Пять минут спустя горизонт озарился яркими вспышками и следами трассирующих снарядов. Судя по всему, самолеты утюжили что-то неподалеку от Багдада. Полетное время имеет для них очень важное значение, оно рассчитано с точностью до долей секунды. Тот летчик, который меня услышал, не мог вернуться назад ради нас, даже если бы захотел. По крайней мере он повторил наш позывной. Будем надеяться, наше сообщение пойдет по цепочке и на ПОБ узнают, что мы все еще живы, но попали в задницу, — по крайней мере тот из нас, у кого был ТМ.

Все это продолжалось секунд двадцать-тридцать. Я съежился, повернувшись спиной к ветру, и убрал ТМ в карман. Затем посмотрел на Быстроногого; тот пожал плечами. Он был прав — и что с того? Контакт мы установили.

— Быть может, они полетят обратно тем же маршрутом, и все пройдет хорошо, — сказал я Бобу.

— Будем надеяться.

Я повернулся лицом к ветру, чтобы сказать Крису и остальным, что нам надо поторопиться.

— Твою мать, — прошептал я, — куда подевались остальные?

Я предупредил Винса, что мы попытаемся связаться с самолетами с помощью ТМ. Правильный отклик на такое предупреждение должен был бы состоять в том, чтобы Винс передал его вперед по цепочке; однако, судя по всему, в онемевшем сознании Винса ничего не отложилось. Вероятно, он просто продолжал идти вперед, ничего не сказав Крису и Стэну.

Обязанность каждого, кто идет в цепочке, заключается в том, чтобы передавать сообщения вперед или назад, а если ты останавливаешься, убедиться в том, что тот, кто шел перед тобой, также остановился. Каждый должен знать, кто находится перед ним, а кто — за ним. И следить за тем, чтобы они всегда были рядом. Так что это мы с Винсом были виноваты в том, что головная часть нашей цепочки не остановилась. Мы оба не выполнили то, что должны были сделать: Винс не передал вперед приказ остановиться, я не проверил, что он остановился.

Теперь мы ничего не могли с этим поделать. Мы не могли вести визуальные поиски, потому что прибор ночного видения был только у Криса. Нельзя было и кричать, поскольку мы не знали, что находится вокруг нас. И мы не могли зажигать огонь — это требование было категоричным. Так что нам оставалось лишь двигаться по азимуту, надеясь, что рано или поздно остальные трое остановятся и станут нас ждать. Существовала большая вероятность того, что мы встретимся.

Я чувствовал себя ужасно. По сути дела, нам не удалось установить связь с самолетом. А теперь, что еще хуже, мы потеряли троих членов разведгруппы — из которых двое были больны. Я злился на себя, злился на судьбу. Черт побери, ну как я мог допустить такое?

Должно быть, Боб понял, о чем я думаю, потому что он сказал:

— Что сделано, то сделано. Идем дальше. Будем надеяться, что встретимся с ребятами.

Его слова мне очень помогли. Боб был прав. В конце концов они уже взрослые мальчики и смогут сами разобраться, что к чему.

Мы снова пошли на север по азимуту. Леденящий ветер пронизывал насквозь наши тоненькие камуфляжные костюмы, предназначенные для условий пустыни. Через два часа усердной ходьбы мы достигли магистрали и пересекли ее. Следующей нашей целью стала грунтовая дорога, проходящая дальше к северу.

По пути мы дважды встречали поселения, но оба раза беспрепятственно обходили их стороной. Вскоре после полуночи вдалеке мы услышали шум. Мы начали стандартный маневр обхода того места, откуда он доносился, и вскоре наткнулись на расставленные кругом бронемашины, за которыми высился лес антенн. На мгновение стало видно лицо часового, прикурившего сигарету. Наверное, он должен был охранять лагерь, однако он уютно устроился в кабине грузовика. Это был или какой-то военный объект, или временная позиция. В любом случае нам следовало обойти ее стороной.

Крис с ребятами не могли наткнуться на нее, иначе мы бы услышали звуки боя.

Мы двигались дальше еще в течение минут двадцати. Все были на пределе. У нас за плечами остались восемь часов практически непрерывного движения. Нагрузка на ноги огромная. У меня ныли ступни. Я был полностью измотан.

У меня из головы не выходил самолет. Прошло уже несколько часов с того момента, как мы слышали голос летчика. Экипаж уже возвратился на базу, наслаждается кофе с булочками, а тем временем техники готовят самолет к новому вылету. Вот самый милый способ воевать. Летчики забираются в уютные, теплые кабины и летят к цели. Где-то далеко под ними, как им кажется, простирается черная пустота. И вдруг что они слышат? Голос старины-англичанина, который жалуется на то, что попал в задницу. Должно быть, это явилось для них большой неожиданностью. Мне очень хотелось надеяться, что у летчиков проснулось сострадание к бедолагам, торчащим на земле, и они решили хоть чем-нибудь им помочь. Я гадал, сообщили ли летчики о случившемся по радио сразу же, как только поймали наш сигнал, или же дождались возвращения на базу. Скорее всего произошло последнее. В любом случае с того момента прошло уже несколько часов, но до сих пор над нами больше не пролетел ни один самолет. Я не знал, какие правила существуют у американцев относительно проведения поисково-спасательных работ. Оставалось только надеяться, что летчики поняли: речь действительно идет об очень важном деле.

Я винил себя в том, что группа разделилась. Я чувствовал себя полной бестолочью и гадал, разделяют ли эту точку зрения остальные ребята. Мне вспоминалась одна речь фельдмаршала Слима,[10] которую я когда-то читал. По поводу умения командовать он сказал что-то в таком духе: «Если я руковожу сражением, все идет прекрасно, в полном соответствии с планом, и я побеждаю, — я великий полководец, отличный парень. Но для того чтобы понять, может ли человек командовать, он должен оказаться в полной заднице, когда на него начнут вешать всех собак». Теперь я прекрасно понимал, что имел в виду фельдмаршал. Я готов был пинать себя ногами, за то что не убедился в том, что у Винса в сознании зарегистрировались мои слова об остановке. По моему разумению, во всем был виноват я один. Всю дорогу на север я ломал голову, где еще я ошибся? Отныне все должно будет пройти без запинки. Я не имею права совершить больше ни одной ошибки.

Настало время подумать о том, чтобы подыскать какое-нибудь укромное место, где можно было бы спрятаться. Некоторое время мы шли по сланцам и скальным породам, а теперь началась область твердого песка. Наши ботинки почти не оставляли на нем следов. С точки зрения скрытности передвижения это было очень хорошо, однако почва была настолько твердая, что не было даже речи о том, чтобы выцарапать в ней какое-нибудь укрытие. Уже приближался рассвет, а мы все еще блуждали в темноте. Дело начинало приобретать дурной оборот, когда Быстроногий заметил приблизительно в километре к западу от нас несколько песчаных барханов. Мы оказались в местах, где постоянные ветры надули на поверхности песка рябь, местами поднимающуюся небольшими холмами высотой метров пять-десять. Мы отыскали среди них самый высокий. Нам хотелось подняться так, чтобы нас не было видно с земли.

Мы сделали то, что нельзя делать ни в коем случае: воспользовались изолированным укрытием. Однако на плоской, как стол, равнине ничего кроме этого холмика больше не было. На его вершине высилась какая-то груда камней. Быть может, здесь была чья-то могила.

Груда была опоясана каменной стеной высотой около фута. Мы надстроили стену и улеглись за нее. Холод стоял жуткий, ледяной ветер со свистом врывался в щели между камнями, но по крайней мере мы испытали облегчение оттого, что наконец остановились. За последние двенадцать часов в кромешной темноте и отвратительных погодных условиях мы протопали восемьдесят пять километров, две марафонские дистанции. У меня ныли ноги. Некоторое время я наслаждался тем, что просто лежал совершенно неподвижно, но затем у меня от холода побежали мурашки. Ворочаясь, я открывал морозу другие части своего тела. Это было невероятно неуютно.

Посмотрев на юг, мы увидели опоры линии электропередачи, идущей с востока на запад. С ее помощью мы определили свое местонахождение по карте. Если мы пойдем вдоль линии, то рано или поздно дойдем до границы. Но если мы будем использовать эти опоры для ориентирования на местности, где гарантия того, что то же самое не сделает кто-то другой?

Мы пролежали за каменной стеной около получаса, чувствуя себя все более неуютно. К востоку от нас километрах в двух виднелось строение из ржавого железа, скорее всего заброшенная водонапорная станция. Она так и манила нас к себе, однако это укрытие, еще более изолированное, было в этом отношении гораздо хуже нашей груды камней. На севере вообще простиралась голая плоская равнина. У нас не было выбора, кроме как оставаться здесь.

Нам нельзя было подниматься над низкой стеной. Мы сбились в кучку, стараясь поделиться друг с другом теплом своих тел. По небу носились черные тучи. Ветер завывал между камнями; я буквально чувствовал, как он меня кусает. Мне уже доводилось мерзнуть в Арктике, однако ничего подобного я еще не испытывал. Мы словно лежали в морозильнике, чувствуя, как тепло медленно вытекает из наших тел. И нам предстояло оставаться здесь до конца дня, ограничивая движения тем, что нельзя было бы заметить из-за стены. Когда у нас начинались судороги икроножных мышц, распространенное последствие длительной ходьбы, нам приходилось помогать друг другу.

Быстроногий достал из кармана таблицы связи и уничтожил шифры и все остальное, что могло стать компрометирующими документами. Мы зажигали шифровальные листы один за другим, убеждаясь в том, что они полностью сгорают, затем толкли пепел и рассыпали его по земле.

— Пока вы тут устраиваете фейерверк, я курну, — заявил Динджер. — Мне надо «посмолить» до того, как начнется веселье.

Мы снова «простерилизовались», то есть прошлись по всем карманам, проверяя и перепроверяя, что у нас не осталось ничего, что могло бы скомпрометировать нашу операцию, нас самих и вообще кого бы то ни было. Возможно, без твоих объяснений неприятель все равно не поймет, что обнаружил при тебе, но это может стать отправной точкой для дальнейших допросов. «А что это такое? Зачем это нужно? Где это используется?» Можно накликать на себя большую беду из-за какого-нибудь ничего не значащего пустяка.

Издалека донесся шум двигателей. Два бронетранспортера показались приблизительно в километре к югу от нас, слишком далеко, чтобы представлять непосредственную опасность. Я надеялся, что иракцам не придет в голову осматривать столь очевидные места укрытий.

Примерно в семь часов начался дождь. Мы не могли поверить своим глазам. Мы находились посреди пустыни. Последний раз я видел дождь в пустыне в далеком 1985 году, в Омане. Мы мгновенно промокли насквозь, а минут через десять в воздухе закружились первые белые хлопья. Мы ошеломленно переглянулись. Вскоре повалил настоящий мокрый снег.

Боб пропел:

— Я мечтаю о белом Рождестве…

С таким же успехом мы могли находиться на открытом склоне в зимнюю стужу. Это могло уже быть серьезно. Мы сгрудились в кучу. Теперь нельзя было терять ни одной калории тепла наших тел. Достав пакеты из-под карт, мы попытались соорудить какое-то подобие навеса. Главная наша задача заключалась в том, чтобы сохранить тепло в ядре наших тел, в «стволе».

Человек является теплокровным животным — то есть наш организм стремится поддерживать постоянную температуру тела, независимо от температуры окружающей среды. Человеческое тело состоит из внутреннего горячего «ядра», окруженного более холодной наружной оболочкой. Ядро состоит из головного мозга и других жизненно важных органов, которые находятся внутри черепа, грудной клетки и брюшной полости. Все остальное составляет наружную оболочку: кожа, жир, мышцы и конечности. На самом деле наружная оболочка представляет собой буферную зону между ядром тела и внешним миром, защищающую внутренние органы от резких перепадов температуры.

Поддержание нужной внутренней температуры тела является самым важным фактором, определяющим выживание человека. Даже в самую сильную жару и в самый лютый холод температура ядра редко отличается больше чем на два градуса от среднего нормального значения 98,4° F (36,8 °C), при этом температура оболочки всего на несколько градусов ниже. Если температура ядра поднимется выше 109° F (42 °C) или опустится ниже 84° F (28,8 °C), человек умрет. Наше тело, сжигая питательные вещества, вырабатывает тепло и энергию. Когда человека начинает бить озноб, на самом деле это его организм предупреждает, что он расходует тепло быстрее, чем воспроизводит. Рефлекс дрожи задействует многие мышцы, тем самым увеличивая выделение тепла за счет сжигания большего количества питательных веществ. Если температура ядра тела понизится всего на несколько градусов, это грозит большими неприятностями. В этом случае одной дрожи уже окажется недостаточно для того, чтобы снова согреться.

В человеческом организме есть своеобразный термостат, расположенный в небольшом отростке нервных тканей у основания головного мозга, который контролирует выделение и рассеивание тепла и следит за всеми частями тела, чтобы поддерживать постоянную температуру. Когда начинается переохлаждение, термостат откликается на этот процесс, отбирая тепло у наружной оболочки и перенаправляя ее ядру. Руки и ноги начинают коченеть. Если температура ядра понижается еще больше, организм начинает отнимать тепло и от головы. Когда это происходит, замедляется процесс кровообращения, головной мозг перестает получать в необходимом объеме кислород и сахар; в нормальном состоянии мозг сжигает сахар, вырабатывая тепло. Как только головной мозг начинает работать медленнее, дрожь прекращается, и начинается иррациональное поведение. Несомненно, этот тревожный сигнал свидетельствует о смертельной опасности, однако человеку очень трудно распознать его в самом себе, потому что переохлаждение первым делом отнимает волю и желание бороться за свою жизнь. Прекратив дрожать, человек прекращает беспокоиться. Он умирает, но ему все равно. На этой стадии организм теряет способность себя согревать. Даже забравшись в спальный мешок, человек продолжит остывать. Пульс станет неровным, сонливость превратится в полубессознательное состояние, которое окончится полным забытьем. Единственная надежда заключается в том, чтобы получить дополнительное тепло от внешнего источника — костра, горячего напитка, другого тела. На самом деле один из лучших способов согреть жертву переохлаждения заключается в том, чтобы поместить ее в один спальный мешок с человеком, чья температура все еще остается нормальной.

Я чувствовал себя в относительной безопасности, что было глупо, потому что наше положение никак нельзя было назвать безопасным. Мы находились посреди голой пустыни, занимая одно из двух очевидных мест укрытия в радиусе нескольких миль. Я радовался тому, что мы остановились, так как мы получили возможность отдохнуть, но огорчался, поскольку нам требовалось непрерывно двигаться, чтобы согреваться.

Однако мы ничего не могли с этим поделать. Оставалось только лежать, обмениваясь теплом наших тел, и ждать наступления темноты.

Плотный песок напоминал засохшую грязь. Раньше он выглядел чужеродным; теперь, покрытый слоем снега, он превратился в лунную поверхность. Снегопад перешел в настоящий буран. Я постарался найти в этом хоть какую-то светлую сторону: по крайней мере видимость сократилась до пятидесяти метров.

Весь день мимо нас проезжали машины, направляясь на восток и на запад вдоль линии электропередачи, — гражданские грузовики, водовозы, джипы и колесные бронетранспортеры. Был момент, когда два бронетранспортера заставили нас поволноваться, потому что они проехали метрах в двухстах от нашего укрытия. Неужели нас обнаружили? Впрочем, выбора у нас все равно никакого не было; не могли же мы выскочить и побежать, потому что бежать было некуда.

Машин оказалось гораздо больше, чем мы ожидали, причем в основном военных, однако теперь это уже было не главным. Лежа в снегу, терзаемые злобным ледяным ветром, мы думали только о том, как бы сохранить тепло и остаться в живых. Мы были физически истощены и полностью открыты ветру. Все предпосылки для серьезных неприятностей. И без того холодный воздух в сочетании с сильным ветром может создать эквивалент убийственного мороза. При скорости ветра тридцать миль в час открытые участки тела замерзают за каких-нибудь шестьдесят секунд и даже быстрее при температуре всего —9 °C. Лишь гораздо позднее мы узнали, что в этих краях то были худшие погодные условия за последние тридцать лет. В бензобаках дизельных грузовиков замерзала солярка.

От чувства безопасности я перешел к серьезному беспокойству. Мне приходилось видеть людей, погибших от холода. Ну и смерть для разведчиков! Это во много раз хуже, чем погибнуть от вражеских пуль. Мне казалось, я не вынесу насмешек.

Сесть мы не могли, потому что в этом случае наши силуэты вырисовались бы на фоне неба. Вся суть нашего укрытия заключалась в том, что оно находилось выше уровня зрения. Приходилось надеяться на то, что невысокая стенка укроет нас, если только мы будем лежать неподвижно и не высовываться.

К одиннадцати часам дня ситуация начала выходить из-под контроля. Мы лежали, сбившись в кучку, обнимая друг друга, сотрясаемые конвульсивной дрожью, бормоча слова поддержки, отпуская глупые шутки. Мои замерзшие руки онемели и очень болели. Над нами возвышались холмики снега. Пришла пора послать к черту тактические соображения и подумать о том, как остаться в живых. Выбор стоял между тем, чтобы нарушить маскировку и тем самым, возможно, выдать себя, и просто замерзнуть до смерти. Я принял решение нарушить маскировку и приготовить горячий напиток.

Я выцарапал в твердом песке ямку и зажег кубик сухого спирта. Наполнив кружку водой, я подержал ее над огнем. Тепло, которое я ощущал лицом и руками, было просто восхитительным. Я непрерывно помахивал ладонью, чтобы рассеять поднимающийся над водой пар. Когда вода согрелась, я бросил в нее гранулированный растворимый кофе, сахар и молоко. Кружка пошла по кругу. Я тотчас же приготовил еще одну кружку с горячим шоколадом.

— Вы только посмотрите на этот треклятый пар, — пробормотал Динджер. — С таким же успехом я мог бы закурить.

Невозможно было смотреть на то, как он зажигает сигарету. Руки у него тряслись так сильно, что ему никак не удавалось засунуть сигарету в рот, а когда она наконец туда попала, оказалось, что она отсырела, потому что руки у него были мокрые. Однако Динджер проявил настойчивость, и пять минут спустя он уже счастливо затягивался, выпуская дым за пазуху, чтобы его не было видно.

К тому времени как подоспел горячий шоколад, все уже снова дрожали и болтали без умолку. Горячие напитки не продвинули нас слишком высоко по температурной шкале, и все же это было лучше, чем удар ногой по яйцам. Несомненно, для нас это был вопрос жизни и смерти.

Наступил полдень, а мимо нас по-прежнему продолжали ездить машины. Мы не всегда их видели, но это не имело значения. Если одна из них остановится, мы это услышим. Мы попытались поменяться местами, чтобы те из нас, кто находился с краю и больше других страдал от ветра и снега, получили возможность попасть в окружение товарищей и хоть немного согреться. По мере того как температура жизненно важных органов моего тела понижалась, я ловил себя на том, что моя речь становится заплетающейся, а в мыслях появляется неестественная легкость. Я понял, что у меня начинается первая стадия переохлаждения.

Часа в два дня Марк понял, что его дела плохи.

— Нам нужно сию же минуту трогаться, — пробормотал он. — Я начинаю проваливаться.

Одежды на нем было меньше, чем на остальных. Он был лишь в куртке, нательной рубашке и свитере, промокших насквозь. Мы сгрудились вокруг него, стараясь согреть теплом своих тел. Необходимо было принять решение, причем участвовать в этом должны были все, поскольку касалось оно всех нас. Трогаться ли нам в путь при свете дня, чтобы помочь Марку, но тем самым рискуя выдать себя? До темноты оставалось еще несколько часов, и мы не знали, что ждет нас ночью. Или же ждать до самой последней минуты, когда Марк поймет, что просто не сможет терпеть больше?

Я постарался подбодрить его.

— Если нам выступать через полчаса — значит, выступим через полчаса, но давай все же попробуем оставаться здесь как можно дольше.

Если бы Марк покачал головой и сказал, что нам нужно двигаться, я бы подчинился без звука, но он кивнул, соглашаясь со мной.

Прошло еще два часа, и теперь помощь была уже нужна не одному только Марку. Все мы находились в отчаянном состоянии. Если мы останемся без движения, к вечеру все будем мертвы.

Я осторожно выглянул через стенку. До темноты оставалось часа полтора; низкая облачность и снегопад еще больше ускорят ее приход. Снег валил не переставая. Я ничего не увидел и не услышал, кроме обычного пейзажа засушливой пустыни, укрытой толстым слоем снега.

— Пошли, — сказал я.

Мы предприняли обманный маневр, потому что на снегу за нами оставался след. Хотелось надеяться, что снег или дождь будет идти всю ночь, и к утру наш след будет полностью уничтожен. Мы направились сначала на восток, затем сделали петлю и наконец повернули на северо-запад. Как вскоре выяснилось, обманный маневр был совершен не зря, потому что не успели мы отойти от нашего лагеря на километр, как позади раздались громкие крики и ругань. Обернувшись, мы увидели сквозь пелену снега огни. Вокруг брошенного лагеря ездили машины.

— Проклятие! — выругался Быстроногий. — Теперь «тюрбанам» достаточно будет лишь пойти по следу.

Однако уже начинало темнеть, и следы самих иракцев, смешавшись с нашими, окончательно сбили их с толку.

Мой план заключался в том, чтобы пересечь грунтовую дорогу, пойти на северо-запад, после чего двигаться кратчайшим путем к сирийской границе. Если бы мы направились на северо-запад сразу же, не пересекая дорогу, была высока вероятность того, что нас обнаружат, поскольку на протяжении всего дня мы наблюдали вокруг повышенную активность.

Однако вскоре в план пришлось вносить коррективы. В самом ближайшем времени у нас должны были начаться проблемы с водой. Мы наполнили фляги снегом, но даже в оптимальных условиях таять он будет долго, а воды получится совсем немного. А в нашем случае снег вообще не таял. Есть снег нельзя. При этом не только теряется драгоценное тепло тела на то, чтобы растопить снег во рту; тело начинает остывать изнутри, охлаждая жизненно важные органы ядра. Мы не знали, где и когда сможем снова запастись водой. Нам нужно было как можно скорее добраться до границы.

Вторым, и более важным соображением, стоявшим за переменой в планах, была погода. Мы находились на возвышенности, на высоте примерно девятьсот футов над уровнем моря, и к северо-западу местность продолжала подниматься. В этих условиях фактор пронизывающего ледяного ветра становился просто ужасным. Температура воздуха в любом случае оставалась низкой, однако ветер многократно усиливал мороз. Нам нужно было уйти от ветра, и нам нужно было уйти от снега. Однако надежда уйти от ветра была минимальной, поскольку местность не предлагала никакой защиты.

Подобно всем рекам, Евфрат течет в низине. Река протекала футов на четыреста-пятьсот ниже того места, где мы находились, так что если мы направимся на север, мы не только опустимся ниже зоны снега, но и, хотелось надеяться, найдем защиту от ветра.

Мы повернули на север. О западе можно будет подумать позже; сейчас главным было уйти с возвышенности, иначе нас ждала верная смерть.

Отойдя от нашего БЛ за каменной грудой километра на три, мы достигли конца снежного покрова. Я был страшно зол на себя. Если бы сегодня ночью мы прошли еще совсем чуть-чуть, нам бы не пришлось целый день лежать под снегом. Нас по-прежнему продолжал терзать пронизывающий ледяной ветер. Обмотав голову платком, я шел первым, сжимая в руке компас. Мы двигались по азимуту. Левая рука у меня, скрюченная вокруг компаса, онемела; я старался как мог прикрывать ее курткой, защищая от холода. Винтовку я нес, положив на согнутую в локте правую руку. Опустив взгляд вниз, я вдруг заметил, что моя мокрая куртка замерзла и покрылась коркой льда. Платок, закрывающий лицо, также промерз насквозь. Я попробовал было его поправить, но он оказался твердым, словно доска.

Я не смел пошевелить руками, опасаясь впустить под одежду холод. Мы вынуждены были двигаться быстро, чтобы наши тела вырабатывали как можно больше тепла. Вокруг простиралась унылая местность. Практически полная темнота оглашалась лишь завыванием ветра. Казалось, мы находились на другой планете, причем были на ней единственными живыми существами.

Мы упорно шли на север, опустив головы, с посиневшими от холода лицами. Время от времени вдалеке появлялся свет фар проезжающей машины, что указывало на грунтовую дорогу. Местность снова начала меняться; плотный песок опять уступил место скальным основаниям и глинистым сланцам. То и дело встречались окопы, вырытые бульдозерами для танков, которые могли, спрятавшись «по брюхо», вести из них огонь. Все они, заполненные водой со льдом, были старыми.

Мы спустились вниз футов на двести. Всем нам приходилось очень плохо. Выглядывая из-под платка, я думал, что если погода вскоре не улучшится, нас ждет верная смерть.

Мы пересекли дорогу и прошли еще километра три, когда я решил возвращаться назад. Ледяной ветер должен был нас убить. Мы спотыкались, нас била дрожь, мы начинали «отключаться», терять чувство реальности. Если прямо сейчас ничего не предпринять, это будут последние наши ощущения. Следующей стадией станет кома. Мы решили снова пересечь грунтовую дорогу и вернуться еще километра на два до пересохшего русла реки, которое, насколько я запомнил, проходило параллельно дороге. За всю ночь мы встретили только одно это место, которое могло дать хоть какую-то защиту от ветра. Если мы в самое ближайшее время не вернемся туда и не устроимся, от нас ничего не останется.

Мы повернули назад, выбрасывая соображения тактики в буквальном смысле на ветер. Скрытность теперь отступила на задний план. Сейчас мы думали только о том, как бы спастись. Дотащившись до рва, мы свалились на землю и сбились в кучку. Хуже всех дела были у Марка, но помощь требовалась всем. Мы с Бобом навалились на него, согревая его теплом своих тел. Динджер и Быстроногий попытались согреть друг друга. Мы решили вскипятить воду. Это вопиющее нарушение всех правил — кипятить воду ночью, но и что с того? Если ты умер, тебе уже все равно. Так что лучше рискнуть и дожить до следующего дня. Если нас не обнаружат, можно надеяться, мы пойдем на поправку. Если обнаружат, мы или прорвемся, или погибнем. Ну а если мы не рискнем, то нас можно будет считать покойниками.

Мы приготовили две кружки чая, одну за другой, и пустили их по кругу. Нам удалось влить горячий напиток Марку в рот. Он бормотал что-то бессвязное, определенно теряя сознание. Я всерьез испугался, что нам всем суждено умереть.

Мы провели во рву пару часов, просто пытаясь согреться, сбившись в большую кучу. Нам стало немного лучше. Мне не хотелось трогаться в путь, потому что мы замерзли и промокли. Но все понимали, что надо идти дальше, иначе мы ничего не добьемся. В конце концов наша задача состояла в том, чтобы не попасть в плен.

Нам приходилось беспокоиться о трех факторах: погоде, нашем физическом состоянии и неприятеле. Характер местности не позволял укрыться от ветра, который доставлял нам столько неприятностей. В какую бы сторону мы ни направлялись, чем бы ни занимались, ветер был всегда. Наше физическое состояние могло бы быть еще хуже, но ненамного. Мы собирались оставаться в пересохшем русле, укрываясь от ветра, до тех пор пока он не прекратится и погода не улучшится. Но как долго это продлится? Рано или поздно также обязательно встанет проблема воды. И чем дольше мы будем терпеть, тем более серьезной будет проблема.

Неприятельских войск в данном районе оказалось значительно больше, чем нас заверяли. Если нас обнаружат, ответные действия будут предприняты очень быстро, потому что иракские войска здесь, совсем рядом. Поймут ли они, обнаружив наш БЛ, что мы скрываемся где-то здесь?

Нам нужно было двигаться, но в каком направлении? Сначала на север, затем на запад, — в пользу этого говорило то, что мы будем оставаться вне зоны снежного покрова. Против — то, что в этом случае нам придется дольше находиться на ветру, притом мы будем ближе к реке, ближе к обжитым местам, и, следовательно, нам будет труднее сохранять скрытность. Если направиться прямо на северо-запад, мы снова вернемся в снег, но в этом случае наш путь получится короче, а шансы сохранить скрытность повысятся. Нам придется подняться на высоту приблизительно 1100–1200 футов, но затем мы спустимся до высоты футов 600, и так будет продолжаться до самой границы. Кроме того, если наше физическое состояние не станет хуже, мы сможем проделать этот путь за одну ночь.

Однако в какую бы сторону мы ни направились, от ветра нам пощады не будет. Поэтому лучше не терять время. Если у нас ничего не получится, можно будет просто вернуться и обдумать все заново. Мы достигли такой стадии, что если не начнем двигаться немедленно, нам просто не хватит времени. Чем дольше мы будем тянуть, тем меньше ночной темноты у нас останется на то, чтобы перевалить через возвышенность. Нам предстояло протопать добрых километров двадцать-двадцать пять, так что нужно было собираться и трогаться в путь.

Пересохшее русло тянулось на северо-запад, и мы решили воспользоваться им по двум причинам. Во-первых, оно обеспечивало определенную скрытность; во-вторых, оно хоть как-то защищало от ветра. Единственный недостаток заключался в том, что русло могло вывести нас на какой-нибудь военный объект. Поскольку канава — отличный способ приблизиться незаметно, она в этом случае наверняка окажется надежно защищена наблюдением и огнем. Однако мы были готовы рискнуть.

Времени было около полуночи, и мы находились в пути примерно два часа. Нам приходилось двигаться в боевом порядке, так как мы видели в этом районе большое количество машин. Двигаться так медленно — плохо, потому что в этом случае никак не удается согреться; однако зато не забредешь туда, откуда нельзя будет выбраться.

Первым шел Быстроногий. Следом за ним шел я, потом Боб, Марк и Динджер. Мы двигались по пересохшему руслу, но я все время ориентировался по компасу, проверяя, что оно ведет нас в более или менее правильном направлении. Остальные ребята прикрывали сектора наблюдения. Холод по-прежнему стоял жуткий, но поскольку мы двигались боевым дозором, наши головы были заняты другими мыслями.

Почва снова сменилась на глинистые сланцы. Это создало дополнительную головную боль, так как шаги наши теперь звучали громко, но в кои-то веки завывающий ветер был нам на руку. Небо прояснилось, на западе появилась луна в три четверти, плюс для ориентирования на местности, но минус для скрытности. Тучи унесло, но стало еще холоднее.

Характер местности начинал меняться. Вокруг по-прежнему простиралась равнина, но теперь время от времени поверхность плавно поднималась, образуя холмы, тянувшиеся метров на триста-четыреста. Пересеченная местность хороша для обеспечения скрытности, и наше настроение несколько улучшилось. Наконец унылый плоский стол начал меняться в нашу пользу, уступая место возвышенности.

Расстояние между разведчиками определяется условиями освещения. В идеале оно должно быть как можно большим, чтобы, если неожиданно попасть под неприятельский огонь, не все были бы скошены одной очередью. Однако на самом деле нужно искать компромисс между этим соображением, а также тем, что необходимо видеть впередиидущего человека. Мы двигались на расстоянии метра четыре друг от друга.

Мы не говорили. Вся связь поддерживалась сигналами рук, а также повторением движений головного разведчика. Если тот останавливается, идущий следом тоже останавливается, и это волной распространяется по всей цепочке. Если головной разведчик опускается на колено, все остальные также опускаются на колено. Каждое действие выполняется очень медленно и очень осторожно, ибо быстрое движение может вызвать шум.

Быстроногий внезапно застыл на месте.

Все остальные тоже тотчас же остановились. Мы прикрывали свои сектора наблюдения, пытаясь увидеть то, что увидел Быстроногий. Справа от нас был оазис — в темноте можно было рассмотреть верхушки деревьев. Ни света, ни движения. Слева от нас, меньше чем в ста метрах, начиналась возвышенность. На вершине показались силуэты двух человек. У обоих в руках были «длинные» — оружие с длинным стволом.

Быстроногий начал очень медленно опускаться на колено, на дно русла. На нашей стороне был ветер, дующий в нашу сторону, а также то, что двое незнакомцев издавали много шума. Однако из того, что мы увидели только двоих, вовсе не следовало, что рядом не скрываются еще двести. Определенно ничего нельзя было сказать. Медленно и осторожно мы укрылись в пересохшем русле.

Могут ли это быть двое потерявшихся членов нашей группы? Ветер приносил обрывки разговора; я напряг слух, пытаясь разобрать знакомый голос или какие-то слова. Однако Винс, Стэн или Крис ни за что на свете не допустили бы, чтобы их силуэты вырисовывались на фоне звездного неба, и уж тем более они не стали бы разгуливать, разговаривая вслух, ведь так? Я не находил себе места от отчаяния. Мне очень хотелось верить, что это наши товарищи и мы сможем каким-нибудь образом с ними соединиться.

Неизвестные остановились и огляделись вокруг. Хотелось надеяться, что у них нет приборов ночного видения. В противном случае нам оставалось только полагаться на то, что они не заметят нас на таком удалении. Вдруг у меня мелькнула бредовая мысль: у Криса есть ОНВ, если мы сейчас покажем себя, он сможет нас увидеть. Нет, на самом деле я не собирался этого делать. Даже в очки ночного видения Крис увидит только силуэты; он не сможет нас узнать. На самом деле шансы на воссоединение были крохотные.

Неизвестные по-прежнему находились слишком далеко, чтобы можно было их опознать. Они снова тронулись в путь, и мы проследили взглядом, как эти двое спустились с возвышенности и направились нам наперерез. Мы опустились на землю, очень медленно, очень осторожно. Даже если кто-либо из ребят, шедших в хвосте, и не заметил два силуэта на фоне неба, он все равно понял, что надвигается какая-то драма. Предупреждать его о случившемся голосом было бы крайне неразумно, так как в этом случае мы могли бы выдать себя движением и речью.

Казалось, так прошла целая вечность. Мы лежали неподвижно и смотрели на двух незнакомцев, пытаясь разглядеть, нет ли рядом кого-нибудь еще. Дойдя до пересохшего русла, они пошли по краю, направляясь в нашу сторону. Надвигалась серьезная драма. Эти уроды нас непременно обнаружат. Мы будем оставаться в засаде до самого последнего мгновения, но когда нас увидят, настанет пора действовать. Все пришли к такому же выводу. Я заметил, что Быстроногий осторожно положил «двести третью» на землю и медленно, очень медленно достал из кожаных ножен нож. Ножны делаются кожаными как раз для того, чтобы нож можно было достать из них совершенно беззвучно. Движения Быстроногого были очень медленными, очень осторожными. Боб, оказавшийся у меня за спиной, очень медленно снял с плеча ремень «Миними». Ножа у него не было. Вместо этого он захватил штатный штык-нож от «М-16» в пластмассовых ножнах. При извлечении из ножен штык-нож производит скрежет, поэтому Боб лишь взялся за рукоятку и чуть стронул его с места. Полностью он достанет штык-нож в самую последнюю минуту.

Мы не могли рисковать тем, что один из неизвестных закричит, предупреждая другого. Надо будет одновременно расправиться с обоими, как только они окажутся достаточно близко. В кино нападающий зажимает жертве рот, после чего одним изящным движением вонзает нож ей в сердце или перерезает горло, и обмякшее тело падает на землю. К несчастью, в реальной жизни все происходит не совсем так. Вероятность одним изящным ударом попасть в сердце ничтожно мала, так что лучше даже не пробовать. Твой противник может быть одет в шинель, у него на груди могут висеть подсумки. Ты изящно вонзаешь ему нож в сердце, а он просто оборачивается и просит, чтобы ты так больше не делал. Если в тебе всего пять футов десять дюймов роста, а твой противник при шести футах пяти дюймах роста весит семнадцать стоунов,[11] ты окажешься в глубокой заднице. Даже если перерезать человеку сонную артерию, он еще целую минуту будет истошно кричать и вопить. На самом деле нужно схватить противника за голову, откинуть ее назад, как это делается с овцами, и резать шею до тех пор, пока не будет полностью перерезано дыхательное горло, а голова не очутится у тебя в руках. Только так он больше не сделает ни одного вдоха и не будет иметь возможности крикнуть.

Быстроногий и Боб были готовы. Остальные тоже примут участие в расправе, зажимая жертвам рты, чтобы те не закричали. Нам надо будет очень быстро выскочить из канавы, наброситься на двоих неизвестных, убедиться, что это не наши товарищи, и сделать дело. Конечно, в идеале было бы установить, с кем мы имеем дело, заранее, до того как нас увидят, однако в нашем случае все должно было произойти одновременно. Если это наши товарищи, существовала вероятность, что они примут нас, внезапно напавших на них, за иракцев, и в этом случае не исключена мерзкая ситуация «синее на синем». Подобное случилось на Фолклендах, когда разведотряд нашего полка, случайно наткнувшись на группу морских десантников, вступил с ней в бой.

Неизвестные были уже метрах в двадцати от нас. Прижимаясь к берегу пересохшей реки, я поднял взгляд. По моим прикидкам, еще десять-пятнадцать шагов, и произойдет взрыв движения впереди и позади меня, ну а потом — или счастливое воссоединение с нашими ребятами, или еще два трупа, новые жертвы войны.

Я затаил дыхание. От мыслей о ледяной стуже и о том, что нас могут обнаружить, не осталось и следа. Мое сознание на все сто процентов было сконцентрировано на том, что должно было сейчас произойти. А эта несчастная парочка даже не догадывалась, что им вот-вот перережут горло.

Они остановились.

Неужели они что-то заметили? Теперь они находились настолько близко, что я смог разглядеть, что их «длинные» — это автоматы Калашникова. Спрыгнув на дно реки метрах в шести-восьми перед нами, они перешли через русло, вскарабкались на противоположный берег и направились к оазису — двое самых счастливых людей во всем Ираке. Я готов был рассмеяться. Мне доставило бы огромное удовольствие посмотреть на то, как коротышка Боб выскочит из рва словно чертик из табакерки и займется делом.

Мы оставались на месте еще где-то с четверть часа, прокручивая случившееся. У нас все хорошо, мы достаточно надежно укрыты, мы действуем совершенно бесшумно. Нам надо было лишь не торопиться и следить за тем, чтобы случайно никуда не забрести.

Мы «сомкнули ряды».

Мы не знали, что находится на противоположном склоне возвышенности, с которой спустились двое иракцев. Быть может, это просто два парня, живущие в оазисе, а может быть, нас впереди ждет что-то серьезное. Лучше остановиться, воспользовавшись естественным укрытием, и обсудить, как быть дальше.

— Повернем на юг и обойдем стороной, — прошептал я Бобу на ухо, и он передал это по цепочке.

Мы двинулись в том же порядке, что и раньше; первым шел Быстроногий. Пройдя километра два, мы увидели впереди невысокий холм. Мы решили перейти через него напрямую. Однако только мы двинулись вперед, как Быстроногий остановился. Опустился на корточки, распластался на земле. Мы находились на совершенно открытом месте.

Я улегся рядом с Быстроногим, медленно и осторожно. Он указал вверх. Там метрах в пятидесяти над гребнем холма вырисовывался силуэт головы. Некоторое время мы следили за движениями этого человека, однако больше никого не увидели. Обернувшись к остальным, я указал на восток, показывая, что нам надо будет обойти холм. Мы обогнули возвышенность, держась от нее на расстоянии метров четыреста, затем направились на запад.

На противоположном склоне холма виднелся свет в кабине стоящей машины. Мы наткнулись на целую стоянку машин, остановившихся на ночь. И снова нам пришлось отступить назад, на юг, затем опять попытаться направиться на запад. Повсюду мы встречали палатки и солдат. Повернув на юг, мы прошли около километра и снова направились на запад, и на этот раз наконец путь вперед был свободен. На эти блуждания мы потеряли добрых два часа, а времени в запасе у нас практически не оставалось.

Мы двинулись в сторону Сирии, оставаясь на возвышенности. К этому времени мы поднялись больше чем на тысячу футов над уровнем моря, и здесь оказалось гораздо холоднее, чем мы предполагали. Местность вокруг напоминала фотографии лунной поверхности, сделанные НАСА: унылая и белесая, с редкими вкраплениями холмов. Холмы аэродинамической трубой направляли ветер на нас. Нам приходилось идти, наклоняясь вперед. Наконец мы дошли до обширного пространства выжженной земли, изрытой воронками и противотанковыми рвами. Наверное, это было место запуска ракеты, а может быть, тут проходило сражение. Воронки, наполненные водой, смешанной со снегом и льдом, напомнили мне фотографии полей под Соммой.[12]

Мы договорились, что если кому-то из нас станет невмоготу, он не будет строить из себя героя и сразу же предупредит остальных. Как только кто-нибудь обратится с подобной просьбой, мы как можно быстрее спустимся вниз или постараемся найти укрытие от ветра. Если нам придется провести здесь весь следующий день, мы неминуемо погибнем. Мы по-прежнему оставались промокшими и замерзшими.

Незадолго перед рассветом Марк начал отставать.

— Нам нужно спуститься вниз, потому что мне здесь ужасно хреново.

Мы остановились, и я постарался собраться с мыслями. Сделать это было нелегко. Ледяные струи дождя хлестали горизонтально прямо в лицо. Рассудок мой заполнило сплошное мокрое и холодное пятно. Идти ли нам вперед, на запад, в надежде пересечь возвышенность и, если повезет, найти какое-нибудь укрытие? Или же возвращаться назад, туда, где, как нам уже известно, мы сможем защититься от ветра? Я решил, что если мы хотим дать Марку хоть какую-то надежду выжить, нам нужно спуститься вниз.

Единственное известное нам место, способное предоставить защиту от ветра, осталось далеко позади, — пересохшее русло реки неподалеку от грунтовой дороги. Спустившись вниз, мы направились вдоль дороги, держась от нее на удалении метров двухсот, чтобы нас не выхватил свет фар случайной машины. Возиться с установлением местонахождения у нас не было времени: нам нужно было как можно скорее вернуться назад, чтобы отдохнуть и прийти в себя. И мы не могли рисковать тем, что рассвет застанет нас на открытом месте. Два часа, потраченные на дорогу вниз, дались нам очень тяжело. Мы двигались так быстро, как только могли физически, и перед самым рассветом нашли укрытие, впадину в земле. Нельзя сказать, что здесь мы будем полностью защищены от посторонних взглядов; с другой стороны, мы все-таки не будем у всех на виду. Завтра мы предпримем следующую попытку.

Яма имела в глубину не больше трех футов. Забравшись в нее, мы сгрудились в кучу. Настроение у всех было отвратительное. Мы протопали за ночь несчетное количество километров, лишь для того чтобы сместиться на северо-запад меньше чем на десять километров. Однако лучше потерять лишние сутки, чем потерять товарища. Километрах в двух к северу виднелась грунтовая дорога. Углубление было развернуто вдоль направления, в котором дул ветер, и все же определенную защиту оно обеспечивало. Мы сбились в кучку, держа глаза открытыми.

Утром 26 января с первым светом мы убедились в том, что не устроились прямо посреди неприятельских позиций. Нас можно было увидеть только с одной возвышенности неподалеку, но поскольку мы распластались вдоль края ямы, шансы быть обнаруженными еще уменьшались.

Погода переменилась. На небе не было ни облачка, и взошедшее солнце принесло некоторый уют, хотя по-прежнему было очень холодно. Пронизывающий ветер дул не переставая, и мы промокли насквозь.

У меня с собой был небольшой бинокль, замечательный оптический прибор, купленный в ювелирном магазине в Херефорде. Я посмотрел в сторону севера, на дорогу, поднимающуюся к заправочной станции. Движение было достаточно интенсивное, машины проезжали каждые несколько минут: колонны бензозаправщиков, цистерны с водой, гражданские «Лендкрузеры», за рулем муж, а жена во всем черном сзади. Как правило, машины проезжали группами по три-четыре. Кроме того, встречались и военные колонны, состоящие из бронетранспортеров и грузовиков.

Посмотрев на юг, я в паре километров от нас увидел опоры линии электропередачи, идущей с юго-востока на северо-запад, параллельно дороге. Три-четыре машины проехали на юго-восток вдоль высоковольтной линии, используя ее в качестве ориентира. Мы были зажаты с двух сторон.

Мы прижимались друг к другу, чтобы сохранить тепло своих тел, стараясь держать глаза открытыми. Однако время от времени кто-нибудь проваливался в дрему и тотчас же просыпался, вздрагивая. Нам удалось пережить эту ночь, и хотелось надеяться, что мы снова продержимся до наступления темноты.

Мы распределили, в каком порядке давать отдых ногам. Делается это, для того чтобы в каждый конкретный момент разутым был только один из нас. Все мы имели за плечами опыт долгих переходов в суровых условиях, однако события последней ночи переполнили чашу. Мы двигались непрерывно в течение двенадцати часов и прошли за это время свыше пятидесяти километров в самых отвратительных условиях, с какими мы только сталкивались за обозримое прошлое. На наши ноги выпала страшная нагрузка.

Динджер вспомнил, что Крис был обут в специальные утепленные туристические ботинки, за которые ему в свое время пришлось выложить сотню фунтов.

— Если он до сих пор бегает, готов поспорить, его ноги чувствуют себя превосходно в этих штиблетах от «Гуччи», — проворчал он, растирая распухшие пальцы ног.

Мы перекусили. Вся еда была холодной. Готовить было нельзя, потому что местность была слишком открытая. У нас еще оставалась достаточно пакетиков с сухими пайками, однако с водой скоро должны были начаться проблемы.

Мы отдыхали и строили планы. Основная мысль сводилась к тому, чтобы сегодня ночью подняться на возвышенность, пересечь ее и снова спуститься в низину, которая, согласно карте, представляла собой плоскую каменистую равнину, простирающуюся до самой границы. Теоретически мы могли, если очень постараться, за одну ночь дойти до самой границы. Для этого нам потребуется лишь непрерывно топать в течение двенадцати часов. Положительная сторона заключалась в том, что нам не придется тащить много тяжестей, потому что у нас оставались лишь подсумки и оружие. И у нас была побудительная причина: поскорее убраться из Ирака в Сирию. Мы понятия не имели, что представляет из себя граница; нам предстояло выяснить это на месте.

Мы снова изучили карту, убеждаясь в том, что всем известно, где мы находимся, куда мы пойдем и что, по всей видимости, мы увидим по пути. В целом информация была очень скудная, потому что нам приходилось работать с картой, полученной по материалам аэрофотосъемки. На таких картах расположение линий электропередачи и других объектов показано достаточно приблизительно, но все же мы установили, что примерно в трех часах пути к северу от нас находится довольно крупный населенный пункт. Пожалуй, это был единственный четкий ориентир.

Все более или менее пришли в себя. Убивая время, мы шепотом рассказывали друг другу похабные анекдоты, стараясь поддержать боевой дух. У нас снова возникало ощущение, что все будет хорошо. Мы по-прежнему мерзли, но теперь этот процесс находился под контролем. По крайней мере нам больше не приходилось мокнуть ни под снегом, ни под дождем. Лично я был уверен, что мы сможем совершить это одно последнее большое усилие.

Эти звуки мы услышали в половине четвертого.

Дзинь-дзинь, ме-е, ме-е.

«Только этого нам сейчас не хватало», — мысленно выругался я.

Быстро оглядевшись вокруг, я ничего не увидел.

Мы плотнее вжались в землю. На этот раз не было тех громких криков, которыми сопровождалось наше прошлое обнаружение, — лишь бормотание себе под нос и позвякивание одинокого колокольчика. Звуки все приближались. Подняв голову, я увидел козла с колокольчиком на шее, вожака стада. Судя по всему, остальные козы покорно следовали за ним, потому что тотчас же к нему присоединилась вся свита. Вскоре уже десять коз стояли на краю ямы, заглядывая вниз. Они смотрели на нас, мы смотрели на них. Я осторожно швырнул в вожака пару маленьких камешков, пытаясь его отогнать.

В ответ козел лишь подошел еще ближе, и козы последовали за ним. Опустив головы, они принялись щипать траву, и воздух огласился пятью вздохами облегчения. Как оказалось, они были несколько преждевременными. Через несколько мгновений показался старик-пастух. Ему было лет семьдесят, не меньше. Он был одет в просторный шерстяной халат, поверх которого было накинуто старое мешковатое пальто. Голова старика была замотана платком. На плече висела потрепанная кожаная сумка. В руках он держал четки. Перебирая их высохшими, узловатыми пальцами, старик бормотал себе под нос: «Аллах!»

Он посмотрел на нас, и у него на лице не отразилось никаких чувств. Ни удивления, ни страха, абсолютно ничего.

Я приветливо улыбнулся.

Совершенно непринужденно, словно ему каждый день приходится встречать пятерых чужестранцев, забившихся в яму в безлюдной пустыне у черта на рогах, старик опустился на корточки рядом с нами и принялся что-то оживленно рассказывать. Я понятия не имел, о чем он говорит.

Мы поздоровались:

— Салам алейкум!

— Ва-алейкум ас-салам, — ответил старик.

Мы пожали друг другу руки. Это было совершенно необъяснимо. Старик встретил нас очень дружелюбно. У меня даже мелькнула мысль, знает ли он о том, что идет война. Через пару минут мы уже стали лучшими друзьями.

Мне хотелось поддержать разговор, однако наших познаний в арабском для этого было явно недостаточно. Начав говорить, я сам не мог поверить своим собственным ушам.

— Вайн эль-сук? — спросил я.

Вот мы здесь, в абсолютной глуши у черта на рогах, а я спрашиваю, как пройти на базар!

Не моргнув глазом, старик молча указал на запад.

— Вот и отлично, — заметил Динджер. — По крайней мере, когда мы попадем сюда в следующий раз, мы будем знать дорогу до ближайшего супермаркета.

Боб увидел в сумке старика бутылку.

— Халиб? — спросил он.

Пастух закивал — да, это молоко. Он пустил бутылку по кругу. Затем достал из сумки ароматных, свежих фиников и ломоть черствого хлеба. Мы уселись и разыграли из себя белых людей.

Один Марк оставался стоять, время от времени украдкой оглядываясь по сторонам.

— Он здесь совершенно один, — сказал он, широко улыбаясь.

Снова указав на юг, пастух махнул рукой.

— Джайш, — сказал он. — Джайш.

Я вопросительно посмотрел на Боба.

— Армия, — перевел он. — Солдаты.

Боб спросил:

— Вайн? Вайн джайш?

Старик указал в ту сторону, откуда мы пришли.

Мы не могли понять, что он имеет в виду: то ли то, что там полно солдат, то ли то, что там полно солдат и они нас ищут, то ли то, что мы пришли вместе с теми солдатами. Никто из нас не смог вспомнить, как по-арабски будет расстояние. Мы попытались изобразить знаками: далеко и близко.

В целом это выглядело довольно забавно. Мы сидели, уютно устроившись на пикник посреди пустыни, а погода еще совсем недавно была такой мерзкой, что мы едва не замерзли до смерти.

Все это продолжалось где-то с полчаса, но наконец настало время принимать какое-то решение. Как нам быть со стариком? Убить его? Связать его и оставить здесь, а самим уходить? Или просто дать ему спокойно заниматься своим делом? Единственное преимущество в расправе над стариком будет заключаться в том, что больше ни одна живая душа не узнает о случившемся. Однако если район будет усеян трупами пожилых представителей местного населения, а нас схватят — что мы должны были рассматривать как весьма правдоподобный исход, — в этом случае нам вряд ли можно будет рассчитывать на то, что иракцы встретят нас с распростертыми объятиями. Если мы свяжем старика и выведем его из игры, вполне вероятно, к рассвету он уже скончается от холода. Можно не сомневаться в том, что его тело будет обнаружено. Похоже, каждый квадратный метр этой страны патрулируется козами и пастухами.

Если мы позволим старику идти своей дорогой, кому он сможет рассказать про встречу с нами, какой вред сможет нам причинить? У него не было никакого транспорта, и, насколько определил Марк, здесь он находился совсем один. Сейчас уже около четырех часов дня, и скоро зайдет солнце. Даже если пастух поднимет тревогу, к тому времени как иракцы спохватятся, уже стемнеет, а мы будем полным ходом двигаться в сторону границы. Так что можно отпустить старика на все четыре стороны. В конце концов мы служим в SAS, а не в СС.

Мы решили, что когда старик надумает тронуться в путь, мы проследим за ним до тех пор, пока он не скроется из виду, затем направимся на юг, совершая обманный маневр.

Пять минут спустя старик начал прощаться. Шаркая ногами, он беззаботно пошел прочь в окружении своих коз. Мы провожали его взглядом до тех пор, пока он не скрылся вдали, отойдя от нас на километр. Затем мы сразу же выступили в путь и, пройдя несколько километров на юг, повернули на запад.

Добравшись до небольшой впадины, мы остановились, чтобы оценить обстановку. Необходимо было обсудить несколько факторов. Во-первых, у нас подходили к концу запасы воды. Продовольствия у нас оставалось достаточно, чтобы продержаться еще пару дней, но воды было очень мало. Во-вторых, надо было исходить из предположения, что противнику известно местонахождение нашего БЛ, обнаруженного вчера вечером, следовательно, он знает, в каком направлении мы двигаемся. В-третьих, мы только что пошли на компромисс, — я уже начинал думать, что мы напрасно отпустили старика и лучше было бы продержать его с собой до наступления темноты. Наше физическое состояние по-прежнему оставляло желать лучшего, а на возвышенности погода быстро ухудшится. Предыдущей ночью мы едва не замерзли до смерти, и я не хотел испытывать судьбу еще раз. Мы напрасно шли в течение целой ночи, и никому не хотелось, чтобы это повторилось опять. По правде сказать, положение наше было не слишком радостное, и, возможно, мы зря позволили старику уйти. Однако сделанного не воротишь.

Мы перебрали все варианты, которые оставались у нас. Во-первых, упорно двигаться на запад, надеясь по пути встретить воду: на возвышенности шансы этого будут высоки благодаря снегу и льду. Во-вторых, направиться на север, к реке, а затем повернуть на запад, однако наша группа относительно многочисленная, и сохранить скрытность будет проблематично, поскольку по мере приближения к границе местность становится все более населенной. В-третьих, угнать машину и уже этой ночью доехать до границы. Времени было уже 17.15, начинало смеркаться. Принимая в расчет высокую активность неприятельских войск и наше физическое состояние, мы решили, как только стемнеет, угнать машину. Чем раньше, тем лучше.

Сегодня ночью произойдет серьезная драма, в том или ином виде. Перед тем как двинуться в сторону дороги, мы проверили оружие. Каждый по очереди разобрал механизм, капнул масла, убедился, что все работает исправно.

Я изучил дорогу в бинокль. Нам нужно было отыскать место, где можно было бы устроить засаду, чтобы выскочить неожиданно. Я остановил выбор на небольшой насыпи на возвышенности, тянувшейся вдоль дороги. Придется довольствоваться этим.

План заключался в том, что Боб, изображая раненого, будет опираться мне на плечо, а я разыграю из себя доброго самаритянина. Для того чтобы выглядеть еще более безобидно, мы решили оставить оружие и подсумки у остальных ребят. Они выскочат из засады, захватят машину, и мы тронемся в путь. На протяжении последних шести часов мы видели на дороге одни только грузовики и джипы. В зависимости от типа машины мы сможем двинуться напрямую через пустыню — на юг до линии электропередачи, а затем вдоль нее на запад, — или рискнуть, поехав по дороге.

Идти до дороги было полчаса. Мы добрались до возвышенности уже в сумерках. Быстроногий отыскал справа от дороги ров, и мы спрятались в нем. На юго-восток дорога просматривалась на много километров, поскольку она была прямая, а мы находились на возвышении. Однако на северо-западе метрах в трехстах поднимался гребень невысокого холма. Если машина покажется с этой стороны, у нас не будет времени на размышления. Нам с Бобом придется попробовать остановить ее прямо напротив рва, чтобы ребята выскочили из засады и порадовали водителя и пассажиров.

Достав бинокль, я смотрел на восток. Два грузовика, проехав по дороге, направились в сторону нашего предыдущего БЛ. Уже стемнело, и я не смог разобрать, вылезли ли из грузовиков люди, но, похоже, по обе стороны от дороги началась какая-то деятельность. Несомненно, иракцы что-то искали, и я заключил, что ищут они нас. Через какое-то время грузовики выехали обратно на дорогу и направились в нашу сторону.

Твою мать! Неужели нас ждет продолжение кошмара предыдущей ночи? Нам следует или радоваться тому, что мы ушли достаточно далеко, или сокрушаться по поводу того, что мы позволили старику уйти и трепать языком. Впрочем, он ушел совершенно в другом направлении. Эти грузовики появились с противоположной стороны. Тут что-то было не так.

Мы следили за приближающимся светом фар, затем послышался надрывный рев двигателей, поднимающихся в гору. Мы пригнулись, надеясь лишь на то, что из машин, ползущих вверх, ров не будет виден.

Мы ждали. Если мы услышим, что грузовики остановились напротив нас, мы вскочим и откроем огонь. Терять нам было нечего.

Грузовики проехали мимо. У всех на лицах радостные улыбки.

Выбравшись на дорогу, мы с Бобом стали ждать, оглядываясь в обе стороны. Минут через двадцать через гребень холма перевалила машина, направляясь к нам. Убедившись в том, что это не грузовик с солдатами, мы встали. Высветив нас фарами, машина замедлила скорость и остановилась в нескольких метрах от нас. Я опустил голову, чтобы сберечь зрение и спрятать лицо от водителя. Мы с Бобом заковыляли к машине.

— Проклятие! — пробормотал я Бобу на ухо.

Из всех машин, колесивших по Ираку, нам подвернулось желтое нью-йоркское такси пятидесятых годов. Именно на нем нам предстояло мчаться к свободе. Я не мог поверить своим глазам. Хромированные бамперы, покрышки с белыми боками и все остальное.

Однако делать было нечего. Боб, опираясь на меня, притворялся раненым солдатом. Ребята выскочили из рва.

— Твою мать, это еще что такое? — воскликнул Марк. — Просто уму непостижимо! Ну почему, черт побери, это не обыкновенный «Лендкрузер»?

Объятый паникой водитель заглушил двигатель. Он и двое пассажиров, раскрыв от ужаса рты, таращились на дула автоматических винтовок и пулеметов.

Такси, старая ржавая колымага, была украшена в традиционном арабском стиле: повсюду болтались какие-то кисточки и аляповатые религиозные эмблемы. Сиденья застелены старыми ковриками. Водитель сходил с ума в истерике. Двое пассажиров на заднем сиденье представляли занятную картину: оба в аккуратно наглаженной зеленой форме и беретах, с маленькими чемоданчиками на коленях. Младший из них объяснил, что они отец и сын. Мы быстро перерыли их пожитки, проверяя, есть ли в них что-нибудь стоящее.

Нам нужно было действовать быстро, так как не было никакой гарантии, что на дороге не появятся другие машины. Мы попытались отогнать иракцев с дороги, но отец упал на колени, решив, что его сейчас убьют.

— Христианин! Христианин! — завопил он и, порывшись в кармане, достал связку ключей с брелоком, изображающим мадонну. — Мусульманин! — добавил он, указывая на водителя, пытаясь свалить на него всю вину.

Теперь и водитель повалился на колени, отбивая поклоны и причитая молитвы. Нам пришлось подтолкнуть его дулами винтовок, чтобы поднять с земли.

— Сигареты есть? — поинтересовался Динджер.

Сын послушно протянул ему две пачки.

Отец, поднявшись на ноги, начал было целовать Марка, судя по всему, выражая благодарность за то, что его оставили в живых. Водитель продолжал вопить и читать молитвы. Это был какой-то фарс.

— Что он хочет? — спросил я.

— Эта машина — его ремесло, — на довольно приличном английском ответил сын. — Ему нужно кормить своих детей.

К нам подскочил негодующий Боб.

— С меня достаточно, мать вашу! — воскликнул он и, засунув кончик штыка водителю в ноздрю, отвел его в ров.

Мы согнали в ров всех троих. У нас не было времени их связывать, нам просто хотелось как можно скорее тронуться в путь. Нам было нужно оставить позади хотя бы несколько миль.

— Машину поведу я, — сказал я. — Я смотрел фильм «Таксист» с Робертом де Ниро в главной роли.

Рычаг переключения передач на этой допотопной машине находился на рулевой колонке, и у меня не сразу получилось управляться с ним. Под аккомпанемент улюлюканий и насмешек я развернулся в шесть приемов, и мы поехали на запад. Быстроногий сидел впереди, определяя направление по компасу; остальные трое втиснулись на заднее сиденье. Принимая в расчет преследовавшие нас неудачи, я бы нисколько не удивился, если бы и компас тоже спятил и следующим дорожным указателем, который попался бы нам на глаза, стал бы «Добро пожаловать в Багдад».

«Коротких» (пистолетов) у нас не было; все наше вооружение состояло из «длинных», и если нас обнаружат, воспользоваться им будет достаточно сложно. И тем не менее мы были рады до смерти. Приближался решающий час. Мы или сегодня же ночью окажемся в Сирии, или погибнем.

К сожалению, мы были обречены двигаться только по дорогам, однако мы собирались выжать из этого максимум. Бензина в баке было больше половины, более чем достаточно для того расстояния, которое нам предстояло преодолеть. К тому же мы двигались с умеренной скоростью, сберегающей топливо, потому что не хотели привлекать к себе внимание. Меньше всего на свете нам сейчас была нужна авария, хотя бы самая пустяковая. Мы собирались ехать столько, сколько сможем, после чего бросить машину и идти к границе пешком.

Мы попытались проиграть наши действия в том случае, если нас остановят на ТКПП (транспортном контрольно-пропускном пункте). Нам так и не удалось ничего придумать. Мчаться прямо на ограждение бесполезно. В кино такое, может быть, и проходит, однако на самом деле это из области фантастики. Постоянный ТКПП оборудован всем необходимым, для того чтобы предотвращать подобное. Каждая проезжающая через него машина находится под прицелом нескольких стволов, и мы добьемся только того, что нас продырявят, как решето. Вероятно, мне придется резко тормозить, после чего мы выскочим из машины и дадим деру.

К несчастью, у нас под рукой были карты, полученные с помощью аэрофотосъемки, а не автомобильный атлас. Сеть дорог очень запутанная. На перекрестках Быстроногий направлял меня так, чтобы мы двигались преимущественно на запад, и я постоянно сверялся со спидометром, определяя, сколько мы проехали.

Первым крупным ориентиром, который встретился нам по пути, оказалась заправочная станция. Там было полно армейских машин, вокруг которых разгуливали солдаты, однако блокпоста не было. Никто не обратил внимания на проехавшее мимо такси.

Нам нужно было делать вид, будто мы знаем, куда едем. Если со стороны будет заметно, что мы заблудились, это вызовет подозрение, а может быть, даже кто-нибудь вызовется нам помочь.

Вскоре мы подъехали еще к одной развилке. На запад дороги не было, и нам оставалось повернуть на север. Это уже было нормальное двухполосное шоссе, а не те узкие проселочные дороги, по которым мы блуждали до сих пор. В нашем направлении медленно тащилась колонна бензовозов. Мы попытались было ее обогнать, но навстречу двигался поток военных грузовиков. Поскольку никто больше так не поступал, мы вынуждены были смириться и ехать вместе со всеми. По крайней мере мы двигались, и отопитель работал на полную катушку. В салоне царило блаженное тепло.

Колонна остановилась.

Почему, мы не могли определить. Впереди светофор? Дорогу перегородила неисправная машина? Или же это ТКПП?

Выскочив из машины, Быстроногий быстро огляделся по сторонам, но в темноте ничего не смог рассмотреть. Мы снова поползли вперед, затем остановились, и Быстроногий опять выскочил из машины.

— Впереди колонны военные грузовики, — объяснил он. — Один из них или на что-то наехал, или сломался.

Вокруг шатались солдаты, пешие и на «Лендкрузерах»; легковые машины и грузовики вынуждены были лавировать между ними. Мы начали обгонять остановившуюся колонну, и я затаил дыхание. Один из солдат, регулирующих движение, заметил нас и помахал рукой, предлагая проезжать. Марк, Боб и Динджер, сидящие сзади, притворились спящими. Мы с Быстроногим, укутанные платками, глупо улыбаясь, помахали в ответ. Когда все это столпотворение скрылось в зеркале заднего вида, мы расхохотались, словно одержимые.

Мы въехали в населенный пункт. Перед общественными зданиями возвышались статуи Саддама Хусейна, его портреты красовались повсюду. Мы проезжали мимо кафе, вокруг которых толпились люди. Нам попадались гражданские машины, военные грузовики, бронетранспортеры. Никто не обращал на нас внимания.

Дороги и развязки то и дело уводили нас в противоположном направлении. Мы проехали немного на север, затем на восток, после чего на юг, потом на запад, стараясь в целом все-таки двигаться на запад. Сидевший сзади Марк держал на коленях «Магеллан», стараясь определить наше местонахождение, чтобы если дело примет дерьмовый оборот, каждый из нас знал, как добираться до границы.

Динджер курил, словно приговоренный к казни, которому удовлетворили его последнее желание. Я подумал было о том, чтобы присоединиться к нему. Я ни разу в жизни не пробовал курить, и у меня мелькнула мысль: возможно, сегодня ночью мне суждено умереть, так почему бы не попробовать, пока есть такая возможность?

— Слушай, какая фишка в куреве? — спросил я Динджера. — Надо втягивать дым в легкие или что?

— Ну ты же пробовал курить, ведь так?

— Нет, дружище, ни разу в жизни.

— В таком случае, придурок, не вздумай начинать сейчас. Ты забалдеешь и во что-нибудь врежешься. К тому же известно ли тебе, сколько человек в мире ежегодно умирают от рака легких? Я просто не могу подвергать тебя такой опасности. Однако я тебе скажу вот что: ты можешь насладиться пассивным курением.

Он выпустил в мою сторону целое облако дыма. Я был вне себя от ярости, и Динджер прекрасно знал, что так оно и будет. Когда мы с ним вместе служили в контртеррористическом отряде, Динджер водил один из наших «Рейнджроверов». Он знал, что я ненавижу сигареты, поэтому постоянно дымил, как паровоз, не опуская стекла. Я бесился, наконец не выдерживал и опускал их, а Динджер надрывался от хохота. Еще у него была кассета: «Элвис Пресли — первые двадцать лет». Он знал, что я ее терпеть не могу, поэтому включал при первой же возможности. Как-то мы ехали по магистрали М-4, и я опустил стекло, чтобы хоть как-то проветрить прокуренный салон. Динджер, ухмыляясь, вставил кассету. Я ткнул кнопку выброса, схватил кассету и вышвырнул ее в окно. Тем самым была объявлена война.

У меня были свои кассеты, которые я брал с собой на длительные поездки, но вся разница заключалась в том, что это была хорошая музыка: как правило, тяжелый рок. Однажды, много недель спустя, поздно вечером я включил одну из своих кассет и, закрыв глаза, начал жаловаться по поводу того, что Джинджер вечно курит и громко пердит. Не успел я опомниться, как он выхватил кассету из магнитофона и отправил ее вслед за своим Элвисом.

Я замахал рукой, отгоняя дым иракской сигареты.

— Терпеть не могу, когда ты так делаешь, — сказал я. — Знаешь ли ты, что из каждых девяти сигарет, которые ты выкуриваешь, три достаются мне?

— И нечего тут жаловаться, — возразил Динджер. — Тебе же это ничего не стоит. Плачу ведь я, а не ты.

Дорожные указатели были на арабском и английском языках. Ребята на заднем сиденье расстелили на коленях карту, пытаясь определить, где мы находимся. Однако зацепиться было не за что. Поселения тянулись вдоль Евфрата сплошной лентой, а таблички с их названием отсутствовали.

В общем и целом получалось у нас довольно неплохо. Общее настроение было сдержанно-уверенным, но настороженным. К этому времени тех троих, кого мы высадили в ров, забирая машину, уже должны были обнаружить, поэтому все будут искать желтое такси. Однако по сравнению с тем, через что нам пришлось пройти в течение последних нескольких дней, сейчас мы просто нежились в безделье, и к тому же в машине было тепло. Отопитель работал не переставая, и наша одежда начинала просыхать.

Догнав еще одну военную колонну, состоящую грузовиков из двадцати, мы пристроились сзади. Гражданских машин было очень много. Освещение на улицах отсутствовало, что нас полностью устраивало. Мы старались как могли спрятать оружие, однако нужно было найти какой-то компромисс между скрытностью и тем, чтобы иметь оружие под рукой, на случай возникновения каких-либо проблем.

Свернув на свободную дорогу, мы вскоре снова застряли в пробке. Сзади нас тотчас же пристроились другие машины, и мы оказались запертыми. На этот раз Быстроногий уже не мог выходить из машины, так как его увидели бы те, кто находился сзади. Нам оставалось только положиться на чистый блеф.

Вдоль вереницы машин с водительской стороны, то есть слева по ходу движения шел солдат с автоматом за плечом. Он задавал водителям грузовиков и легковушек какие-то вопросы, и те ему отвечали. Справа по ходу движения вдоль автомобильной очереди шли еще двое солдат. Они двигались медленнее своего товарища, закинув автоматы за плечо, куря и болтая друг с другом.

Мы поняли, что нас обязательно обнаружат. Как только этот иракец засунет голову в салон и взглянет на нас, он поймет, что мы белые вороны. Вероятность проскочить была меньше одного процента.

Главный вопрос: что сейчас делать? Просто выскочить из машины и бежать или же ждать?

— Будем ждать, — решил я. — Мало ли что.

Очень медленно мы взяли оружие так, чтобы им можно было воспользоваться. Если разыграется драма, нам нужно будет срочно покинуть машину. На ручки всех дверей легли руки. Все были готовы в любой момент выскакивать из машины.

— Встречаемся в Сирии, — тихо промолвил Марк.

Конечно, мы постараемся по возможности как можно дольше держаться вместе, однако существовала высокая вероятность того, что нам придется разделиться. В этом случае каждый будет отвечать за себя.

Мы сидели и ждали, наблюдая за тем, как трое солдат медленно движутся вдоль вереницы машин. Судя по всему, они не были на взводе, а просто убивали время. Марк попытался настроить «Магеллан», чтобы определить, как далеко еще до границы, однако ему не хватило времени.

— Просто отходим на юг, а затем идем на запад, — сказал я.

Это означало, что нам придется выскочить на левую сторону дороги, сделать несколько выстрелов, чтобы все залегли, а потом уносить ноги, сломя голову. По моей оценке, приближалось самое опасное мгновение с тех пор, как мы покинули Саудовскую Аравию.

Ребята на заднем сиденье приготовили оружие. Быстроногий положил свою «двести третью» на колени, дулом мне на ногу.

— «Тюрбан» подходит и засовывает свою голову, и как только он нас увидит, я его «мочу», — сказал он.

Мне нужно было только следить за тем, чтобы моя голова не оказалась на пути пули. Быстроногий просто поднимет ствол и сделает дело.

— Мы берем на себя остальных двоих, — объявил Боб.

Я подался вперед, прикрывая собой винтовку Быстроногого.

Иракский солдат подошел к машине, стоявшей перед нами. Наклонившись к водителю, он что-то ему говорил, беззаботно смеясь и улыбаясь. Говоря, солдат размахивал руками, словно жалуясь на погоду. С нашими познаниями в арабском нам с ним говорить будет особенно не о чем. Конечно, я мог бы снова спросить, как пройти к базару, но и только.

Попрощавшись с водителем стоявшей впереди машины, солдат неспешной походкой направился к нам. Я нагнулся вперед, делая вид, будто вожусь с приборной панелью.

Солдат постучал в стекло. Я резко откинул голову назад, в то же самое мгновение выставляя ноги вперед и вжимаясь в спинку сиденья. Солдат выжидательно прижался лицом к стеклу. Быстроногий поднял дуло «двести третьей». Одного выстрела оказалось достаточно. С грохотом разлетелось выбитое стекло, и тотчас же распахнулись все двери. Не успело тело упасть на землю, как мы уже выскочили из машины и пустились бежать.

Двое других солдат попытались было укрыться, но очереди из «Миними» скосили их, не дав пробежать и дюжины шагов. Все гражданские попадали на пол своих машин, и совершенно не зря.

Мы бежали от дороги под прямым углом до тех пор, пока нас не выхватил луч прожектора с ТКПП. По нам открыли огонь, и мы ответили, выпустив целый поток пуль. Судя по всему, иракцы никак не могли взять в толк, что происходит. Они услышали лишь сначала одиночный выстрел, затем пару коротких очередей, после чего увидели пятерых придурков с головами, обмотанными шарфами, удирающих в пустыню.

Тот, кто первым добрался до противоположной обочины, открыл огонь по ТКПП, прикрывая остальных. Как только все перебежали через дорогу, мы двинулись дальше. Все боевое столкновение продолжалось не больше тридцати секунд.

Еще несколько минут мы бежали на юг. Наконец я остановился и крикнул:

— Ко мне! Ко мне! Ко мне!

Мимо меня мелькали головы, а я, протянув руку, считал: один, два, три, четыре.

— Все здесь. Отлично, пошли!

Мы бежали и бежали, стараясь выжать максимум из посеянного нами смятения. Бежавший справа от меня Динджер расхохотался, и тотчас же к нему присоединились остальные. Нас охватило бесконечное облегчение. Мы не могли поверить в то, что нам удалось выбраться.

Мы повернули на запад. Судя по последним данным, которые успел получить со своего «Магеллана» Марк, до границы, по нашим прикидкам, оставалось около тринадцати километров. Тринадцать километров за девять с лишним часов темноты — детская забава. Нам нужно было лишь не спешить, не забывая о том, что до рассвета мы должны уже быть по ту сторону. Не было и речи о том, чтобы такой большой группой переждать еще один день.

Мы вышли на какой-то населенный пункт. Столбы с проводами, старые машины, кучи мусора, собачий лай, огни в окнах домов. Кое-где нам приходилось перелезать через заборы. На дорогах мелькал свет фар проезжающих мимо машин. С той стороны, где остался ТКПП, по-прежнему доносился страшный шум. Кто-то истошно кричал, время от времени трещали автоматные очереди. По шоссе с лязгом проезжали туда и обратно гусеничные бронемашины. Сейчас шла гонка: вопрос стоял в том, чтобы зайцы оставались впереди гончих.

Над горизонтом поднялась луна. Полная луна, на западе. Ничего хуже нельзя было себе представить. Единственным плюсом в этом было то, что и нам тоже стало видно лучше, и мы смогли двигаться быстрее.

В конце концов мы вышли на другую дорогу и направились вдоль нее. Избежать этого было нельзя. Слева от нас находился какой-то поселок, справа тянулась дорога. У нас не было времени на то, чтобы оглядываться по сторонам. Мы решительно шагали вперед. Нам нужно было дойти до границы до того, как уляжется первое смятение и к иракцам подоспеют подкрепления.

Всякий раз, когда на дороге появлялась машина, в какую бы сторону она ни направлялась, нам приходилось искать укрытие. Мы перелезали через заборы, обходили стороной собак, обходили стороной постройки. Теперь дома были повсюду; горел свет, работали генераторы. Мы без происшествий продвигались вперед.

На дороге показались машины с выключенными фарами. Вероятно, это иракцы надеялись застигнуть нас врасплох. Издалека по-прежнему доносилась стрельба. Одетые в камуфляжную форму пустынной раскраски, на фоне чуть ли не европейских плодородных полей и ухоженных садов, в свете полной луны мы сияли, словно призраки.

Нас заметили с дороги. Три или четыре грузовика затормозили, визжа тормозами, и из кузовов стали выпрыгивать солдаты, паля на ходу. У нас к этому времени осталось всего по нескольку магазинов на брата, и не вызывало сомнений, что приключения будут продолжаться до самого рассвета. Нам оставалось только бежать. Укрыться было негде. Иракцы стреляли, а мы бежали. Пули с визгом пролетали мимо нас в сторону жилых домов.

Пробежав метров четыреста, мы пробрались между стоявших кучкой домов, ожидая, что на нас в любой момент набросятся, однако местные жители, благослови господь их шерстяные носки, предпочитали ни во что не вмешиваться. Потеряв несколько ведер пота, я задыхался. Накачанный адреналином, человек может побить олимпийский рекорд, но надолго этого не хватит. Потом искорка вспыхивает вновь, и появляется еще немного сил.

Поднявшись на вершину холма, мы увидели внизу огни Абу-Кемаля и Эль-Каима, двух крупных населенных пунктов, разделенных границей. Нашему взгляду открылось целое море света, словно мы случайно попали на съемки научно-фантастического фильма «Близкие контакты третьего рода». И повсюду торчали мачты, причем с иракской стороны они были выше. Ребята, преследовавшие нас, продолжали палить нам вслед.

— Твою мать, — крикнул Боб, — вы только посмотрите, это же здорово! Мы уже почти на месте!

— Заткнись, твою мать! — раздраженно одернул его я, словно непослушного школьника.

И тотчас же пожалел об этом. Я сам подумал то же самое: эти огни Абу-Кемаля, вон та башня — это уже не Ирак, это Сирия. Мысленно я был уже там. Боб заразил нас всех.

Мы перевалили через вершину. Однако в тот самый момент, когда мы побежали вниз, наши силуэты стали видны на фоне лунного неба иракцам, расположившимся в долине. Как оказалось, это была зенитная батарея. Сначала нас встретили огнем из стрелкового оружия, затем заговорили зенитные орудия.

Мы резко свернули на север, намереваясь пересечь дорогу. В этом случае нам предстояло пробираться по застроенному жилыми домами району, протянувшемуся вдоль реки. Где-то рядом с зенитной батареей взревели двигатели машин, а в довершение ко всему над нами появились реактивные самолеты. Судя по всему, самолеты эти были нашими, потому что «С-60» тотчас же перенесли свой огонь на них. В общем хаосе нам удалось ускользнуть.

Слева, справа от нас и за спиной грохотали выстрелы, а мы упорно шли вперед, опустив головы. Крупнокалиберные трассирующие пули уходили то вертикально вверх, то горизонтально, вдоль земли. Иракцы палили без разбора по всему, что двигалось. С их стороны это было просто возмутительно, потому что повсюду стояли жилые дома. Оглушительно грохотали зенитные орудия. Нам приходилось надрывать связки, общаясь друг с другом.

Добравшись до дороги, мы быстро осмотрелись по сторонам и перебежали на противоположную сторону. Там мы остановились, чтобы отдышаться и определиться с тем, что делать дальше. Находиться в самом сердце крупного населенного пункта — это уже совершенно другая игра; этого нужно избегать любой ценой, однако сейчас у нас не было выбора. Справа тянулись какие-то сады, но они были огорожены высоким забором.

Нам предстояло преодолеть по населенному пункту метров триста-четыреста: большое скопление домов, окруженных стенами. От домов к садам по земле тянулись двухдюймовые пластмассовые трубы системы орошения. Мы шли пригнувшись, стараясь по возможности оставаться в тени, выставив вперед оружие со снятым предохранителем, положив палец на спусковой крючок. Мы двигались на север, а луна светила на западе. Я шел первым. Если нам кто-то встретится, я угощу его из своей «двести третьей», а затем Марк, сделав два-три шага и поравнявшись со мной, даст очередь из «Миними». После чего мы нырнем за ближайший угол и оценим, что делать дальше, или же продолжим идти вперед, в зависимости от того, что нам встретилось.

В домах истошно вопили люди, повсюду гаснул свет, хлопали двери. Мы двигались шагом; ничто не могло заставить нас бежать. Если этому суждено произойти, мы все равно ничего не добьемся, бегая.

От последних домов вниз к Евфрату, до которого было метров сто пятьдесят, уходили тропинки и большие трубы. Пыхтели дизельные насосы, качавшие воду для орошения. Повсюду была смешанная с навозом грязь, покрытая коркой льда. Дойдя до угла садов, предоставивших хоть какое-то укрытие, мы остановились.

Первоочередная задача заключалась в том, чтобы наполнить водой фляги. Двое ребят спустились к реке, а Марк тем временем настроил «Магеллан».

— До границы ровно десять километров, — шепотом объявил он.

Весь хаос остался на противоположной стороне дороги. Там разъезжали гусеничные бронемашины, паля во все стороны; вдалеке все еще грохотали зенитные орудия. Тут и там раздавались автоматные очереди. Наверное, иракцы стреляли по собакам и вообще по всему, что двигалось, — в том числе, и друг в друга. Нам было на это наплевать. Впереди еще десять километров, и нам предстоит сражаться за каждый метр.

Мы сидели, прислонившись к деревьям, и наблюдали за тем, как ребята наполняют фляги.

— Десять километров, — пробормотал Динджер. — Твою мать, да такое расстояние можно пробежать за полчаса.

— Вот только полная луна мешает, — заметил Боб.

— И наша форма, — согласился Динджер. — А также то, что нас разыскивают все кому не лень.

Когда Марк и Быстроногий вернулись с полными флягами, мы обсудили все варианты. Получилось, что их четыре. Можно переправиться через реку; можно отойти на восток, в противоположную сторону от границы, и попытаться пересечь ее на следующую ночь; можно идти дальше на запад; можно разделиться, и тогда пусть каждый пробует любой из трех вариантов.

Река имела устрашающий вид. Шириной метров пятьсот, она после проливных дождей разлилась и бурлила. Течение было стремительным. Вода в ней, наверное, ледяная. Мы ослаблены долгими переходами, а также недостатком сна, пищи и воды. На этом берегу не было видно ни одного суденышка. Если бы лодка нашлась, этот вариант можно было бы рассматривать. А так оставалось только переправляться вплавь. Я сомневался, что мы сможем продержаться на воде больше десяти минут. И кто может поручиться, что на противоположном берегу нас не встретят иракские солдаты?

От предложения идти на восток мы отказались, потому что местность была слишком плотно населена, и мы не смогли бы прятаться в течение светлого времени суток. Получалось, лучше всего идти на запад; противнику известно о том, что мы здесь, так почему бы просто не идти вперед? Но только как, всем вместе или поодиночке? Конечно, если каждый пойдет по отдельности, нашим преследователям придется иметь дело с пятью оставленными следами хаоса; но в конце концов мы единая группа.

— Мы пойдем на запад все вместе и пересечем границу сегодня ночью, — объявил я. — Завтра неизбежно какое-нибудь продолжение.

Времени уже было десять часов вечера; становилось жутко холодно. Все дрожали. Мы здорово вспотели, адреналин струился по телу. В таких условиях при малейшей передышке организм начинает сдавать.

Взглянув вдоль Евфрата, мы увидели на западе, в нескольких километрах выше по течению, свет фар машин, пересекающих реку по мосту. Однако делать было нечего. У нас не оставалось времени, чтобы обходить дорогу стороной. Для таких мудреных маневров было уже слишком поздно. Нам предстояло рискнуть.

— Будем двигаться медленно и осторожно, — сказал Боб. — Времени у нас достаточно.

Все естественные ручейки и речки впадают в Евфрат. В нормальных условиях мы бы двигались по возвышенности. Идти так гораздо легче, это позволяет выиграть время и не производить лишних движений и шума. Однако сейчас нам приходилось пересекать все эти водные преграды, чтобы двигаться параллельно реке. Однако мы не подходили к воде слишком близко, чтобы не оставлять следы в грязи.

Земля представляла собой раскисшую грязь, тронутую коркой льда. Отдельные участки были огорожены колючей проволокой. Мы натыкались на убогие сараи, на небольшие холмики, на отдельно растущие деревья. Мы спотыкались о разбросанные повсюду бутылки, наступали на куски замерзшего пластика, громко хрустевшего под ногами. Местность напоминала заброшенный пустырь в Северной Ирландии.

Ветер утих. Теперь малейший звук разносился на сотни метров. Мы шли навстречу луне; в морозном воздухе наше дыхание образовывало облачка пара. Мы двигались медленно, через каждые пять минут останавливаясь и оглядываясь по сторонам. Лаяли собаки. Если нам встречалось какое-нибудь строение, один из нас приближался к нему и осматривался, затем мы обходили его стороной. Если дорогу нам преграждал забор, идущий первым проверял, будет ли шум, после чего клал на него оружие, прижимая проволоку к земле, и держал его так, пока остальные перелезали.

Мы наткнулись на шалаш с тремя стенами. Хозяин громко храпел внутри рядом с углями догорающего костра; он даже не проснулся, когда мы прошли мимо на цыпочках. Впереди нас была дорога. Слева также проходила дорога, ведущая в приграничный городок Эль-Каим. В домах зажигался и гаснул свет. Где-то громыхали гусеницами боевые машины, однако они находились слишком далеко, чтобы нас беспокоить. Позади время от времени раздавались одиночные выстрелы или короткие очереди. Мы прошли около трех километров. Оставалось еще семь. А времени не было и полуночи. Впереди несколько часов темноты. Я пребывал в хорошем настроении.

Пройдя вдоль живой изгороди, мы свернули налево и уперлись в оросительный канал. Канал вел к вади с крутыми, обрывистыми берегами, которое, в свою очередь, похоже, впадало в Евфрат. Вади имело в ширину метров сорок-пятьдесят и метров двадцать пять в глубину. Оба берега были более или менее голыми. По практически совершенно плоскому дну струился ручеек. Обойти вади мы не могли, поскольку понятия не имели, насколько далеко оно простирается. Возможно, вади идет на юг, а возвращаться на юг нам совсем не хотелось. Тут я заметил, что вади поворачивает на запад, что было просто замечательно. Можно будет двигаться, укрываясь в нем.

Приблизившись к берегу вади, я переполз через край, чтобы заглянуть вниз. Марк следовал за мной. Я начал спускаться вниз, и при этом мне стало лучше видно то, что находилось на противоположном берегу. И первым, что я увидел, был силуэт часового, вырисовывавшийся на фоне неба.

Он ходил взад и вперед, притоптывая и дуя на руки, чтобы согреться. Всмотревшись в то, что находилось позади него, я не поверил своим глазам. Там раскинулся огромный военный лагерь — палатки, здания, машины, радиоантенны. Когда мои глаза привыкли к темноте, я различил солдат, выходивших из палаток. Услышал обрывки разговоров. Солдаты стояли спиной к луне и смотрели в нашу сторону. Я лежал не шелохнувшись.

Прошло минут пятнадцать, прежде чем я вернулся к Марку. Я понимал, что он увидел то же самое, что и я, так как не присоединился ко мне. Марк также лежал неподвижно, словно камень. Все это было просто ужасно. Мы были совершенно открыты.

Я поравнялся с Марком.

— Ты видел?

— Да, просто жуть какая-то, — подтвердил он. — Нам нужно вернуться назад и хорошенько подумать.

— Ничего страшного.

Мы отползем обратно к остальным ребятам, затем все вместе возвратимся к живой изгороди, разберемся в ситуации и отыщем другую обходную дорогу. Мы отползли от берега вади метров на тридцать и приподнялись на корточки.

Громкие крики и выстрелы прозвучали одновременно. Казалось, разверзлась преисподняя. Припав на колено, Марк принялся поливать из своего «Миними» вдоль живых изгородей, целясь во вспышки выстрелов. Лагерь на противоположном берегу вади ожил. Настроение у меня было отвратительное, потому что по сравнению с нами противник располагался на возвышенности.

Я выпустил последнюю гранату из «двести третьей», затем пришло время изящно дать деру. Я хотел вернуться к берегу реки, поскольку это предоставит нам хоть какое-то укрытие. Поднявшись во весь рост, мы припустили что было духу. Повсюду вокруг звучали крики и стрельба. Остальные ребята также вступили в бой. Рядом с живой изгородью царил настоящий хаос. Я предположил, что Боб и ребята вынуждены отбиваться втроем.

Иракцы, находившиеся на противоположном берегу вади, палили во все стороны. Я услышал взрывы гранат, выпущенных из подствольного гранатомета. Значит, это стрелял Быстроногий, потому что Динджер и Боб были вооружены «Миними». Шум поднялся страшный. Каждый оказался в своем собственном обособленном мирке. Со щемящим сердцем я осознал, что нам уже не воссоединиться. Теперь, когда нам оставалось пройти последние несколько километров, наша группа снова раскололась надвое. Какая досада. А мне-то уже начинало казаться, что мы прорвемся.

Мы с Марком лежали на берегу Евфрата, пытаясь разобраться в происходящем. Вода находилась метрах в десяти-пятнадцати ниже вспаханного поля, через которое мы только что прошли. Берег спускался к реке чередой террас, и мы лежали на самой верхней, укрывшись в кустах.

С противоположного берега вади доносился шум погони. Преследователи приближались к нам, освещая местность фонарями и перекрикиваясь друг с другом. На нашей стороне раздавалась нервная, рваная стрельба из «Калашниковых», затем слева от нас в дело вступили «двести третья» и «Миними». Трассирующие пули, летевшие горизонтально, уходили вверх, наткнувшись на камни и стены.

Приподняв головы над землей, словно пара хорьков, мы огляделись вокруг. Мы никак не могли определить, что делать и куда идти: пытаться переправиться через реку или же пойти прямо на расположение иракских войск, рискуя быть убитыми или попасть в плен.

— О реке нечего даже и думать, — шепнул я Марку на ухо.

На такой подвиг я не был способен, поэтому мы решили пойти через иракский лагерь. Но когда? Сейчас кругом царило полное смятение, и трудно было определить, на руку нам это или нет.

— Твою мать, — прошептал Марк, — мы по уши в дерьме, так что какая разница?

Если нам удастся пройти, все хорошо и замечательно, ну а если не удастся, тогда что? Я надеялся лишь на то, что конец будет чистым и быстрым. На все происходящее я смотрел словно со стороны.

Мы проверили боеприпасы. У меня осталось около полутора магазинов, у Марка — лента со ста патронами для «Миними». Ситуация была нелепой до предела. Повсюду вокруг гремят выстрелы, звучат крики, воздух расчерчен трассирующими пулями, а мы сидим в кустах, пытаясь решить, что делать, и время от времени поглядываем на противоположный берег. У меня заледенели руки. Трава и листья от мороза стали хрупкими. Поверхность реки была затянута покрывалом тумана.

Посмотрев на Марка, я едва не рассмеялся вслух. У него на голове был длинный шерстяной шарф, который можно свернуть в некое подобие шапочки бойца спецназа времен Второй мировой войны. Однако Марк не заправил концы шарфа, что придавало ему сходство с Нодди.[13] И сейчас, когда он с самым серьезным выражением выглядывал из кустов, вид у него был очень смешной.

— Если мы не пойдем сейчас, дружище, мы вообще никогда не пойдем, — сказал Марк.

Я кивнул.

Продолжая следить за окружающей местностью, Марк порылся в кармане и, достав жевательную конфету, отправил ее в рот.

— Это последняя, так что лучше я съем ее сейчас, быть может, она станет для меня вообще последней в жизни.

У меня все конфеты кончились. Я с тоской посмотрел на Марка.

— У тебя больше не осталось, да? — ухмыльнулся тот.

— Да, ни хрена.

Я смотрел на него словно щенок.

Достав конфету изо рта, Марк откусил половину и протянул мне.

Какое-то время мы лежали, наслаждаясь мгновением и настраивая себя на то, чтобы подняться.

В конце концов решение было принято за нас. Появились четверо иракцев, двигающихся вдоль берега. Судя по всему, эти солдаты знали свое дело и действовали осторожно. Они рассредоточились и не переговаривались друг с другом. Однако они заметно нервничали, что бывает всегда, когда тебе известно, что где-то рядом скрывается враг, готовый в тебя выстрелить. Если мы тронемся с места, иракцы нас заметят. Я подал Марку знак: если они нас не заметят, пусть уходят с богом, если же заметят, то получат по полной программе. Однако солдаты подошли к нам так близко, что надежды остаться незамеченными не осталось. Поэтому нам пришлось их завалить.

Теперь мы вскочили, уже не раздумывая, подходящий ли для этого момент. Мы побежали по вспаханному полю вдоль реки. Чуть дальше справа от нас начинался пологий спуск к реке. Увидев там какое-то движение, мы тотчас же залегли.

Вспаханные борозды шли с севера на юг, так что мы оказались как раз в канавках. Мы поползли по-пластунски в сторону живой изгороди. Кто-то выкрикивал приказания, вокруг беспорядочно бегали солдаты. До них было не больше двадцати пяти метров. Мы ползли минут двадцать. Земля была просто ледяной. Нам приходилось подтягиваться, цепляясь за смерзшуюся грязь, и у нас скоро заболели руки. Одежда мгновенно промокла насквозь. Крошечные лужицы замерзли, и мы, проползая по ним, ломали тонкий лед. Этот хруст у меня в голове усиливался тысячекратно. Даже звук собственного дыхания казался пугающе громким. Я думал только о том, как поскорее выбраться из этого дерьма и достичь деревьев, а там уже начнется совершенно другой, замечательный новый мир.

По-прежнему продолжалась беспорядочная стрельба, раздавались громкие крики. Смятение было полным. Я понятия не имел, как мы выберемся из всего этого. В подобных ситуациях нужно просто идти вперед, а там видно будет. Меня так и подмывало вскочить и побежать без оглядки.

Иракские солдаты все еще оставались в самом конце поля. Быть может, надеялся я, они решили, что мы спустились к реке и направились на восток, чтобы соединиться со второй группой. Впрочем, мне было наплевать, что они думают, — лишь бы они занимались этим от нас подальше. У меня в голове осталась одна-единственная мысль: сегодня же ночью мы должны перейти границу.

Мы добрались до живой изгороди. Это была основательная лесозащитная полоса, разделяющая поле: небольшие деревца и кусты росли на полосе земли шириной два фута. Первоначальный наш замысел состоял в том, чтобы перелезть через изгородь, проходящую с востока на запад, просто для того, чтобы не пришлось также перелезать через другую, проходящую с юга на север. Справа от нас послышался шум. Марк осторожно выглянул. С противоположной стороны живой изгороди были иракцы. А позади, еще дальше на юге, звучали крики и мелькал свет. Марк подал мне знак оставаться по эту сторону от изгороди и двигаться влево.

Мы поползли вдоль густых зарослей к другой изгороди, проходящей с севера на юг. Добравшись до нее, мы попытались найти место, где можно было бы перебраться через нее без лишнего шума. Я начал протискиваться сквозь кустарник. Только моя голова оказалась с противоположной стороны, меня окликнули.

Не успел иракский солдат докричать свой вопрос до конца, как Марк преподнес ему хорошие новости. Тело бедняги разлетелось на части прямо у меня на глазах. Марк дал длинную очередь вдоль изгороди — от того места, где мы находились, и дальше на запад. Пробравшись сквозь заросли, я продолжил стрельбу, давая Марку возможность проследовать за мной. Отбежав на восток, мы остановились, развернулись, дали короткую очередь, снова побежали, еще раз остановили и дали очередь, а затем уже просто бежали, бежали и бежали.

Впереди показалась возвышенность. За ней стояли дома. Там были свет и движение. Нам не хотелось бежать по открытой местности, поэтому у нас не оставалось выбора, кроме как воспользоваться очевидным прикрытием — канавой. Я не представлял себе, что ждет нас впереди.

Над нами проходила нижняя кромка ограды. Поскольку поля орошались, дороги и здания возводились на искусственных возвышениях, чтобы их не заливала вода. Поднырнув под ограду, мы направились на юг.

Теперь, когда, похоже, непосредственная опасность осталась позади, мы шли медленнее. Наткнувшись на ограду из металлической сетки высотой шесть футов, мы решили, что за ней находится воинская часть. Пройдя немного вдоль нее, мы остановились. Впереди показалась дорога, идущая с востока на запад. По ней в одну и в другую сторону проезжали машины, как с полным наружным освещением, так и с погашенными фарами.

Определенно, впереди была какая-то крупная транспортная развязка. Там царило оживление. Все были начеку. Наверное, иракцы решили, что это высадился израильский десант или сирийцы перешли границу. Нам очень хотелось надеяться, что во всей этой суматохе маленькой группке из двух человек и маленькой группе из трех человек удастся проскочить незамеченными.

Перебравшись через ограду, мы оказались напротив большой мечети. Остановившись, мы стали наблюдать за дорогой. Теперь, когда мы подошли ближе, в свете фар проезжающих машин нам стали видны машины, выстроившиеся вдоль обочины. Грузовики, джипы, бронетранспортеры. А там, где есть машины, обязательно должны быть и люди. До нас доносились обрывки разговоров и приглушенный шум радио. Я не смог определить, как далеко на запад и на восток растянулась остановившаяся колонна. От первой стычки на берегу вади дорога сюда заняла три часа. До рассвета оставалось всего два с половиной часа, и меня переполняла тревога. Нам придется рискнуть. Времени на то, чтобы обходить вокруг, у нас нет.

Мы лежали в канаве, промокшие насквозь и замерзшие, пытаясь придумать, где нам преодолевать ограду. Мы обливались потом, нас била дрожь. У нас практически закончились боеприпасы. Дожидаясь света фар проезжающих машин, мы определяли, где стоят машины. Нам нужно будет проскочить там, где между ними самый большой промежуток.

Два грузовика стояли метрах в пятнадцати друг от друга. Если нам удастся пройти так, что нас никто не окликнет, до границы будет рукой подать. Что ж, оставалось только набраться наглости и рискнуть. Мы медленно двинулись через поле. Каждый раз, когда по дороге проезжала машина, мы бросались ничком на землю. Важно было как можно ближе подойти незамеченными к остановившейся колонне, а затем совершить рывок. Наш план заключался лишь в том, чтобы просто пробежать между машинами. Мы не представляли, что ждет нас на противоположной стороне, но нам было все равно — эту проблему мы будем решать тогда, когда до нее дойдет очередь.

Машины стояли на насыпи, которая возвышалась над полем фута на три. Мы обнаружили, что вдоль обочины проходит ограда из трех полос колючей проволоки высотой три фута. Нам нужно будет перебраться через нее до того, как начать рывок между машинами.

Промежуток между двумя грузовиками с крытыми брезентом кузовами. В одном громко шипело радио.

Нам предстоит взобраться на насыпь, и как только мы начнем двигаться, мы окажемся у всех на виду.

Перебравшись через ограду, я опустился на колено, прикрывая Марка. Он тоже перелез через ограду, но когда убрал свой вес с колючей проволоки, та громко загудела. Из кабины грузовика высунулся солдат и начал что-то говорить. Он получил от меня по полной. Я обежал машину сзади. Задний борт был поднят, но на уровне пола в нем были две щели, служившие ступенями, когда его опускали. Засунув в одну из них дуло винтовки, я выпустил длинную очередь. Марк, перебежав через дорогу, залег на обочине и открыл огонь по хвосту колонны, оказавшемуся справа от него. Я не знал, есть ли кто-нибудь в кузове второго грузовика, поэтому бросил туда гранату и поспешил через дорогу к Марку. Мы стреляли до тех пор, пока у нас не закончились патроны, то есть в течение пяти секунд. После этого мы бросили оружие и побежали налегке. От нашего оружия теперь нам не было никакого толка. Иракцы используют промежуточные патроны калибра 7,62 мм, а нам были нужны патроны 5,56 мм стандарта НАТО. Отныне нашим единственным оружием была темнота.

Должно быть, своей стрельбой мы вселили в иракцев ужас, потому что они не сразу бросились в погоню. Мы успели отбежать метров на триста. Ночь огласилась громкими криками.

Мы остановились у водонапорной башни. Теперь до рассвета оставалось совсем немного. Прямо впереди была видна дорога, которую мы только что пересекли, высокая мачта на иракской стороне и еще одна дорога, которую нам предстояло пересечь, направляясь на запад.

Мы переглянулись, и я сказал:

— Что ж, пошли.

Мы побежали через поле, затем остановились, увидев перед собой большую яму. На противоположной стороне стояли жилые дома, погруженные в темноту. Справа, в конце поселка, была дорожная развязка.

Судя по всему, яма использовалась для сбора мусора. В темноте тлели огоньки. Мы спустились вниз, то и дело спотыкаясь о пустые консервные банки и старые покрышки. Зловоние гниющих отходов было невыносимым. Мы начали подниматься на противоположную сторону. Когда мы добрались где-то до половины, по нам открыли огонь два «Калашникова», практически в упор. Мы повалились на землю, затем я метнулся вправо.

Я бежал прямо до тех пор, пока не оказался, по своим прикидкам, на одном уровне с дорожной развязкой, после чего повернул влево. Я хотел пересечь дорогу и бежать дальше. Добежав до обочины, я свалился в большое водохранилище. Два резервуара, наполненных маслянистой и грязной водой. Я был в отчаянии. Я метался, подобно затравленной крысе, пытаясь найти выход. Края были гладкими и скользкими. Мне никак не удавалось выбраться. Пришлось возвращаться назад. Теперь я даже не смотрел по сторонам, а просто бежал. Если за мной гонятся, мне незачем об этом знать — это все равно ничего не изменит.

Отбежав от водохранилища, я остановился у дороги, судорожно пытаясь отдышаться. «Твою мать, — приказал я себе, — осталось совсем немного».

Я прошел мимо домов. Меня охватил душевный подъем. Я чувствовал себя так, словно мне уже удалось прорваться. Теперь только перейти границу. О Марке я не думал. Я видел, как он упал. После этого я больше ничего не слышал. Следом за мной он не побежал. Значит, он убит. По крайней мере все произошло быстро и чисто.

ГЛАВА 8

У меня было такое ощущение, будто все осталось позади. А впереди меня ждал лишь короткий переход до границы.

Мои ботинки облипли грязью. Идти стало тяжело. Ноги горели. Я был на грани полного физического истощения. Остановившись, я спустил в желудок немного жратвы. Это принесло облегчение. Глотнув воды, я заставил себя успокоиться и оценить ситуацию. Ориентирование на местности не представляло никаких проблем. Мачта виднелась прямо впереди. Идя в ту сторону, я пытался разобраться в том, что же произошло. Однако все случилось настолько стремительно, что я так и не смог ничего понять. Где-то позади по-прежнему звучали выстрелы.

Наступило утро 27 января, а мне оставалось преодолеть около четырех километров. В обычных условиях я бы пробежал такое расстояние меньше чем за двадцать минут, с полной выкладкой. Но сейчас не было смысла бежать вслепую в сторону Сирии, так как до рассвета оставалось меньше часа. Я не знал, что будет представлять собой переход границы: что там, колючая проволока, ров, обороняется ли она. И даже если мне удастся попасть в Сирию при свете дня, какой прием будет меня там ожидать?

Я находился примерно в километре к югу от Евфрата и в километре к северу от Крабилы. Поля орошались дизельными насосами, расставленными через равные промежутки вдоль реки. Всходы поднялись уже дюймов на восемнадцать. Сойдя с тропинки, я направился в глубь поля, стараясь наступать на твердую почву вокруг корней. И все равно я понимал, что оставляю за собой следы. Оставалось только надеяться на то, что днем никто не придет в поле ухаживать за, судя по виду, здоровыми молодыми всходами, правда, чуть тронутыми морозом.

Настроение у меня было приподнятое. Я вышел живым из столкновения с противником, а это, как мне казалось, было главным. Последняя стычка была большим барьером, и вот я его преодолел и теперь на свободе, вольный делать все, что хочется.

Во многих отношениях это был самый опасный момент. Наверное, еще со времен пещерного человека люди осторожны, обдумывая какое-то действие, агрессивны, осуществляя его, а затем, когда все осталось позади и они возвращаются прямиком домой, они расслабляются. Тут-то и случаются катастрофы. «Все еще не кончено, — твердил я себе, — конец всем опасностям очень близок, но при этом страшно далек».

Поток адреналина, выплескивавшегося во время боевых стычек и непрерывной сумасшедшей карусели прошедшей ночи, притупил сигналы боли, не позволяя им достичь мозга. Во время Первой мировой войны один солдат из Черной бригады получил четыре пулевых ранения и продолжал идти в атаку. Когда, наконец, вражеские позиции были заняты и у него появилась возможность оценить свои раны, он свалился в обморок. Человек не чувствует, что происходит с его телом, потому что мозг отключил все чувства. И вот теперь, когда я несколько успокоился и будущее представилось мне в розовых тонах, я начал осознавать, в каком же разбитом физическом состоянии нахожусь. Внезапно дали о себе знать все шишки и болячки, полученные за последние два дня. Я был весь покрыт порезами и ссадинами. В бою человек постоянно вскакивает и снова падает, и его телу все время достается. Однако в тот момент он ничего не замечает. Только сейчас я обнаружил, что на руках, коленях и локтях у меня глубокие порезы, а на обеих лодыжках ноющие ссадины. Все тело мое было исцарапано острыми шипами растительности и колючей проволокой; жжение от этих царапин накладывалось на общую боль. Мы прошли по каменистой почве и сланцам почти двести километров, и у моих ботинок были начисто сбиты каблуки. Ноги находились в плачевном состоянии. Затянутые в промокшие насквозь носки, они казались двумя ледяными глыбами. Пальцы на ногах едва сохраняли чувствительность. Вся одежда была порвана, а руки покрывал толстый слой грязи и машинного масла, как будто последние пару дней я только и делал, что копался в автомобильных двигателях. Все мое тело было покрыто липкой грязью, которая сейчас, по мере того как я шел, медленно высыхала. Пот тоненькими струйками стекал по спине, образуя большие липкие пятна в паху и под мышками. Конечности мои промерзли насквозь, но внутри по крайней мере я чувствовал тепло, потому что двигался.

Мне по-прежнему было очень холодно. Жидкая грязь затянулась тонкой ледяной корочкой. Вода во всех больших лужах замерзла на фут от краев. Ночь стояла чудесная, хрустально-прозрачная. В небе сверкали мириады звезд, и если бы это происходило в любом другом месте на земле, я бы получил огромное наслаждение от ночной прогулки. Однако сейчас для меня ясное небо означало только то, что на нем нет облаков, которые скрыли бы сияющую на западе полную луну, и нет ветра, который рассеивал бы шум.

Тут и там мне встречались маленькие сараи; в некоторых из них горел свет, в других работал генератор. Вдалеке на юге виднелись огни города. Лаяли собаки; я обходил жилые дома стороной, надеясь, что никто не обратит на собак внимание.

Увидев вдали свет фар, я вздрогнул. Неужели преследователи меня настигают? Будут ли они прочесывать поле? Я находился не в самом лучшем месте. В запасе у меня оставалось всего с полчаса темноты — явно недостаточно для того, чтобы обойти город или даже хотя бы пересечь его напрямую и укрыться в полях за ним.

На востоке забрезжил рассвет. Я быстро оценил ситуацию. Что мне делать? Как поется в одной старой песне, уходить или остаться? Спрятаться или направиться к границе и попытаться перейти ее до того, как станет светло? Какова вероятность того, что иракцы будут искать меня при свете дня? Сейчас меня определенно никто не преследует. Быть может, иракцы решили, что я уже перешел границу и оказался вне досягаемости.

Дома казались такими гостеприимными. Быть может, стоит зайти в один из этих уютных домиков, где, вероятно, лишь один старик сидит у огня, и провести в нем весь день? Я получу кров, а также, возможно, еду и питье, — и, теоретически, вероятность остаться незамеченным до наступления темноты повысится. Однако пользоваться изолированными или очевидными укрытиями нельзя ни в коем случае. Преследователи проверяют такие места в первую очередь. В кино показывают героев, прячущихся в сараях с сеном. Это чистейшей воды вымысел. Если спрятаться в таком месте, тебя обязательно найдут. Нечего и думать о том, чтобы укрываться в копне сена, уворачиваясь от штыков, которыми его ворошат преследователи.

Лучшие шансы у меня будут в том случае, если я останусь в открытом поле, но спрячусь, причем предпочтительно так, чтобы меня нельзя было обнаружить не только с земли, но и с воздуха. Я вынужден был исходить из худшего сценария, заключающегося в том, что иракцы поднимут в воздух разведывательный самолет. Я отыскал оросительную канаву шириной фута три и глубиной дюймов восемнадцать, вода по которой текла за счет естественного уклона. Спустившись в нее, я пошел вперед, радуясь тому, что не оставляю в мутной воде следов. Вода текла с востока на запад, как раз туда, куда я направлялся.

Я постоянно смотрел на часы, проверяя, сколько минут остается до рассвета. Через каждые несколько метров я останавливался и оглядывался по сторонам, прислушивался, обдумывал следующее движение, обдумывал дальнейшие действия: а что, если неприятель покажется впереди? А что, если меня обойдут слева? Я старался запоминать характер местности, по которой двигался, и готовить на каждый вариант развития событий свой лучший путь отступления.

Пройдя по канаве метров триста-четыреста, я увидел впереди темный силуэт. Это была или небольшая плотина, или насыпь. Подойдя ближе, я разглядел, что дорога, ведущая с севера на юг от Евфрата к жилым районам, пересекала канаву по листу толстого железа — самодельному мостику, какие используются при проведении дорожных работ в Великобритании. Уже начинало светать. Мне нужно было принимать решение. Можно идти дальше в надежде найти что-нибудь получше, а можно остаться здесь. Взвесив все за и против, я решил остаться здесь.

Единственная проблема заключалась в том, что когда смотришь на потенциальное укрытие в темноте, в напряжении, оно может показаться весьма неплохим, однако при свете дня картина станет совершенно другой. Выбирать место для БЛ ночью в незнакомой местности следует очень осторожно. Однажды, когда наш батальон был расквартирован в Тидворте, «Зеленые куртки» и рота легкой пехоты размещались в совершенно одинаковых казармах. Как-то раз ночью я вернулся из города с пакетиком картофельных чипсов и бутылкой острого соуса, пьяный в стельку. Ввалившись в свою комнату, я скинул брюки и плюхнулся на кровать. Включив ночник, я сидел, жуя чипсы и дожидаясь, когда перестанет кружиться голова, и вдруг кто-то меня окликнул: «Джорди, выключи свет!» Подняв взгляд, я увидел на стене плакат с певицей Дебби Харри, а я ее терпеть не могу. «Это еще кто тут, твою мать?» — продолжал голос, но к этому моменту я уже понял свою ошибку. Оставив пакетик с чипсами на кровати, я схватил брюки и пулей выскочил из казармы легкой пехоты.

Я лег на живот и заполз под железный лист. Здесь канаву не чистили, поэтому на дне скопился толстый слой грязи. Однако возможность дать отдохнуть своим конечностям значительно перевешивала чувство дискомфорта от лежания в холодной грязи.

Достав из кармана на штанине обложку от карты, я попытался использовать ее в качестве защиты от сырости, но тщетно. Мои мысли постоянно возвращались к еде. Возможно, она мне понадобится позже, но, с другой стороны, возможно, меня возьмут в плен. Уж пусть лучше она провалится мне в горло, чем ее у меня отнимут. Достав из подсумка последний пакетик — мясо с луком — я его вскрыл. Я поел, доставая еду руками, а затем вылизал пакетик изнутри, собирая языком остатки холодного, клейкого желе. На десерт я опустил рот к воде и сделал несколько глотков. Положив карту себе на грудь, чтобы взглянуть на нее, как только станет достаточно светло, я опустился на спину и стал ждать.

Светало. Вдалеке слышался шум грузовиков и разрозненные крики, но все это было слишком далеко, чтобы причинять беспокойство. Меня охватило безмятежное настроение. Набрав в грудь побольше воздуха, я напряг все мышцы. Так я пролежал больше двух часов.

Я держал нож в руке, а часы лежали у меня на груди, чтобы не шевелить лишний раз руками. Мне предстояло совершить последний бросок до границы, и я хотел знать, что, когда я выберусь из-под моста, слева от меня будут жилые районы, справа — Евфрат, а до границы надо будет пробежать столько-то километров. Я должен был заложить в память как можно больше информации.

Я мысленно прокручивал различные сценарии, на самом деле, по большей части совершенно фантастические. А что, если я уже нахожусь в Сирии? Я твердо знал, что не пересекал границу, что два государства находятся друг с другом в состоянии войны, что их должна разделять какая-то физическая преграда, но все же не мог не мечтать.

Приблизительно часов в восемь утра со стороны города послышались шаркающие звуки козьих копыт. Я напрягся. В этом путешествии козы хронически приносили нам одни неприятности.

Шаги пастуха я услышал только тогда, когда он ступил на железный лист. Я сделал глубокий вдох, очень глубокий. Вытянув шею, я увидел большие, вывернутые внутрь ноги в стоптанных сандалиях. Одна нога опустилась в грязь. Я стиснул нож. Я не собирался ничего делать до тех пор, пока пастух не нагнется и не увидит меня, но и в этом случае я точно не знал, что мне делать. Просто выбросить левую руку и ударить его кулаком в лицо? Ну а если он побежит, что тогда? По большим, грязным, косолапым ногам было очевидно, что это не военный, так что, можно надеяться, оружия у него нет.

Наклонившись, пастух выловил в канаве маленькую картонную коробочку, которую я не заметил. Это была пустая коробочка из-под патронов калибра 7,62 мм к автомату Калашникова. Пастух выпрямился. Коробочка снова упала в воду. Судя по всему, он ее исследовал и пришел к выводу, что в хозяйстве она не пригодится.

Две козы остановились на самом краю канавы. Я старался не дышать, не моргать. Пастух поднялся обратно на мостик и встал так, что мыски его сандалий торчали из-за листа железа. Отхаркнув из глубины горла большой комок слизи, он сплюнул его в воду. Комок скользкой зеленой медузой поплыл ко мне и прилип к волосам. Я был в таком жутком виде, что это не должно было бы меня трогать, однако почему-то это меня задело.

Я не сомневался, что одна из коз вот-вот свалится в воду, и старику придется вытаскивать ее из канавы, однако ничего такого не произошло. Топая копытами, козы прошли дальше, и пастух последовал за ними. Только после этого я очистил волосы от плевка.

Я лежал, вслушиваясь в разные звуки. Выглядывая из своей гробницы, я видел, что утро выдалось ясное, морозное. На небе не было ни облачка. Вокруг простиралось что-то похожее на сельскую местность, а не та голая пустыня, которую нам приходилось видеть все предыдущие дни. Не хватало только коров, а так точно можно было принять это за поля под Херефордом. Есть там одна тропинка, идущая вдоль берега реки Уай, и из определенной точки с нее видна молочная ферма на противоположном берегу. Кэти очень любила, когда ее водили туда. Тот милый пасторальный пейзаж ничем не напоминал то, что было у меня перед глазами сейчас, но я представлял себе мычание коров и радостный смех Кэти. Солнце поднялось уже довольно высоко, но железный лист скрывал меня от его согревающих лучей. Я чувствовал себя ящерицей, забившейся под камень. А как было бы хорошо выбраться на открытое место, согреть промерзшие насквозь кости!

Я слышал вдалеке шум проезжающих машин — скрежет и грохот старого металла. Время от времени доносились крики — кричали дети, а также взрослые. Мне отчаянно хотелось узнать, что там происходит. Эти люди ищут меня? Или просто занимаются своими каждодневными делами? С одной стороны, меня сильно беспокоило то, что где-то неподалеку находятся люди; с другой стороны, мне было приятно слышать человеческие голоса, поскольку это означало, что я не одинок. Я замерз и устал, и я был рад получить хоть какие-нибудь подтверждения того, что все еще нахожусь на земле, а не попал на Занусси.

Иногда какая-нибудь машина подъезжала все ближе и ближе, и сердце замирало у меня в груди.

А что, если она остановится?

Не будь дураком, ничего страшного нет — она просто едет к реке.

Тебя ищут.

Но не слишком усердно — граница чересчур близко.

Звуки были устрашающими. Когда они достигали моего слуха, мой мозг усиливал их стократно. Я боялся любопытных ребятишек. Дети любят играть. Будут ли они играть в воде? Будут ли они играть с козами? Что они будут делать? Рост у ребенка меньше, чем у взрослого, и ребенку будет проще заглянуть под мостик. Вместо солнечного света он увидит мои ноги или голову, и ему не нужно будет иметь одиннадцать классов образования, чтобы сообразить, в чем дело, и поднять тревогу.

Мне страстно хотелось, чтобы меня не поймали. Только не сейчас. Только не после всего того, через что мне пришлось пройти.

Я то и дело смотрел на часы, лежащие у меня на груди. Посмотрев один раз, я увидел, что времени час дня. Посмотрев через полчаса, я обнаружил, что на самом деле всего пять минут второго. Время тянулось невыносимо медленно, но настроение у меня постепенно начинало повышаться. Да, вокруг машины, козы и пастухи, но мне удастся прорваться. Я по-прежнему старался запечатлеть в памяти карту, мысленно повторяя пути к границе. Я ждал, когда стемнеет.

С оглушительным грохотом железа по мостику проехала очередная группа машин. На этот раз они остановились.

«Тебя обнаружили, чего иначе им останавливаться? Ты в дерьме».

Ничего страшного, они просто кого-то подбирают. Лежи неподвижно и дыши ровно.

Я изо всех сил старался думать только о хорошем, как будто это могло помешать иракцам меня найти.

Пуля калибра 7,62 мм — большая и тяжелая. Грохот целой сотни таких пуль по железному листу в каких-то миллиметрах от моего носа явился самым страшным звуком, какой мне только когда-либо доводилось слышать. Сжавшись в комок, я мысленно закричал:

«Твою мать, твою мать, твою мать, твою мать!»

Послышались надрывные крики людей, не жалеющих свои голосовые связки. Пули впивались в дно канавы, поднимая фонтанчики грязи. Я ощущал дрожь почвы. Сжавшись в еще более плотный комок, я молился, чтобы меня не зацепили. Казалось, крикам, грохоту, ударам никогда не будет конца.

Выстрелы прекратились, но крики продолжались. Что сделают иракцы теперь — просто засунут автомат под мост и разнесут меня ко всем чертям, или что?

Я был в отчаянии. Я понятия не имел, чего от меня хотят. Я не понимал ни слова из того, что мне кричали. Меня собираются взять в плен? Меня собираются убить? Вот-вот под мосток швырнут гранату? «Твою мать, — подумал я, — если эти ублюдки хотят, чтобы я выбрался к ним, им придется меня вытаскивать силой».

Мне предстояло умереть в оросительном канале в четырех километрах от границы — в этом я нисколько не сомневался. Мой нос прижимался к нижней стороне железного листа. Я выкручивал шею, но не мог разглядеть почти ничего из-за угла зрения.

Показалось дуло автомата. Затем голова. Когда парень меня увидел, у него на лице отобразилось полное и бесконечное удивление. Отпрыгнув назад, он испуганно вскрикнул.

Следующим, что я увидел, было множество ботинок, топающих по краю канавы и спрыгивающих вниз. Несколько человек встали по обе стороны от мостика, нещадно вопя и показывая знаками, что я должен вылезать.

А вот ни хрена, мать вашу!

Они хотели видеть мои руки. Я лег на спину, вытягивая руки и ноги. Двое иракцев схватили меня каждый за ботинок и потащили.

Выехав на спине из-под мостика, я впервые увидел Сирию при свете дня. Она показалась мне самой прекрасной страной на свете. Я увидел мачту на возвышенности, завораживающе близко. Казалось, я мог до нее дотянуться. Я ощущал себя обворованным, оглушенным. Я не мог поверить в то, что это действительно происходит со мной, и к этому примешивалась ярость человека, у которого украли что-то принадлежащее ему по праву.

«Ну почему это случилось со мной? Всю жизнь мне везло. Я попадал в переделки, когда от меня ничего не зависело, и сталкивался с проблемами, которые создавал себе сам. Но мне всегда везло, и я выходил из всех передряг практически без единой царапины».

Попинав меня ногами, иракцы приказали подниматься на ноги. Я встал и поднял руки вверх, глядя прямо перед собой. Какое же сегодня прекрасное голубое небо, просто восхитительное. Развернувшись спиной к Сирии, я смотрел на вспаханные поля и зеленую растительность, на дома и дороги, которые так старательно обходил ночью.

Столько трудов потрачено впустую. До захода солнца осталось так мало.

Судорожно сжимая в руках оружие, иракцы возбужденно прыгали вокруг меня, щебеча, словно индейцы. Похоже, они были перепуганы не меньше меня. То и дело кто-нибудь выпускал в воздух длинную очередь, и у меня мелькнула мысль: «Ну вот, не хватает еще, чтобы одна из этих пуль свалилась мне прямо на голову».

На правом берегу канавы стояли два армейских джипа. Три типа расхаживали по железному листу; еще человек восемь-девять столпились по краям канавы.

Окружающий пейзаж оказался европейским в еще большей степени, чем я предполагал. Я был бесконечно зол на себя. Плохо было бы попасть в плен посреди безжизненной пустыни, но здесь, среди полей, чем-то напоминающих северо-запад Европы, это было просто кощунственно.

Иракцы суетились вокруг меня, что-то выкрикивая, по-прежнему не решаясь ко мне приблизиться. Казалось, теперь, когда я был у них в руках, они не знали, что со мной делать дальше. Скорее это были не простые индейцы, а вожди: каждый стремился отдавать приказы. Должно быть, за мою поимку их ожидала награда. Я стоял в канаве, совершенно неподвижный, грязный, мокрый насквозь. Я смотрел прямо перед собой, не улыбаясь заискивающе, не ухмыляясь с вызовом, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Вступила в действие моя подготовка. Я уже пытался быть серым человечком.

Иракцы снова начали палить, в землю. Они просто с ума сходили. Я почему-то подумал, как же это будет несправедливо, если я погибну от случайной пули, а не в бою, с оружием в руках. В такой смерти нет ничего героического. У меня не было никакого желания отправляться на тот свет только потому, что у какого-то придурка зачесался палец на спусковом крючке. Однако в подобной ситуации ни за что нельзя показывать врагам, что ты напуган. Надо просто стоять неподвижно, закрыть глаза, сделать полный вдох и ждать, когда приступ сумасшествия пройдет.

Стрельба прекратилась секунд через пятнадцать. Один из солдат, спрыгнув в канаву, обыскал меня. Его улов состоял из карты без отметок, подсумков и ножа. Помахав ножом у меня перед лицом, солдат сделал вид, будто перерезает мне горло. Я подумал, что все только начинается.

Другой солдат ткнул меня в спину дулом автомата, приказывая опуститься на колени.

«Сейчас он меня убьет? Пришло время умереть?»

Я не мог придумать никакого другого объяснения, зачем меня понадобилось ставить на колени. Если бы меня собирались куда-то отвезти, меня бы потащили или заставили идти.

«Так что же, я подчинюсь и буду ждать, когда меня пристрелят, или попытаюсь убежать?»

Далеко я не убегу. Меня пристрелят, не успею я сделать и пять шагов. Я опустился на колени в мутную воду и густую грязь.

Дно оросительной канавы находилось дюймах в восемнадцати ниже уровня окружающих полей, так что когда я опустился на колени, мои глаза оказались приблизительно на одном уровне с железным листом. Я поднял взгляд.

Карающий удар ногой, который один из парней обрушил мне в подбородок, опрокинул меня навзничь в канаву. В уши мне затекла вода, перед глазами заплясали ослепительные белые пятна. Я открыл глаза. Сквозь вспышки протуберанцев я разглядел смыкающееся надо мной кольцо лиц и чистое голубое небо, готовое обрушиться на меня градом ударов прикладами.

Даже когда человек находится в полубессознательном состоянии, инстинкт самосохранения заставляет его перевернуться на живот. Плюхнувшись лицом в грязь, я свернулся в клубок. У парашютистов есть одна старая присказка: «Если сильный ветер и приземление обещает получиться жестким, надо соединить ступни и колени и принимать то, что будет». Я вынужден был принимать то, что было, поскольку ничем не мог этому помешать. По сравнению с тем, что меня могли расстрелять, избиение стало чуть ли не приятной неожиданностью.

Иракцы вели себя, как дикие звери: пнув меня ногой, они отскакивали назад и тотчас же налетали снова. Постепенно они начинали обретать уверенность. Меня схватили за волосы, приподнимая голову. Исступленно колотя и топча меня, они кричали: «Тель-Авив! Тель-Авив!»

Они забирались на мосток и спрыгивали с него мне на ноги и на спину. Я ощущал каждый удар, но не чувствовал боль. Мой организм был переполнен адреналином. Я напряг брюшной пресс, стиснул зубы, напряг по возможности все мышцы и молился о том, чтобы иракцы не принялись за меня всерьез.

— Тель-Авив! Тель-Авив! — снова и снова вопили иракцы.

До меня наконец дошло, за кого они меня приняли. Определенно, день для меня выдался неудачным.

Продолжалось все не больше пяти минут, но и этого оказалось достаточно. Когда иракцы наконец угомонились, я перевернулся на спину и посмотрел на них. Мне хотелось показать им, какой я испуганный и жалкий, — несчастный собрат-солдат, объятый ужасом, заслуживающий сострадания.

У меня ничего не получилось.

Поняв, что сейчас последует продолжение, я свернулся в клубок, теперь постаравшись спрятать руки под себя. Мой мозг онемел, однако я до самого конца оставался более или менее в сознании. Страшные удары каблуком по голове и спине подчеркивались прицельными тычками мыском по почкам, ушам и рту.

Наконец через несколько минут иракцы успокоились. Они подняли меня на ноги. Я с трудом держался на ногах. Я стоял, полупригнувшись, опустив голову, пошатываясь, зажимая руками живот, отплевывая кровь.

Качнувшись, я не устоял на ногах и повалился на колени. Ко мне подошли двое. Грубо обыскав меня — лишь убеждаясь, что у меня нет оружия, — они пнули меня в спину, и я упал лицом в грязь. Руки мне завели за спину и связали. Я попытался было приподнять голову, чтобы сделать вдох, но мне наступили на спину. Я захлебнулся, вдыхая жидкую грязь и кровь. Мне показалось, я задохнусь. Я слышал только безумные вопли и крики, и снова стрельбу в воздух. Все звуки были многократно усилены. Моя голова раскалывалась от боли.

Когда я пришел в себя, меня вели к машинам. Ноги отказывались держать вес моего тела, поэтому иракцам приходилось поддерживать меня под мышки. Они шли быстро, а я откашливался и шмыгал носом, пытаясь набрать в легкие воздух. Мое лицо распухло. Губы были рассечены в нескольких местах. Я не оказывал никакого сопротивления, превратившись в тряпичную куклу, в мешок с дерьмом.

Меня зашвырнули в кабину джипа, на пол за задними сиденьями. Оказавшись в машине, я сразу же попытался устроиться поудобнее и оценить ситуацию. На удивление я чувствовал себя уютно в такой тесноте. По крайней мере меня перестали бить, и я наконец снова мог дышать. Я чувствовал теплый воздух из отопителя, ощущал запахи табачного дыма и дешевого лосьона после бритья.

Я получил по голове удар прикладом. Боль была жуткая, я повалился на пол. Я не собирался подниматься, даже если бы у меня возникло такое желание. Я превратился в мешок с навозом. У меня страшно ныл затылок, перед глазами все кружилось. Делая неглубокие, быстрые вдохи и выдохи, я твердил себе, что могло быть и хуже. Секунду-две казалось, что тут я прав. Меня больше не пинали ногами, и я находил это очень даже приятным. Но тут на заднее сиденье запрыгнули двое парней, с силой опустивших ноги на мое тело. Машина затряслась на ухабистой дороге, и они принялись выбивать этот ритм своими каблуками.

Я не мог видеть, куда мы едем, потому что вынужден был лежать, опустив голову, чтобы защититься от неумолимых ботинок. Впрочем, толку от этого все равно никакого не было бы. Насколько я понимал, меня везут на расстрел. Поскольку от меня ничего не зависело, я хотел только поскорее со всем покончить. Я пережил первый шок плена, затем мельком увидел сирийскую границу, что явилось деморализующим ударом. И наконец все это дошло до моего сознания. Я добрался почти до самой Сирии и попался в плен. У меня было такое ощущение, будто я пробежал марафон с олимпийским рекордом, но был дисквалифицирован в одном шаге от финишной ленточки. У меня снова мелькнула мысль: когда же меня расстреляют.

Машина металась из стороны в сторону, объезжая невидимые мне препятствия. В конце концов она остановилась, и я услышал радостные крики. Все были в восторге; наконец и на их улице наступил праздник.

Солдаты, сидевшие в джипе, сделали несколько выстрелов в воздух. «АК-47» имеет достаточно крупный калибр, и при стрельбе в замкнутом помещении ощущается увеличение давления воздуха. Грохот был оглушительный, но, как это ни странно, знакомый кисловатый запах бездымного пороха меня несколько успокоил. Я начинал ощущать во рту кровь и грязь. Мой нос был забит сгустками кровавой слизи.

Снова тронувшись, машина затряслась на ухабах. Подвеска стонала и скрежетала. Мне хотелось лишь забиться в угол, подальше от всего этого. Какая-то часть рассудка подсказывала мне закрыть глаза и сделать глубокий вдох, и тогда, может быть, все пройдет. Но в подсознании всегда теплится искорка инстинкта самосохранения: давай подождем и посмотрим, мало ли что может быть, надежда остается всегда…

Солдаты продолжали улюлюкать в духе американских индейцев. Они торжествовали по поводу того, что им удалось захватить пленника, но я не мог определить, являются их вопли салютом победы или предвестником чего-то худшего. Пока мы неслись через поле, я пытался сосредоточить внимание на том, чтобы по форме и знакам различия определить род войск захвативших меня в плен солдат. Они были в мундирах камуфляжной раскраски британского образца, с пятью нагрудными карманами, в которых лежали запасные магазины к «Калашниковым», и в высоких ботинках на шнуровке. У всех на груди красовались «крылышки» десантников, а на плече висели красные аксельбанты, из чего следовало, что это бойцы элитной части специального назначения. Лишь гораздо позднее я узнал, что аксельбанты являются знаком победы в какой-то битве Второй мировой войны, когда эта часть сражалась под командованием Монтгомери, чем они очень гордятся.

Мы выехали на грунтовую дорогу, и тряска прекратилась. На данном этапе меня не слишком беспокоило, куда мы направляемся, — мне хотелось лишь попасть туда как можно скорее, чтобы больше не общаться с тяжелыми ботинками этих ребят. Время от времени солдаты что-то кричали мне, быстро и злобно.

Машина остановилась. Похоже, мы въехали в поселок. Вокруг поднялся страшный гвалт. Я услышал голоса, голоса многих людей, и по интонациям понял, что нас окружила разъяренная толпа. Омерзительные звуки ненависти интернациональны и не требуют перевода. Приподняв голову, я увидел море лиц, военных и гражданских, искаженных злостью, выкрикивающих оскорбительные ругательства. Я почувствовал себя грудным младенцем в коляске, в которую заглядывает целая толпа взрослых. Мне стало страшно. Все эти люди меня ненавидели.

Какой-то старик, нырнув в глубь пораженных туберкулезом легких, выстрелил мне в лицо комком зеленой слизи. Тотчас же на меня обрушился град новых прицельных залпов. Затем последовали удары. Началось все с тычка в ребра — дегустации нового товара, появившегося в городе. За тычком последовал толчок, затем затрещина, потом полновесный удар, и тут же мне вцепились в волосы. Я решил, меня отдадут на растерзание толпе. Я не сомневался, что меня сейчас в лучшем случае линчуют.

Люди начали залезать в машину. Ярость вырвалась из-под контроля. Наверное, эти дикари впервые в жизни видели европейца. Быть может, они считали меня лично ответственным за раненых и убитых знакомых и родственников. Они надвигались на меня, отвешивая удары и затрещины, дергая меня за усы и за волосы. Я ощутил удушливое зловоние немытых тел. Казалось, это была сцена из фильма ужасов про зомби. Мне полностью перекрыли белый свет, и я решил, что умру от удушья.

Снова прогремели выстрелы в воздух, и меня охватило беспокойство, что скоро солдатам надоест целиться в облака. У меня мелькнула совершенно бестолковая мысль, что стрельба в густо населенных кварталах неизбежно должна привести к человеческим жертвам. Пуля, падая вниз, теряет энергию, но все-таки сохраняет убойную силу. Несомненно, и этих убитых тоже постараются свалить на меня.

Я гадал: как намереваются поступить солдаты? Просто отдать меня на растерзание толпе? «Ребята, лучше убейте меня прямо сейчас», — мысленно обратился к ним я. По мне было бы лучше, чтобы это сделали солдаты, а не толпа. Наконец солдаты начали разгонять толпу. Я испытал огромное облегчение. Всего несколько минут назад эти парни меня били, а теперь они были моими спасителями. Уж лучше тот дьявол, которого знаешь…

Я лежал на животе на полу джипа, со связанными за спиной руками, и меня стали вытаскивать из машины за ноги. Крики и вопли стали громче. Я полностью сосредоточился на том, чтобы выглядеть сломленным и покалеченным, пытаясь сообразить, как мне защитить лицо, когда я упаду с высоты двух футов на щебенку. Решение заключалось в том, чтобы исхитриться перевернуться на спину, поскольку в этом случае я смогу держать голову приподнятой. Я едва успел это осуществить. Я приподнял голову, и всю силу удара от падения принял затылок, сдетонировав взрывом боли внутри черепной коробки. У меня перехватило дыхание. Солдаты строили из себя суперменов, махая руками и торжествующе потрясая в воздухе «Калашниковыми» в духе Че Гевары. Они изо всех сил красовались перед девчонками, эти местные пижоны, и я решил, что сегодня вечером их будет ждать заслуженное вознаграждение.

Как оказалось, машина остановилась метрах в пятнадцати от больших ворот в стене высотой метра три. Я предположил, что за стеной размещается какая-то воинская часть. Меня поволокли за ноги на спине к воротам. Я выгнул спину, стараясь не ободрать руки о щебенку. Вокруг по-прежнему царила всеобщая истерия. Мне было страшно: я боялся неизвестности. Похоже, эти люди совершенно не владели собой.

Наконец меня втащили внутрь, и ворота с грохотом захлопнулись за нами. Я увидел просторный двор, окруженный зданиями. Игра в героев тотчас же закончилась; солдаты рывком подняли меня на ноги и потащили вперед. Мне нужно было какое-то время, чтобы оглядеться вокруг, подстроиться. Если строить из себя крутого, выпячивать грудь и посылать всех куда подальше, меня снова изобьют, а это будет только во вред. Если же притвориться подавленным и сломленным, это произведет тот самый эффект, которого и добивались иракцы. Настала пора оценить полученные травмы. Мне нужно было выглядеть слабым и беспомощным, полностью растерянным и не имеющим понятия, как себя вести. Помимо всего прочего, такое поведение позволяет сберечь остатки сил, которые понадобятся для побега — а именно он и является первоочередной задачей.

Мне показалось, что я благополучно сдал первый экзамен. Я оказался в новом мире, еще одна драма осталась позади. Странно, но теперь, когда местные жители не могли больше ничего мне сделать, я чувствовал себя чуть ли не в полной безопасности. Перспектива остаться в руках разъяренной толпы казалась мне гораздо более страшной, чем все то, что могли сделать со мной собратья-солдаты. Преувеличенно прихрамывая, ежась и кашляя, я громко стонал всякий раз, когда ко мне прикасались. Наверное, со стороны должно было казаться удивительным, что я вообще до сих пор жив. Мое физическое состояние действительно было ужасным, однако рассудок по-прежнему продолжал четко функционировать, а это как раз то, что нужно скрыть от врага в первую очередь.

В течение нескольких минут я стоял, окруженный кольцом солдат. Прямо передо мной была заасфальтированная дорога, ведущая к зданию, до которого было метров сто. Справа стояли углом здания казарм, а перед ними росли редкие деревья.

Затем я увидел какого-то беднягу, лежавшего на траве на животе, со связанными вместе руками и ногами, словно цыпленок. Несчастный старался как мог поднимать ноги, чтобы ослабить нагрузку на голову. Несомненно, его хорошенько избили. Его голова распухла до размеров футбольного мяча, а порванная одежда была перепачкана в крови. Я не мог разглядеть ни цвет его волос, ни даже то, какой расцветки его форма. На мгновение пленник приподнял голову, мы с ним встретились взглядами, и я понял, что это Динджер.

Глаза человека так красноречивы. Они могут сказать о том, что он пьян, что он блефует, что он насторожен или счастлив. Глаза являются окном, через которое можно заглянуть в рассудок. Глаза Динджера сказали мне: все будет хорошо. Он даже слабо улыбнулся мне. Я как мог улыбнулся в ответ. Мне было жутко страшно за Динджера, потому что он находился в таком ужасном состоянии, однако я был бесконечно рад видеть его, сознавать, что он разделит со мной обрушившиеся на нас невзгоды. Чисто эгоистически я злорадствовал по поводу того, что не меня одного взяли в плен. В противном случае насмешки по возвращении в Херефорд были бы просто невыносимыми.

Обратная сторона радости видеть Динджера заключалась в осознании того факта, что следующим буду я. Ему действительно очень здорово досталось, однако физически он гораздо крепче меня. Я вдруг подумал о том, что, возможно, мне не суждено дожить до сегодняшнего вечера. Если так, я хотел побыстрее покончить со всем.

У дерева, под которым лежал Динджер, курили двое ребят с автоматами. Они не бросили сигареты, даже когда из штаба появились два офицера со свитой и направились к нам. Я стоял на месте, подчеркивая свои травмы, действуя по принципу, что ты ничего не знаешь до тех пор, пока тебя не заставят вспомнить. Мысленно я приготовился к новому раунду побоев. Когда офицеры приблизились ко мне, я стиснул зубы и сжал колени вместе, защищая пах.

Местные части понесли большие потери, и не вызывало сомнений, что эти хорошо одетые офицеры, одни в полевой камуфляжной форме, другие в оливковых мундирах со звездами на погонах, были не в восторге от этого. Мне подняли голову, и один из офицеров ткнул меня кулаком в подбородок. Закрыв глаза, я приготовился к удару, которого так и не последовало.

Другой офицер начал что-то говорить, и я приоткрыл один глаз, чтобы разобраться, в чем дело. Тот офицер, который меня ударил, теперь приближался ко мне с ножом в руке. Ну вот, подумал я, сейчас он продемонстрирует рядовым свою крутость. Засунув лезвие снизу под мою куртку, офицер дернул его вверх. Куртка распахнулась.

Рядовым было приказано меня обыскать, но они понятия не имели, как это делать. Должно быть, они наслушались каких-то бредовых историй про взрывные устройства, которые позволяют в случае захвата в плен покончить с собой, убив при этом максимальное количество врагов. Обнаружив у меня в карманах два карандаша, солдаты долго изучали их так, словно те содержали мышьяк или ракетное топливо. Один из них срезал с меня идентификационные бирки. Без них я сразу же почувствовал себя голым. Что хуже, я стал безликим, человеком без имени и фамилии. Забрав мои бирки, солдат словно отнял мою личность.

Двое других солдат сняли шприц-тюбики с морфием, висящие у меня на шее, и показали жестами, как вкалывают их себе в вены. Они были рады до смерти. Я заключил, что сегодня вечером они точно «наширяются». В специальном карманчике на рукаве куртки у меня лежала зубная щетка, но ее солдаты не тронули. Вероятно, они не поняли, что она там делает. А может быть, если принять в расчет вонь, исходившую от толпы на улице, они просто не знали, что такое зубная щетка. Так или иначе, солдаты предпочли не рисковать. Они заставили меня достать щетку самому.

Обыскивали меня начиная сверху и вниз, но делалось это плохо. Меня даже не заставили раздеться. С меня стащили ботинки, а затем отобрали все содержимое карманов. Солдаты вели себя, как старушки на распродаже. Мы всегда пользуемся не ручками, а карандашами, потому что карандаш пишет в любых условиях, даже под дождем. У меня было с собой два трехдюймовых огрызка, очиненных с обеих сторон, чтобы, если с одной стороны грифель сломается, можно было просто перевернуть карандаш и продолжать писать. Карандаши забрали у меня в качестве сувениров. То же самое произошло с швейцарским перочинным ножом армейского образца и компасом «Сильва», которые я носил в кармане, привязанными за шнурок. Каждый предмет должен быть надежно прикреплен, чтобы не потеряться. Еще у меня был блокнот, но абсолютно чистый. Все содержимое я уничтожил еще в первом БЛ. Была у меня еще белая пластмассовая «гоночная ложка» из американского сухого пайка, которая также лежала в кармане, привязанная за шнурок. Часы я носил на шнурке на шее, чтобы не выдать себя фосфоресцирующим свечением циферблата, а также ни за что не зацепиться. У меня отобрали даже пустой полиэтиленовый пакет, который я держал на тот случай, если мне придется облегчиться в разведке.

Однако главный приз был у меня на талии: узкий матерчатый поясок с 1700 фунтами стерлингов в форме двадцати золотых соверенов, которые вручили каждому из нас в качестве денег для выкупа. Я закрепил монеты на поясе с помощью скотча, и это явилось крупной драмой. Солдаты дружно отскочили назад, выкрикивая то, что, как я предположил, по-арабски должно было означать: «Отойдите от него подальше! Сейчас он взорвется!»

Ко мне приблизился капитан. В нем было не больше пяти футов двух дюймов роста, однако весил он при этом никак не меньше тринадцати стоунов. В целом он напоминал яйцо, сваренное вкрутую. Капитан сразу же набросился на меня, говоря на быстром и довольно приличном английском:

— Итак, как тебя зовут?

— Энди.

— Итак, Энди, я хочу, чтобы ты сообщил мне сведения, которые нас интересуют. Если ты этого не сделаешь, эти солдаты тебя немедленно расстреляют.

Я оглянулся вокруг. Солдаты стояли плотным кольцом; если они начнут стрелять, то перебьют друг друга.

— Что это за оборудование? — спросил капитан, указывая на пояс со скотчем.

— Это золото.

Наверное, это слово является таким же интернациональным, как слова «джинсы» и «пепси-кола». Во всех армиях мира солдаты не прочь немного подзаработать. У всех зажглись глаза — даже у рядовых. Им подвернулся шанс одним ударом заработать больше, чем, вероятно, они получают за целый год. Я буквально увидел, как все они уже планируют свой отпуск и покупку новой машины. Вдруг мне вспомнился рассказ об одном американском солдате, бывшем в составе частей, осуществивших вторжение в Панаму. В кабинете свергнутого президента Норьеги он обнаружил три миллиона долларов наличными — и у болвана хватило ума связаться по рации со своим начальством и доложить о находке. Парень, рассказавший мне об этом, признался, что он не смог заснуть несколько ночей подряд, размышляя о такой упущенной возможности.

Офицеры не собирались рисковать. Затащив меня в свой кабинет, они приказали снять пояс и положить его на стол.

— Зачем тебе нужно золото?! — рявкнул толстяк.

— Для того чтобы расплачиваться с местными жителями, если у нас закончится продовольствие, — ответил я. — Красть плохо.

— Открывай!

Офицеры оставили со мной двух рядовых, а сами ушли, на тот случай, если я солгал и на самом деле здесь сейчас взорвется зажигательная бомба. Оторвав скотч, я достал первый соверен, и солдаты тотчас же позвали офицеров. Те, выставив рядовых за дверь, разделили золотые между собой. При этом они старались сохранить строгий, официальный вид, однако их намерения не вызывали никаких сомнений.

Вероятно, благодаря жадности офицеров во время обыска у меня не обнаружили тонкую шелковую карту, предназначенную для ориентирования на местности во время отхода, и крошечный компас. И то, и другое было спрятано в форме, и при тщательном обыске их бы обязательно нашли. Я был рад тому, что карта и компас остались у меня. Это было восхитительное чувство: «Ты об этом не догадываешься, ублюдок, но у меня есть карта и компас, так что еще посмотрим, кто кого». Бежать лучше всего как можно раньше, сразу же после взятия в плен. Чем дальше по цепочке тебя передадут, тем сложнее станет побег, потому что за пленником будут присматривать все строже и строже. У передовых частей и своих забот хватает, но чем дальше от линии боевых действий, тем жестче меры безопасности, и, вполне вероятно, у меня вообще отнимут мою форму. С того самого момента, как меня схватили, я пытался сориентироваться на местности, чтобы в любой момент знать, в какой стороне находится запад. Если мне подвернется шанс бежать, карта и компас станут мне жизненно необходимы.

Мне завязали глаза и отвели в другое помещение. Я почувствовал, что оно более просторное, поскольку дышалось в нем легче. В нем находилось много человек, которые переговаривались между собой вполголоса. В целом атмосфера была натянутая. Я рассудил, что это кабинет главного шишки. Мне стало удивительно спокойно. Казалось, все опасности остались где-то далеко, вместе с бушующей толпой, хотя я и подозревал, что сейчас произойдет. Вдруг до меня дошло, что хотя эти люди, похоже, и ведут себя сдержанно, если они начнут меня бить, делать они это будут более профессионально.

В воздухе стоял сильный аромат кофе, французских сигарет «Житан» и дешевого лосьона после бритья. Меня усадили на стул с мягким сиденьем и высокой спинкой. Какой-то части моего сознания казалось, что меня здесь нет. Мой рассудок пытался укрыться в фантастических грезах, отгородившись от реальности. Я никогда даже подумать не мог о том, что подобное произойдет со мной. У меня было такое чувство, будто я ехал на машине и сбил ребенка: я просто категорически, абсолютно не мог поверить в то, что подобное случилось. Я отчетливо слышал все, что происходило вокруг, но при этом оставался отгорожен от окружающего, замкнут в своем собственном мирке. Вырвавшись из него, я подумал о том, чтобы вызвать у иракцев сострадание, заставить их предложить чашку кофе или поесть. Однако я не собирался ни хрена у них просить. Если они сами чем-либо меня угостят — хорошо и отлично, но умолять я не буду.

Я напряг все мышцы, опустил голову, сдвинул ноги вместе. Несомненно, перед тем как приступить собственно к допросу, иракцы выместят на мне свою злобу. Они о чем-то переговаривались между собой.

«Так что же это будет? — гадал я. — Мучительная пытка? Или меня оттрахают?»

Вокруг меня ходили люди, перешептываясь друг с другом. Самый слабый звук усиливается многократно, если слух напряжен до предела. Скрипнул стул. Кто-то встал и направился ко мне.

Я попытался собраться. «Ну, вот оно». Я притворился, будто дрожу. Мне очень хотелось вызвать у этих людей чувство жалости.

Две секунды показались мне двумя минутами. Невозможно себе представить, какая же это невыносимая мука — не видеть, что происходит вокруг. Я снова поежился — жалкое, избитое существо, человек, который ничего не знает, на которого не имеет смысла тратить время. Но я понимал, что цепляюсь за соломинку. Опустив голову, я ждал приближающегося человека, стараясь скрыть свои чувства.

Мне в нос пахнуло ароматом кофе, и я вдруг до смерти захотел оказаться в кафе Росса в Пекхэме, с большой чашкой пенистого кофе передо мной. По субботам мы, еще мальчишки, отправлялись туда и получали по две сосиски с горкой картошки, посыпанной солью и политой уксусом, и по чашке пенистого кофе. Грек Росс позволял нам просиживать в своем заведении все утро. Нам тогда было лет по восемь-девять, не больше. Мама всегда давала мне деньги, чтобы пообедать у Росса; она знала, что кормят там сытно и дешево. Зимой по запотевшим стеклам стекали струйки, а в воздухе стоял сильный-пресильный аромат кофе. Нам было так тепло и уютно. Воспоминания, нахлынувшие на меня, были такими живыми, что на короткое мгновение я снова почувствовал себя маленьким ребенком, который больно ударился, упав, и плачет, зовя маму.

Не могло быть и речи о том, чтобы Динджер уже успел рассказать нашу «легенду». Фамилия, номер, звание, дата рождения — «большая четверка» ответов, это все, что он сообщил иракцам. Я подумал: «Сейчас меня здорово отдубасят, потому что им нужно знать гораздо больше». Мне почему-то хотелось надеяться, что прямо сейчас меня допрашивать не будут, отложив это на потом. Быть может, им просто хочется дать выход своей злости. Мои мысли носились с неистовой скоростью, пока этот тип приближался ко мне. Он остановился в каких-то дюймах от меня.

Откинув мою голову, он с силой ударил меня в лицо. От этого удара я повалился назад и вбок, но поскольку я был окружен плотным кольцом иракцев, меня подхватили, не дав упасть, и снова усадили прямо. Даже если ожидаешь получить удар, как это было со мной сейчас, все равно он становится шоком. Я жалел о том, что мне не позволили упасть на пол и полежать так какое-то время, потому что это дало бы мне время отдохнуть перед следующим ударом, дало бы время подумать.

На меня разом накинулись все, со смехом стараясь перещеголять друг друга. Я чувствовал себя, словно пьяный. Я осознавал, что происходит вокруг, понимал, что будет дальше, но был не в силах что-либо изменить. Я отрешенно наблюдал за происходящим со стороны. Да, это происходит со мной, но рассудок вступает в действие и говорит: «Все, хватит, твою мать, с меня достаточно». Я начал проваливаться в небытие, теряя сознание. Я чувствовал это, но мой рассудок постоянно уплывал от меня. Меня избили до полубесчувственного ступора.

Я сполз на пол, потому что так по крайней мере можно было защитить лицо. Я подобрал колени, сжимая их вместе, опустил голову, держа мышцы в постоянном напряжении. Под градом обрушившихся на меня ударов я стонал и кричал. Отчасти это было игрой. Но в основном — нет.

Внезапно, словно по команде, избиение прекратилось.

— Бедный Энди, бедный Энди, — услышал я причитания фальшивого сочувствия.

Поднявшись на колени, я повернулся к говорящему и покачал головой. Я прислонился к его ногам, дыша тяжело и хрипло, поскольку мой нос был забит кровью и грязью. Я снова начал сползать на пол. Мне было нужно, чтобы тип мне помог. «Это позволит выиграть время, — думал я, — это даст передышку». Быть может, эти люди наконец одумаются и увидят, что перед ними несчастный, бесполезный кретин, на которого они лишь напрасно теряют время, и оставят меня в покое.

Мне помогли подняться на стул, и тотчас же кто-то ударил меня чуть выше колена, по четырехглавой мышце. Я пронзительно вскрикнул. Еще в школе я терпеть не мог таких ударов, а тогда это были лишь детские шалости, которые наносились коленом. Сейчас же я получил полноценный удар ботинком. На меня снова со всех сторон обрушились удары руками и ногами. Я опять повалился на пол.

Умом я понимал, что самое разумное сейчас — притвориться слабым и попросить пощады, однако что-то меня пересилило. Переполненный злостью, я снова принял сознательное решение не молить о снисхождении. Ни за что на свете я не уроню честь перед этими людьми. Они все равно не успокоятся до тех пор, пока полностью не дадут выход своей ярости. Я понимал, что сопротивлением лишь наврежу себе, но не мог перебороть чувство гордости и самоуважения. Если я начну стонать, это лишь доставит ублюдкам еще большее наслаждение. Победу над ними я мог одержать только за счет твердости духа, а я был полон решимости победить. Храня молчание, я одерживал победу в этом первом бою. Даже малейшая победа раздувается воображением во много раз. «Я побеждаю», — мысленно твердил я себе. Как это ни парадоксально, мой моральный дух только крепчал. Твою мать, я не доставлю этим ублюдкам удовольствие похвалиться, вернувшись домой, перед своими родными: «Да, он умолял нас остановиться».

Они не унимались. Мыски ботинок вгрызались мне в ребра и в голову, тяжелые каблуки с железными подковами обрушивались на беззащитные голени. В этих побоях не было никакого смысла; иракцы просто демонстрировали друг другу свою крутость. Мне оставалось только надеяться на то, что им скоро надоест.

Двое-трое, перейдя на английский, принялись поносить Буша, Тэтчер и всех, кто только приходил им в голову. Мое тело начинало сдавать. Я чувствовал себя обмякшим и истощенным. Мне было трудно дышать. Я уже был лишен возможности видеть; теперь, когда все распухло и ныло от боли, остальные чувства также притупились. Сердце колотилось с такой силой, что создавало в груди очаг боли.

Я слышал крики и пронизанные болью стоны. Должно быть, они исходили от меня.

Кто-то крикнул мне прямо в лицо на расстоянии нескольких дюймов, затем истерически расхохотался: «Ха! Ха! Ха! Ха!» и отпрянул назад.

У меня должно было бы хватить ума превратиться в дрожащую развалину, чтобы мои мучители посмеялись надо мной и сказали: «Ах, благослови, господи, его дырявые носки, оставим этого болвана в покое».

Но я молчал и получал по полной.

— Энди, ты орудие в руках Буша, — сообщил мне один из иракцев, — но долго так продолжаться не будет, потому что мы тебя убьем.

Я отнесся к этой угрозе серьезно. Ублюдок просто подтвердил мои худшие опасения. Нас с Динджером хорошенько изобьют, после чего отвезут куда-нибудь подальше и прикончат.

«Отлично, — подумал я, — в таком случае пусть все произойдет побыстрее».

Меня снова подняли на ноги. Из ран на голове по всему моему лицу струилась кровь. Она затекала в глаза и в рот. Губы онемели, словно я побывал у зубного врача. Я не мог пошевелить ими, чтобы сдуть кровь. Мне пришлось наклонить голову, чтобы направить струйку крови в обход рта. Больше всего мне не хотелось, чтобы эти ублюдки прочитали мои мысли.

На протяжении последующих минут пятнадцати иракцы продолжали поочередно тыкать меня кулаками и отвешивать затрещины, нередко даже не утруждая себя тем, чтобы усаживать меня обратно на стул. Я старался сжиматься в комок. Меня схватили за ноги и поволокли по полу, чтобы каждый получил возможность без помех меня лягнуть. У меня мелькнула мысль, что дело начинает заходить слишком далеко. Еще немного, и я выйду из игры.

В суматохе повязка свалилась с моих глаз. Я не стал терять время, оглядываясь по сторонам. Я видел лишь собственные колени, прижатые к самому лицу, и светло-кремовый линолеум на полу, когда-то натертый до блеска, но сейчас перепачканный грязью и кровью. Мне становилось все труднее и труднее сделать вдох. Меня даже охватило беспокойство по поводу долгосрочных последствий побоев. Мне казалось, мое тело развалилось на части. Я готов был умереть прямо здесь — и единственным светлым пятном во всем этом было только то, что я загадил чистый пол.

У меня першило в горле. Я кашлял кровью. «Еще двадцать минут, — мелькнула у меня мысль, — и начнутся серьезные повреждения внутренних органов». А это существенно уменьшит мои шансы на побег.

Наконец эта игра, судя по всему, иракцам надоела. Я стал мешком дерьма, они превратили меня в то, во что хотели, и продолжать дальше не имело смысла.

Я лежал на полу, купаясь в собственной крови. Раны и ссадины были повсюду. Даже ступни сочились кровью. Мои носки защитного цвета промокли насквозь и стали темно-красными.

Открыв на мгновение глаза, я увидел коричневые ковбойские сапоги на «молнии» и расклешенные джинсы. Сапоги были дешевые, на отвратительных пластмассовых каблуках, какими заполнены прилавки на субботних распродажах. Джинсы были грязные и линялые и очень расклешенные. Несомненно, у их обладателя под форменным кителем была также футболка с американским певцом Дэвидом Кассиди. Мельком подняв взгляд, я увидел, что вокруг меня стоят одни офицеры, холеные, гладко выбритые. Ни одного волоска не на месте: у всех усы и зализанные назад волосы. Копии Саддама.

Я лежал в углу, прижимаясь к стене, пытаясь защититься. С трех сторон меня обступили иракцы. Их лица склонились надо мной. Один тип стряхнул на меня пепел с сигареты. Я жалобно посмотрел на него. Ответом стало то, что он повторил свою шутку.

В помещение вошли новые люди. Меня подняли и усадили обратно на стул. Мне снова завязали глаза. Я надеялся, что свежая команда пришла не за тем, чтобы продолжить работу своих товарищей.

— Как тебя зовут? — на великолепном английском произнес новый голос.

— Энди.

Полностью я себя не назвал. Я собирался растянуть все как можно дольше. Для того чтобы узнать мою фамилию, придется задавать отдельный вопрос. Вся хитрость заключалась в том, чтобы тянуть время, но притом выглядеть совершенно беспомощным.

— Сколько тебе лет, Энди? Когда ты родился?

Отчетливая дикция, владение грамматикой лучше, чем у меня. Едва уловимый легкий ближневосточный акцент.

Я ответил.

— Каково твое вероисповедание?

Согласно условиям Женевской конвенции он не имел права спрашивать об этом. Правильный ответ должен был быть таким: «Я не могу ответить на этот вопрос».

— Англиканская церковь, — сказал я.

Это записано на моих идентификационных бирках, которые в руках иракцев, так что зачем рисковать, отказываясь сообщить информацию, которая уже и так им известна? Я надеялся, что мой ответ убедит их в том, что я из Англии, а не из Тель-Авива, как, судя по всему, была убеждена толпа на улице.

Понятие «англиканская церковь» для этого иракца ничего не значило.

— Ты иудей?

— Нет, я протестант.

— Что такое протестант?

— Христианин. Я христианин.

Для этих людей христианами являются все, за исключением мусульман и иудеев. Под христианством понимаются все — от монахов-траппистов, членов католического Ордена цистерианцев, известного своим строгим уставом, до муннитов.[14]

— Нет, Энди, ты иудей. Мы это скоро установим. Кстати, тебе нравится мой английский?

— Да, он очень хороший.

Я не собирался спорить. По мне, ублюдок говорил по-английски лучше ведущей Би-би-си Кейт Эди.

Уронив голову, я принялся раскачивать ею из стороны в сторону, изображая полное отчаяние. Говорил я, делая долгие паузы, словно собираясь с мыслями. Я шепелявил, играя на травмах, пытаясь потянуть время.

— Разумеется, я хорошо владею английским, — заявил иракец, наклоняясь прямо ко мне. — Я работал в Лондоне. За кого ты меня принимаешь — за идиота? Мы не идиоты.

Первые вопросы он задавал, находясь шагах в десяти от меня, вероятно, сидя за столом. Но затем он встал и принялся расхаживать взад и вперед, пустившись в многословные рассуждения относительно мудрого и великого иракского народа и того, каким ужасно цивилизованным он является. Затем он перешел на крик. Мне в лицо попали брызги слюны, пахнущие табаком и дешевым одеколоном. Под его стремительным и резким словесным натиском я поежился и стиснул зубы. Мне нужно было во что бы то ни стало следить за своей реакцией; я не хотел показать, что на самом деле мое состояние гораздо лучше, чем это выглядело со стороны. Не вызывало сомнений, что все эти люди заведены.

— Мы являемся передовой нацией, — продолжал разглагольствовать офицер. — И вашей стране вскоре предстоит это выяснить.

Я чувствовал себя выслушивающим нагоняй ребенком, который под криками прячет лицо, а тело его начинает бить дрожь.

Когда иракец упомянул Лондон, я подумал, что дело принимает хороший оборот, и теперь мы будем говорить о Лондоне.

— Я люблю Лондон, — сказал я. — Я очень хочу туда вернуться. Я не хочу оставаться здесь. Я не знаю, что я здесь делаю. Я простой солдат.

Мы снова прошли через «большую четверку». Мысленно я пытался забежать вперед и сравнить то, что мне предстоит сказать, с тем, о чем я уже говорил. Я слышал, как усиленно скрипели ручки. Казалось, совсем близко. Зашуршала бумага, зашаркали шаги.

Тот, кто меня допрашивал, отошел и сел. Его голос стал утешительным и вкрадчивым.

— Я знаю, что ты простой солдат, — заговорил он. — Я сам тоже солдат. Так что давай сделаем все цивилизованно. Мы — цивилизованная нация. Энди, нам нужно кое-что выяснить. Ответь на наши вопросы. Ты лишь орудие. Тебя бессовестно использовали.

Не вызывало сомнений, что будет дальше. Моя задача теперь заключалась в том, чтобы убедить иракцев, что их методы дают результаты.

— Так точно, сэр, — сказал я. — Я совершенно сбит с толку. Я очень хочу вам помочь. Я не знаю, что происходит. Меня беспокоит судьба моего товарища, который остался на улице.

— Что ж, в таком случае скажи, в какой части ты служишь. Просто отвечай на мои вопросы, и тебе больше не придется терпеть боль. Зачем ты навлекаешь на себя все это?

— Извините, сэр, на этот вопрос я ответить не могу.

Все началось сначала.

Когда в помещение вошли новые люди, один из них, судя по всему, неслышно расположился у меня за спиной. Не успел я отказаться отвечать, как он, вероятно, получив условный сигнал, со всей силы врезал мне по голове прикладом автомата. Я тотчас же растянулся на линолеуме.

В детстве, дерясь в школе, я заранее внутренне настраивался на бой и был готов к ударам. Поэтому, когда я их получал, они оказывались не такими болезненными. Однако если удар неожиданный, боль бывает невыносимой. Вот и сейчас удар прикладом оказался просто жутким. Я отправился в другой мир, и хотя боль была страшная, это оказалось довольно милое местечко.

Лежа на полу, я вдруг обратил внимание на то, что мое дыхание стало поверхностным, что сердце качает кровь очень медленно. Замедлилось все вокруг. Я чувствовал, как постепенно угасаю. Я не мог сглотнуть. Все вокруг было, как в тумане.

Я получил еще один удар прикладом. У меня перед глазами взорвались пузырьки яркого света. Затем наступила темнота.

Когда меня усадили обратно на стул, я только начинал приходить в сознание.

— Послушай, Энди, нам просто обязательно нужно кое-что выяснить. Позволь мне заниматься своим делом. Всего этого можно избежать. Мы солдаты. Это почетная профессия, — тихим, мягким, вкрадчивым голосом. Что-то вроде «давай поскорее покончим с этим и станем друзьями».

— Энди, мы могли бы просто бросить тебя в пустыне на съедение диким зверям. И никому не будет до этого никакого дела, кроме твоих родных. Сейчас ты их подводишь. Никакая это не храбрость — ты просто играешь на руку тем, кто тебя сюда послал. Эти люди сейчас приятно проводят время, а таким, как мы с тобой, приходится друг с другом воевать. Нам с тобой, Энди, нам с тобой эта война не нужна.

Я кивал, соглашаясь с каждым его словом, при этом у меня в груди расцветало торжествующее чувство. На самом деле победа осталась за мной; ублюдок видит, как я послушно киваю, при этом не знает, что мысли у меня в голове совершенно другие. Я начинал лучше относиться к своему пленению. До сих пор вокруг был один сплошной негатив. А сейчас я думал: «Он верит во всю эту чушь. Он болтает всякий вздор, а я с ним соглашаюсь». Я не мог поверить в то, что это происходит. В этом споре верх одерживал я, а иракец даже не подозревал об этом. Я одерживал свою первую маленькую победу. Возможно, это станет началом отличных взаимоотношений.

Я побеждал.

— Ответь нам, Энди, и мы тотчас же отпустим тебя домой в Англию. В какой части ты служишь? — Он говорил таким тоном, будто в его силах было заказать частный самолет и прямо сейчас отправить меня на базу Бриз-Нортон.

— Извините, я не могу ответить на ваш вопрос.

На этот раз удары ногами обрушились на черепную коробку. В ушах у меня прозвучал свистящий хлопок, и я, стиснув зубы, услышал скрежет костей. Из ушей потекла кровь. Меня охватила тревога. Кровь из ушей — плохой знак. Я испугался, что оглохну до конца жизни. Проклятие, мне всего тридцать с небольшим!

— В какой части ты служишь?

Я отчаянно надеялся, что он спросит о чем-то другом, однако он не собирался отступать.

Я молчал.

— Энди, так мы никуда не придем.

Поразительно, но его голос по-прежнему звучал мягко и дружелюбно.

— Энди, ты должен понять, что я выполняю свою работу. Мы ведь до сих пор не сдвинулись с места, правда? А ведь никаких проблем быть не должно, просто отвечай нам.

Молчание.

Снова удары ногами. Удары кулаками. Снова крики.

— Знай, что твой товарищ уже все нам рассказал. Просто мы хотим услышать это от тебя.

Это была ложь. Из Динджера он ни хрена не вытащил. Динджер крепче, чем я, он не сказал ни слова. А досталось ему так здорово скорее всего потому, что он вел себя с иракцами так, как привык обращаться со всеми, кто ему не по душе, и послал их ко всем чертям.

— Вы должны понять, я солдат! — воскликнул я. — Вы тоже солдат — и вы должны понять, что я не могу ответить на этот вопрос.

Я пытался добиться хоть какого-то сочувствия, причем старался сделать это трогательно, со всхлипываниями. Мне хотелось воззвать к страху потерять свое лицо, свойственному всем восточным народам.

— Моим родственникам придется жить в позоре до конца дней своих! — воскликнул я. — Они будут обесчещены. Я навсегда себя дискредитирую. Я просто не могу ответить на ваш вопрос, не могу!

— В таком случае, Энди, у нас серьезная проблема. Ты не хочешь открыть нам то, что нас очень интересует. Не хочешь помочь нам, не хочешь помочь себе. Вероятно, скоро ты умрешь, причем из-за какого-то совершенно бессмысленного пустяка. Я хочу тебе помочь, но надо мной есть начальство, которое этого не допустит. Признайся, — продолжал он доверительным тоном, каким дают совет лучшему другу, — ты ведь израильтянин, не так ли? Ну же, признайся.

— Я не израильтянин, — всхлипнул я. — Посмотрите — я одет не как израильтянин. Это британская форма, и вы видели мои личные бирки. Я англичанин, это британская форма. Я не понимаю, что вам от меня нужно. Пожалуйста, пожалуйста! Я хочу вам помочь. Вы сбили меня с толку. Мне страшно!

— Ты ведешь себя глупо.

— У вас мои личные бирки, вы видели, что я англичанин. Вы меня пугаете своими вопросами!

Его тон внезапно переменился.

— Да, твои личные бирки у нас, а у тебя их нет! — гневно взорвался он. — Теперь ты тот, кем мы тебя назовем, а по нашему разумению ты израильтянин. В противном случае, почему ты оказался у самой границы с Сирией? Что ты здесь делал? Говори, говори, что ты здесь делал?

Даже если бы я захотел ответить, он не давал мне времени, засыпая меня нескончаемым потоком вопросов и яростной риторики.

— Нам нет до тебя никакого дела! Ты для нас ничто, ничто!

У меня мелькнула мысль, каково приходится его семье. Наверное, его дети в постоянном ожидании, какой еще фортель может выкинуть папаша.

«Что мне делать теперь?» — спросил я себя.

Надо вернуться к вопросу Израиля.

Вдруг я вспомнил Боба, и мне стало страшно. У Боба жесткие, курчавые черные волосы и большой нос. Если его захватят в плен или если найдут его труп, его можно будет принять за еврея.

— Я англичанин.

— Нет, нет, ты израильтянин. Ты одет так, как одеваются израильские коммандос.

— В британской армии все носят такую форму.

— Ты скоро умрешь, Энди, из-за собственной глупости, из-за того, что не желаешь отвечать на простые вопросы.

— Я не израильтянин.

Дело дошло до той стадии, что мне уже нужно было запоминать, о чем я говорил и о чем не говорил, потому что я понимал, что если мои ответы записывают — а я постоянно слышал скрип ручек, — я могу оказаться по уши в дерьме.

Делаем упор на вопрос Израиля. Быть может, если этот тип будет и дальше говорить со мной, между нами возникнут какие-то отношения. Он и я. Он станет моим. Он меня допрашивает. Быть может, он проникнется ко мне состраданием.

— Я христианин, я англичанин, — снова начал я. — Я понятия не имею, в какой части Ирака нахожусь, и ничего не знаю про Сирию. Я не хочу оставаться здесь. Только посмотрите на меня — мне страшно.

— Нам известно, Энди, что ты израильтянин. Мы просто хотим услышать это от тебя самого. Твой товарищ нам уже во всем признался.

Я подумал, что в Динджере с его светлыми, кучерявыми волосами тоже есть что-то еврейское.

— Вы коммандос.

В иракской армии только части спецназа носят камуфляжную форму.

— Нет! Мы простые солдаты!

— Ты умрешь из-за собственной глупости. Нам нужны от тебя простые ответы. Я пытаюсь тебе помочь. Эти люди хотят тебя убить. Я пытаюсь тебя спасти. Но разве я смогу тебя спасти, если ты упрямо отказываешься мне помочь? Нам нужно, чтобы ты ответил на эти вопросы. Мы хотим услышать ответы от тебя. Ты ведь хочешь нам помочь, правда?

— Да, я хочу вам помочь. — Я снова принялся всхлипывать. — Но как я могу это сделать, если ничего не знаю?

— Какой же ты глупый. — Голос наполнился агрессивностью, но в нем прозвучала тень сочувствия. — Ну почему ты не хочешь нам помочь? Ну же, я ведь пытаюсь тебе помочь. Мне не больше твоего хочется, чтобы тебе приходилось терпеть все это.

— Я хочу вам помочь, но я не израильтянин.

— Расскажи нам, и мы сразу же оставим тебя в покое. Ну же, ты ведь не настолько глуп, правда? В чем дело? Мы цивилизованные люди. Но мне нужно, чтобы ты признался в том, что ты израильтянин. Если ты не признаешься в этом, как объяснить то, что ты находился так близко к Сирии?

— Я не знаю, где я нахожусь.

— Ты находишься у самой границы с Сирией, не так ли, поэтому говори всю правду. Эти люди хотят тебя убить. С твоим товарищем все в порядке, он нам все рассказал. Он останется жить, а ты умрешь из-за такого глупого пустяка. Зачем умирать? Ты сам виноват.

Послышался скрип стула по полу. Я отчаянно пытался разобраться в происходящем, при этом не показывая, что могу сосредоточиться. Физически я представлял полную развалину. Я надеялся пробудить в том офицере, который меня допрашивал, хоть искорку человечности. Проклятие, в детстве мне всегда так просто удавалось повернуть поток вспять, задобрить своих тетушек и выпросить у них пакетик чипсов. Почему же сейчас у меня ничего не получалось?

Определенно, своей игрой я был достоин «Оскара» — однако в значительной степени все это было искренне. Меня действительно мучила боль. Она должна была стать хорошим катализатором той реакции, которую я пытался изобразить. Я не имел ничего против спора про Израиль. Пусть так будет продолжаться и дальше, и, будем надеяться, это спасет меня от других вопросов.

— Я не могу вам помочь, я ничем не могу вам помочь.

Послышался глубокий, скорбный вздох, как будто этот человек был моим лучшим другом, и сейчас он вынужден признать, что ничего не может для меня сделать. Этот вздох означал: «доверься мне, здесь я один сдерживаю остальных, которые в противном случае давно бы тебя растерзали».

— В таком случае, Энди, я ничем не смогу тебе помочь.

Словно по команде, послышались скрип другого отодвигаемого стула и приближающиеся ко мне шаги. Почувствовав аромат лосьона после бритья, я сразу догадался, что это тот тип, который умеет ловко обращаться с прикладом автомата, спешит сообщить мне хорошие новости.

Я не ошибся. Он зачитал мне мой гороскоп.

Должно быть, я привык постоянно быть с завязанными глазами, потому что обоняние и слух у меня стали гораздо острее. Я уже начинал различать тех, кто меня допрашивал, по запаху. На парне, мастерски обращающемся с прикладом, была свежевыстиранная форма. Другой любил фисташки. Он засовывал орешек в рот, разжевывал его, а затем плевал разгрызенной скорлупой мне в лицо. Тот, кто прилично владел английским, непрерывно курил, и от него пахло кофе и затхлыми сигаретами. Когда он пускался в пространные разглагольствования, мне на лицо падали капельки его слюны. Кроме того, от него разило, словно от рекламного тюбика лосьона после бритья.

Скрипел его стул, я ощущал, как он расхаживает вокруг меня. Он то тараторил со скорострельностью пулемета, то превращался в «доброго следователя» и заверял меня, что «все будет хорошо, все будет в порядке».

Говоря тихим и вежливым голосом, он подходил ко мне все ближе и ближе, так, что наконец мы оказывались нос к носу. После чего истошно орал мне в ухо.

— Плохо, Энди, очень плохо, — говорил он. — Нам придется вытаскивать из тебя эти сведения другим способом.

Разве можно было придумать что-либо хуже? У нас была достоверная информация относительно методов ведения допросов в специальных центрах и о массовых убийствах, и я подумал: «Ну вот, это все были цветочки, а теперь начнутся настоящие зверства». Я мысленно представил концентрационные лагеря и электроды, приставленные к яйцам.

Двое ребят принялись орудовать прикладами.

Один особенно сильный удар пришелся мне в подбородок, прямо по зубам. Лишь тонкая кожа щеки оказалась между прикладом и двумя задними коренными зубами. Я почувствовал, как зубы с треском крошатся, после чего меня пронзила невыносимая боль. Я повалился на пол, истошно вопя. Я попытался было выплюнуть осколки, но губы распухли и онемели. Я не мог сглотнуть. Как только мой язык прикоснулся к острым обломкам, я отключился.

Придя в себя, я обнаружил, что лежу на полу. Повязка слетела с глаз, и я увидел свою кровь, которая, вытекая изо рта, образовала на кремовом линолеуме маленькую лужицу. Я чувствовал себя глупым и бесполезным. Больше всего на свете мне хотелось сбросить с себя наручники, чтобы разобраться с этими типами.

Они продолжали, качественно работая прикладами по моей спине, не забывая голову, ноги и почки.

Я не мог дышать носом. Чтобы закричать, мне пришлось сделать вдох ртом, и поток воздуха коснулся обнажившихся нервных окончаний в сломанных зубах. Я закричал снова и кричал, не останавливаясь.

Все было просто ужасно.

Меня подняли и усадили на стул. Никто не потрудился снова завязать мне глаза, но я все равно сидел опустив голову, не глядя по сторонам. Я старался ни с кем не встречаться взглядом, так как это могло привести к новым побоям. Боли и так было достаточно. Я превратился в один большой бесформенный жалобно стонущий комок, бессильно скорчившийся на стуле. Я начисто лишился способности координировать движения. Мне больше не удавалось держать ноги вместе. Наверное, я стал похож на двойника Динджера.

Наступила длительная тишина.

Все расхаживали вокруг меня, громко шаркая ногами, и я, предоставленный сам себе, размышлял о своей судьбе. Как долго я еще смогу терпеть подобное? Меня прямо здесь забьют ногами до смерти или как?

Опять вздохи и причитания.

— Энди, ну зачем ты так себя ведешь? Ты думаешь, что выполняешь свой долг перед родиной? Твоя родина не желает о тебе знать. В действительности хоть какое-то дело до тебя есть только твоим родственникам, твоим родным. Мы не хотим войны. Ее хотят Буш, Миттеран, Тэтчер, Мейджор. Они сидят в своих уютных кабинетах, им хорошо. А ты здесь. Страдаешь ты, а не они. Им же на тебя наплевать.

Нам пришлось воевать на протяжении многих лет. Наши семьи вынуждены были терпеть лишения. Мы не варвары, это вы пришли к нам с войной. А ты попал в неприятное положение. Почему бы тебе не помочь нам? Ну зачем ты навлекаешь на себя все эти мучения? Почему мы должны вести себя так с тобой?

Я ничего не отвечал, лишь сидел, опустив голову.

Мой план состоял в том, чтобы не сразу перейти к «легенде», потому что в этом случае мне не поверят. Я хотел показать, будто полон решимости не выдавать ничего помимо «большой четверки». Королева, родина, долг и все такое. Я потерплю какое-то время, а затем якобы сломаюсь и выдам свою «легенду».

Мои мучители переговаривались между собой вполголоса, как я предположил, на образованном арабском. Кто-то усердно делал записи.

Если они пишут, это хороший знак, говорящий о том, что никакой лихорадочной спешки нет и ребята не собираются просто выжать из меня все что можно, после чего прикончить. Мне хотелось верить, это свидетельствует о том, что у них есть причина не расстреливать меня. Быть может, существует какой-то приказ относительно того, что пленным надо сохранять жизнь? Эти мысли вселяли чувство безопасности, ощущение того, что все подчиняются какому-то большому начальству. «Да, — соглашалась вторая половина моего сознания, — но при этом ты будешь продвигаться по цепочке все дальше и дальше, и чем дольше это будет продолжаться, тем меньше твои шансы на побег». На первом месте всегда должна стоять мысль о побеге. Нельзя знать наперед, когда подвернется удобный случай, поэтому надо постоянно находиться в готовности. Carpe diem![15] Нужно быть готовым воспользоваться моментом, но чем дольше времени проводишь в плену, тем труднее это становится.

Я подумал о Динджере. У меня не было никаких сомнений относительно того, что он решительно отмел весь этот бред о Тель-Авиве. Динджер будет терпеть, пока сможет, а когда решит, что с него достаточно и больше он не выдержит, он выдаст рассказ о поисково-спасательной группе.

У меня мелькнула мысль, что мне, наверное, стало бы легче, если бы я смог оглядеться вокруг, впитать обстановку. Подняв голову, я открыл глаза. Жалюзи были опущены, но сквозь них пробивались два-три тонких лучика света. В помещении царил полумрак.

Оно оказалось довольно просторным, футов сорок на двадцать. Я сидел в одном конце этого прямоугольника. Дверь я не видел, следовательно, она находилась позади меня. Офицеры сидели напротив, лицом ко мне. Их было человек восемь или девять, и все курили. Под потолком висело марево табачного дыма, тут и там рассеченное солнечным светом, проникающим сквозь жалюзи.

Приблизительно посреди комнаты справа от меня стоял большой письменный стол. На нем стояли два телефонных аппарата и валялись обычные груды бумаг и папок. Кожаное крутящееся кресло с высокой спинкой было пусто. На стене за столом висел невероятно огромный портрет улыбающегося Саддама Хусейна, в берете и при всех медалях. Я предположил, что это кабинет командира части.

На стенах развешаны какие-то приказы и плакаты. В середине линолеум застелен большим персидским ковром, заправленным под стол. Слева, лицом к столу, стоял большой диван, от которого веяло домашним уютом. Вдоль остальных стен расставлены пластмассовые стулья, такие, какие бывают в летних кафе. Мне, как особому гостю, выделили стул с мягким сиденьем.

Опять печальное причмокивание и вздохи. Офицеры переговаривались между собой, словно меня здесь не было, а для них это был совершенно обыкновенный день на службе. Я покрутил головой, и по подбородку потекла кровь, смешанная со слизью. Боль во рту была невыносимая; я не знал, как долго смогу ее терпеть.

Я прикинул различные варианты. Если меня снова начнут бить, скорее всего к вечеру я буду трупом. Пришла пора выкладывать «легенду». Я решил дождаться инициативы со стороны иракцев, после чего начать говорить.

Когда я отказывался отвечать на вопросы, дело было вовсе не в храбрости и патриотизме — это пропагандистская чушь, которую показывают в фильмах о войне. Сейчас же мне пришлось столкнуться с реальностью. Я не мог сразу же выложить свою «легенду». Мне нужно было притвориться, будто ее из меня вырвали. И дело было не в праздной браваде, а в самосохранении. Иногда люди совершают героические поступки, потому что этого требует ситуация, однако такого понятия, как «герой», не существует. Люди, которые лезут напролом под пулями, или полные идиоты, или просто не понимают, что происходит. Сейчас мне предстояло выдать врагам минимальный объем информации, чтобы остаться в живых.

— Энди, вот ты сидишь и молчишь. Мы пытаемся подойти к тебе по-дружески, но нам нужна эта информация. Энди, такое может продолжаться до бесконечности. Вот твой друг — он нам помог, и теперь с ним все в порядке. Он жив, лежит на траве на солнце. А ты здесь, в темноте. В этом нет ничего хорошего ни для тебя, ни для нас. Мы лишь впустую тратим время.

Просто скажи нам то, что мы хотим знать, — и все, на этом настанет конец. С тобой все будет в порядке, мы позаботимся о тебе до самого окончания войны. Быть может, нам даже удастся устроить так, чтобы ты сразу же отправился домой, к родным. Если ты нам поможешь, с этим не возникнет никаких проблем. Выглядишь ты ужасно. У тебя что-то болит? Тебе нужен врач — мы тебе поможем.

Я хотел изобразить то, что я полностью сломлен.

— Хорошо, — хрипло прошептал я, — я больше этого не вынесу. Я вам помогу.

Все присутствующие встрепенулись и посмотрели на меня.

— Я являюсь членом поисково-спасательного группы, которая направлена для розыска летчиков сбитых самолетов.

Обернувшись, офицер, проводивший допрос, переглянулся с остальными. Все подошли ко мне и расселись на крышке стола. Им переводили каждое мое слово.

— Энди, продолжай говорить. Расскажи нам все, что тебе известно о поисково-спасательных группах.

Его голос был приятным и спокойным. Несомненно, он считал, что я раскололся, и это меня полностью устраивало — именно в этом я и хотел его убедить.

— Все мы из различных частей британской армии, — продолжал я, — и нас собрали вместе, потому что у каждого есть медицинский опыт. Никого из группы я не знаю, нас просто собрали вместе. У меня есть медицинское образование, я не солдат. На эту войну я попал случайно, она мне не нужна. Меня полностью устраивало находиться дома, в Великобритании, и работать в военном госпитале. И вдруг меня ни с того ни с сего включили в состав поисково-спасательной группы. Я понятия не имею, что это такое, я медик, вот кто я такой.

Похоже, у меня получалось довольно неплохо. Офицеры начали переговариваться между собой. Очевидно, это совпадало с тем, что они услышали от Динджера.

Вся беда заключается в том, что как только я начал говорить, в моих доспехах появилась трещинка, и теперь я уже должен был говорить и дальше. А если подробностей будет слишком много, я смогу невольно подвести остальных пленных. Распространяться не надо, рассказ должен быть простым и кратким, — в этом случае мне самому будет легче его запомнить. Лучший способ добиться этого — притвориться полным дерьмом. Я ничего не могу вспомнить, потому что я в ужасном состоянии. Мой рассудок не может ни за что ухватиться, я простой тупой солдат, пешка, и даже не могу объяснить, на каком вертолете прилетел. Я лихорадочно размышлял, составляя рассказ и прикидывая, что говорить дальше.

Иракцам и так известно, что я сержант, поэтому я снова кинул им эту информацию. В иракской армии сержант — мелкая сошка, что-то чуть выше простого рядового. У них всем занимаются офицеры, в том числе думают.

— Сколько вас было?

— Не знаю. Было очень шумно, потом вертолет совершил вынужденную посадку. Нам сказали, что существует опасность взрыва и надо скорее отбегать в сторону, после чего вертолет сразу же взлетел, и мы остались одни. — Я строил из себя сбитого с толку тупицу, испуганного, растерянного солдата. — Я простой санитар, умею оказывать первую помощь, я не хочу иметь никакого отношения ко всему этому. Я не привык к войне. Я лишь перебинтовывал раненых летчиков.

— Сколько человек вас было на борту вертолета? — предпринял новую попытку офицер.

— Точно не могу сказать. Это происходило ночью, было темно.

— Энди, что происходит? Мы дали тебе шанс. Ты что, принимаешь нас за полных идиотов? За последние несколько дней много наших было убито, и мы хотим разобраться, в чем дело.

Впервые зашла речь о потерях. Я ждал, что рано или поздно дело дойдет до этого, но все равно вздрогнул.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Мы хотим выяснить, кто это сделал. Это сделал ты?

— Нет, не я! Я не знаю, о чем вы говорите.

— Ты должен дать нам шанс. Смотри, сейчас я покажу, что мы действительно хотим тебе помочь: просто назови нам имена своих родителей, и мы напишем им письмо и сообщим, что с тобой все в порядке. А хочешь, напиши им сам, укажи адрес, и мы отправим письмо.

Ситуация была прямо из учебника. Нас учили ни в коем случае ни под чем не подписываться. Это восходит еще ко временам войны во Вьетнаме, когда люди, ни о чем не подозревая, ставили свои подписи на каких-то невинных бумагах, а затем в международных средствах массовой информации появлялось их заявление, будто они безжалостно истребили целую деревню, в том числе стариков и детей.

Я понимал, что это чушь собачья. Не могло быть и речи о том, чтобы эти типы отослали письмо в Пекхэм. Это было из области чистой фантастики, но я не мог просто послать их ко всем чертям. Мне надо было выкрутиться как-то похитрее.

— Мой отец давно умер, — заговорил я. — Мать познакомилась с американцем, работавшим в Лондоне, и переехала к нему. Сейчас она живет где-то в Америке. Больше родных у меня нет, это одна из причин, почему я пошел в армию. У меня нет близких родственников.

— А где именно работал в Лондоне этот американец?

— В Уимблдоне.

Снова классика. Они стремились заставить меня раскрыть душу, тогда все просто потечет рекой. Я проходил через все это на уроках выживания, где нам объясняли, как себя вести в случае попадания в плен.

— И чем он там занимался?

— Не знаю, я тогда не жил дома. У меня были серьезные семейные проблемы.

— У тебя есть братья и сестры?

— Нет.

Я хотел, чтобы моя ложь имела под собой основание из правды. Правду легче запомнить. Кроме того, правду можно проверить, и если выяснится, что ты не солгал, быть может, на этом все и закончится. Я мысленно представил одного знакомого, у которого в семье действительно была похожая ситуация. Его отец умер, когда ему было тринадцать. Мать познакомилась с американцем, разорвала все отношения с сыном и перебралась в Штаты. Мне казалось, мой рассказ звучит весьма правдоподобно.

Я тянул время. Говорил я запинаясь, неразборчиво, время от времени перемежая свою речь жалобными всхлипываниями.

— Энди, тебе больно? Помоги нам, и все будет хорошо. Ты получишь медицинскую помощь. Продолжай, говори все, что знаешь.

— Больше я ничего не знаю.

И опять классика. Казалось, этот офицер учился по тем же самым учебникам, что и я.

— Энди, подпиши вот эту бумагу. Мы только хотим показать твоим родственникам, что ты жив. Мы предпримем попытки разыскать твою мать в Америке. У нас есть там связи. Нам нужна лишь твоя подпись, чтобы она поверила, что с тобой все в порядке. И еще нам нужно доказать Красному Кресту, что ты еще жив, что ты не погиб в пустыне, что тебя не съели дикие звери. Подумай над этим, Энди. Если ты напишешь свои имя и фамилию, чтобы мы смогли обратиться в Красный Крест, тебя не расстреляют.

Я не мог поверить, что он разыгрывает этот дешевый, нелепый сценарий. Я постарался ответить как можно небрежнее:

— Никаких адресов я не знаю, у меня нет семьи.

Конечно, можно назвать вымышленный адрес, а можно и настоящий. Но в этом случае может статься, что какая-нибудь миссис Миллз, живущая в доме номер восемь по Акация-авеню, однажды утром откроет свою дверь и взорвется ко всем чертям. Мало ли что взбредет на ум этим ребятам.

— Энди, ну почему ты упрямо чинишь нам препятствия? Зачем ты так с собой поступаешь? Эти люди, мое начальство, они не позволят мне тебе помочь, если только ты не сообщишь им то, что они хотят узнать. Боюсь, я больше не смогу ничем тебе помочь, Энди.

Раз ты мне не помогаешь, я тоже не буду тебе помогать.

С этими словами он просто отошел в сторону. Я не знал, чего ждать теперь. Опустив голову, я услышал приближающиеся шаги. Стиснув зубы, я стал ждать. На этот раз обошлось без прикладов — всего несколько смачных затрещин. Каждый раз, когда удар приходился по сломанным зубам, я кричал.

Лучше бы я этого не делал. Меня схватили за волосы и подняли голову, чтобы целиться точнее. После чего отвесили еще несколько затрещин по болевому центру.

Затем затрещины превратились в удары кулаками, и я слетел со стула, однако это не шло ни в какое сравнение с предыдущими побоями. Вероятно, иракцы были уверены, что я уже раскололся, и лишь хотели чуточку меня подбодрить. Все продолжалось меньше минуты.

Я снова оказался на стуле, учащенно дыша, с окровавленным лицом.

— Пойми, Энди, мы пытаемся тебе помочь. Разве ты не хочешь нам помочь?

— Хочу, но я ничего не знаю. Я помогаю вам, насколько это в моих силах.

— Где твои отец и мать?

Я повторил свой рассказ.

— Но почему ты не знаешь, где живет в Америке твоя мать?

— Я этого не знаю, потому что не поддерживаю с ней никаких отношений. Она бросила меня. Уехала в Америку, а я пошел в армию.

— Когда ты записался в армию?

— В шестнадцать лет.

— Почему?

— Мне всегда хотелось помогать людям, вот почему я стал санитаром. Я не хочу воевать. Я всегда был против войн.

Все эти разговоры о моей семье были призваны сбить меня с толку. Не знаю, может быть, этот офицер считал делом чести расколоть меня до конца.

— Энди, послушай, так у нас ничего не получится.

Снова начались побои. Постепенно тело к ним привыкает, и человек начинает терять сознание быстрее. Рассудок работает в две стороны. Одна половина говорит, что ты отключился, а другая действительно отключается. Это все равно что лежать в кровати после тяжкого похмелья — все кружится, и тоненький голосок твердит: «больше ни капли». На этот раз я полностью вышел из игры. Досталось мне здорово. Теперь я больше не притворялся. Я потерял ощущение реальности. Я отключился, а когда пришел в себя, ощущения реальности по-прежнему не было.

Очнулся я от того, что один из парней загасил мне о затылок сигарету.

Я находился во мраке. С завязанными глазами и в наручниках, я лежал лицом вниз на траве. Голова у меня раскалывалась от боли. В ушах звенело и жгло.

Я ощутил лицом тепло солнца. Представил себе, какое оно яркое. У меня в голове был сплошной туман, но я рассудил, что в какой-то момент меня выволокли из комнаты и швырнули на улицу. Мне хотелось дать отдых голове, но на одной щеке я не мог лежать из-за опухоли, а на другой — из-за ссадин.

Рядом со мной послышался голос Динджера. Об него тоже гасили сигареты. Я так обрадовался, услышав его голос, хотя он лишь стонал и кричал. Я не мог его видеть, не мог к нему прикоснуться, потому что лежал лицом в противоположную сторону, но я знал, что он здесь. Мне стало чуточку спокойнее.

Судя по всему, охранников, которые использовали нас в качестве пепельниц, было трое или четверо. За последние несколько дней мы доставили им много неприятностей, и теперь они, несомненно, отрывались по полной.

Подошли другие солдаты, поглазеть на зрелище и принять в нем участие пинком и кулаком. Они смеялись, издеваясь над нами. Один засунул мне за ухо зажженную сигарету и оставил там тлеть. Остальных это привело в восторг.

Даже с завязанными глазами я старался держать лицо опущенным, чтобы выглядеть испуганным и сломленным. Мне очень хотелось увидеть Динджера. Я должен был прикоснуться к нему, прочувствовать физически, что он рядом. Мне была нужна поддержка.

Спасаясь от тлеющей за ухом сигареты, я принялся отчаянно мотать головой, и повязка сползла с глаз на нос. Я наконец увидел солнечный свет. С завязанными глазами человека постоянно терзает страх, потому что он чувствует себя совершенно беспомощным и уязвимым.

«Если это мой последний час, — сказал я себе, — постараемся увидеть как можно больше». Небо было чистым и голубым. Мы лежали под маленьким фруктовым деревцом, на котором сидела птичка. Птичка зачирикала. Метрах в двадцати позади завелся двигатель, машина тронулась с места. Кто-то говорил. Все это было так умиротворенно и мило. Из-за стены доносился шум города, гудки клаксонов, рев машин и гомон голосов. Я услышал, как метрах в пятидесяти открылись и закрылись главные ворота, выпуская машину. Ее шум быстро затих вдали. Я чувствовал себя так уютно и безопасно, словно лежал в огороженном забором саду, где-то совсем в другой стране.

Я размышлял: «Я сделал все, что было в моих силах. Если этому суждено случиться, пусть лучше это произойдет прямо сейчас». У меня не было почти никаких мыслей о Джилли или Кэти. Я проходил через все это, лежа в канаве под мостиком: еще тогда я решил, что если все равно не в моих силах что-либо предпринять, сейчас не время об этом беспокоиться. В финансовом плане я постарался обеспечить их как можно лучше. Приготовил все необходимые письма и бумаги. И в конечном счете они знают, что я их люблю, и я знаю, что они меня любят. Так что никаких особых проблем не будет; им сообщат о моей смерти, и на том все закончится.

В настоящий момент я хотел сосредоточиться на другом. В фильме «Преступник Морант», посвященном событиям англо-бурской войны, когда героев приводят к месту казни, они берут друг друга за руки. Я не знал, хочется ли мне ухватиться за Динджера, хочется ли что-либо ему сказать. Но мне хотелось, чтобы в эти последние минуты между нами установилась какая-нибудь связь.

Подошли еще солдаты, они тоже присоединились к своим товарищам, отвешивая нам тычки и пинки. Глядя на две беспомощные туши, распростертые на земле, они от души веселились, хохотали и хихикали, словно ватага подростков, каковых среди них, наверное, было немало. Однако теперь все было далеко не так хреново, как прежде. Или у солдат уже прошло ощущение новизны, или я просто успел к этому привыкнуть. Я просто лежал, опустив голову и стиснув зубы. И я, и Динджер стонали и вскрикивали после каждого удара от боли — но дело было не в силе удара, а в том, что он накладывался на последствия предыдущих побоев. Иракцы поносили последними словами Миттерана и Буша, а увидев, что у меня с глаз слетела повязка, они принялись знаками показывать, как перерезают мне горло, и размахивать оружием, целясь в нас и изображая «бух-бух». Конечно, это можно было считать частью общего замысла, но мне почему-то казалось, что эти придурки просто развлекаются за наш счет.

Заработали двигатели нескольких машин. Из дома позади нас послышались крики и отрывистые приказания, и меня это здорово напугало. У меня в груди возникло жуткое щемящее чувство: ну вот, все начинается сначала. Ну почему нам не дали еще часок полежать на солнце? По большому счету, здесь довольно мило, мы получили передышку.

Мне хотелось надеяться, что этот шум подняли офицеры и он вовсе не означает, что у простых солдат проснулось второе дыхание. В действиях офицеров по крайней мере есть какая-то осмысленность; с ними можно побеседовать. А от рядовых можно ждать только ботинок и кулаков.

Захлопали двери машин. Общий гул бурной деятельности нарастал. Определенно, что-то должно было произойти. Я внутренне собрался, потому что это должно было произойти независимо от того, как я к этому отношусь.

Я никак не мог решить, что крикнуть Динджеру. Наверное, «Боже, храни королеву!». Впрочем, может быть, и нет.

Мне развязали ноги, но повязка на глазах и наручники остались. Меня грубо подхватили под руки и поставили на ноги. Мое тело поспешило расквитаться за краткую передышку. Все ссадины заныли с удвоенной силой. Порезы и рваные раны, которые начали было затягиваться, открылись вновь. Ноги отказывались меня держать, поэтому солдатам пришлось тащить меня волоком.

Меня зашвырнули в кузов открытого пикапа и приковали наручниками к кабине. Меня заставили нагнуться, и по обе стороны устроились солдаты. Я решил, меня повезут на расстрел. Неужели это последнее, что я увижу и услышу в этой жизни? Весь мой великий план крикнуть что-нибудь Динджеру полетел ко всем чертям, и я был страшно зол на себя.

С меня сняли повязку, и я прищурился, спасая глаза от яркого солнечного света. Впереди нас ничего не было. Оглянуться мне не позволяли, поэтому я не мог сказать, находится ли Динджер сзади. Солдаты колотили ладонями по крыше, водитель и тот, кто сидел рядом с ним, тоже высунули руки и хлопали по металлу дверей. Повсюду царил счастливый гул.

К нам подошел один из офицеров.

— Мы сейчас будем показывать тебя нашему народу, — сказал он.

Я все еще пытался привыкнуть к свету, очарованный шумом и солнцем. Наша машина заняла место в колонне из пяти или шести совершенно новеньких «Тойот»-пикапов и «Лендкрузеров». В некоторых машинах сиденья до сих пор были обтянуты полиэтиленом. Однако все машины были покрыты толстым слоем пустынной пыли, и солдатам пришлось, отодвинув меня в сторону, оттирать ее с заднего стекла, чтобы водитель смог хоть что-нибудь видеть.

Открылись большие двустворчатые ворота, выпуская машины из лагеря, и нас встретил нарастающий рев толпы, словно участники финального кубкового матча выходили на поле стадиона «Уэмбли». Впереди стояла сплошная стена людей — женщины с палками, мужчины с оружием или камнями, все в халатах, размахивающие портретами Саддама Хусейна. Кто-то прыгал от радости, другие что-то возбужденно говорили, тыча в нас пальцами и швыряя камни. Солдаты попытались их унять, потому что доставалось и им.

И все это началось, не успели мы выехать за ворота. Я подумал: «Ну вот и все, теперь нас несомненно расстреляют. Нас быстро провезут по городу, заснимут на видео, а потом займутся делом».

Мы свернули направо на центральный бульвар, и вокруг нас сомкнулось бушующее людское море. Нам тотчас же пришлось остановиться. Солдаты пытались заставить толпу расступиться, водитель то и дело яростно тыкал кулаком в клаксон. Мы медленно поползли вперед, стараясь пробраться сквозь толпу. Люди скандировали: «Долой Буша! Долой Буша!», а я стоял, словно президент во главе своего парадного кортежа.

Солдаты растерянно суетились. Все палили в воздух. Даже десятилетние мальчишки сжимали в руках «Калашниковы» и выпускали вверх длинные очереди. Я мог думать только о том, что рано или поздно одна из пуль в меня попадет. А день был такой теплый, такой прелестный.

Мне то и дело доставалось палкой или камнем. Стоявшие по обе стороны от меня солдаты возбужденно скакали на месте. У меня на ногах были только носки, и время от времени один из них приземлялся на меня тяжелым армейским ботинком. Я полностью обессилел, и мне хотелось опереться на кабину, но солдаты всякий раз заставляли меня выпрямиться, чтобы я был виден всем.

Справа от меня появился Динджер. Его тоже везли в кузове «Тойоты»-пикапа. Когда наши машины поравнялись, нам удалось встретиться взглядами и обменяться слабыми улыбками. Это было лучшее, что произошло со мной за целый день. Динджер выглядел так, как я себя чувствовал. Он и в лучшие времена был тем еще страшилищем, но сейчас, глядя на него, я думал: «Твою мать, а я даже не догадывался, что он может стать еще уродливее». Несомненно, это был самый счастливый момент с тех самых пор, как я попал в плен. Динджер мне подмигнул и слабо улыбнулся, но большего мне и не нужно было. Этот простой жест придал мне необычайные силы. Все дело заключалось в вере в себя. «Раз Динджер может терпеть все это и ухмыляться, — думал я, — твою мать, я тоже смогу». Меня захлестнула волна теплой признательности к Динджеру, и хотелось надеяться, что он испытывает ко мне такие же чувства. Я был уверен, что вижу своего товарища в последний раз.

Наш караван медленно тащился по главной улице города. Толпа скандировала и потрясала кулаками. Шум стоял невообразимый. Эти люди даже не знали, кто мы такие и что из себя представляем. С таким же успехом мы могли бы быть инопланетянами, но одно не вызывало сомнений: мы были плохими.

Некоторые солдаты скандировали вместе с толпой. Другие метались вокруг машин, пытаясь сдержать толпу. При этом все не забывали уворачиваться от камней и палок, предназначавшихся нам. Повсюду гремели выстрелы; солдаты, сопровождающие нас, также нещадно палили в воздух.

— Долой Буша! Долой Буша!

Люди выскакивали из маленьких арабских магазинчиков, чьи витрины были закрыты защитными жалюзи. «Не укради», — призывает Коран, но повсюду на Ближнем Востоке витрины магазинов закрыты подобными ставнями, защищающими их от собратьев-мусульман. Везде красовались портреты Саддама; люди указывали на него, целовали его изображение и кричали, взывая к аллаху.

Мы то ползли с черепашьей скоростью, то останавливались, чтобы расчистить дорогу сквозь толпу. Мои ноги больше меня не держали. Посмотрев на Динджера, я увидел, что он улыбается, растянув рот до ушей. Мне захотелось узнать, чему он радуется, черт побери; у меня мелькнула мысль, что он рехнулся. И вдруг до меня дошло: он насмехается над иракцами! Я подумал: «Какого хрена, нас все равно везут на смерть, так что разницы никакой». Я последовал примеру Динджера. Твою мать! Внезапно для меня главным стало не выглядеть мешком дерьма. Надо постараться сохранить лицо. Чувствуя на себе взгляды толпы, я улыбался. Один из охранников, заметив это, воспользовался поводом показать себя крутым и отвесил мне увесистую затрещину. Я посмотрел на Динджера, и мы оба просияли, словно актер Лесли Грентхэм, открывающий новый супермаркет. Если бы у нас не были связаны руки, мы бы еще царственным жестом помахали толпе.

Наши улыбки вывели иракцев из себя. Кто-то воспринял это хорошо, но большинство пришло в ярость. Люди просто обезумели. Мы вели себя совершенно неправильно, действовали себе во вред, но мы не могли ничего с собой поделать. Охранники обрушились на нас с кулаками, заставляя снова принять покорный вид, поскольку это позволяло им покрасоваться перед толпой. Но какого черта, мне стало гораздо лучше. На перекрестке слева показался большой американский седан. Сидящие в нем два офицера, заметив нас, заулыбались, тыча пальцами. Впрочем, они пребывали в хорошем настроении. Я в ответ одарил их широкой президентской улыбкой. Офицерам это понравилось, но солдаты пришли в ярость и снова принялись кулаками добиваться нашей покорности.

Расплата за нашу дерзость наступила, когда мы доехали до конца города. Там нас ждали толпы людей, которые пытались прорваться через оцепление, ругаясь с солдатами, потому что всем хотелось добраться до нас. Они скакали, словно одержимые, и не вызывало сомнений, что рано или поздно оцепление будет или прорвано, или сознательно снято. Но я беспокоился только о том, что нас с Динджером расстреляют по отдельности.

Меня вытащили из машины. Я отчаянно озирался по сторонам, ища Динджера. Он был нужен мне. Он оставался единственной ниточкой, которая связывала меня с действительностью.

Затем я увидел, что с ним происходит то же самое, и подумал: «Значит, все это случится где-то здесь».

Собственно смерть меня не слишком беспокоила. Ее я никогда не боялся; лишь бы только это было так же быстро и аккуратно, как с Марком.

Узнает ли Джилли когда-нибудь о том, каков был мой конец? Известно ли ей вообще о том, что я числюсь пропавшим без вести? Все материалистические соображения отступили на второй план; я все равно больше не мог ничего для нее сделать. Но осталось еще эмоциональное: как было бы хорошо, если бы нам предоставилась возможность попрощаться.

Какой отвратительный конец.

Твою мать, твою мать, твою мать!

Зловоние города было невыносимым. От этих примитивных пещерных людей пахло стряпней, старой золой и затхлой мочой, и к этому примешивалась вонь гниющего мусора и дизельных выхлопов.

Городок представлял собой странную смесь средневековья и современности. Главный бульвар был недавно вымощен асфальтом; остальные улицы оставались без покрытия. Колонну «Лендкрузеров», только что выехавших из автосалона, и солдат в начищенных до блеска ботинках и чистой форме западного образца окружала толпа в вонючих халатах, обутая в шлепанцы или просто босая. Один раз меня сбили с ног на землю, и прямо у меня перед глазом оказался большой палец чьей-то ноги, расплющенный словно разрезанная сосиска, покрытый коркой вековой грязи. Рядом с холеными офицерами и упитанными солдатами стояли местные жители, во рту у каждого из которых оставалось всего по три зуба, да и то черных и гнилых, потомки смешанных браков негров и арабов, с покрытыми шрамами лицами и белыми, шелудивыми коленями и локтями, что объяснялось полным пренебрежением правилами личной гигиены и постоянным недоеданием, и грязными, спутанными волосами.

Все здания были из глины и камня, с плоскими крышами. Наверное, каждое из них имело возраст не меньше пары столетий, а на стенах красовались новенькие рекламные плакаты «пепси-колы». Старые, тощие, паршивые собаки бродили в тени переулков, роясь в отбросах и мочась на стены. Повсюду валялись груды ржавых консервных банок.

Посреди бульвара проходила зона отдыха, и в ней прямо напротив нас располагалась детская площадка, заставленная качелями и другими сооружениями из металлических труб, выкрашенных выцветшей желтой и синей краской. Такую площадку можно встретить в обычном жилом районе где-нибудь в Великобритании, но здесь она выглядела совершенно чуждой. Много лет длилась война, и повсюду вокруг были нищета, грязь и дерьмо. Хрен его знает, как будет по-арабски «Тидуорт», однако именно это я видел сейчас перед собой: грязную, загаженную дыру.

Мы стояли на обочине, в ожидании смерти. Солдаты нас схватили, но у меня отказали ноги, и я споткнулся. Меня поволокли на глазах у всех. Нас показывали, словно охотничьи трофеи, поднимая нам головы, чтобы всем было хорошо видно.

Теперь я уже не улыбался. Я все время искал глазами Динджера, опасаясь потерять его в толпе. Мне хотелось быть рядом с ним. До меня постоянно доносились его крики, и время от времени мне удавалось мельком его увидеть. Момент был отвратительный.

Толпа была неуправляемой. Когда нас стаскивали с машин, мне было не по себе, но сейчас меня охватил откровенный страх. Вокруг звучали воинственные вопли индейцев. Нас отдадут в руки толпе? На растерзание? Ко мне подбегали старухи, драли меня за волосы и за усы, дубасили кулаками и палками. Мужчины начинали с тычков под ребра, а заканчивали полновесными ударами и затрещинами. Я упал на землю, и толпа сомкнулась надо мной. Мне в лицо совали портреты Саддама, заставляя целовать их.

По-моему, многие из этих людей даже не знали о том, что идет война. Что же касается женщин, забитых столетиями культурных и религиозных обычаев, для них, вероятно, это была единственная возможность ударить взрослого мужчину.

Шло время, и я начинал думать, что, возможно, нас все же не расстреляют. Определенно, нас уже должны были расстрелять, ведь так? Быть может, есть какие-то правила обращения с пленными. Несомненно, солдаты старались как могли унять толпу. Было очевидно, что они не хотят отдавать нас на растерзание местным жителям, я заметил, что они решительно отгоняют от нас всех, у кого в руках оружие. Быть может, все происходящее было лишь рекламным мероприятием, направленным на то, чтобы повысить дух местных жителей и дать им возможность выплеснуть свою злость.

Женщины царапали мне щеки. В лицо летели грязь и объедки, на раны на голове выплескивалось содержимое ночных горшков. У меня перед глазами промелькнули старые хроники времен войны во Вьетнаме. Я вспомнил фотографии сбитых летчиков, которых, избивая и обливая мочой, таскали по улицам городов, которые они только что бомбили. Именно так я сейчас себя чувствовал.

Больше всего на свете мне сейчас хотелось установить контакт с Динджером — предпочтительно словесный. Я слышал его проникнутые болью крики и страшно переживал по поводу того, что не могу его видеть. Он был единственным звеном, связывающим меня с миром. Я боялся его потерять.

Я больше не мог двигаться. Повалившись на одного из солдат, я обхватил его руками. Подошел второй парень и помог меня поднять. Меня поволокли по земле, и я в кровь содрал кончики пальцев на ногах. Время от времени нам приходилось останавливаться, чтобы какой-нибудь шестидесятилетний старик смог подойти и ткнуть меня кулаком в живот. Но я уже полностью потерял контакт с реальностью. Теперь мне было все равно.

Не знаю, как долго все это продолжалось, но мне показалось, что целую вечность. Затем вдалеке раздались выстрелы, к нам подбежали офицеры, которые попробовали унять солдат, а те, в свою очередь, попытались унять толпу. По иронии судьбы сейчас нас защищали те самые ребята, которые всего час назад гасили нам о затылки сигареты. Тогда они были ублюдками, сейчас они были нашими спасителями.

Я услышал, как огрызается Динджер. Я понимал, что мы должны разыгрывать из себя бесполезные создания, которыми даже не нужно забивать себе голову. Но мы уже успели стать полноправными участниками этого спектакля; мы к нему привыкли, и он начинал действовать нам на нервы. Пришла пора что-то делать.

Я бросил злобный взгляд на какую-то старуху, и на меня тотчас же набросились со всех сторон. Под градом ударов я повалился на землю, и два солдата, бросившись ко мне, поспешили поднять меня на ноги. Стоя на коленях, я посмотрел в глаза одной старухе и сказал: «Чтоб ты сдохла, старая карга!» Толпа поняла смысл моих слов; перевод был написан у меня на лице. С моей стороны это было большой глупостью. Солдаты подхватили меня под руки. Отпихнув их, я воскликнул: «Мать вашу!» Теперь мне уже было по барабану, что они со мной сделают; я все равно был полностью уничтожен. Но солдаты не смогли перенести потерю лица, поэтому хорошенько мне всыпали, поправляя свой пошатнувшийся авторитет.

Мне вспомнилась лекция, которую читал нам перед самым отъездом из Херефорда американский летчик, побывавший во вьетнамском плену. Он служил в авиации, затем с началом войны во Вьетнаме был переведен в морскую пехоту. Там ему долго вдалбливали, что в плену, чем ты круче, чем агрессивнее, тем быстрее тебя оставят в покое. И вот он стоял перед нами, закоренелыми циниками, и чуть ли не со слезами в глазах рассказывал о пяти годах, проведенных в плену у вьетконговцев.[16]

— Все это сплошное дерьмо, — говорил он. — Сколько боли, сколько кошмаров мне пришлось пережить, потому что я искренне верил в то, чему меня учили.

И вот сейчас я делал именно то, от чего отговаривал нас тот летчик. Но я не мог ничего с собой поделать. На кон были поставлены гордость и вера в себя. Мне и так пришлось лишиться большей части чувства собственного достоинства, и дальше так продолжаться не могло. Я сознавал, что только наврежу себе, сознавал, что все это бесполезно, но, видит бог, как же мне было хорошо! На долю секунды я оказался наверху, и только это и имело значение. Я больше не был вещью, не был мешком дерьма; я снова стал Энди Макнэбом.

Всю дорогу обратно в лагерь солдаты хохотали не переставая. Им выдался хороший денек, и они оставили меня в покое. Я стоял на четвереньках в углу кузова, обливаясь кровью и пытаясь отдышаться, а они курили и со смехом обсуждали перипетии сегодняшнего сражения. Я радовался, что все осталось позади и меня не расстреляли.

Когда мы подъехали к воротам, уже стемнело, и мне решили больше не завязывать глаза. Меня отволокли к одноэтажному зданию казарм.

В комнате вдоль стены стояли пять коек. Похоже, у иракских солдат нет тумбочек, в которых можно держать личные вещи. У них есть только койки, застеленные одеялами, — стандартными шерстяными одеялами с изображениями тигров и мудреными, красивыми орнаментами. Поверх одеяла лежали подсумки. Все указывало на то, что это не место постоянной дислокации, а перевалочный пункт.

Единственный свет исходил от парафинового обогревателя посреди комнаты. Мерцающий огонек отбрасывал на стены пляшущие тени. В комнате царило благословенное тепло; то самое тепло, в котором человек сразу же начинает чувствовать усталость и сонливость. Я узнал это тепло. Даже тени на стенах оказались знакомыми. Меня захлестнуло приятное ощущение спокойствия и уюта. Я снова оказался в гостях у тети Нелл в Кэтфорде. В детстве мне очень нравилось бывать там. У нее был большой дом с тремя спальнями, в котором она содержала частную гостиницу. В сравнении с жилищем моих родителей он казался мне роскошным отелем. Вечером тетя Нелл ставила мне в комнату парафиновый обогреватель, чтобы хорошенько ее прогреть. Я лежал в кровати, девятилетний, блаженно счастливый, смотрел на пляшущие на обоях тени и думал о том, что подадут на завтрак. Тетя Нелл варила кашу на молоке, а не на воде, к чему я привык, и еще она пекла для постояльцев булочки с корицей. Если дядя докладывал, что я вел себя хорошо, мне тоже доставалась одна булочка.

Старик Джордж работал садовником. У него был большой сад с сараем в дальнем углу, где я любил играть. Дядя любил подшучивать надо мной. Бывало, он говорил мне: «Ну-ка, копни вот здесь, малыш Энди, и сосчитай, сколько в земле дождевых червей. Нам нужно знать, сколько их в земле, тогда мы определим, сколько нужно сыпать навоза».

Я шел за лопатой, преисполненный важности порученного задания, а дядя попивал чай, сидя на складном стульчике, и смеялся от души. Я так и не понял, в чем дело. Я думал, что это очень здорово — считать червей для дяди Джорджа.

Приковав наручниками за руку к железной скобе в стене, меня минут на двадцать оставили наедине со своими мыслями. Я постарался устроиться поудобнее, но браслет наручников фиксировался храповиком: при каждом движении он затягивался еще туже. В конце концов я устроился в полулежачем положении, а рука повисла под углом сорок пять градусов, бросая вызов земному притяжению.

Я произвел оценку полученных повреждений. Все мое тело ныло, и я испугался, что у меня могут быть переломы. Больше всего меня беспокоили ноги. Они страшно болели, и я понимал, что они не смогут меня держать. Я одну за одной ощупал кости, начиная со ступней, пытаясь найти какие-то деформации, проверяя, что конечности сохранили способность двигаться. Похоже, все было в порядке. Хотелось надеяться, что все кости остались целы.

Нос у меня был забит спекшейся кровью, грязью и слизью, и каждый раз, когда я высмаркивался, кровотечение начиналось снова. Лицо мое распухло, губы были рассечены, и все открытые участки кожи покрыты ссадинами. Теперь, когда у меня появилась возможность перевести дыхание и задуматься, оказалось, что по всему моему телу разлилось жжение. Царапины причиняли боль сильнее, чем ссадины. Однако каркас остался целым. Все сводилось к ушибам мышечных тканей, ссадинам и синякам. Я ослабел и был полностью измучен, но все же, как только мне представится случай, я смогу встать и побежать.

Я пытался собрать как можно больше информации, чтобы можно было сориентироваться. Сейчас я мысленно повторил все увиденное, пытаясь определить, где именно я нахожусь. Я был недоволен собой: можно было бы потрудиться и лучше. Я слишком много держал голову опущенной, в то время как мне надо было смотреть по сторонам. Если мне удастся бежать и выбраться за ворота, в каком направлении двигаться дальше? Налево, направо или прямо? В какой стороне запад? А если я перелезу через стену в глубине лагеря, что тогда? Как далеко от центра города расположен лагерь? Мне надо будет как можно быстрее покинуть жилые кварталы. Вот за чем я должен был следить, когда нас возили по городу, но я, как последний придурок, думал только о толпе. Я злился на себя за подобную беспечность, свидетельствующую о недостатке профессионализма.

Я прокрутил в голове различные сценарии. Отчасти это была реальность, отчасти — чистая фантазия. Реальностью было то, что я занимался тем, чем должен был заниматься: обдумывал способы побега. Ну а фантазией — я представлял, что мне действительно удалось выбраться отсюда; вот я повернул вправо, и что вижу перед собой, что вижу сзади? Мне невыносимо хотелось бежать.

Я оглядел комнату. Надо мной было окно. Лишь одна его секция была прозрачной, остальные заколочены, закрывая разбитое стекло или, быть может, защищая от солнечных лучей. Мне были слышны голоса солдат на улице, откуда-то доносились крики. Голоса тихо звучали прямо под окном, невнятное бормотание метрах в пяти-десяти, не больше, под навесом, словно солдатам приказали стоять здесь и все время разговаривать, чтобы постоянно вселять в меня чувство страха.

Мне хотелось надеяться, что Динджер удостоился такого же обращения, как и я, потому что сидеть на ковре было довольно приятно. И я был бесконечно рад тому, что меня оставили одного. Я сидел в темноте, довольный и счастливый, наблюдая за теплым свечением парафинового обогревателя и вдыхая знакомые пары. Никакой суеты, лишь полное одиночество. Прикованный к стене, я отдыхал душой и телом.

Затем я стал думать о нашей группе. Что с остальными? Они попали в плен? Убиты? Известно ли Динджеру что-либо об их судьбе? Будет ли у меня возможность поговорить с ним?

Я старался сидеть совершенно неподвижно. Сердце мое билось медленно, тело гудело и ныло. Малейшее движение причиняло боль, и мне хотелось найти какое-нибудь удобное положение и оставаться в нем. В некоторых местах окровавленные ссадины прилипли к ткани одежды; когда я двигался, они открывались. Носки, мокрые насквозь от крови, прилипли к ступням.

Должно быть, я похож на бродягу. Прошла уже неделя с тех пор, как я мылся в последний раз, и моя кожа стала черной от грязи. Волосы, спутанные и нечесаные, покрылись коркой спекшейся крови и грязи. Под слоем крови, грязи и пыли невозможно было различить цвета камуфляжной формы. Мои брюки стали похожи на джинсы мотоциклиста.

Зачем нас привезли обратно в лагерь? Я не имел представления. Очевидно, еще не завершилась первая стадия допросов. Я ждал кого-то или что-то. Сделав глубокий вдох, я выдохнул и начал обдумывать способы побега. Внезапно я вспомнил, что у меня остались карта и компас. Я смог нащупать их в шве брюк. Это меня очень обрадовало: по крайней мере, у меня есть что-то. Хоть какое-то преимущество над врагом.

Я думал обо всем том хорошем, что было у нас с Джилли, обо всех тех бестолковых выходных, которые мы провели вместе, обо всех мороженых, брошенных друг другу в лицо. У меня в памяти всплывали все те глупые мелочи, которые вызывали у нас смех. Я попытался представить себе, чем в настоящий момент занимается Джилли. На меня нахлынули чарующие воспоминания о той субботе, которую мы провели вместе за две недели до моей отправки в Персидский залив. Как обычно, Кэти провела с нами выходные. Мы с ней лежали на полу и смотрели по видео «Робина Гуда». Когда Маленький Джон начал плясать, я вскочил и, увлекая за собой Кэти, тоже пустился в пляс. Мы носились и скакали по всей комнате, высоко вскидывая ноги, и наконец рухнули на ковер, изможденные и счастливые.

Я мысленно вернулся далеко в прошлое, к первому в жизни Кэти Рождеству. В грудном возрасте я ее почти не видел. Она родилась в феврале, когда меня не было в Великобритании, и я вернулся, только когда ей уже исполнилось шесть недель от роду. После этого я видел ее лишь на протяжении трех месяцев, бывая дома наездами. Наконец на Рождество мне дали отпуск, и мы отправились погостить к знакомым на Южном побережье. Кэти никак не могла заснуть, и я был этому очень рад, потому что мы с ней впервые остались вдвоем. Я взял коляску, укутал малышку в теплое одеяло и среди ночи вышел на улицу. Я катал Кэти по тропинке вдоль берега моря до шести часов утра. Через полчаса, проведенных на свежем воздухе, Кэти заснула, и я, гуляя, то и дело смотрел на ее милое личико и кудахтал, словно наседка. Когда мы вернулись домой, Кэти проснулась. Я положил ее в машину на заднее сиденье и поехал кататься. Я то и дело оборачивался, проверяя, все ли с ней в порядке. У нее были жутко огромные голубые глаза, смотревшие на меня из вороха одеял и пеленок. Такого счастья я не испытывал никогда в жизни. Вскоре мне снова пришлось уехать, и в течение следующих двух лет я виделся с Кэти в общей сложности не больше трех месяцев.

Снаружи послышался шум. Кто-то собирался вторгнуться в мой мирок сладостных грез. Я пришел в ужас. Неужели меня сейчас снова начнут метелить? После спокойной передышки эта мысль была просто жуткой: я испугался, что сейчас рухнет весь мой мир. Опустив голову, я напряг ноющие от боли мышцы. «Проклятие, — думал я, — эти ублюдки уже получили кучу удовольствия, но почему они не могут просто оставить меня в покое?»

Открылась дверь, и потянуло сквозняком. Подняв голову, я увидел посреди комнаты какого-то типа. Ему было лет пятьдесят с лишним, он был маленький, всего пяти футов трех дюймов роста, с солидным брюшком под шерстяным халатом. У него были ухоженные усы и зализанные назад черные как смоль волосы. Над его руками поработали в маникюрном салоне, а золотые зубы сверкали, поймав луч света. Тип принялся ругаться и кричать на меня по-арабски. Двое солдат, пришедших вместе с ним, прошли в комнату и, усевшись на кровать, закурили и стали болтать друг с другом, при этом посматривая на типа.

У него на ремне висела кобура с пистолетом. Я не придал этому особого значения, потому что здесь, похоже, оружие есть у каждой собаки. Тип стоял перед парафиновым обогревателем, крича и размахивая руками. Его лицо, подсвеченное снизу оранжевым сиянием обогревателя, казалось маской чудовища с праздника Дня благодарения, но только чудовища с тройным подбородком.

Тип подошел ко мне и схватил меня за лицо. Его пальцы с силой стиснули мне челюсть. Сломанные зубы откликнулись агонизирующей болью. Застонав, я закрыл глаза, не желая знать, что происходит. Тип продолжал стоять рядом со мной. Я ощущал его дыхание, пропитанное ароматом острой пищи. Вдруг тип принялся раскрывать мне глаза большим и указательным пальцами. Твою мать, что он задумал?

Бросив несколько слов солдатам, очень быстро и агрессивно, тип отвесил мне пару затрещин. Я понятия не имел, что у него на уме. Вдруг он пятясь отступил на меня и достал пистолет Макарова. «Все это очень хорошо, — подумал я, — что у нас значится следующим пунктом программы?» Тип направил пистолет на меня, но не стал передергивать затвор.

Это блеф или что-то серьезное?

Когда этот пистолет российского производства взведен — то есть патрон дослан в патронник, — его курок отходит назад. При нажатии на спусковой крючок произойдет выстрел, пистолет автоматически перезарядится, и курок снова отойдет назад. Если по какой-то причине стрелять из взведенного пистолета не надо, рычажок предохранителя переводится вниз. Курок при этом поднимается вверх, но не ударяет по бойку, поскольку его останавливает спусковой рычаг, выдвинутый предохранителем. В этом пистолет Макарова отличается от большинства других полуавтоматических пистолетов, у которых, даже если они поставлены на предохранитель, курок остается во взведенном положении.

Я таращился на пистолет, пытаясь рассмотреть, в каком положении находится курок. Если он взведен, это будет означать, что тип не блефует. Судорожное движение пальцем, случайный выстрел — и пуля попадет в меня. Я всмотрелся в лицо типа. Оно было очень серьезным. Вдруг у него в глазах блеснули навернувшиеся слезы. Наши взгляды встретились. Тип заплакал, и пистолет у него в руке начал трястись.

Конечно же, солдаты не позволят ему прикончить меня в этой чистой, опрятной комнате. Однако взгляд мужчины говорил, что он полон решимости нажать на спусковой крючок. Я ничего не мог понять. Несомненно, он здесь посторонний. И что с того? У него в руках оружие, и если ему вздумается меня прикончить, он это сделает. Я почувствовал, что вот-вот могу стать жертвой не сознательного решения, а взрыва эмоций, и мне стало страшно. Похоже, тип действительно собирался нажать на спусковой крючок, и я ничем не мог ему помешать.

«В таком случае, козел, не тяни, кончай меня скорее!»

Казалось, солдаты наконец очнулись. Вскочив на ноги, они сердито закричали и, схватив типа за руки, отобрали у него пистолет.

Последнее обстоятельство сообщило мне максимальный объем информации с того самого момента, как я попал в плен. Конечно, быть может, ребята просто не хотели запачкать свою казарму; однако более вероятно, они получили приказ оставить нас в живых.

Один из солдат подошел и стиснул мне щеки.

— Сын, сын, — сказал он. — Бум, бум, бум.

Один из нас убил сына этого мужчины. Что ж, в таком случае его поведение объяснимо. На месте этого бедняги я сам поступил бы так же. К несчастью, отдуваться сейчас приходилось мне.

Я сидел на полу, скрестив ноги. Рука моя висела в воздухе, прикованная наручниками к стене. Мужчина приблизился ко мне и попытался меня избить. Опустив голову и подобрав колени, я сжался в комок, стараясь защитить яйца. При этом я отполз к самой стене. Теперь уязвимой оставалась только моя рука. Странно, тип только что готов был убить меня из пистолета, однако ему оказалось очень непросто расправиться со мной голыми руками. Он пытался пинать меня ногами, но из этого ничего не получалось, потому что он был обут в кожаные сандалии. Он бил меня кулаками, но в его ударах не было силы. Несомненно, его переполняло горе, но он был просто физически неспособен причинить мне серьезное увечье. Ему недоставало агрессивности и силы, и я был только рад этому.

Я преувеличенно громко стонал и кричал, пока мужчина колотил меня коленом по спине, хлестал по лицу и плевался. Если бы убили моего сына и я оказался бы с виновным в одной комнате, от него бы уже давно остались лишь одни воспоминания. В каком-то смысле мне было даже жаль этого человека, потому что у него погиб сын, а он слишком мягкий и деликатный, чтобы хоть как-то отомстить убийце. Возможно, он в конечном счете так и не смог бы нажать на спусковой крючок.

Наконец солдатам все это начало надоедать — а может быть, они испугались, что им придется отмывать кровь с чистых стен и пола. Они кое-как успокоили мужчину и вывели его из комнаты. Затем, вернувшись, они снова уселись на кровать и стали курить.

— Буш — плохо, плохо, — сказал один из них.

— Да, Буш — плохо, — кивнув, согласился я.

— Мейджор, — продолжал солдат, хрюкнув.

— Да, Мейджор свинья, — подтвердил я, тоже хрюкая.

Это их очень развеселило.

— Ты, — указав на меня, солдат громко закричал по-ослиному.

— Я осел. И-а!

Схватившись за бока, солдаты повалились на кровати, покатываясь от хохота.

Немного успокоившись, они подошли ко мне и несильно ткнули в бок кулаком. Не понимая, чего они от меня хотят, я снова громко закричал по-ослиному. Солдатам это очень понравилось. Мне было ровным счетом наплевать на то, что они надо мной издеваются. Меня это нисколько не трогало. Я тоже находил это весьма забавным. Меня не били, а это было главное. Все происходящее было просто замечательно.

Так продолжалось примерно с четверть часа. Минуты две передышки, затем один из солдат подходил и снова тыкал меня, я выдавал хорошее «и-а», и они заливались смехом. Веселые ребята.

Я решил попросить их разобраться с наручниками, пока они в таком хорошем настроении. Мне приходилось держать руку задранной вверх под углом сорок пять градусов. Под действием силы тяжести запястье давило на браслет, поэтому оно здорово распухло. Боль не ослабевала ни на минуту. Я надеялся, мне удастся упросить солдат перестегнуть наручники куда-нибудь пониже, например, к трубе.

Указав на руку, я сказал:

— Больно. Пожалуйста. Боль. А-а-а!

Переглянувшись, солдаты снова ткнули меня и получили еще один ослиный крик. Они снова закатились в истерике, а я попробовал объяснить им, что у меня болит рука. Тщетно. Солдаты продолжали хохотать. Внезапно они стали серьезными. Наверное, решили, что пришло время продемонстрировать свою власть. Они начали задавать мне вопросы, словно пытаясь дать мне понять, что они не простые охранники, а самые настоящие следователи.

— Кто? Кто?

Я не сразу сообразил, что они говорят.

— Что? Я не понимаю.

Я все время показывал на распухшее запястье, но безрезультатно. Солдаты продолжали задавать мне какие-то вопросы, но я их не понимал. Их лица, подсвеченные снизу сиянием парафинового обогревателя, казались уродливыми масками.

В конце концов один из них вышел и вернулся с еще одним солдатом. Тот, похоже, сносно владел английским. Судя по всему, они объяснили ему, что я никак не могу взять в толк, чего они от меня добиваются.

— Как тебя зовут?

— Энди.

— Коммандос, Энди? Тель-Авив?

— Англия.

— Англия. Гаскойн? Раш? Футбол? — Просияв, солдат нанес удар по воображаемому мячу.

Все заулыбались, и я в том числе, хотя мне футбол совершенно безразличен. Мой отец болел за «Миллуол», нашу местную команду. В детстве он раза три-четыре водил меня на стадион. Я сидел на скамейке на трибуне, как дурак, недоумевая, чем вызвана вся эта суета. Поле мне не было видно, потому что я был еще очень маленький. Я знал лишь то, что за билет на стадион приходится выкладывать огромные деньги. Помню, я как-то пришел на матч в среду вечером и ушел с середины, потому что очень замерз. На этом мои познания в футболе заканчивались, и этим ограничивалось то, что он мне дал: воспоминания о сырых, холодных, продуваемых ветрами трибунах. Футбол меня нисколько не интересовал, однако вот сейчас я, пленный, оказался в обществе иракцев, фанатиков футбола, так что, возможно, именно в этом заключалось мое спасение.

— «Ливерпуль»! — воскликнул солдат, знающий английский язык.

— «Челси»! — подхватил я.

— «Манчестер юнайтед»!

— «Ноттингем форест»!

Солдаты рассмеялись, и я присоединился к ним, пытаясь установить с ними хоть какую-нибудь духовную связь. Все это было хорошо, прямо по учебнику, но только долго я так продолжать не мог. Я уже почти полностью истощил свои скудные познания.

— Сколько времени я здесь? — попробовал я. — Вы знаете, как долго мне предстоит здесь провести? Вы можете дать мне поесть?

— Нет проблем. Бобби Мор!

Я решил попробовать с другой стороны.

— Маи? Маи? — попросил я воды. Сухо закашляв, я бросил на солдат преданный щенячий взор.

Один из них вышел и вернулся со стаканом воды. Осушив его залпом, я попросил еще. Это настолько разозлило солдат, что я лишь поблагодарил их еще раз и решил помолчать какое-то время.

Всем троим не было еще и двадцати; у них только-только появились на верхней губе первые редкие кустики. Они вели себя, как молодые солдаты любой армии, но меня удивило состояние их мундиров и оружия. Я предполагал, что «тюрбаны» не знакомы с дисциплиной и ходят в грязных лохмотьях. Однако форма этих солдат была свежевыстирана и наглажена, ботинки начищены до блеска. Оружие у них было в полном порядке, ухоженное. И здания тоже в хорошем состоянии, отремонтированные и безукоризненно чистые. Я был этому рад, находя в дисциплине хоть какую-то защиту для себя. Мне было чуточку легче на душе от сознания того, что я попал в руки не к банде головорезов, жаждущих убивать и калечить. Значит, кто-то где-то заставляет солдат чистить оружие, кто-то где-то следит за тем, чтобы они убирали в казарме и чистили сапоги.

Больше того, с этими ребятами определенно можно было установить отношения — это обстоятельство могло помочь мне в дальнейшем. Для них мир вокруг не был черно-белым, как я ожидал: они хорошие, а я плохой. Нет, оказалось, у нас с ними нашлись общие интересы, которые мы начинали исследовать. Пока что нас объединял футбол. Мы разговаривали, все задавали вопросы и отвечали: я уже не был ведром, в которое выливали бесконечные разглагольствования, ругань и злые вопросы. Взаимоотношения, какими бы хрупкими они ни были, можно установить всегда, и в том положении, в каком я сейчас находился, это было только к лучшему. Я уже смог добиться того, чтобы мне принесли воды, и сейчас в разговоре лидирующая роль принадлежала мне. Что ж, нет ничего плохого в оптимизме.

Меня не покидала мысль, что, возможно, молодые солдаты относятся ко мне дружелюбно, потому что с допросами покончено. Я пытался смотреть на все в оптимистичном ключе, однако на самом деле надо, наоборот, смотреть на все в пессимистичном ключе, рассматривать худшие сценарии, потому что все остальное будет неожиданной премией. В конечном счете эти солдаты — просто молодые ребята. Мы с Динджером — новички у них в городе, новые вещи, к которым нужно присмотреться, новые игрушки, ребята-европейцы. Не исключено, что они смотрят на нас с Динджером с благоговейным восхищением, как на нечто такое, о чем в старости можно будет рассказывать внукам. И вот они насмотрелись на нас, поговорили с нами, поиздевались над нами, и им стало скучно. У них на лицах появилось выражение усталости, возможно, обусловленное теплом обогревателя и бурными событиями дня. Засунув автоматы под кровати, они стали дружно клевать носами.

У меня в голове снова закружились мысли о побеге. От наручников мне не освободиться, но если это все же произойдет, что мне делать? Передушить всех троих и бежать? Такие вещи просто не происходят. Это чистой воды фантастика, которая бывает только в кино. Как можно убить первого без того, чтобы не услышал третий?

Моя рука была прочно прикована к стене. Освободиться я не мог. Со своего места я не мог ни до чего дотянуться. Мне придется ждать, когда меня переправят дальше по цепочке, — быть может, тогда представится возможность.

Мое положение вселяло в меня все большее спокойствие. Да, меня захватили в плен, мне пришлось пройти через драматичную первую стадию, но вот теперь я сижу в теплой комнате, в обществе тех, кто не лупит меня изо всех сил. Вечно так продолжаться не будет, но если не считать боль в запястье, я устроился довольно удобно. У этих солдат нет никакого желания меня дубасить, они хотят лишь говорить о Бобби Чарльтоне и Газзе. Мне хотелось надеяться — хотя я понимал, что это бесполезно, — что, возможно, вот это и ждет меня впереди: мной насытились, и теперь меня будут просто держать в качестве живого щита.

Наступила ночь. Моя рука болела все сильнее и сильнее. Я пытался прогнать мысли о боли, снова сосредоточившись на различных планах побега, оценивая их плюсы и минусы.

В уголок окна мне был виден кусочек ночного неба, усыпанного звездами. Ночь стояла ясная, чистая. Я снова перевел взгляд на спящих солдат.

Если мне удастся освободиться, смогу ли я добраться до Динджера? Где он? Я полагал, он находится где-то на территории лагеря, но где именно? В соседней комнате? Я не слышал ни звука. Дальше вдоль крытого прохода? Я пришел к заключению, что если мне представится возможность, я ею обязательно воспользуюсь, но перед тем как бежать, обязательно попытаюсь разыскать Динджера. Я был уверен, что он думает то же самое, как настоящий боевой товарищ. Имеет ли смысл ждать, когда мы окажемся вместе? Нет, я ухвачусь за первый подвернувшийся шанс. Итак — что мне делать в первую очередь? Как узнать, где Динджер? Идти вдоль казармы, заглядывая в окна, или позвать его криком? А что если его охранники не спят?

Нужно всегда иметь готовый план с различными вариантами продолжения. Колебание смертельно. Я постараюсь по возможности никому не показываться на глаза — еще один образчик чистого сумасшествия от Голливуда. В кино враги нападают на героя по одному, так, что он чисто и аккуратно расправляется с ними, словно с утками в тире на ярмарочном аттракционе. В реальной жизни все наваливаются одновременно и мгновенно превращают тебя в месиво. Я буду действовать как можно более скрытно: выберусь, раздобуду оружие, освобожу Динджера, найду машину. Все проще простого! И это в обнесенном стеной гарнизоне, полном солдат, при том что у меня в лучшем случае будет магазин с тридцатью патронами.

Оказавшись за пределами гарнизона, нам надо будет просто двигаться на запад. Пешком или на машине? Через город или напрямую через поля? Дорога от мостка через канаву, у которого меня схватили, до гарнизона была очень недолгой: мы по-прежнему находились в непосредственной близости от Сирии. После следующего переезда мы обязательно окажемся в более надежном месте, дальше от границы.

Незаметно для себя я задремал и проснулся от боли. У меня раскалывалась голова, ныло все тело. Мне пришлось высморкаться, освобождая нос от спекшейся крови и слизи.

Вдалеке послышались шум подъехавших машин и гудки клаксонов. Большие гофрированные железные ворота распахнулись. По-прежнему было темно. За окном под навесом появились люди, освещающие себе дорогу керосиновыми лампами. Они громко разговаривали. Я ощутил укол тревоги. Что происходит? Я сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Один из солдат, охранявших меня, проснулся и растолкал остальных. Они вскочили на ноги.

Пять или шесть человек, вошедших в комнату, были мне незнакомы. Я почувствовал себя совершенно беспомощным: маленький мальчишка, которого загнала в угол соперничающая шайка. Пришедшие обступили меня, освещенные мерцающими бликами обогревателя.

Когда мою руку освободили от стены, она уже давно прошла через стадию покалываний. Рука распухла и полностью онемела. Два человека подхватили меня под руки и подняли на ноги. Мне вручили мои ботинки, однако ноги у меня настолько распухли, что я не смог их натянуть. Я взял ботинки так, как держит сумочку старушка, — прижимая их к груди. Я ни за что на свете не хотел больше с ними расставаться: у меня не было никакого желания провести остаток дней босиком.

Меня повели на улицу. Я преувеличенно стонал и охал, показывая, как мне больно. Наверное, я выглядел полным кретином. Солдаты насмешливо цокали языком, глядя на меня. Один с деланной озабоченностью заявил:

— Нас очень беспокоит твое состояние.

Холодный воздух ударил меня упругой стеной. Он был освежающий, бодрящий, но я бы предпочел оставаться в теплой тетушкиной комнате. Меня охватила дрожь. Ночь стояла прекрасная, ясная. Если нам удастся бежать, мы без труда найдем дорогу на запад.

Никто не сказал ни слова относительно того, куда мы направлялись. Меня тащили вперед, а я глупо семенил ногами, потому что они не могли держать вес моего тела. Мы подошли к «Лендкрузеру», и меня запихнули назад, водрузив мне на колени мои ботинки. Меня снова сковали наручниками и болезненно туго завязали глаза.

Я попробовал было наклониться вперед, чтобы положить голову на спинку переднего сиденья и хоть как-то ослабить давление на руки, однако чья-то рука легла мне на лицо, заставляя усесться прямо. Сквозь повязку на глазах пробивался свет в салоне. Я определил, что спереди сидят двое. Дверь с шумом захлопнулась, и я вздрогнул от неожиданности. Я стиснул зубы, готовый получить удар по голове.

Я сидел справа. Слева от меня послышалась какая-то возня, затем голос произнес:

— Ну хорошо, дружище, ну хорошо.

Забираясь в машину, Динджер вскрикнул, ударившись головой о потолок. Это была просто великолепная новость. Я тотчас же ощутил прилив счастья — этого восхитительного чувства снова быть вместе.

Динджер уселся, прижимаясь своими коленями к моим.

— Вы не могли бы ослабить мне наручники? — спросил я, обращаясь в темноту.

Я тотчас же получил удар по затылку, но дело того стоило. Я дал Динджеру знать, что я здесь, а заодно выяснил, что сзади еще кто-то есть, и эти люди настроены серьезно.

Водитель, похоже, был офицером.

— Ты — не говорить. Говорить — бум, бум!

Справедливо.

Несмотря на то что каждое движение вызывало карающий тычок со стороны охранника, я не мог не делать глубоких, свистящих вдохов, потому что у меня очень болели руки.

В машине стоял привычный запах сигарет и дешевой туалетной воды. Я оценил ситуацию. Вероятно, этот переезд означает окончание этапа тактических допросов. Нас перемещают дальше по цепочке. Я не представлял себе, к лучшему это или к худшему. Оптимистическая сторона говорила: «Отлично, теперь я просто отправлюсь прямиком в тюрьму». Профессиональная подготовка возражала: «Давай подождем и посмотрим. Мало ли что может быть».

Я постарался сосредоточиться на том, чтобы сохранить ориентацию. Выехав из ворот, мы повернули налево. Это означало, что мы направляемся на восток, а не на запад, то есть не едем в сторону Сирии. Как будто мы могли туда ехать! Водитель вел машину, словно полный идиот. В нормальной обстановке я бы радовался любой аварии, потому что она может открыть новые возможности, однако машина неслась с такой скоростью, что в случае чего в ее обломках остались бы одни только трупы.

Однажды я видел фильм про Гудини,[17] он там сжимал руки за спиной, а потом перешагивал через них, так, что руки оказывались спереди. Мне захотелось узнать, смогу ли я сейчас повторить то же самое, учитывая полученные раны. Затем я подумал: «Придурок, ты никогда в жизни не пробовал делать так, о чем ты говоришь?» Впрочем, я готов был превратиться в эластичную ленту, если бы это открыло путь к свободе. Мне нужен был лишь шанс.

Тепло включенного на полную мощность отопителя и густой табачный дым навевали на меня сонливость, однако боль в руках не позволяла провалиться в сон. И, словно чтобы не дать мне заснуть, водитель поставил кассету с какой-то арабской музыкой. Музыка была настолько громкой, что я не сразу услышал разрывы бомб.

ГЛАВА 9

Судя по всему, это были тысячефунтовые бомбы. Прогремело несколько мощных взрывов; местность вокруг подвергалась массированной бомбежке. Нас настигла ударная волна, и машина ощутимо вздрогнула. Солдаты выругались.

Машина остановилась. Повсюду слышались безошибочные звуки только что разыгравшейся катастрофы: визг тормозов, крики боли и горечи утраты, женский плач, хныканье ребенка, скрежет металла по камню. Водитель и охранники выпрыгнули из машины, и на нас обрушился холодный воздух. Возможно, это и есть наш шанс. Двери открыты, в машине никого нет. Однако я слышал голоса. Я не видел, что происходит вокруг; это было невероятно мучительно. Мне приходилось только гадать о том, что происходит, ориентируясь по звукам. Дорога разбомблена? Впереди завал? Или мы остановились, чтобы кому-то помочь? И, более по существу, не изобьют ли нас сейчас хорошенько, просто потому, что мы европейцы, а здесь только что падали бомбы? Все эти мысли вихрем пронеслись у меня в голове, однако прежде чем я успел что-либо сказать Динджеру, иракцы вернулись, и мы снова тронулись.

Всего мы провели в дороге часа полтора. Как только мы выехали из ворот и повернули налево, моя ориентация в пространстве оказалась в глубокой заднице, и теперь я понятия не имел, где мы находимся. Я опять был бесконечно зол на себя. Когда мы наконец остановились, я бы нисколько не удивился, узнав, что мы оказались в Тимбукту.

Нас вытащили из машины, и меня запихнули, судя по ощущениям, в ту же самую комнату, в которой я уже был. Мне показалось, те же самые солдаты по-прежнему сидят на кроватях. Меня толчком повалили на пол и приковали наручниками, как я определил, к кровати. Это было вполне удобно. Я не сидел скрюченный в машине, мои колени не были задраны к ушам, и рука не болталась в воздухе, прикованная к стене. Я сидел на полу скрестив ноги, пытаясь сориентироваться, разобраться в происходящем. Я чувствовал, что передо мной стена. Я постарался закинуть голову как можно дальше назад, чтобы разглядеть что-нибудь вдоль переносицы, но увидел лишь тусклый отсвет парафинового обогревателя.

Так я просидел с час, торопливо перебирая в голове различные варианты развития событий. Определенно, когда начали падать бомбы, мы проезжали через плотно застроенный населенный пункт. Это был Багдад? Но зачем везти нас в Багдад? Для того чтобы показать людям? Чтобы использовать нас в качестве живого щита? Станут ли союзники бомбить позиции, зная, что там содержатся пленные? Станут, и тут не может быть никаких сомнений, черт побери. Генерал Шварцкопф[18] вряд ли остановит боевые действия только из-за того, что Динджера и Энди держат в радиолокационном центре. Кому нас передадут? Будут ли нас снимать на видео? Против этого я ничего не имел. Пусть все знают, что я остался жив.

Я различал медленное, размеренное дыхание двух человек. Чтобы проверить, спят ли они, я подался вперед и положил голову на кровать. Ничего не произошло. Я сполз вправо и положил голову на ковер. По-прежнему ничего. Упершись повязкой на глаза в ковер, я чуть сдвинул ее вниз. Да, я действительно находился в той же самой комнате.

Я попытался определить, что произошло с остальными. Неужели мы с Динджером единственные, кто остался в живых? Удалось ли кому-нибудь пересечь границу? Ответов у меня не было, но эти размышления стали неплохой гимнастикой для ума. Возможно, мне придется много заниматься подобным. Я уже мысленно приготовился к долгому плену. Несомненно, будет очень хорошо, если меня освободят сразу же после окончания войны, но только рассчитывать на такой счастливый конец не приходилось. Скорее всего еще какое-то время мне предстоит оставаться в заложниках, что продлится, вероятно, года два.

Мне снова вспомнился тот американский летчик.

Ему пришлось провести несколько лет полностью отрезанным от окружающего мира; родные и близкие давно считали его погибшим. Правда всплыла лишь случайно, после очередного обмена пленными. Одного американского моряка вьетконговцы принимали за полного кретина и использовали для грубой физической работы, например, для уборки помещений. Его освободили, потому что он был простым никому не нужным матросом, которому не посчастливилось выпасть за борт, — классический пример серого человечка. А этот человек поставил перед собой задачу запомнить имена, звания и личные номера более чем двухсот военнопленных. Вернувшись домой, он выложил все это. И наш летчик оказался в этом списке. Для его родных эта информация стала болезненным шоком. Я пытался сопоставить его судьбу с тем, что выпало на мою долю, но не находил никаких общих точек. Год-другой для меня явятся пустяком. Беспокоиться я начну только по прошествии двух лет.

У меня мучительно болели руки. Я попытался размять их в наручниках, но тщетно. Они слишком сильно распухли. Я подумал было о том, чтобы разбудить охранников и попросить их освободить меня на какое-то время, но у них вряд ли есть ключи, — и уж определенно они поленятся за ними сходить.

Мои мысли вернулись к Джилли. Я гадал, чем она сейчас занимается.

Через два часа вернулись ребята с керосиновой лампой. Как и в предыдущий раз, они расстегнули наручники, подхватили меня под руки и вытащили на холод. Ощущения для тела были приятные; я мысленно шутил, что мне предстоит долгая прогулка по лесу или катание на горных лыжах.

Никто не произнес ни слова. Я надеялся и молился, что Динджера тоже возьмут, но я его не слышал.

Меня усадили в том же положении справа, за сиденьями, так, что голова оказалась между коленями. На этот раз я предварительно выгнул спину, освобождая место для ноющих рук, чтобы уже через минуту мне не пришлось шевелиться, получая за это удар по голове.

— Не говорить или стрелять, — строго приказал водитель.

— Хорошо.

— Да, хорошо, дружище, — послышался рядом со мной голос Динджера.

По его тону я понял, что он так же рад слышать меня, как и я — его. Однако чувство облегчения было недолгим. Перед тем, как машина тронулась, кто-то заглянул в нее и сказал:

— Надеюсь, аллах с вами.

Не знаю, было ли это сказано для того, чтобы меня завести, но если так, говоривший добился своей цели.

За руль сел тот же самый отвратительный водитель, и нас сразу же начало швырять из стороны в сторону. На этот раз музыки не было; лишь вполголоса переговаривались те, кто сидел спереди. Время от времени опускалось стекло, когда один из солдат, заприметив в темноте знакомого, кричал ему приветствие.

Один раз мы остановились, и водитель долго разговаривал с кем-то на улице. Мне показалось, он хвастается нами. Послышались смешки двух-трех человек, стоявших на улице, затем к нам потянулись руки, дергая нас за усы и похлопывая по щекам. Я внутренне напрягся. Почему-то это вывело меня из себя гораздо больше, чем пинки ногами. Тогда меня допрашивали, и побои имели определенную цель. Но сейчас эти болваны просто издевались надо мной.

Мы снова долго ехали молча, все больше и больше удаляясь от границы, но мне уже было все равно. Меня слишком беспокоили мои руки. Они распухли, став чуть ли не вдвое толще, и пальцы полностью потеряли чувствительность. Я ничего не ощущал ниже запястий, там, где в них глубоко врезались наручники, содрав кожу до крови. Боль становилась невыносимой. Я боялся, что если так будет продолжаться еще какое-то время, я навсегда лишусь рук.

Я старался думать о чем-нибудь положительном. По крайней мере меня не убили. Прошло уже больше двенадцати часов с тех пор, как я попал в плен, а я еще жив.

Затем я стал думать о нашей разведгруппе. Что известно иракцам о нас? Нужно было исходить из предположения, что они связали нас со стычкой у магистрали. В этом случае они знают, сколько нас всего, потому что они обнаружили восемь рюкзаков. Кроме того, они обнаружили наш БЛ, с запасами воды и продовольствия.

Есть ли в наших рюкзаках что-нибудь такое, что может нас выдать? Я был уверен, что никаких записей, говорящих о стоявшей перед нами задаче, там быть не может, потому что таковы требования режима секретности. А что насчет снаряжения? Как объяснить взрывчатку, часовые механизмы и взрыватели? Конечно, можно будет сказать, что все это предназначалось для обороны лагеря, — иракцы наверняка найдут расставленные вокруг БЛ «Клейморы», что подтвердит мои слова. Быть может, они даже не поймут, что представляют собой часовые механизмы. И, может быть, простые солдаты с такой жадностью набросятся грабить наши рюкзаки, что все снаряжение бесследно исчезнет. Я чуть не рассмеялся, представив себе, как один из них, копаясь в рюкзаке в темноте, залезает рукой в полиэтиленовый пакет с дерьмом.

Не вызывало сомнений только одно: в рюкзаках не осталось ничего, что могло бы скомпрометировать нашу задачу. Карты мы всегда складывали так, чтобы с внешней стороны оказывалась та часть, которой не пользуются, и не делали на них никаких отметок. Всю информацию мы держали в голове.

Пока что у меня не было оснований беспокоиться, что иракцы разобрались в нашем снаряжении. Если же они поймут, что к чему, нам останется только извиниться и отступить на запасные позиции. Единственная проблема заключалась в том, что мы не очень походили на обычную поисково-спасательную группу. Однако пока что мы вообще похожи только на мешки с дерьмом.

Машина остановилась, и, судя по звукам, здесь нас ждала группа встречающих. Я уже начинал чувствовать себя в безопасности, находясь в машине, я к ней привык, и вот теперь все начиналось сначала.

Переговаривались все вполголоса, вероятно, потому что еще стояло раннее утро. Задние дверцы распахнулись, впуская поток холодного воздуха. Нас с Динджером вытащили из машины и быстрым шагом повели через какой-то двор. Шаги по булыжникам причиняли острую боль. На ступнях открылись раны, и они быстро стали скользкими от крови. Споткнувшись, я чуть было не упал, но меня подхватили и удержали на ногах. Мы поднялись на ступеньку, повернули направо, прошли под навесом и оказались перед дверью. Наткнувшись босой ногой на дверной косяк, я вскрикнул от боли. Со стороны иракцев не последовало никакой реакции. Это были настоящие профессионалы. Все было прекрасно отрепетировано.

Мы прошли внутрь. Нас встретил привычный запах парафина и шипение керосиновой лампы, и я, можно сказать, почувствовал себя, как дома. Меня пихнули в спину, сажая на пол, и заставили усесться, скрестив ноги, опустив голову и держа руки за спиной. Я безропотно подчинился: пусть делают что хотят. Сопротивляться было бесполезно. Я внутренне сжался, готовясь к тому, что сейчас произойдет. С моих глаз сдернули повязку. Грубая материя скользнула по ссадинам на скулах и переносице. Я поморщился от боли, чувствуя, что у меня по лицу снова начинает струиться кровь.

Но боль была забыта, как только я увидел Динджера. Я не слышал, как его вытаскивали из машины, и меня не покидало жуткое ощущение, что я снова оказался один. Динджеру тоже развязали глаза, и мы встретились взглядами. Динджер мне подмигнул. С тех самых пор, как меня взяли в плен, я усиленно старался не смотреть в глаза своим мучителям. И вот сейчас простая встреча взглядами доставила мне фантастическую радость. Достаточно оказалось всего одной улыбки.

Мы находились в полумраке какого-то помещения, от которого веяло средневековьем. На голых каменных стенах блестела сырость. Воздух был холодным и затхлым. Окна заложены кирпичом. В неровном бетонном полу зияли трещины и щербинки.

Я чуть поднял голову, стараясь потянуть затекшие шейные мышцы, но охранник у меня за спиной, которого я не заметил, толкнул меня в затылок, заставляя опустить голову снова. Я обратил внимание, что он в обычной оливковой форме, а не в камуфляже коммандос, к которому мы уже привыкли.

Мне удалось рассмотреть, что напротив нас стоят шестифутовый складной стол и пара складных стульев. Все здесь выглядело временным. Иракцы пьют кофе и сладкий черный чай из маленьких стаканчиков, из которых обычно пьют сок. На столе таких было два или три, полупустых, причем наполняли их, судя по всему, давно, потому что пар над ними не поднимался. В двух пепельницах возвышались горы окурков. Повсюду валялись обрывки бумаги. Также на столе лежало оружие.

Заметив какое-то движение у двери, я поднял взгляд. В помещение вошли два типа. На одном был зеленый летный комбинезон с надетой поверх гражданской кожаной курткой и ковбойские ботинки на высоком каблуке с эластичными вставками в голенище. Он был похож на первого деревенского модника. Окинув его взглядом с ног до головы, я сделал усилие, чтобы не рассмеяться. Он был высоким, но его солидное брюшко с трудом помещалось в летном комбинезоне. Похоже, придурок уверен, что у него по-прежнему тридцатидюймовая талия. Разодетый в пух и прах, он, несомненно, считал себя круче всех, но на самом деле он был похож на мешок с навозом.

Другой тип был гораздо ниже ростом и мельче. У него было осунувшееся лицо с впалыми щеками, и одет он был в жуткий костюм, который ему, должно быть, выдали в надежде, что он когда-нибудь до него дорастет.

Солдаты вывалили на стол наши подсумки и оружие. Было ли у меня в подсумках что-нибудь такое, что может нас выдать? Принесут ли сюда и наши рюкзаки?

Мистер Щеголь протянул тощему замухрышке большой плотный конверт. На обратной стороне стояли печати с девятиконечными звездами, а на лицевой была надпись по-арабски. Определенно, это была официальная передача — или коммандос отдавали нас военной разведке, или военная разведка отдавала нас гражданской полиции. В любом случае, мы продвигались дальше по цепочке, и шансы на побег становились все призрачнее.

Нам никто не сказал ни слова. Все происходило так, словно нас здесь и не было. Казалось, о нас даже не упомянули; в нашу сторону не было ни взглядов, ни кивков. Мы попробовали было вытянуть затекшие ноги, но к нам тотчас же подскочили солдаты и заставили подобрать их под себя. Когда они наклонились ко мне, я посмотрел на их запястья, пытаясь определить время. На самом деле в этом не было никакой необходимости, но мне нужна была хоть какая-то отправная точка, чтобы вернуться к реальности. Однако часов ни у кого не было, что свидетельствовало о профессионализме, от которого мне стало жутко. Однако нам позволили быть свидетелями передачи, что выглядело странно.

Щеголь в летном комбинезоне вышел, и вскоре послышался шум отъезжающей машины.

Итак, дело сделано: мы у новых хозяев.

Меня охватило беспокойство. Военные не носят штатские костюмы. Кто этот тип? Имея дело с военными, ты знаешь, что к чему, и разбираешься в происходящем. А сейчас нас передали какому-то типу в штатском. Мне приходилось слышать самые жуткие истории о временах ирано-иракской войны. Я был наслышан о пытках электротоком и подвешивании к потолку на крюках, на каких вешают мясные туши. Эти ребята профессионально занимались такими вещами на протяжении многих лет, так что опыта у них предостаточно. В нас нет для них никакой новизны, с такими, как мы, они уже работали десять лет, мы для них лишь еще одна пара клиентов. Меня захлестнула волна страха. Однако я ничего не мог с этим поделать; оставалось только готовиться к приземлению. Единственная надежда заключалась в том, что нас не станут слишком уродовать, чтобы мы хорошо смотрелись на видео. Может быть, рукоприкладства будет меньше, чем в предыдущий раз, — хотя я в этом сомневался.

Рубашка у тощего замухрышки была грязная, а воротник на добрых четыре размера больше, чем нужно. У него был большой засаленный галстук, а брюки подвернуты снизу. Казалось, свою одежду он одолжил у нашего Стэна. Замухрышка нудным ровным голосом отдал солдатам какое-то приказание и вышел. Те подхватили Динджера и вытащили его из комнаты, прежде чем мы с ним успели обменяться взглядами.

Я остался в полумраке с тремя или четырьмя солдатами. Все они были в оливковой форме. Нижние чины в иракской армии носят знаки различия в петлицах, наподобие американцев, и я разглядел, что один из этих ребят — унтер-офицер первого класса, с двумя звездочками. Он обратился ко мне на довольно приличном английском.

— Ты — смотри вверх, — прорычал он.

Замечательно. Теперь у меня появилась возможность оглядеться по сторонам. Я натянул на лицо покорное выражение, всеми силами стараясь произвести жалкое впечатление.

Унтер-офицер стоял передо мной вместе с двумя типами в форме и еще одним в традиционном арабском халате, с непокрытой головой и парусиновыми тапочками на ногах.

— Как тебя зовут?

— Меня зовут Энди, сэр.

— Американец?

— Нет, я англичанин.

— Ты американец?

— Нет, я англичанин.

— Ты лжешь! Ты лжешь!

Он с силой ударил меня наотмашь по лицу. Я отшатнулся назад и повалился на пол.

— Сядь. Ты англичанин?

— Да. Я англичанин.

— Ты лжешь. Ты израильтянин.

Это был не допрос, унтер-офицер просто развлекался со мной.

— В эту ночь много людей умерли, потому что ваша страна бомбит наших детей. Наши дети погибают в школах. Ваша страна убивает каждую ночь тысячи человек, и теперь настало время умереть и тебе.

Я не сомневался, что он говорит правду и меня прикончат. Но сделают это не они. Передо мной были не профессиональные палачи, а канцелярские крысы, которые решили немного позабавиться за мой счет.

— Что ты думаешь по этому поводу?

— Ну, я не хочу умирать.

— Но вы убиваете тысячи людей. Вы убиваете их, а не нас. Мы не хотим эту войну.

— Я ничего не знаю, я простой солдат. Я не знаю, почему мы воюем друг с другом. Я не хотел идти на войну. Я работал дома в Англии, но меня заставили пойти в армию.

Я повторял всю ту же прежнюю чушь, просто чтобы показать, что я полностью сбит с толку и не понимаю, в чем дело и почему я здесь. Я надеялся, ко мне проникнутся состраданием, однако этого не произошло.

— Миттеран свинья. Буш свинья. Тэтчер свинья. Она заставляет наших детей умирать от голода.

— Я ничего этого не знаю, я простой солдат.

Получив еще одну затрещину, я повалился на пол.

Ко мне подошли другие двое и начали развлекаться в свою очередь. Один из них расхаживал взад и вперед. Подойдя ко мне, он наклонялся вплотную и кричал, затем снова принимался расхаживать, после чего бил по голове.

Унтер-офицер сказал:

— Этот человек хочет тебя убить. Думаю, сейчас можно разрешить ему тебя убить.

Я понимал, что они лишь дают выход своей злости. Если мне повезет, скоро им это надоест. Пока что я не видел ничего страшного.

Я обратил внимание на то, что наши подсумки исчезли. Судя по всему, их унесли, когда уводили Динджера. Меня охватило беспокойство. Неужели нас разделили навсегда? И я больше никогда его не увижу? От этой мысли у меня сжалось сердце. Было бы так хорошо перед смертью еще разок увидеть Динджера.

Иракцы вели себя все более уверенно. Попеременно отвешивая мне затрещины, они повторяли всю ту пропагандистскую чушь, которую им твердили: рассказывали мне о том, как будет хорошо, когда наконец западных империалистов изгонят с Ближнего Востока.

— Американцы и европейцы забирают всю нашу нефть. Это наша страна. Европейцы разделили нашу родину. Ближний Восток должен принадлежать арабам, это наша земля, это наша нефть. Вы навязываете свою культуру, вы все портите.

Я повторял, что ничего не знаю: я простой солдат, и сюда меня послали вопреки моей воле.

Меня начали бить по голове. Один из иракцев зашел сзади и лягнул меня по спине и по почкам. Упав на пол, я сжался в комок, подбирая колени к подбородку. Закрыв глаза и стиснув зубы, я приготовился к продолжению, но меня подняли и снова усадили на пол.

— Зачем вы здесь, убиваете наших детей? — снова посыпались на меня вопросы, причем они были искренними.

Несомненно, при бомбежках гибли дети, и для солдат это было настоящей трагедией. Это уже были не те крики «проклятый ублюдок!» и побои, к которым я успел привыкнуть; у этих ребят действительно болело сердце. Они били меня от всей души.

— Почему вы убиваете наших людей?

— Я был отправлен сюда для того, чтобы спасать жизнь, — возразил я, обойдя тот факт, что это заявление не вполне точно описывало нашу деятельность в течение последних нескольких дней. — Я здесь не для того, чтобы убивать.

Открывшиеся раны снова начали кровоточить. Распухший нос опять заполнился кровавой слизью. Однако меня не покидало ощущение, что сейчас все подчинено строгому контролю. Судя по всему, один из ребят сказал: «Пока достаточно», потому что они остановились. Несомненно, у них имелись инструкции не переусердствовать. Очевидно, мы должны были сохранить способность разговаривать. А это означало только то, что впереди нас ждало нечто худшее.

— Мы ведем войну уже много лет, тебе это известно?

— Нет, неизвестно. Я вообще ничего не знаю. Я в полном смятении.

— Да, мой друг, мы ведем войну уже много лет, и мы знаем, как получать информацию. Мы знаем, как заставлять людей говорить. И ты, Энди, скоро заговоришь…

Иракец откашлялся — долгий, громкий хрип, поднявшийся из глубины бронхов и содрогнувший всю грудную клетку; и не успел я опомниться, как мне в лицо шлепнулся большой сгусток зеленой слизи. Это меня страшно разозлило — больше, чем побои. Я не имел возможности вытереть харкотину, и она растеклась по всему лицу. Мне представилось, что я подцеплю туберкулез или какую-нибудь другую страшную заразу. Если учесть, как хронически мне не везло, вполне возможно, я вынесу допросы, тюрьму, вернусь в Великобританию и только там вдруг выясню, что подцепил какую-то неизлечимую иракскую разновидность сифилиса.

Остальным ребятам это понравилось, и они тоже принялись плеваться в меня, поднимая мое лицо, чтобы оно представляло собой лучшую цель.

— Свинья! — кричали они и, повалив меня на пол, продолжали плеваться.

Удары ногами приходится принимать, потому что с этим ничего не поделаешь. Но вот это — это меня по-настоящему достало: содержимое их носов и легких теперь было у меня на лице, затекая в рот. Я испытывал омерзение. Так продолжалось минут десять, затем, наверное, иракцы просто полностью исчерпали свои запасы харкотин.

Меня перетащили в угол и посадили лицом к стене. Я сидел, скрестив ноги и опустив голову. Руки у меня по-прежнему оставались скованы наручниками за спиной. Мне опять завязали глаза.

В таком положении я просидел минут сорок пять; за все это время мне не было сказано ни одного слова. В противоположном углу комнаты шипела керосиновая лампа. В помещении было очень холодно, и меня начала бить дрожь. Я чувствовал, как свертывается кровь на ранах; ощущение было очень странное. Когда раны кровоточат, испытываешь приятное тепло. Но когда кровь начинает свертываться, становится холодно и неприятно, особенно если ею выпачканы волосы и борода.

Нос мне закупорила спекшаяся кровь, и мне приходилось дышать ртом. Когда холодный воздух соприкасался с покрытыми эмалью обломками, которые еще недавно были моими коренными зубами, боль получалась невыносимая. Я уже начинал мечтать о допросе — о чем угодно, лишь бы меня забрали отсюда куда-нибудь в тепло.

Я понятия не имел, что происходит. Мне было лишь известно, что нас передали какому-то типу в костюме с чужого плеча, и этот тип, похоже, тут самый главный. Я пока что говорил как можно меньше, ровно столько, чтобы меня оставили в покое, и ждал, что будет дальше. Меня не покидало беспокойство по поводу Динджера. Куда его забрали? И зачем? Тот заморыш ушел вместе с ним. Быть может, иракцы решили сначала поработать над Динджером? Когда его вернут, мне сначала дадут посмотреть на него, избитого и истекающего кровью, а затем потащат проделывать со мной то же самое? Этого мне хотелось меньше всего: уж пусть лучше мне не будут показывать Динджера, измочаленного в труху.

Дверь открылась, и в комнату снова вошли охранники. Они обменялись несколькими словами с теми, кто находился в комнате, и от души посмеялись над моей заплеванной рожей. Затем меня подхватили и вытащили на улицу. Выйдя из двери, мы сразу же повернули направо, прошли по какой-то дорожке и в конце повернули на девяносто градусов налево. Я с трудом передвигался самостоятельно, поэтому солдатам приходилось поддерживать меня под мышки и буквально тащить волоком. На улице было очень холодно. Мы вышли на булыжное покрытие, и вот тут мне стало действительно плохо. Пальцы на ногах я содрал еще в городе, и сейчас мне приходилось ковылять, стараясь наступать на пятки, чтобы не ободрать снова едва затянувшиеся ссадины.

По булыжнику мы прошли всего метров десятьпятнадцать. Наконец мы оказались там, куда меня вели. Меня ударила волна горячего воздуха. В помещении было восхитительно тепло, и воздух был насыщен приятными ароматами — запахом горящего парафина, табачного дыма и свежесваренного кофе. Меня заставили опуститься на пол и усадили со скрещенными под собой ногами. По-прежнему в наручниках и с завязанными глазами, я опустил голову, защищаясь, и инстинктивно стиснул зубы и напряг мышцы.

Вокруг суетились люди; сквозь ткань повязки на глазах я видел, что помещение ярко освещено. Похоже, это была обжитая, обставленная комната, а не тот древний загон, откуда меня только что притащили. Сидеть на мягком ковре было вполне удобно, и я чувствовал рядом тепло огня. В целом здесь было достаточно приятно.

Я слышал шорох бумаги, звук стакана, поставленного на твердую поверхность, скрежет стула по полу. Солдаты не получили никаких устных приказаний. Я сидел и ждал.

Приблизительно через пятнадцать секунд с меня сняли повязку. Я продолжал сидеть, уставившись в пол. Приятный голос произнес:

— Энди, подними голову. Все в порядке, теперь ты можешь поднять голову.

Медленно подняв голову, я увидел, что действительно нахожусь в уютном, хорошо обставленном, довольно обжитом помещении, квадратном, со стороной не больше двадцати футов.

Я находился в одном конце, у самой двери. Прямо напротив у противоположной стены стоял очень большой деревянный письменный стол. Несомненно, это был кабинет начальства, судя по погонам, полковника. За столом сидел мужчина внушительного вида, типичный старший офицер. Он был довольно крупный, футов шести с лишним роста, с седеющими волосами и усами. Стол перед ним был завален разными бумагами, папками и книгами — обычное рабочее место крупного руководителя. Еще на столе стояли пепельница, полная окурков, и стаканчик, как я предположил, с кофе.

Полковник пристально всмотрелся в мое лицо. У него за спиной висел вездесущий Дядюшка Саддам, в полном парадном мундире, с довольной улыбкой на лице. По обе стороны от письменного стола стояли кресла без подлокотников, такие, какие сдвигают вместе в длинные скамьи. Все они были безумно ярких цветов: оранжевые, желтые, бордовые. С каждой стороны их было по три-четыре, с кофейным столиком перед ними.

Полковник был в оливковом мундире. Слева от него, если смотреть с моей стороны, чуть ближе сидел майор, тоже в оливковом мундире, наглаженном и чистом. На ногах не высокие полевые ботинки, а изящные полуботинки. Рубашка накрахмалена. Штабных любой армии мира видно с первого взгляда.

Майор не обращал на меня никакого внимания — он просто листал бумаги, судя по всему, сопроводительные документы, поступившие вместе с нами, время от времени делая на полях пометки чернильной ручкой. Наконец он обратился ко мне на великолепно поставленном, безукоризненном английском:

— Энди, как ты себя чувствуешь? Все в порядке?

Он не смотрел на меня, продолжая разбирать бумаги. Ему было лет тридцать с небольшим; он носил очки со стеклами в виде полумесяцев, и ему, для того чтобы читать, приходилось чуть запрокидывать голову назад. У него были усы под Саддама и безупречно ухоженные руки.

— Кажется, мне нужна врачебная помощь.

— Просто расскажи нам еще раз, что ты делаешь в Ираке, хорошо?

— Как я уже говорил, мы члены поисково-спасательной группы. Вертолет совершил аварийную посадку, нам приказали высаживаться, затем он снова поднялся в воздух, оставив нас на земле. Мы были брошены на произвол судьбы.

— Сколько человек вас было на борту вертолета, ты не помнишь? Если не сможешь ответить прямо сейчас, ничего страшного. Время — это то единственное, чего у тебя осталось с избытком.

— Я ничего не знаю. На борту вертолета прозвучал сигнал тревоги. Нам приказали выгружаться, наступило полное смятение. Я не могу точно сказать, сколько человек высадилось на землю, а сколько осталось в вертолете.

— Понятно. А сколько человек вас было на борту вертолета?

Он говорил тоном учителя, который беседует с провинившимся учеником, зная, что тот лжет, — однако ему хочется перед тем, как вырвать у мальчишки признание, заставить его немного покорчиться.

— Я ничего не знаю; мы поднимались на борт вертолета в темноте. Иногда в вертолет садятся всего четверо, а иногда и двадцать человек. Нам просто приказали сначала забраться в вертолет, а затем высадиться. Всегда все происходит очень быстро. Я понятия не имею, куда мы летели и чем нам предстояло заниматься. Скажу честно: меня это не слишком интересовало. Я никогда не следил за этим. С нами обращаются, как с последней скотиной; мы лишь простые солдаты, которые делают всю грязную работу.

— Ну хорошо. Так в чем заключалось ваше задание, Энди? Ты же должен это знать, потому что в вашей армии боевую задачу всегда повторяют дважды.

Действительно, у нас в армии, ставя приказ, боевую задачу повторяют дважды. Меня поразило то, что майору это известно. Раз он знаком с порядками нашей армии, значит, он обучался в Великобритании.

— На самом деле я ничего не знаю, — упрямо стоял на своем я. — Всегда одно и то же: пойди туда, пойди сюда, сделай то, сделай это. Не знаю, как у вас, но нас в половине случаев не ставят в известность о происходящем; мы до самого конца остаемся в полном неведении.

Мой мозг лихорадочно работал, пытаясь одновременно делать несколько разных дел. Я слушал этого типа, при этом стараясь вспомнить, что я уже говорил и что мне надо будет говорить в будущем. Вся беда заключалась в том, что я был избит, мне хотелось есть, меня мучила жажда. Этот парень сидел передо мной, довольный и откормленный. На данном этапе его мозг работал гораздо лучше моего, потому что я представлял из себя полную физическую развалину.

— Итак, чем вам предстояло заниматься, высадившись из вертолета?

— Нас набрали из разных полков и свели вместе в поисково-спасательные группы. Мы даже не успели как следует познакомиться друг с другом, потому что все мы из разных мест. Нас даже еще не успели разбить на группы. Послушайте, мы здесь для того, чтобы спасать людей. Мы не собирались никого убивать. Мы не такие люди.

— Гм-м.

Полковник не сводил с меня взгляда с тех самых пор, как мне развязали глаза. Сейчас он обратился ко мне на сносном английском:

— Где тот офицер, который вами командовал?

Я безмерно обрадовался, услышав этот вопрос. В иракской армии даже на самом низшем уровне командование осуществляют офицеры; очень хорошо, что никто не может понять, как разведгруппа, заброшенная в глубокий тыл на продолжительный срок, обходилась без офицера. Я все время строил из себя тупого, совершенно сбитого с толку солдата, и, хотелось надеяться, иракцы купились на мою игру. Теперь им был нужен офицер, человек, который все знает. Я решил еще немного разыграть карту брошенных солдат.

— Я ничего не знаю, было очень темно. Вроде бы наш офицер был с нами, а потом он куда-то исчез. Наверное, он остался на борту вертолета. Не потрудился высадиться вместе с нами, поскольку знал, что вертолет улетит. Он нас бросил.

— Ты не думаешь, что вас могло быть восьмеро?

Значит, этим офицерам известно о столкновении рядом с магистралью, и они пытаются установить связь — если уже не сделали этого. В глубине души я понимал, что это лишь вопрос времени.

— Не знаю, люди бегали, суетились. Нас не готовили к такому, мы обучены оказывать первую помощь раненым, — и вдруг нас выбросили в самом сердце Ирака. Быть может, нас было и восемь человек, я понятия не имею. Я был совершенно сбит с толку и бежал куда глаза глядят.

— Где совершил посадку вертолет?

— Право, я не знаю. Нас просто высадили. Я не знаю, где именно. Я не следил по карте, куда мы летим, — всем занимались летчики.

Поверят ли иракцы в этот бред? Я чувствовал себя так, словно нахлестываю кнутом дохлую лошадь, но у меня не было выбора — я свернул на этот путь, и теперь оставалось только идти вперед, куда бы он ни привел. Я не мог сказать, есть ли у иракцев против меня что-то серьезное, или они просто ощупывают меня, пытаясь понять, кто я такой. Мне приходилось продолжать свою игру. На моем месте так же поступил бы любой. Пока что не было никаких оснований для паники; беседа велась очень мило.

— Расскажи мне о том снаряжении, Энди, которое было у вас с собой. Мы никак не можем взять в толк, что к чему.

Я не знал, что он имеет в виду: то ли наши брошенные рюкзаки, то ли подсумки, с которыми меня схватили. Получалось, что иракец говорит про уничтоженную разведгруппу из восьми человек, а я же продолжаю твердить про поисково-спасательную группу.

— Ну как же — обычный набор. Вода, боеприпасы, а также дополнительные аптечки первой помощи и личные вещи.

— Нет, расскажи мне про ту взрывчатку, которая была у вас в рюкзаках.

Так, подожди-ка — я еще не подтвердил, что был в составе разведгруппы.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Ну же, Энди, давай поскорей покончим с этим. Ничего страшного не будет. Посиди, не спеши, подумай, и все будет завершено сегодня же вечером. Мы непрерывно следили за вами с тех самых пор, как вас впервые обнаружили. Нам известно, что это были вы и ваши товарищи. Мы следили за всеми вашими действиями.

— Простите, но я не понимаю, о чем вы говорите.

— На самом деле ты ведь прекрасно все понимаешь, не так ли, Энди? Такое большое количество пластида. Вы намеревались что-то взорвать?

Голос полковника оставался любезным и вежливым — заботливый дедушка, который справляется о моем здоровье. Однако я понимал, что долго так продолжаться не будет. Во время обучения нас учили быть готовыми в любой момент воспользоваться всем чем угодно, потому что никогда нельзя знать, подвернется ли еще такой случай. Золотое правило состоит в том, что если появляется возможность перекусить, ею надо обязательно воспользоваться. Сейчас эти штабисты строят из себя вежливых и обходительных людей, пытающихся помочь мне, насколько это в их силах, поэтому я решил, что пора мне снять с этого хоть какие-то дивиденды.

— Пожалуйста, вы не могли бы дать мне что-нибудь поесть, все равно что, потому что я уже несколько дней ничего не ел, — сказал я. — У меня от голода сводит желудок. Я был бы очень рад, если бы меня накормили.

— Разумеется, тебя накормят, Энди. Конечно, найти продовольствие будет достаточно трудно, потому что из-за ваших санкций у нас голодают дети. Однако мы все равно постараемся что-нибудь найти. Мы очень добрый и щедрый народ. Мы позаботимся о тебе. Если ты нам поможешь, как знать, возможно, и мы сможем тебе помочь. Быть может, ты скоро вернешься домой. Только подумай, Энди, — домой.

Рис оказался обжигающе горячим, как и миска восхитительных тушеных помидоров с двумя хлебными лепешками. Вода, наоборот, была холодная и освежающая, и принесли ее в чистом стакане.

Один из солдат взял ложку и принялся было меня кормить.

Я взмолился:

— Пожалуйста, нельзя ли освободить мне одну руку, чтобы я смог есть сам?

Майор сказал «нет», но полковник махнул рукой, выражая согласие. На правой руке расстегнули браслет наручников, и освобождение от давления полоски стали показалось мне настоящим блаженством. Единственная проблема заключалась в том, что рука онемела и я не мог держать ложку. Мне пришлось кое-как зажать ее между мизинцем и безымянным пальцем, а в качестве второй точки опоры уложить на оттопыренный большой палец.

Полковник указал на портрет Саддама.

— Ты знаешь, кто это такой?

Я поколебался, словно стараясь вспомнить имя человека, с которым встретился на вечеринке, и наконец сказал:

— Да, это Саддам Хусейн. Президент Хусейн.

— Да, это так. Что ты о нем слышал?

Что я должен был ответить на этот вопрос? «Да, я наслышан про этого ублюдка. Я слышал, у него отлично получалось травить газом иранских детей»?

— Я знаю, что он сильный правитель, ему принадлежит вся власть в стране.

— Совершенно верно. Под его руководством мы скоро избавимся от гнета Запада. У нас нет времени возиться с тобой. Ты нам не нужен.

Это не была пафосная риторика; полковник продолжал говорить обычным голосом.

Расправившись с горячим, я набросился на помидоры. Есть их было очень трудно, потому что губы у меня распухли и онемели. Я чувствовал себя так, словно вернулся из кабинета зубного врача, где мне сделали укол заморозки, и решил выпить чаю, но он течет по подбородку, потому что рот ничего не чувствует. Я шумно и некультурно хлюпал и чавкал, томатный сок струился по моему подбородку. Помидоры были просто божественные, и я сожалел только о том, что мой покрытый ссадинами рот не позволяет мне пережевывать их надлежащим образом, растягивая наслаждение. С хлебом тоже возникли проблемы. Я просто заглатывал его большими кусками, не жуя. Неважно: я хотел побыстрее запихнуть еду в горло, на тот случай, если штабистам вздумается снова играть со мной в игры и они не дадут мне закончить трапезу.

Не сводя с меня взгляда, полковник очистил апельсин. Не в пример моему обезьяньему чаепитию на полу, проделал он это с подчеркнутым изяществом. Маленьким ножиком полковник сделал четыре аккуратных надреза на шкурке, затем по очереди очистил каждую четверть. После чего дольку за долькой вскрыл апельсин.

Этот плод ему подали на расписном фарфоровом блюдце, на подносе вместе с серебряным ножичком и вилкой. Двое вышколенных рядовых бегали с чайником, разливая чай офицерам, а те сидели совершенно неподвижно.

Время от времени полковник брал дольку апельсина и отправлял ее в рот. На ковре на полу жадно чавкал и хлюпал его пленник. Вот и говорите после этого про Красавицу и Чудовище.

Мой желудок начинал чувствовать себя вполне прилично, и дело было не только в еде: пока я ел, ко мне не приставали с вопросами. Это дало мне время подумать.

Естественно, как только я закончил, мне снова сковали руки, и беседа продолжилась с того места, на котором мы остановились. Полковник по-прежнему говорил так, словно мы уже согласились, что снаряжение, обнаруженное на месте первой стычки рядом с магистралью, принадлежало нам.

— Итак, Энди, расскажи мне подробно про то снаряжение, которое было у вас с собой. Что там еще было? Ну же, нам нужна твоя помощь. В конце концов мы ведь тебе помогли.

— Прошу прощения, у меня все перепуталось. Я ничего не понимаю.

— Что вы собирались делать с взрывчаткой?

В его голосе по-прежнему не было агрессии.

— Никакой взрывчатки у нас не было. Честное слово, я не понимаю, о чем вы говорите.

— Энди, несомненно, вы собирались вывести что-то из строя, потому что у вас был пластид «ПЕ-4», мощная взрывчатка. Теперь ты понимаешь, почему я не могу поверить в твой рассказ?

Упоминание о «ПЕ-4» было еще одним свидетельством того, что полковник получил военное образование в Великобритании, но я постарался не обращать на него внимание.

— Честное слово, я не понимаю, о чем вы говорите.

— Знаешь, у нас в госпитале находятся ваши люди.

Здесь он меня задел. Я постарался не показать удивление или потрясение; считалось, что я никак не связан с теми бандитами, которые учинили побоище неподалеку от магистрали.

— Кто они? — спросил я. — В каком они состоянии?

У меня лихорадочно кружились мысли. Кто это может быть? Что они могли сказать? А что, если полковник просто блефует?

— С ними все в порядке, с ними все в порядке.

— Большое спасибо за заботу о них. Наша армия также заботилась бы о ваших раненых.

Если кого-то из наших поместили в госпиталь, это говорит о том, что иракцам они нужны живые.

— Да, — равнодушно произнес полковник, — нам известно всё. Несколько человек из вашей группы находятся в госпитале. Но с ними все в порядке. Мы не варвары, мы заботимся о военнопленных.

«Да, как же, — подумал я. — Я видел документальные съемки времен ирано-иракской войны и знаю, как вы заботитесь о пленных».

Тут я ничего не мог поделать, но я должен был ответить так, как этого ждали от меня иракцы. Это большая игра, учиться которой необходимо начинать с детства. Научиться лгать матери и учителю и в любой момент по желанию вызывать слезы.

— Благодарю вас за то, что вы помогаете нашим солдатам, — сказал я. — Но больше я вам ничего не могу сказать. Я ничего не знаю.

— Итак, мы договорились, что ты был в составе той группы, которая побросала свои рюкзаки, и что с тех самых пор мы за вами следили.

— Нет — вы окончательно сбили меня с толку. Я не понимаю, про какие рюкзаки вы говорите. У нас никаких рюкзаков не было. Нас бросили, мы оказались совсем одни в самом сердце вашей страны. Я простой солдат, я иду туда, куда мне скажут, и делаю то, что мне скажут.

— Но, Энди, ты так и не объяснил нам, что вы должны были делать. У вас же было какое-то задание.

— Послушайте, я занимаю место на самом низшем уровне в нашей армейской иерархии. Как вам самим прекрасно известно, у нас в армии действуют по принципу «знай только то, что тебе нужно». Нам говорят только то, что мы должны знать, а поскольку я в самом конце цепочки, мне ничего не сказали.

Отлично — кажется, я задел нужную струну. На каждом листе боевого приказа вверху красуется бросающаяся в глаза строчка: «ознакомить только тех, кому это необходимо». Несомненно, полковник обучался в Великобритании, скорее всего в военном училище в Сэндхерсте или в колледже Генерального штаба: на протяжении многих лет Ирак считался у западных держав «своим».

Похоже, полковник озадачен. Он что-то спросил по-арабски у майора. Тот предоставил пространный ответ. Мне это очень понравилось. Похоже, я наконец сказал то, с чем иракцы согласились. Быть может, они наконец поверят, что я ни хрена не знаю. Быть может, они попробуют перенести эту ситуацию в свою армию. Все мы солдаты. Хоть один из них и майор, а другой — полковник, они все равно получают приказы от своих генералов. Конечной моей целью было заставить их проникнуться к нам состраданием и решить, что нет смысла тратить на нас время и силы, так как мы все равно ни черта не знаем, потому что мы простые тупые солдаты, которым не посчастливилось и выпало вляпаться в дерьмо.

— Хорошо, Энди. Мы с тобой еще встретимся. А пока ты свободен.

Он говорил тоном врача, отпускающего пациента.

— Огромное спасибо за угощение. Я как могу стараюсь вам помочь, честное слово, но я просто не знаю, что вам от меня нужно.

Мне снова завязали глаза, но, как это ни странно, сняли наручники. Я ощутил, как к пальцам опять начинает поступать кровь. Меня подняли на ноги и вывели на улицу. Холодный воздух ударил молотом. В кабинете полковника было так тепло, я расслабился, поглощая помидоры, хлеб и рис.

Я радовался тому, что преодолел еще один барьер и досыта наелся. Конечно, скорее всего меня накормили бы в любом случае, но мне просто было приятно сознавать, что я попросил и мою просьбу выполнили. Пока что я был относительно уверен в том, что в мой рассказ поверили, хотя меня и не вполне устраивало то представление, которое я разыграл. В конечном счете, мне все равно, верят мне иракцы или нет; главное — чтобы они принимали меня за тупого солдата, который ни хрена не знает. Будем надеяться, меня сочтут за никчемную мелкую сошку, из которой все равно не вытянуть достоверную информацию.

Я по-прежнему был босиком и не мог нормально ходить на изувеченных ступнях. Но разум мой работал в полную силу, и сейчас это было главным. Человеку могут при желании переломать все кости, но вот то, смогут ли ему сломать рассудок, зависит исключительно от него самого.

Я проковылял по длинному, холодному, сырому коридору, застеленному линолеумом. В дальнем конце меня заставили сесть на пол. Вокруг царила кромешная темнота; через повязку у меня на глазах не проникало ни лучика света. Время от времени до меня доносились отголоски шагов, пересекавших коридор, в котором я находился. Вероятно, это был какой-то штаб.

Приблизительно через час снова послышались шаги, но на этот раз они были неровными и шаркающими. Я успел услышать учащенное дыхание. Затем один из солдат снял с меня повязку, и я проводил взглядом, как он уходит. Коридор имел в ширину футов восемь, в выложенных плиткой стенах через каждые футов пятнадцать были двери. Дальше справа от меня от него отходил другой коридор, а еще метров через тридцать-сорок он упирался в стену. Там, в противоположном конце, тускло светила керосиновая лампа.

Я посмотрел налево и увидел Динджера. У него на лице была довольная ухмылка.

— Приятель, ты частенько сюда заглядываешь? — спросил он.

Возвратившийся солдат принес наши ботинки, затем отошел к своим товарищам, которые сидели в нескольких шагах, не сводя с нас глаз.

— Мусульман, христиан, иудей? — спросил один из них.

— Мы христиане, — сказал я. — Англичане. Христиане.

— Не иудей?

— Нет. Христиане. Христиане.

— Не Тель-Авив?

— Нет, не Тель-Авив. Англичане. Великобритания.

Кивнув, солдат что-то сказал своим товарищам.

— Этот мой друг, — продолжал он, — он есть христиан. Мусульман и христиан в Ирак хорошо. Мы живем вместе. Иудей нет. Иудей есть плохо. Ты иудей.

— Нет, я христианин.

— Нет, ты иудей. Тель-Авив. Тель-Авив есть очень плохо. Мы не хотим иудей. Мы убиваем иудей. Зачем ты приходить в нашу страну? Мы не хотим война. Война нужна вам.

Солдат просто говорил, довольно равнодушным тоном, и в его словах была доля правды. В Ираке довольно многочисленная христианская община, сосредоточенная преимущественно на юге в районе портового города Басра.

— Мы не иудеи, мы христиане, — повторил я.

— Летчики?

— Нет, не летчики. Спасатели.

Если бы этот солдат назвал нас мусульманами или последователями Церкви Третьей правой луны, мы бы не стали возражать. Я просто кивал и соглашался с каждым его словом, за исключением утверждения про иудеев. Ночь была на исходе, и настроение охранников не вызывало сомнений. «Нам все осточертело, вам все осточертело, мы должны присматривать за вами, так что давайте постараемся не создавать друг другу проблемы».

Динджер принялся усиленно растирать ступни ног.

— Вы ничего не имеете против, если я ему помогу? — спросил я.

Солдат рассеянно махнул рукой, показывая: делай что хочешь.

Я подсел к Динджеру, и мы нагнулись, осматривая его ноги.

— Боб? — шепнул я ему на ухо.

— Не знаю.

— Быстроногий?

— Скорее всего убит. Что насчет Марка?

— Убит. Когда тебя взяли?

— Утром. Я слышал, как днем привезли тебя.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я, сам не в силах поверить, что задал такой глупый вопрос, что-нибудь более идиотское невозможно было придумать.

Динджер бросил на меня взгляд, красноречиво говоривший: «Ты окончательно спятил!»

Охранники догадались, что мы общаемся друг с другом, и один из них подошел к нам, заставляя прервать разговор. Динджер попросил у него закурить. Солдат довольно сносно говорил по-английски, но Динджер произнес слово «си-га-ре-та» раздельно, по слогам, словно обращаясь к лунатику, и показал жестом, что курит. Однако это ему ничего не дало.

Теперь мы чуть лучше представляли себе, что произошло. Я узнал, что Быстроногий скорее всего убит. Судьба Боба по-прежнему оставалась неизвестной. Так мы просидели еще с час, но разговаривать друг с другом нам солдаты больше не позволили.

У меня ныло все тело, и я постоянно проваливался в сон. Когда тебя бьют, твое тело настраивается на боль и перестает ее чувствовать, но зато потом, когда наступает затишье, все большие и маленькие ссадины дают о себе знать, потому что больше занимать мысли нечем. Я вспомнил школу. Подростком мне часто приходилось драться, и, заведенный азартом схватки, я почти не чувствовал боль. Она накатывалась часа через два. Губы у меня продолжали кровоточить. Внутри во рту было несколько рваных ран. Они начинали было затягиваться, но снова вскрывались при малейшем движении. Задница и нижняя часть спины ныли от того, что я целый день просидел на жестком бетоне. Раны и ссадины еще больше усугубляли полное физическое истощение, и мне хотелось лишь спать. Я засыпал, роняя голову на грудь, но через минуту-другую вздрагивал, просыпаясь. Так продолжалось где-то с полтора часа. Затем мы с Динджером привалились друг к другу и задремали.

Нас разбудили голоса и хлопающие двери. В глубине коридора появилось пятно света от керосиновой лампы; оно становилось все больше и больше. Наконец стала видна сама лампа, а за ней человеческие фигуры. Мы поняли, что нас снова куда-то повезут.

Нам сковали руки наручниками и завязали глаза: но без злобы, скорее по привычке. Мы встали и, шаркая ногами, прошли по коридору и оказались на улице. Там нас ждал джип с работающим двигателем.

Когда мы забрались в машину, с нас снова сняли повязки, хотя я не понимал, почему, — быть может, кто-то просто неправильно истолковал приказ. Двое солдат уселись спереди, один сзади, и мы тронулись.

— Багдад? Багдад? — вежливо и дружелюбно спросил Динджер.

— Да, Багдад, — подтвердил водитель, словно констатируя очевидное.

Водителю были известны все ходы и выходы. Минут десять мы петляли по оживленным переулкам. Солдаты, похоже, не обращали никакого внимания, когда я выглядывал в окно, стараясь прочитать дорожные указатели и названия улиц. Впрочем, я так и не увидел ни одной надписи. Не было и никаких больших, примечательных зданий, которые можно было бы запомнить в качестве ориентиров. Вдоль улиц тянулись однообразные дома с плоскими крышами. Судя по виду, это были трущобы. Должно быть, здесь были одни жилые кварталы, потому что я не видел никаких следов бомбежек. Казалось, вообще войны нет. Улицы были вымощены асфальтом, испещренном рытвинами и колдобинами; в переулках утрамбованную землю покрывал толстый слой пыли. На обочинах валялись остовы брошенных машин, на которых мочились собаки.

Мы остановились перед большими деревянными воротами. Створки распахнулись внутрь, и мы въехали в тесный дворик, в котором с трудом смог развернуться наш джип. Нас уже ждали солдаты, и я ощутил, как в животе сжимается привычный комок тревоги. Мы с Динджером недоуменно переглянулись друг с другом.

Когда нас вывели из машины, мне очень хотелось оглянуться по сторонам, но я старательно держал голову опущенной, чтобы ни с кем не ссориться. Царила кромешная темнота, и я был готов к тому, что в любой момент снова начнутся побои. Нас затолкнули в одноэтажное здание и протащили по коридору, такому узкому, что я едва не задевал за стены плечами. Там было совершенно темно, и одному из солдат, шедших впереди, пришлось включить фонарик. Мы завернули в другой коридор, вдоль которого тянулись двери, одна рядом с другой. Солдат открыл одну дверь, затолкнул меня внутрь, снял с меня наручники и закрыл дверь. Я услышал скрежет засова и скрип навесного замка.

Света внутри не было никакого. Здесь было так темно, что я не мог разглядеть собственную руку, поднесенную к самому носу. В воздухе стояло удушливое зловоние дерьма. Опустившись на четвереньки, я начал ощупывать то, что находилось вокруг. Нащупывать особенно было нечего. Кабинка оказалась крохотной, и я довольно быстро обнаружил две фарфоровые площадки для ног по обе стороны от отверстия диаметром приблизительно восемь дюймов. Неудивительно, что в моей новой спальне воняло. Я оказался в долбаном арабском сортире.

Надо выжимать максимум из любой ситуации, а сейчас мне предоставилась возможность выспаться, в чем я отчаянно нуждался. Я не собирался тратить время в досужих размышлениях. Пространства вытянуться не было, поэтому я изогнулся вокруг очка. Вентиляция отсутствовала, и вонь стояла невыносимая, но что поделаешь. Хорошо было уже одно то, что меня не били.

Я заснул практически мгновенно.

ГЛАВА 10

Проснулся я с таким чувством, будто мне дали снотворное. Где-то дальше по коридору с шумом открывались двери. Раздавались голоса: я их слышал, однако никак на них не реагировал, потому что в голове у меня царил сплошной туман. Мои внутренние часы полностью сбились, и я даже не мог сказать, ночь сейчас или день. Очень важно вести счет времени суток и датам, в первую очередь потому, что это доставляет хоть какое-то облегчение, и кроме того, рассудок сохраняет остроту. Потеряв счет дням, человек скоро теряет счет неделям, а затем и месяцам. Время перестает иметь значение, и полностью утрачивается связь с реальностью. Следовательно, необходимо с первого же дня крепко держаться за время. При любой возможности нужно смотреть на часы на руках у людей, потому что на них обязательно есть цифры; такой вещи, как арабский циферблат, не существует. Пока что я не увидел часы ни у одного из солдат, что было довольно странно. Однако я был настолько сломлен, что подобные соображения не имели для меня никакого смысла. Я мог думать только о том, как бы остаться в живых.

Я по-прежнему находился в состоянии ступора, когда к двери моей кабинки подошли.

— Энди! Энди! Энди! — крикнул через дверь солдат, радостным, праздничным голосом. — Все в порядке, Энди?

— Да, да, все в порядке! — постарался как можно более счастливым и вежливым тоном ответить я.

У меня свело мышцы; я стал твердым, словно доска. Собрав все силы, я попытался подняться на ноги. Если солдаты увидят, что я просто валяюсь на полу и даже не делаю попытки встать, они меня изобьют. Однако я не мог пошевелиться.

Дверь открылась, и я увидел дневной свет. Я протянул руки ладонями вверх, показывая полную беспомощность.

— Я не могу пошевелиться, — простонал я. — Мышцы затекли.

Солдат окликнул своего товарища. Я постарался напрячь ноющие мышцы, готовясь к неминуемым пинкам.

Войдя в туалет, солдаты склонились надо мной.

— Встать, встать, а-а-ай, — сказал один из них мягко и вежливо.

Взяв под руки, солдаты подняли меня на ноги, чуть ли не с состраданием. Они действительно отнеслись ко мне с сочувствием. Я не мог в это поверить.

Грохот засова и дружелюбное восклицание «С добрым утром! С добрым утром!» разнеслось по всему коридору. Солдаты помогли мне пройти к двери, ведущей во двор.

Дневной свет ослепил меня, хотя корпус туалетов находился в тени. Прищурившись, я посмотрел на солнце. Оно было еще относительно низко, и я прикинул, что сейчас около восьми часов утра. На чарующем голубом небе не было ни облачка, воздух был прохладным и бодрящим. Холодок пощипывал лицо, дыхание вырывалось изо рта клубами едва различимого пара. Казалось, это ранняя весна в Англии, а я вышел из дома, готовый отправиться на работу.

Прямо перед нами стояла машина, а за ней возвышалось двухэтажное здание. Все звуки были приглушенными — шум машин вдалеке, бестелесные голоса, раздающиеся где-то в другом конце гарнизона, звуки голоса, доносящиеся из-за стены. Слева от меня запела птичка. Повернув голову, я попытался найти ее взглядом; она сидела на одном из деревьев, растущих по другую сторону забора. Птичка старалась вовсю, и слушать ее было очень приятно.

Внизу, в углу, там, где туалетный корпус примыкал к забору, валялась груда больших металлических обломков. Когда самолет сбрасывает кассетную бомбу, она раскрывается на определенной высоте, высвобождая заряд маленьких бомбочек. Большие наружные контейнеры просто падают на землю, и в данном случае кто-то, несомненно, их собрал и притащил сюда. На контейнерах сохранились надписи по-английски. Я обрадовался, увидев хоть что-то, напомнившее о доме. Где-то высоко в небе находится друг, он не ищет меня и даже не видит меня, но по крайней мере он здесь, и он заваливает этих ребят бомбами.

Машина стояла передом к воротам, готовая ехать, и как только мы приблизились к ней, заработал двигатель. Меня затолкали внутрь, где уже были двое солдат. Один из них, первый чернокожий иракский солдат, которого я увидел, напомнил мне службу в батальоне. В начале восьмидесятых годов, когда в моду вошло все африканское, наши чернокожие щеголи покупали женские колготки и делали из них что-то вроде масок грабителей, которые они на ночь натягивали на голову, чтобы разгладить волосы. Следствием этого было то, что к утру африканские кудри становились совершенно гладкими, поэтому, когда негры надевали форменные береты, волосы не топорщились. Но как только служба заканчивалась, чернокожие ребята проводили по волосам расческой, и их головы снова покрывались жесткими африканскими завитками.

У этого негра на голове была целая копна, пересеченная примятым кольцом, оставленным беретом, но все остальное торчало в разные стороны. Судя по всему, он ночью не засовывал голову в чулок, и у меня мелькнула мысль подкинуть ему этот рецепт красоты.

Я мысленно хихикнул, вспоминая службу в батальоне. Казалось, это было целую вечность назад.

Динджер был в ужасном состоянии. Он шаркал ногами, словно старик, за каждую пару шагов перемещался меньше чем на фут и опирался всем своим весом на двух солдат, которые поддерживали его с обеих сторон. Смотреть на это было забавно, потому что Динджер возвышался над ними на добрый фут. Казалось, двое мальчишек-бойскаутов помогают старику-пенсионеру.

Яркий свет ударил Динджеру в лицо, и он вздрогнул, словно вампир, и тотчас же уронил голову, защищая глаза. Мы так долго пробыли с завязанными глазами и в темноте, что сейчас, оказавшись на свету, чувствовали себя летучими мышами, попавшими в луч прожектора.

Я отметил, что сейчас нас снова охраняли коммандос, ребята в камуфляже и с автоматами «АК-47». Динджер также был босиком; ступни у него были разбиты в кровь. Как и у меня, носки у него снаружи были покрыты большими красными комками свернувшейся крови. Волосы Динджера, в нормальном состоянии грязно-соломенные, спутались и стали темно-бурыми. Его лицо, покрытое недельной щетиной, также украшали ссадины и грязь.

Приблизившись к машине, Динджер протянул руку, и я, схватив ее, помог ему забраться внутрь.

— Все в порядке, дружище? — спросил я.

— Да, все в порядке.

Он улыбнулся. Пусть дом разбомблен, на чердаке все равно горит свет.

Это была еще одна важная победа. Мы установили физический контакт друг с другом, обменялись несколькими словами. Мой моральный дух взлетел до небес, и, хотелось надеяться, Динджер испытал то же самое.

Охранники снова завязали мне глаза, содрав ссадину у меня на переносице и с такой силой сжав глазные яблоки, что перед глазами закружился снежный буран. Один из секретов Гудини заключался в том, чтобы как можно сильнее напрягать все мышцы, когда его связывали, чтобы затем, расслабив их, получить некоторую свободу. Когда мне завязывали глаза, я напряг мышцы щек, чтобы впоследствии чувствовать себя посвободнее. У меня ничего не получилось.

Нам снова сковали руки наручниками, туго и надежно. Мои распухшие руки стали очень чувствительными, и боль была невыносимая. Из духа противоречия, когда браслеты впились мне в плоть, я стиснул зубы, не желая показать, как мне больно. Раньше я нарочно преувеличенно стонал и кричал, показывая, как мне больно, а сейчас я снова во вред себе старался скрыть боль.

Мы сидели в машине и ждали. Слушая негромкое ворчание двигателя на холостых оборотах, я размышлял, куда нас повезут. Удалось ли нам убедить следователей в том, что мы никчемные тупицы, на которых не стóит тратить время и силы? Неужели сейчас нас отвезут в тюрьму, где мы просидим в относительном уюте до конца войны?

Мои размышления прервал, как я предположил, один из охранников. Как раз в тот момент, когда водитель выжал сцепление, включая первую передачу, он просунул голову в открытое окно и тихо промолвил:

— Кто бы ни был ваш бог, очень скоро он вам понадобится.

Я не знал, то ли он сказал это из сострадания, то ли это был жестокий расчетливый замысел с целью нагнать на нас страх. Однако эффект получился для меня плачевным. Я весь сник, словно получив известие о смерти отца. Только что все вокруг казалось таким светлым, и вдруг вот это.

«Кто бы ни был ваш бог, очень скоро он вам понадобится».

Больше всего меня встревожило то, насколько серьезно были произнесены эти слова. Особенно жутким было упоминание бога, потому что в голосе солдата было столько тревоги, как будто теперь спасти нас мог один лишь господь бог. Означало ли это, что нас казнят? Я ничего не имел против — хотелось лишь надеяться, что это событие будет широко освещено, и дома узнают о моей смерти. А может быть, речь шла о пытках? Мы вдоволь наслушались жутких историй о событиях времен ирано-иракской войны, и сейчас у меня мелькнула мысль: ну вот, пришел и наш черед, тебе сейчас отрежут яйца, потом уши, пальцы на руках и ногах, медленно и аккуратно. Однако оптимист во мне не желал сдаваться, упрямо утверждая: «Нет, они этого не сделают, они уже поняли, что проиграют эту войну, и еще один Нюрнберг им не нужен».

Если охранник надеялся лишь выбить меня из колеи, своей цели он добился — и с лихвой. То же самое можно было сказать и о Динджере. Когда джип с места рванул к воротам, он украдкой шепнул мне:

— Что ж, по крайней мере беременными нас не сделают.

Я попытался изобразить смешок.

— Да, это точно.

Парень, сидевший рядом с водителем, обернулся и гневно бросил:

— Не говорить! Не сказать!

Может быть, беременными нас и не сделают, но вот попробовать это, хорошенько нас оттрахав, можно точно. Предположение это было бредовым, однако в стрессовой ситуации рассудок ведет себя именно так. Эта мысль напугала меня гораздо больше, чем предстоящая смерть.

Оставшись наедине со своими мыслями, я вернулся к тому разговору, который состоялся у нас с Крисом на ПОБ.

— Только этого еще будет не хватать вдобавок к тому, чтобы попасть в плен, — пошутил Крис. — Заполучить шестерых вонючих хорьков, копошащихся у тебя в заднице!

Минут пятнадцать мы ехали, наслаждаясь ослепительным солнцем. Я определил, что мы не направляемся за город, потому что машина достаточно часто делала крутые повороты, а гул человеческой активности не ослабевал. Прохожие кричали друг на друга, водители жали на клаксоны.

Один из солдат, сидевших спереди, громко перднул. Это было просто возмутительно; что себе позволяет этот грязный ублюдок! «Вот как мило, — подумал я, — теперь помимо всего прочего мне еще придется жевать чужое дерьмо».

Однако иракцы нашли это очень забавным. Тот, что сидел рядом с водителем, обернулся и спросил:

— Хорошо? Хорошо?

— М-м-м-м, м-м, м-м, — восторженно произнес Динджер, делая вдох полной грудью, словно он дышал свежим морским воздухом на побережье в Ярмуте. — Хорошо, просто замечательно.

У нас были настолько заложены носы, что мы все равно почти не различали запахи, однако важно было показать иракцам, что нам нравится все, что они делают. В конце концов парни спереди сами больше не могли выносить вонь и вынуждены были опустить стекло.

Мне было так приятно, когда прохладный ветерок прикоснулся к моей коже. Подставив лицо, я сидел так до тех пор, пока не стало холодно. Я уже отработал до совершенства методику, позволяющую наклоняться вперед и держать спину прямо, чтобы освобождать от давления руки, скованные наручниками. Вся беда заключалась в том, что стоило мне чуть пошевелиться, как иракцам начинало казаться, что я собираюсь бежать, поэтому меня сразу же пихали обратно. Но что стоит потерпеть каких-то пятнадцать минут в кругу друзей?

Водитель прекратил смеяться, и я рассудил, что мы прибыли на место. Открылись ворота, и мы проехали по другому покрытию еще метров двести. Джип оказался в кольце разъяренных голосов. Нам снова была устроена торжественная встреча.

Как только машина остановилась, двери распахнулись. Меня схватили за волосы и одежду и выволокли из машины. Я рухнул с высоты прямо на землю. Эти побои не были худшими из того, что нам пришлось перенести, — обычные затрещины, пинки, дерганья за волосы, ругательства и оскорбления, — но они явились полной неожиданностью. Люди хохотали, что-то оживленно болтали, а я сидел, опустив голову, сжавшись в комок, и даже не помышлял о сопротивлении. Это был их праздник.

Минуты через две-три меня подняли на ноги и потащили прочь. Я не мог самостоятельно передвигаться и постоянно спотыкался и падал. Тогда меня просто поволокли вперед, очень быстро, очень уверенно, словно рабочие на скотобойне, привыкшие таскать забитые туши. Вокруг стоял гомон голосов, но я вслушивался, стараясь определить, где находится второе ядро возмущения — Динджер. Однако я слышал только звуки своего маленького мирка.

Я старался все время приподнимать ноги, чтобы они не ободрались еще больше. Мы прошли всего метров десять. Когда солдаты стали возиться с дверью, я попытался перевести дыхание. Мы поднялись на две ступеньки, о существовании которых я не подозревал, поэтому ударился о них пальцами ног и застонал от боли. Я повалился на пол, но меня снова подняли, крича и отвешивая затрещины. Мы пошли по какому-то коридору, наполнившемуся жуткими, гулкими отголосками. Сначала было очень жарко, затем вдруг снова воздух стал холодным, сырым и спертым. Похоже, мы находились в каком-то древнем здании.

Судя по всему, дверь в камеру уже была открыта. Меня швырнули в угол и заставили опуститься на пол. Я вынужден был сесть скрестив ноги, но так, что колени оказались задраны вверх, плечи заведены назад, а руки скованы за спиной. Я молчал и не сопротивлялся, предпочитая плыть по течению. После пары затрещин и нескольких гневных фраз, брошенных на прощание, дверь с грохотом захлопнулась. Судя по звуку, она была сделана из листового металла, закрепленного на раме болтами, но рама, похоже, была искривлена, потому что ее пришлось захлопнуть с силой, и оглушительный лязг меня страшно напугал.

Ты один. Тебе кажется, что ты один. Ты ничего не видишь, ты не знаешь, где находишься, и тебе страшно. Тебе жутко страшно, твою мать. Ты тяжело дышишь и думаешь только одно: пусть это произойдет. У тебя нет никакой уверенности, что рядом с тобой никого нет. Быть может, все ушли, быть может, кто-то следит за тобой, ждет, что ты совершишь ошибку, поэтому ты держишь голову опущенной, со всей силы стискиваешь зубы, поджимаешь колени, пытаясь защититься от ударов и пинков, которые могут обрушиться на тебя в любую минуту.

Я услышал, как с грохотом захлопнулась еще одна дверь. Наверное, это заперли Динджера. Меня несколько утешило сознание того, что мы оба по-прежнему находимся в одной лодке.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как сидеть, пытаясь успокоиться. Я делал глубокие вдохи и очень медленно выдыхал воздух, анализируя события и приходя к очевидному заключению, что сейчас определенно произойдет что-то очень неприятное. Нас перевезли в место, где, кажется, все организовано и налажено. Здесь нас ждала встречающая группа, устроившая нам теплый прием; эти люди знали, что к чему, они знали, что они делают и почему. Но что это — тюрьма, в которой мы останемся надолго, или лишь перевалочный пункт и солдаты просто продемонстрировали нам свою власть? Суждено ли мне до конца своих дней оставаться скованным, с завязанными глазами? Если так, будущее мое очень безрадостно. Удастся ли мне сохранить зрение? И — о господи, что будет с моими руками?

Я успокаивал себя мыслью, что как только я привыкну к новой обстановке, все будет хорошо. Это все равно, что впервые прийти в дом, в котором раньше никогда не бывал. Сначала ощущение странное, но уже через пару часов, несколько пообвыкнув, начинаешь чувствовать себя увереннее. Я сознавал, что то же самое произойдет, как только с меня снимут повязку. У меня по-прежнему оставались спрятанные в надежном месте компас и карта, так что по крайней мере это будет хоть каким-то преимуществом.

Здесь было холодно: холод был сырым, затхлым, древним. Пол был сырой. Я сидел в жидкой грязи и дерьме. Я обнаружил, что могу руками дотронуться до стены. Она оказалась оштукатуренной, с отслоившимися и обвалившимися кусками, а у самого пола зиял провал. Бетонный пол был грубый и неровный. Поскольку весь вес моего тела был сосредоточен на заднице, я попытался переменить положение. Я попробовал было вытянуть ноги, но это не помогло, тогда я снова подобрал их под себя и постарался наклониться вбок. Но в какую бы сторону я ни наклонялся, у меня начинали болеть руки. Мне просто никак не удавалось найти удобное положение.

Я слышал доносившиеся снаружи громкие голоса и шаги. Судя по всему, в двери было какое-то отверстие или окошечко, и я чувствовал, что на меня смотрят, изучают как некую новую достопримечательность, — просто таращатся пустыми глазами. У меня мелькнула мысль, что, если мне суждено когда-нибудь выбраться отсюда, я больше никогда в жизни не пойду в зоопарк.

Боль от наручников и постоянного напряжения мышц стала невыносимой. Наблюдают за мной или нет, у меня не оставалось выбора, кроме как постараться улечься, чтобы облегчить нагрузку. Я все равно ничего не терял. Пока не попробуешь, все равно ничего не узнаешь. Я перевернулся на бок, и тотчас же последовало облегчение — и громкие крики. Я понял, что сейчас меня снова начнут бить. Все до одного нервные окончания моего тела завопили: «Твою мать! Твою мать! О нет, только не это…»

Я попытался было снова усесться, опершись всем своим весом на стену, но не успел. Со скрежетом отодвинулся засов, и охранники завозились с перекосившейся дверью, стараясь ее открыть. Дверь тряслась и грохотала, как старые гаражные ворота и, наконец, распахнулась, продолжая громыхать, словно гроза в кукольном театре. Это был самый устрашающий звук, какой я только когда-либо слышал, жуткий, абсолютно жуткий.

Ворвавшись в камеру, охранники схватили меня за волосы, пиная ногами и колотя кулаками. Смысл их разъяренных криков не вызывал сомнений. Усадив меня обратно в неудобное положение, охранники покинули камеру, захлопнув за собой дверь. С лязгом задвинулся засов, и отголоски шагов затихли вдали.

Похоже, это уже самая настоящая тюрьма, самая настоящая камера, а не что-то, устроенное наспех. Я полностью во власти своих тюремщиков. Значит, вот где все произойдет? Пока что бежать нет никакой возможности, и если все и дальше останется так, ее никогда и не будет.

Эти ребята прекрасно знают, что делать. Все их действия отточены и отрепетированы. Внезапно на меня накатилось ощущение, что так будет продолжаться вечно. Надежды больше нет. Наверное, невозможно было чувствовать себя более подавленным и одиноким, более несчастным и забитым.

У меня в мыслях все смешалось. Я гадал, сообщили ли Джилли о том, что я пропал без вести и считаюсь погибшим. Мне хотелось верить, что ей ни хрена не сказали. Я надеялся, что кому-либо из наших удалось перейти границу или же иракцы сами обратились в Красный Крест. Хоть какой-то шанс. Быть может, скоро меня покажут по телевидению, что будет просто замечательно. Впрочем, будет ли? Родные и близкие и так уже места себе не находят от беспокойства, просто потому что идет война. Джилли всегда относилась к моей работе достаточно спокойно. Ее позиция заключалась в том, что ей не причинит боли то, о чем она не знает. У нее получалось просто вырезáть все это из сознания. Однако на этот раз не вызывало сомнений, куда я отправляюсь; и то же самое можно было сказать про моих родителей.

В моей смерти меня пугало только то, что о ней может никто не узнать. Я не мог вынести мысль, как будут страдать мои родители, не получив тела, которое можно было бы оплакать, оставаясь в неведении до конца дней своих.

Несомненно, на данном этапе большие иракские шишки не хотели нашей смерти, потому что если бы простым солдатам дали волю, нас бы уже давно прикончили. А если нас собираются оставить в живых, то делается это с какой-то целью, — или ради пропаганды, или просто потому, что иракское руководство уверено в неминуемом поражении и не хочет выставить себя с плохой стороны расправой над военнопленными.

Необходимо принимать обстоятельства и стараться извлекать из них максимум. Я ничем не мог помочь тем, кто остался дома, поэтому мне нужно было направить мысли в другую сторону. Следовало ли мне в ту ночь пытаться перейти границу? Теперь не вызывало сомнений, что я должен был рискнуть. Однако задним умом все крепки; если бы можно было переигрывать прошлое заново, я бы во всех лотереях заполнял только выигрышные номера.

Избитый и израненный, я потерял связь с реальностью. Я даже не помнил, какой сегодня день. Я понимал, что мне нужно ухватиться за действительность. Мне было прекрасно известно, что первый шаг к тому, чтобы сломать пленника, заключается в попытке лишить его связи с реальностью. Однако тут я ничего не мог поделать до тех пор, пока мне не представится случай взглянуть на какие-нибудь часы.

Следователям приходится преодолевать два барьера: прямой и очевидный, который заключается в том, чтобы сломать пленника физически, и следующий, более сложный, состоящий в том, чтобы сломать его морально. Они не знакомы с его психикой, не знают его слабости и сильные стороны. Кто-то ломается в первый же день, кого-то вообще невозможно сломать, — и между этими двумя крайностями лежит спектр всех остальных. Следователь не может быть уверен в том, что добился своей цели. Заметить признаки этого очень нелегко; судить по физическому состоянию пленного нельзя, потому что тот, как правило, преувеличивает последствия нанесенных ему увечий. Но каждого следователя учат, что глаза не лгут. И тут уже от пленника зависит не дать следователю заглянуть в это окошко; он должен скрывать свою бдительность. Пленнику нужно убедить тех, кто заглядывает ему в глаза, что они смотрят в пустое помещение, а не в витрину универмага «Хэрродс».

Усилием воли я заставил себя сосредоточиться на более продуктивных размышлениях. Я еще раз мысленно повторил свою «легенду», стараясь вспомнить все то, о чем уже говорил. Хотелось надеяться, что Динджер говорит более или менее то же самое. Задача заключалась в том, чтобы продержаться как можно дольше, чтобы у нас на ПОБ смогли оценить степень ущерба. Наш большой начальник задает себе вопрос: «Что знают члены группы „Браво-два-ноль“?» Он должен будет прийти к выводу, что мы знали лишь свою боевую задачу и больше ничего, поэтому никого не сможем скомпрометировать. А все то, известное нам, что может повлиять на другие операции, придется заменить или отменить вовсе.

Нам нужно держаться своей «легенды». Обратной дороги нет.

Час спустя — а может быть, прошло только десять минут, — я по-прежнему находился в том же мучительно неудобном положении.

За дверью расхаживали люди, заглядывали в камеру, о чем-то переговаривались.

С точки зрения моего тела, это было затишье в сражении. Оно ни на что не жаловалось, пока меня нещадно метелили, однако сейчас, когда в физическом отношении со мной ничего не происходило, мой организм вопил, что он проголодался и хочет пить. О еде я особенно не беспокоился. Моему животу изрядно досталось, так что он все равно вряд ли смог бы ее принять. Первоочередной проблемой была вода. Мне очень-очень хотелось пить. Я умирал от жажды.

Послышался скрежет отпираемого навесного замка, лязг засова. Охранникам снова пришлось колотить по двери кулаками и ботинками, чтобы ее открыть. Сталь гудела и громыхала. Охранники пришли за мной. От чувства жажды не осталось и следа. Все заслонил страх.

Охранники вошли и, не сказав ни слова, подошли, схватили меня и подняли на ноги. Я их не видел, но чувствовал исходящий от них запах. Несмотря на свои раны, которые я всячески подчеркивал, я постарался сделать вид, будто помогаю охранникам, но обнаружил, что обманываю не их, а самого себя. Как оказалось, я уже давно миновал ту стадию, когда еще у меня получалось что-то разыгрывать. Я не мог стоять. Ноги отказывались меня слушаться.

Меня выволокли из камеры. Мы повернули направо и двинулись по какому-то коридору. Мои ноги безвольно волочились по полу; едва зажившие ссадины на пальцах тотчас же открылись снова. Мне было кое-что видно сквозь повязку на глазах. Я видел булыжник и кровавый след. Я увидел приближающуюся ступеньку, но споткнулся об нее, потому что не хотел показывать, что могу что-то видеть. Мне не хотелось, чтобы меня били сверх неизбежного.

На солнце было тепло. Я ощутил солнечные лучи лицом. Мы прошли по какой-то дорожке, задевая за живую изгородь. Поднялись на ступеньку, после чего снова наступила темнота. Длинный черный коридор, сырой, затхлый и холодный. Я различал шумы административного здания и шаги по линолеуму и каменным плитам. Повернув направо, мы вошли в комнату. Там тоже было холодно и сыро, но меня протащили мимо обособленных источников тепла. Правда, здесь не было и в помине уютного, приятного, вызывающего в памяти тетушку Нелл ощущения помещения, которое уже длительное время заливается теплом.

Меня толчком усадили на жесткий стул. В воздухе стоял обычный сильный запах парафина и табачного дыма, но на этот раз к нему примешивалась едкая вонь немытого человеческого тела. Я не мог определить, то ли это пахнут находящиеся в комнате люди, то ли запах оставил предыдущий пленник, побывавший здесь. Я попробовал было наклониться вперед, но меня схватили и вернули в прежнее положение.

В помещении было много народу. Люди шаркали ногами, кашляли, переговаривались вполголоса, и, похоже, все они располагались вдоль стен. Я слышал, как шипит керосиновая лампа. Не знаю, были ли окна зашторены, или же они вообще отсутствовали, но темноту в помещении рассеивал лишь тусклый свет ламп.

Я напряг мышцы и ждал. С минуту стояла тишина. Меня охватило беспокойство. Мы попали в серьезное место. Это реальный мир, и идиотов здесь нет.

В противоположном конце помещения зазвучал голос, обращенный ко мне. Очень приятный, пожилой, мягкий, каким дедушка разговаривает со своим любимым внуком.

— Энди, как ты себя чувствуешь?

— В общем ничего.

— Похоже, тебе здорово досталось. — Английский язык правильный, беглый, но с заметным акцентом. — Быть может, когда мы покончим с делами и достигнем взаимопонимания, тебе окажут медицинскую помощь.

— Я буду вам очень признателен. Благодарю вас. А что будет с моим товарищем?

Теперь мы находились в новом окружении, имели дело с новыми людьми. Если перед нами сейчас снова будут разыгрывать «доброго» следователя, может быть, меня накормят, окажут мне медицинскую помощь, окажут медицинскую помощь Динджеру. Быть может, мне удастся получить кое-какую информацию. Может быть даже, с меня снимут повязку и наручники — может быть, может быть, может быть. Даже если это продлится всего десять минут, все же подобное лучше, чем удар ботинком по яйцам. Если тебе что-то обещают, обязательно надо проверить, собираются ли выполнять эти обещания. Бери все, что можешь, пока есть возможность. Итак, вперед.

— Мы хотим лишь узнать, Энди, что ты делал на территории нашей страны.

Я снова повторил свой рассказ. Стараясь казаться испуганным и забитым.

— Я находился на борту вертолета в составе поисково-спасательной группы. Я санитар, я здесь не для того, чтобы кого-то убивать. Вертолет совершил аварийную посадку, произошло что-то экстренное, нам приказали быстро покинуть вертолет, после чего он просто снова поднялся в воздух. Я не знаю, сколько человек находилось на борту вертолета и сколько высадилось на землю. Вы должны понять, царило полное смятение. Все происходило ночью, никто не мог сказать, где находится офицер. Я думаю, он бросил нас и улетел на вертолете. Я понятия не имел, где нахожусь. Я просто бежал куда глаза глядят, перепуганный и сбитый с толку. Вот и все.

Последовала долгая пауза.

— Ты ведь понимаешь, Энди, не так ли, что тебя взяли в плен, а от военнопленных требуются определенные вещи?

— Я все понимаю и стараюсь как могу вам помочь.

— Нам нужно, чтобы ты кое-что подписал. Нам нужно получить твою подпись под некоторыми документами, чтобы затем отправить их в Красный Крест. Это часть процесса, необходимого для того, чтобы известить твоих родных о том, что ты здесь.

— Извините, но согласно Женевской конвенции я не должен ничего подписывать. Честное слово, я не понимаю, почему мне нужно что-то подписывать, потому что нас всегда учили никогда не делать ничего подобного.

— Энди, — голос стал еще более отеческим, — нам нужно помочь друг другу, ты же хочешь, чтобы дальше все пошло гладко.

— Да, конечно. Однако я ничего не знаю. Я уже сказал вам все, что знал.

— Право, мы должны помочь друг другу, в противном случае ситуация будет развиваться очень болезненно. Надеюсь, тебе ясно, что я под этим понимаю, да, Энди?

— Я вас прекрасно понимаю, но, честное слово, я ничего не знаю. Я рассказал вам все, что было мне известно. Больше я ничего не знаю.

Есть специальная тактика, к которой прибегают напористые продавцы, вытягивая из потенциального покупателя обещание купить какую-то вещь. Кажется, она называется как-то вроде «созидательной паузы». Эту тактику объясняет в одной из своих книг Виктор Кайэм:[19] рекламируя какой-нибудь товар, он вдруг останавливался и умолкал, и если потенциальному покупателю хотелось продолжать разговор, Кайэм понимал, что сделка будет совершена. Клиент чувствовал, что ему нужно что-то сделать — то есть согласиться совершить покупку.

Я молчал с недоуменным видом.

— Энди, а ты действительно выглядишь очень плохо. Тебе требуется медицинская помощь?

— Да, пожалуйста.

— Что ж, Энди, за все надо платить. И мы просим взамен лишь капельку содействия. Ты почешешь спину мне, а я тебе! Кажется, именно так звучит старинная английская пословица, да?

Должно быть, говоривший оглянулся по сторонам, ища поддержки, потому что остальные громко рассмеялись — слишком громко. Казалось, председатель совета правления плоско сострил, а остальные натужно давятся от смеха, потому что так нужно. Наверняка половина присутствующих даже не понимает, о чем идет речь.

— Я постараюсь вам помочь, — заверил я. — Я сделаю все возможное. А вы не могли бы принести немного воды и пищи, потому что мы с моим товарищем уже давно ничего не ели и не пили. Мне очень хочется пить, и я полностью обессилел.

— Если ты нам поможешь, нам удастся заключить какое-нибудь соглашение. Но не следует ждать, что я стану делать что-то просто так. Это ты понимаешь, Энди?

— Да, я все понимаю, но, честное слово, я не знаю, что вам от меня надо. Я рассказал вам все, что мне было известно. Мы простые солдаты, нам приказали сесть в вертолет, и мы куда-то полетели. Я не знаю, что происходит вокруг. В армии с нами обращаются, как с грязью.

— Полагаю, ты увидишь, что здесь с людьми обращаются гораздо лучше. Я готов предоставить тебе и твоему товарищу еду, воду и медицинскую помощь, Энди, однако это должен быть справедливый обмен. Нам нужно знать имена остальных, чтобы сообщить в Красный Крест о том, что они находятся в Ираке.

Нет необходимости говорить, что все это была чушь собачья, однако я должен был притворяться, будто согласен на все, при этом не выдавая никакой информации. Мне хотелось, чтобы эту беседу и дальше вел «добрый» следователь. Этот человек действительно вел себя вежливо, учтиво, мягко, любезно, озабоченно. Я не торопился оказаться в руках «злого» следователя, хотя и понимал, что рано или поздно это обязательно произойдет.

— Я знаю имя только одного человека — моего товарища Динджера, — сказал я. В любом случае согласно требованиям Женевской конвенции Динджер должен был сообщить свое имя, личный номер, звание и дату рождения. Я назвал его фамилию. — Я понятия не имею, кто куда попал. Стояла кромешная темнота, все суетились и бегали, было настоящее столпотворение. И Динджера я знаю только потому, что познакомился с ним раньше.

Шестое чувство подсказывало мне, что моя «легенда» начинает разваливаться. Она перестала казаться правдоподобной даже мне самому. В ней появились первые трещины, за которые можно было ухватиться, что и происходит с любой наспех составленной «легендой». Однако сейчас вопрос заключался лишь в том, чтобы как можно дольше потянуть время. Я понятия не имел, что думают обо мне иракцы; у нас шла игра в кошки-мышки. Следователь задавал вопрос, я предоставлял ему очередной глупый ответ, и он просто переходил к следующему вопросу, даже не разбираясь в том, что я только что сказал.

Несомненно, Голос уже должен был догадаться, что я вешаю ему лапшу на уши, а я, в свою очередь, понимал, что иракцы хотят услышать от меня совсем другое. Несмотря на это, плохого пока что не было — но оно неизбежно должно было начаться.

Рассудок мой функционировал исправно. Это можно изменить с помощью специальных препаратов. Оставалось лишь надеяться, что иракцы не настолько продвинуты и по-прежнему пользуются методами каменного века. Физическое насилие над пленником позволяет дойти лишь до определенной черты; в дальнейшем оно перестает быть надежным поставщиком «товара». Физическое состояние пленника оценивают по побоям, которые он перенес. Но достоверно определить психическое состояние невозможно. Для этого необходимо знать степень остроты рассудка пленника, а единственным внешним свидетельством этого являются его глаза. Есть люди, которые заведутся, если посмеяться над размером их члена, назвать их педерастом или обозвать мать шлюхой. Они вспыхнут, и это покажет, что они не в полной отключке, как до сих пор они пытались показать. У каждого в доспехах есть брешь, и задача следователя заключается в том, чтобы ее отыскать. А как только это произойдет, дальше дорога будет открыта.

Нас обучали быть готовыми к этому, и, к счастью, в полку все постоянно издеваются друг над другом. Повседневная жизнь вращается вокруг личных оскорблений. И все же мне приходилось вести упорный поединок.

Если человек физически и психически истощен, у него не хватает сил даже просто на то, чтобы понимать, что ему говорят, не говоря о том, чтобы реагировать на это. Блеф долго не продержится, если пленник хотя бы моргнет, когда следователь посмеется над размером его члена или спросит, в какой позе больше всего любит трахаться его жена. Надо изо всех сил биться над эффектом полного истощения, показывать, что тебе все равно, что тебя больше ничего не волнует, что ты выложил все, что знал, и теперь можешь думать только о том, как бы поскорее вернуться домой. Единственный небольшой плюс заключался в том, что для иракцев даже старший сержант — это никто. В их армии всем заправляют офицеры. Простые солдаты остаются лишь послушными винтиками сложной машины. В мои мысли следователь не проникает и никогда не сможет проникнуть; так что мне нужно лишь напоминать ему, что я просто полный безмозглый тупица, на которого не стоит тратить силы.

Я спросил, нельзя ли снять повязку с глаз и наручники.

— Я не могу связно думать, — сказал я. — Руки у меня онемели и с глазами проблемы. У меня болит голова.

— Все это делается ради твоей же безопасности, — объяснил Голос.

— Разумеется, сэр, я все понимаю. Простите за то, что спросил.

На самом деле это делалось ради их безопасности. Иракцы не хотели, чтобы я смог когда-либо их опознать.

— Я пытаюсь помочь, — продолжал я, — но я простой сержант. Я ничего не знаю, я ничего не сделал и мне ничего не хочется делать. Если бы я что-нибудь знал, я бы все вам сказал. Я не хочу быть здесь. Меня сюда послало правительство. Я просто летел на вертолете, я даже не знал, что мы приземлились на вашей территории.

— Все это я понимаю, Энди. Однако ты должен сознавать, что нам необходимо кое-что прояснить. И для того, чтобы мы помогли тебе, ты должен помочь нам, как мы уже говорили. Ты это понимаешь?

— Да, я все понимаю. Я очень сожалею, но я рассказал вам все, что знал.

Эта игра продолжалась с час. Велась она очень тактично, я не мог ни на что пожаловаться. Однако чувствовалось: все понимают, что я бессовестно лгу. Проблемы создавал себе я сам, когда, не в силах думать на два хода вперед, начинал себе противоречить.

Такое случилось пару раз.

— Энди, ты нам лжешь?

— Я сбит с толку. Вы не даете мне время подумать. У меня в мыслях только то, как вернуться домой живым. Я не хочу оставаться на этой войне, мне страшно, очень страшно.

— Я дам тебе время подумать, Энди, но ты должен думать отчетливо, потому что мы не сможем тебе помочь, если ты не поможешь нам.

Затем Голос начал говорить о моей семье, о моем образовании.

— У тебя есть научная степень?

Научная степень? Да у меня не было даже аттестата зрелости.

— Нет, у меня нет никакого образования. Вот почему я пошел в армию. При миссис Тэтчер в Англии без образования ничего не добьешься. Я простой трудяга из самых низов. Мне пришлось пойти в армию, потому что больше я ничего не умею. Англия — страна очень дорогая, у нас много разных налогов. Если бы я не пошел в армию, я умер бы с голоду.

— У тебя есть братья и сестры?

— Нет, ни братьев, ни сестер. Я единственный ребенок в семье.

— Нам нужен адрес твоих родителей, чтобы можно было отправить им известие о том, что ты жив. Наверное, они сейчас очень о тебе беспокоятся, Энди. Тебе надо передать им послание, чтобы хоть как-то успокоить. Здесь мы можем тебе помочь. Мы готовы помогать тебе, но только и ты должен нам помочь. Так что назови адрес своих родителей, мы отправим им письмо.

Я объяснил, что мой отец умер от проблем с сердцем, а моя мать уехала из страны и теперь живет где-то в Америке. Я не виделся с ней уже несколько лет. Так что родных у меня нет.

— Несомненно, у тебя в Англии остались друзья, которым нужно сообщить, что ты здесь?

— Я одинокий человек. Вот почему я пошел в армию. У меня нет ни друзей, ни родственников.

Я понимал, что следователь мне не верит, но это было лучше, чем категорический отказ. Конечный результат будет тем же самым, но по крайней мере на пути к нему я избегу побоев.

— Энди, как ты думаешь, зачем сюда пришли армии западных стран?

— Точно не могу сказать. Буш говорит, что ему нужна кувейтская нефть, а Великобритания просто пошла у него на поводу. По сути дела, мы слуги Буша, а я слуга Джона Мейджора, нашего нового премьер-министра. На самом деле я не понимаю эту войну. Я знаю только то, что меня направили сюда как санитара. Война меня не интересует, я не хотел отправляться на войну. Меня просто притащили сюда, чтобы выполнять всю грязную работу. Тэтчер и Мейджор сейчас сидят у себя дома и пьют джин с тоником, а Буш совершает пробежки вокруг Кэмп-Дэвида, а я вот здесь, влип в то, в чем ничего не смыслю. Пожалуйста, поверьте мне — я не хочу быть здесь, и я стараюсь вам помочь.

— Что ж, Энди, это мы выясним очень скоро, — сказал Голос. — А пока что ты свободен.

Ребята, стоявшие у меня за спиной, подхватили меня и потащили прочь, согнутого пополам. Мне не удавалось переставлять ноги так быстро, и они волокли меня всю дорогу по коридору, по дорожке, вниз по лестнице, по брусчатке и обратно в камеру. Меня усадили в угол, в той же самой мучительно неудобной позе.

Когда дверь с грохотом захлопнулась, я облегченно вздохнул. Я начал разбираться в том, что произошло.

Через две минуты дверь с грохотом распахнулась, и в камеру вошел охранник. Он снял мне с глаз повязку, но я продолжал держать голову опущенной. Меньше всего мне сейчас хотелось новых побоев. Охранник тотчас же вышел, и я впервые смог оглядеться вокруг.

Пол был бетонный — отвратительный, растрескавшийся, щербатый и очень сырой. Справа от двери имелось окошко, маленькое и узкое. Подняв взгляд, я увидел под потолком большой крюк. У меня учащенно забилось сердце. Я представил себе, что очень скоро буду висеть на этом крюке.

Стены, когда-то выкрашенные в кремовый цвет, теперь были покрыты слоем грязи. Все поверхности были исцарапаны арабскими письменами. Я увидел пару нацистских свастик, а на одной стене был нарисован взлетающий в небо голубь, размером со стандартный лист писчей бумаги. У птицы были скованы цепью лапки, а под ней, по-английски среди арабской вязи, были начертаны слова: «Счастье мое, мальчик мой Джозеф, увижу ли я тебя когда-нибудь?» Рисунок был очень красивый. Мне захотелось узнать, кто его нарисовал и что случилось с этим человеком. Быть может, этот рисунок стал последним, что он сделал в своей жизни? И тех, кто сюда попадает, ждет смерть?

На стенах темнели два огромных кровавых пятна — две или три пинты крови, высохшей на штукатурке. Под одним из них валялся кусок картона. Я какое-то время смотрел на него, затем, ерзая на заднице, переместился поближе, чтобы можно было прочитать то, что на нем написано. Кусок был оторван от коробки с пакетиками с растворимым тонизирующим напитком. Упаковка провозглашала, какое удовольствие пить этот напиток, придающий бодрость и жизненные силы. Читая дальше, я вдруг испытал потрясение, от которого у меня подпрыгнуло сердце. Напиток был изготовлен в Брентфорде, графство Мидлсекс. Из этого города была родом мать Кэти. Я его довольно хорошо знал, я даже знал, где находится этот завод. И там по-прежнему живет Кэти. При мысли о ней я испытал бесконечное отчаяние. Как долго мне придется пробыть здесь? До конца войны? Или до тех пор, пока со мной не будет покончено? Неужели мне суждено стать еще одной жертвой зверских пыток?

Спасительная защитная реакция состояла в том, чтобы вернуться к делу и снова начать обдумывать возможные сценарии. Скольким членам группы удалось остаться в живых? Связали ли иракцы нас со стычкой в районе магистрали? Быть может, у них уже есть доказательства, и они просто с нами играют? Нет, единственное, что мне известно наверняка, это то, что у них в руках я и Динджер.

Примерно через четверть часа я услышал в коридоре приглушенные голоса. У меня учащенно забилось сердце. Иракцы прошли мимо, и я вздохнул с облегчением. Послышался шум открываемой двери. Возможно, это пришли за Динджером, чтобы отвести его на допрос.

Час спустя та же дверь с грохотом захлопнулась, лязгнул засов. Уже начинало темнеть. Должно быть, в коридоре стало очень темно, потому что тени под дверь больше не проникали. Я вслушивался в голоса, удаляющиеся прочь в дальний конец коридора, затем и там была заперта дверь, впервые с тех пор, как мы здесь находились. Означало ли это, что нас оставят в покое до утра? Мне очень хотелось на это надеяться. Я страшно хотел спать.

Темнота принесла странное ощущение безопасности, потому что я ничего не видел, смешанное со страхом, потому что мне было холодно и у меня появилось время думать. Я попытался вытянуться на животе, положив голову на пол, но, как выяснилось, самым удобным оказалось лечь на бок, опустив щеку на бетон. Единственным неприятным чувством было постоянное давление жесткого бетона на кость таза; мне приходилось каждые несколько минут менять положение, чтобы унять боль, и в конце концов я так и не смог заснуть.

Сквозь щель под дверью пробился дрожащий свет керосиновой лампы послышались шаги и позвякивание ключей. Засов с грохотом отодвинулся. Иракцы принялись колотить в дверь ногами. В темноте это было еще более жутко, чем при свете дня. Я услышал, что с дверью камеры Динджера делают то же самое. Меня прошиб холодный пот: у моих врагов были сила и свет, а я был лишь жалким придурком, забившимся в угол.

Наконец дверь под ударами ног распахнулась. Усевшись на полу, я подобрал колени и опустил голову, готовясь к неизбежным пинкам. Иракцы подошли ко мне, подняли на ноги и вывели в коридор. Мои ноги мучительно болели, и мне пришлось рухнуть, чтобы избавить их от нагрузки. Иракцы протащили меня несколько метров и остановились. Открылась дверь, и меня затолкали в другую камеру. Я не мог понять, в чем дело. Меня отвели в карцер? В туалет? В комнату допросов?

Меня заставили сесть на пол. С меня сняли наручники и тотчас же надели один браслет на левое запястье. Правая рука оказалась свободной. Левую к чему-то приковали.

Один из иракцев сказал:

— Теперь ты оставаться здесь.

Выйдя из камеры, они заперли дверь, и их шаги затихли в глубине коридора.

Я поднял правую руку, чтобы ощупать, к чему я прикован, и наткнулся на чьи-то пальцы.

— Динджер?

— А то кто же еще, болван!

Я не мог поверить своему счастью.

Мы радовались до смерти тому, что снова вместе. Несколько минут мы просто сидели, оглушенные счастьем, обнимались и бормотали что-то бессвязное. Все было просто великолепно. Затем в коридоре послышались шаги. Охранники заколотили ногами по двери, открывая ее. Я посмотрел на Динджера. У него на лице было написано то же самое разочарование, которое я испытывал. Я поднял взгляд на вошедших охранников, чтобы сказать им: «Отлично сработано, ребята». Однако они лишь принесли нам одно одеяло на двоих. Сегодня что, день рождения Саддама?

— Как твои руки? — шепнул я на ухо Динджеру, опасаясь того, что нас сознательно поместили вместе, поскольку камера прослушивается.

— Состояние дерьмовое, — ответил он.

Это меня несказанно обрадовало. Я бы не пережил, если бы с моими руками дело было хуже, чем у него.

— А у меня остались карта и компас, — торжествующим голосом прошептал я.

— Да, и у меня тоже. Не могу в это поверить.

— Золото?

— Отобрали какие-то гражданские. А твое?

— А мое отобрали офицеры.

— Ублюдки, все до одного.

В течение следующего получаса мы с Динджером напоминали двух мальчишек, которые хвалятся друг другу синяками и ссадинами, полученными в драке. Плюнув на охранников, мы выпустили пар. Затем, развернув одеяло, мы постелили его так, чтобы оно оказалось под нашими задницами, но при этом также поднималось на спины и прикрывало плечи. Устраиваясь поудобнее, мы все сильнее и сильнее затягивали наручники.

Сидя рядом с Динджером в кромешной темноте, я узнал, что произошло с ним, Быстроногим и Бобом после того, как мы разделились.

Они двигались вдоль живой изгороди, как вдруг Динджер услышал какой-то шум и остановился. Находившиеся за ним Быстроногий и Боб последовали его примеру. Они не имели возможности предупредить нас окликом. Группа разделилась.

Постепенно шум затих. Ребята прождали минут десять, но мы с Марком, ушедшие вперед, к ним так и не вернулись. Тогда они двинулись дальше, держа направление по азимуту. Не успели они пройти и двухсот метров, как их окликнули метров с пятнадцати, не больше. Два выстрела прогремели совсем близко. И тотчас же началась пальба со всех сторон. Ребята вступили в скоротечный бой с засадой, в ходе которого Боб отстал от остальных двоих.

Динджер и Быстроногий, ведя огонь, стали спускаться обратно к реке. Метрах в ста пятидесяти следом за ними с громкими криками двигались иракцы, растянувшись широкой цепочкой и паля наобум.

У Динджера и Быстроногого оставалось на двоих тридцать патронов в ленте для «Миними» и один магазин. Не было и речи о том, чтобы прорваться. Единственная надежда заключалась в том, чтобы переправиться через реку. Они спустились к самой кромке воды и нашли маленькую лодку. Лодка оказалась прикованной. Они попытались ее освободить. Безрезультатно. Разбивать замок выстрелом им не хотелось, чтобы не привлекать внимание, поэтому оставался только один путь отступления.

Река имела в этом месте ширину метров сто, не больше, и течение казалось довольно медленным. Вода оказалась настолько холодной, что у Динджера перехватило дыхание. Выбравшись на берег, ребята обнаружили, что преодолели лишь одну из проток и оказались на узкой полоске песка посреди реки. На том берегу, который они только что покинули, послышались крики и стрельба, над поверхностью воды заплясали лучи фонариков. Ребята постарались как могли укрыться.

Крохотный островок был прямо на виду блокпоста на понтонном мосту, проходящем метрах в двухстах пятидесяти ниже по течению. Укрыться было негде; ребята промерзли до мозга костей и судорожно дрожали. Быстроногий отправился на обход островка, чтобы определить, как можно с него уйти, и куда. По-прежнему были слышны отголоски перестрелки; раздалась длинная очередь из «Миними». Это был Боб; пулемет был только у него. Затем все стихло.

Быстроногий нашел ящик из полистирена; ребята его разломали и засунули под одежду, чтобы придать дополнительную плавучесть. Единственный выход с островка перекрывал блокпост на мосту; иракцев там было так много, что оставалось только переправляться вплавь через основное русло.

Ребята с час пролежали на земле, выжидая подходящий момент. Промокшие насквозь куртки и брюки покрылись корочкой льда. Чтобы не замерзнуть окончательно, надо было двигаться. Динджер впал в ступор. Он потратил последние силы, переправляясь на этот островок, и теперь сомневался в том, что сможет переплыть основное русло. Быстроногий заставил его подняться и войти в воду. Они брели по дну до тех пор, пока вода не поднялась им по грудь, затем поплыли. Река в этом месте имела в ширину метров пятьсот, течение было сильным, и Динджер вскоре начал барахтаться.

— Держись, приятель, — поддерживал его Быстроногий. — Мы сможем переплыть эту долбаную реку!

Наконец Динджер достал ногами до земли.

— Это дно, — прошептал он и шатаясь вышел на берег. Повинуясь привычке, Динджер осмотрелся вокруг, ища, нет ли рядом противника.

Оглянувшись назад, он увидел, что течением их отнесло примерно километра на полтора вниз по реке. Еще он увидел, что Быстроногий остается в воде. Спустившись бегом вниз, Динджер вытащил товарища на берег. Быстроногий не мог держаться на ногах.

Заметив метрах в десяти на берегу сарай с насосом системы орошения, Динджер оттащил в него Быстроногого. Сам он настолько устал, что ему потребовалось целых два часа, чтобы стянуть с себя мокрую одежду.

Начинало светать. Динджер вытащил Быстроногого на солнце, больше уже не заботясь о скрытности: теперь самым главным было спасти другу жизнь. В полях появились крестьяне. Динджеру приходилось то и дело затаскивать обессилевшего Быстроногого в сарай, прячась от посторонних глаз. Он понимал, что рано или поздно их обязательно обнаружат. Похоже, все вокруг кишело солдатами.

Быстроногий был при смерти. Динджеру нужно было принять решение: или продолжать и дальше прятаться, глядя на то, как Быстроногий умирает, или же обнаружить себя и дать Быстроногому шанс получить медицинскую помощь?

Размышлять было не о чем. Динджер вышел из сарая и постоял рядом до тех пор, пока его не заметил один из крестьян.

После этого Динджер тотчас же забрался обратно в сарай и закрыл за собой дверь. Подбежав к сараю, крестьянин запер дверь снаружи, а затем бросился обратно в поле, вопя как одержимый. Динджер заранее приготовил путь отхода в дальнем углу сарая. Быстроногий лежал рядом с насосом, учащенно дыша. Предупредив его о том, что он собирается сделать, Динджер выбрался из сарая. Он не мог сказать, понял ли его Быстроногий. Хотелось надеяться, что понял.

Динджер бежал по руслу пересохшей реки, и тут его заметил какой-то крестьянин. Вскоре их собралось человек двадцать-тридцать; они следовали за Динджером по обеим берегам вади. Затем крестьяне начали стрелять. Динджер понимал, что ему не уйти, но упрямо продолжал бежать вперед. Голова у него была обмотана шарфом, и он надеялся, что ему удастся сойти за местного жителя. Наконец крестьяне набросились на Динджера, сбили его с ног, сорвали с головы шарф и связали им ему руки за спиной. Подняв взгляд, Динджер увидел, что один из них достал нож и принялся отрезать ему ухо.

Динджер рассудил, что настала пора рассказать про золото на поясе. Крестьяне обрадовались до смерти. Они долго ругались, деля добычу, наконец подняли Динджера на ноги и повели в город.

Там его чуть не разорвали мирные жители. Послышались выстрелы. Динджер решил, что пришел конец. Однако оказалось, что это стреляли солдаты; разогнав толпу, они окружили Динджера кольцом. Судя по всему, существовал какой-то приказ брать пленных живыми или же за это обещалась награда.

Динджера усадили в машину. Солдаты расселись по другим машинам, и колонна переправилась обратно на правый берег Евфрата и приехала в лагерь. Все были в восторге; Динджер был первым солдатом коалиции, которого удалось взять в плен.

Его отвели в комнату, набитую офицерами, усадили на стул и приковали к нему наручниками. Офицеры, прилично владевшие английским, задали ему «большую четверку» вопросов. Затем они спросили: «Какое у тебя было задание?», на что Динджер ответил: «Я не могу ответить на этот вопрос».

Ему сказали, что если он откажется отвечать на вопросы, ему придется очень плохо: идет война. Офицер повторил тот же вопрос, и Динджер начал отвечать. Он успел дойти только до «Я не могу ответить…», как иракцы на него набросились. Его повалили на пол и принялись избивать ногами. Динджеру показалось, будто происходит что-то вроде соревнования: дубася его, офицеры смеялись и болтали друг с другом. Его охватило беспокойство.

Избиение продолжалось минут тридцать. Никаких вопросов больше не задавалось. Наконец один из офицеров быстро вышел из комнаты, а другой сказал: «Теперь ты пожалеешь о своем упрямстве».

Офицер вернулся с деревянной палкой фута четыре длиной и диаметром три дюйма. Не тратя времени, он принялся за Динджера.

Это продолжалось всего около полутора минут, но Динджер успел подумать, что сейчас он умрет. Он начал выкладывать нашу «легенду».

Динджера спросили, сколько человек было в поисково-спасательном отряде, и когда он ответил: «Я не могу ответить на этот вопрос», его снова начали колотить палкой.

Затем иракцы принесли разряженные «шестьдесят шестой» и «двести третью» и спросили, как обращаться с этим оружием. Динджер отказался отвечать, чем заслужил новую порцию побоев. Тогда он подумал: «Черт возьми, это ведь просто оружие, а не государственная тайна. То, как с ним обращаться, можно узнать из военного справочника „Джейн“».

Динджер рассказал иракцам про группу, направленную на поиски летчика сбитого самолета, и, похоже, те ему поверили, однако это был еще самый начальный этап допросов. Он понимал, что дальше будет значительно хуже.

Мы с Динджером сопоставили то, что нам было известно об остальных членах группы. Когда Динджер в последний раз видел Быстроногого, тот лежал на носилках, не подавая признаков жизни. На его взгляд, Быстроногий был мертв. Мы оба понятия не имели о том, что случилось с Бобом. Динджер считал, что Боб присоединился к нам с Марком, мы же были уверены, что он остался вместе с Динджером и Быстроногим. Динджер видел часть одежды Боба, когда нас только перевезли в Багдад. Как выяснилось, пока меня допрашивали, он находился в другом помещении вместе со всем нашим снаряжением. Динджер узнал куртку Боба; она была сильно обгоревшая. Ничего хорошего это не предвещало.

— Там было и наше оружие. «Тюрбаны» возились с «двести третьей», и я заорал им, чтобы они оставили ее в покое, потому что в гранатомет была заряжена граната. За все свои старания я схлопотал тычок в рот. Затем придурки нажали на спусковой крючок, и гранатомет выстрелил.

К счастью для Динджера, выпущенной из 40-мм гранатомета гранате требуется пролететь метров двадцать, чтобы сработало инерционное устройство, взводящее взрыватель. А тут граната ударилась в потолок и отскочила. Как видно, в тот момент у аллаха было хорошее настроение: если бы граната рванула, никто из находившихся в помещении не остался бы в живых.

— Это был мегапрокол, и, естественно, отдуваться пришлось мне, — подытожил Динджер.

Я развеселился, представив себе струхнувших иракцев, но сделал над собой усилие, чтобы не рассмеяться вслух. Мне было так отрадно снова слышать голос Динджера. Казалось, все мои беды отступили на второй план.

— Старший сержант взял компас, и тут выяснилось, что болван понятия не имеет, как с ним обращаться, — продолжал Динджер. — Конечно, он понимал, что это компас, но не знал, как им пользоваться.

Однако ему не хотелось терять лицо перед рядовыми, поэтому он сделал вид, будто все знает. Меня это очень позабавило. Придурок перевернул компас вверх ногами, пытаясь его открыть, а я сидел, опустив голову, и изо всех сил старался не рассмеяться. Иракцы растаскивали по карманам всякие мелочи вроде батареек. Больше всего они боялись наткнуться на взрывчатку. Похоже, они были уверены, что каждый предмет может рвануть у них в руках.

Затем мы снова стали серьезными и обсудили шансы того, что Стэн и Винс остались в живых. На мой взгляд, Стэн уже должен был умереть. Он на ладан дышал еще в первую ночь нашего бегства, и я не мог представить себе, как его состояние могло внезапно резко улучшиться.

— Ублюдок! — проворчал я. — Я отдал ему свою шапку.

Меня искренне расстроило то, что моя шапка осталась у Стэна: его нет в живых, и она ему все равно уже больше не нужна.

— Этому ублюдку вечно доставалось все самое лучшее, — согласился Динджер. — Готов поспорить, он уже успел стянуть у Всевышнего теплую куртку.

Относительно Винса и Криса мы ничего определенного сказать не могли. Исходя из предположения, что всех захваченных в плен свели вместе, мы сделали вывод, что они, как и Боб, или все еще на свободе, или убиты.

У нас не было ответа только на один вопрос: почему иракцы свели нас с Динджером вместе? Что это означает? То, что они поверили в наш рассказ? Или они рассчитывают, что мы начнем болтать, а они подслушают наши разговоры? В конце концов мы пришли к тому заключению, что бесполезно тратить время и силы, ломая над этим голову; надо просто воспользоваться тем, что мы снова вместе.

Мы разом вздрогнули, услышав грохот дверного засова в дальнем конце коридора. По выложенному плитками полу зазвучали гулкие шаги, сквозь щель под дверью в камеру проник свет керосиновых ламп. По двери заколотили тяжелые ботинки, открывая ее. «Проклятие, — подумал я, — неужели нас собираются снова разлучить!»

В камеру вошли двое охранников. Первый преподнес нам кувшин с водой. Второй держал две миски, от которых шел пар.

Одеяло, вода, кормежка — господи, да это же настоящая пятизвездочная гостиница! Все это было очень приятно — обходительный сервис прямо в номер. У меня даже мелькнула мысль побеспокоить охранников просьбой принести свежий номер «Файненшл таймс».

Мы с Динджером смотрели на них, укутанные в одно одеяло, улыбаясь, словно спасшиеся после кораблекрушения.

— Американ? — спросили охранники.

— Нет, англичане.

— Не Тель-Авив?

— Нет. Англичане. Англия. Лондон.

— А, Лондон. Футбол. «Манчестер юнайтед». Футбол. Хорошо.

— Да, «Ливерпуль».

— А, «Ливерпуль». Бобби Мор! Хорошо.

Больше мы не сказали ни слова. Дверь плотно захлопнулась. Я повернулся к Динджеру, и мы хором пробормотали: «Придурки!» и разом прыснули.

В мисках оказалась горячая жидкость, обладающая слабым привкусом лука. В кувшине было около четырех пинт воды, которая на вкус показалась нам лучше марочного шампанского. Теоретически после длительного воздержания нужно не торопиться и пить маленькими глотками. Мы же не могли рассчитывать на то, что ублюдки не ворвутся в камеру и не вырвут кувшин из-под самого носа, поэтому нам пришлось выпить всю воду залпом. Вся беда в этом случае заключается в том, что единственным следствием оказывается ощущение влаги во рту да распухший живот.

Мы попробовали вытянуться на полу. Наручники обуславливали то, что лежать мы могли только на спине. Мы накрылись одеялом, и я уставился в потолок. Вскоре у меня засвербило в носу. От Динджера воняло, воняло невыносимо.

— Бедная твоя жена, — пробормотал я. — Подумать только, ей приходится каждую ночь спать рядом с такой вонючей тварью — наверное, это все равно что ночевать в логове гризли.

Но всего через минуту-другую я ощутил пугающе знакомое желание. Наверное, виной всему был лук.

— Динджер, дружище… мне хочется пукнуть.

Динджер неохотно приподнялся в полулежачее положение, держа руку в воздухе, чтобы я смог отодвинуться от него как можно дальше.

Я завозился с брюками, расстегивая их, при этом стараясь не затянуть храповик наручников.

— Твою мать, скорее же, — простонал Динджер. — Я жутко хочу спать.

Наконец мне удалось принять нужное положение, и я исторг содержимое своей задницы. Шлепки жидкого, липкого дерьма брызнули во все стороны.

— Поздравляю, твою мать! — в негодовании воскликнул Динджер. — Это мой дом, это… наверное, у себя дома ты бы так делать не стал?

Я не мог ничего с собой поделать. Меня словно прорвало.

— Никакого уважения к хозяину. Мне пришлось потратить столько трудов. И вот — ты приглашаешь человека к себе в гости, угощаешь его ужином, и как он тебе за это отплачивает? Обдристывает твой новый ковер!

Расхохотавшись, я не удержался и повалился в собственное дерьмо. Делать все равно было нечего, поэтому я натянул брюки и улегся на пол. Конечно, ситуация была не из лучших, но меня утешали три обстоятельства. Во-первых, я обосрал камеру Динджера, а не свою собственную; далее, дерьмо приятно согревало мне ноги; и, наконец, следующей будет очередь Динджера.

Подсунув половину одеяла под себя, чтобы защититься от холодного пола, мы прижались друг к другу, делясь теплом наших тел.

Всю ночь слышались шаги охранников и грохот дверей. Каждый раз я опасался, что это пришли за нами, но шаги неизменно проходили мимо нашей двери, не останавливаясь.

Один раз послышалось, как вдалеке под ударами ног распахнулась дверь, а затем раздались сдавленные крики и стоны человека, которого от души метелят. Я напряг слух, но смог разобрать лишь бессвязные обрывки слов. Жутко слушать, как бьют другого человека. Тебя особенно не волнует, кто это. Ты его не знаешь, поэтому тебе все равно. Однако это оказывает деморализующее действие, поскольку ты понимаешь, что совершенно беззащитен и следующим может настать твой черед.

Мы услышали; «Непослушный человек. Встать! Плохой человек. Плохой человек». Затем раздался грохот миски, которую швырнули через всю камеру на бетонный пол.

Быть может, иракцы кричали не «встать», а «Стэн»? Мы напряженно вслушивались, стараясь разобрать еще хоть что-нибудь, однако звуки затихли. По крайней мере мы выяснили, что в уравнении есть еще одна неизвестная, хотя пока и не могли сказать, идет ли речь об одном из наших. Однако кто бы это ни был, этот человек может стать для нас угрозой. Мы с Динджером более или менее удовлетворились тем, что наши рассказы стыкуются друг с другом; но другое действующее лицо, появившееся на сцене, лицо, с которым мы не имеем возможности переговорить, может означать то, что из-под нас выдернут подстилку. Я поймал себя на том, что вся моя радость испарилась. Оставалось утешать себя только тем, что мы с Динджером по-прежнему вместе.

И вдруг, словно они сознательно захотели меня подбодрить, в небе с ревом пронеслись бомбардировщики. Километрах в двух от нас загремели разрывы. Я тотчас же ощутил прилив надежды. Если тюрьму накроет бомбами, у нас появится возможность бежать.

Остаток ночи мы с Динджером провели вместе. Каждый раз, услышав грохот дверей, мы думали, что это идут охранники разлучать нас, и прощались друг с другом. Наконец уже утром дверь нашей камеры распахнулась. Мне сковали руки наручниками и завязали глаза и увели.

Я понял, что меня опять ведут на допрос; эту дорогу я уже успел выучить. Из двери, затем направо, по коридору, затем налево, по брусчатке, вверх на ступеньку, по дорожке мимо кустов, в комнату. Я предположил, что это была та же самая комната.

Меня толчком усадили на стул.

— Доброе утро, Энди, — произнес Голос. — Как ты себя сегодня чувствуешь?

— Замечательно, большое спасибо, — ответил я. — Особая благодарность за одеяло. Ночью очень холодно.

— Да, очень холодно. Как видишь, Энди, мы о тебе заботимся. Мы заботимся о тех, кто нам помогает. И ты ведь нам поможешь, Энди, правда?

— Да, как я уже говорил, я помогу вам всем, чем только смогу.

— Сегодня утром, Энди, нам нужно прояснить всего несколько моментов. Видишь ли, мы так и не убеждены до конца, что ты не иудей. Нам нужны доказательства. Если ты иудей, лучше признайся в этом сам, потому что это избавит тебя от боли и неудобств. Каково твое вероисповедание?

— Англиканская церковь.

— Что такое англиканская церковь?

— Ответвление христианства.

— Кому ты поклоняешься?

— Я поклоняюсь господу богу.

— Понятно. А кто такой Иисус?

Я объяснил.

— А кто такая Дева Мария?

Я объяснил.

— Энди, понимаешь ли ты, что мы с тобой поклоняемся одному и тому же богу? Я мусульманин и поклоняюсь тому же богу, что и ты.

— Да, я это понимаю.

— Энди, ты человек религиозный?

— Да, я очень серьезно отношусь к религии.

— Расскажи мне, как молятся у вас в христианском мире.

— Можно молиться, опустившись на колени, можно молиться стоя, все зависит от обстоятельств. Разницы никакой нет. Молитва — это нечто очень личное.

Еще когда я был в учебном центре в Шорнклиффе, каждое четвертое воскресенье наш батальон в полном составе отправлялся в церковь. Все одевались в парадную форму, чистили ботинки, строились и торжественным маршем шли в гарнизонную церковь. Я терпеть не мог эти службы: в учебке у нас был только один выходной в неделю, воскресенье, — причем только если в пятницу утром во время кросса ты не отставал от командира, потому что в противном случае приходилось снова бежать кросс в воскресенье. Но и в выходной съездить домой все равно не удавалось, потому что за пределы центра выпускали только начиная с девяти утра, а к восьми вечера все уже должны были вернуться назад. Поэтому, надо признаться, особой любви хождение в церковь у меня не вызывало, и я никогда не обращал внимание на то, что происходит во время службы. И вот сейчас я лихорадочно пытался вспомнить любые подробности, чтобы выставить себя самым истовым христианином со времен Билли Грэма.[20]

— Когда ты постишься? Когда христиане постятся?

Когда мы постимся? Я понятия не имел.

— Христиане не постятся.

Тон Голоса изменился.

— Ты лжешь, Энди! Бессовестно лжешь! Нам известно, что христиане постятся.

Он рассказал мне про Великий пост. Век живи, век учись. Я не знал, что католики постятся.

— Я протестант, — заявил я. — У нас все по-другому.

Похоже, Голос несколько успокоился.

— В таком случае расскажи мне о ваших церковных праздниках. Какие блюда вы едите? Какие блюда не едите?

Я напряг мозги, пытаясь вспомнить, что происходит на Пасху и на Рождество.

— Протестанты едят всё. На самом деле мы гордимся тем, что можем есть все что угодно и когда угодно. Протестантство — очень либеральная религия.

— Значит, вы не должны воздерживаться от свинины?

— Нет.

— Послушай, Энди, если ты иудей, так и скажи, это все, что нам от тебя нужно. Ты должен понять, что если солжешь нам, тебя будет ждать наказание.

Заговорил еще один тип справа и спереди от меня, тоже на приличном английском. Первым делом он сообщил мне, что учился в Сэндхерсте.

— Когда отмечается день Святого Георгия?

Я понятия не имел.

— А день Святого Свифина?

Тот же ответ.

— Как у вас проходят похороны? Как вы оплакиваете умерших? Сколько времени длится траур?

Я изворачивался как мог на протяжении двух часов.

Наконец Голос сказал:

— Энди, как бы ты отнесся к тому, если бы я сказал, что ты иудей и мы можем это доказать?

— Вы ошибаетесь. Я не иудей.

— Хорошо. Расскажи нам, что тебе известно про иудаизм.

— Ну, есть ортодоксальные иудеи, они носят длинные прямые волосы и не едят свинину. Наверное, вот и все. Мы не имеем с иудейской общиной никаких дел.

— Хорошо, тогда скажи мне, была ли у тебя когда-нибудь подруга-еврейка? Есть ли у тебя в Англии знакомые-евреи? Назови их фамилии, скажи, где они живут. Почему ты знаешь, что они евреи?

— У меня никогда не было связей с еврейками.

— Почему, Энди? Ты что, гомосексуалист?

— Нет, я не гомосексуалист, но у нас в Англии существуют четкие расовые группы, которые не вмешиваются в дела друг друга. Иудейская община держится очень замкнуто, и у нас с ними почти не бывает никаких контактов.

— Насколько многочисленной является еврейская община в Англии?

— Понятия не имею. Мы не общаемся друг с другом.

Вопросы все продолжались и продолжались, а мои ответы становились все более ограниченными. Меня загоняли в угол. Внезапно меня осенило. Я не мог понять, как эта мысль не пришла мне раньше.

— Я могу доказать, что я не еврей.

— Как ты сможешь это доказать?

— У меня есть крайняя плоть.

— Что? Что такое крайняя плоть?

Присутствующие залопотали между собой по-арабски, послышался шелест бумаги. Вероятно, они изучали словарь.

— Я могу вам показать, — с надеждой продолжал я. — Если мне освободят руки, я вам покажу, что такое крайняя плоть.

Иракцы по-прежнему не могли взять в толк, о чем я говорю.

— Как пишется по буквам выражение «крайняя плоть»?

Послышался скрип пера по бумаге. Ко мне с обеих сторон подошли по солдату и схватили меня за руки. Я почувствовал, как расстегнули один браслет наручников.

— Энди, что ты собираешься сделать? Сначала ты должен нам это объяснить.

— Ну, я расстегну брюки, достану член и покажу, что у меня есть крайняя плоть.

Встав, я достал член, схватил крайнюю плоть и оттянул ее как можно дальше.

— Вот видите, у меня есть крайняя плоть! Религия требует от евреев совершать обрезание. Всем мальчикам отрезают крайнюю плоть.

Помещение взорвалось смехом. Иракцы покатывались от хохота. Как только я застегнул ширинку, меня снова усадили на стул и сковали наручниками.

Веселье по поводу крайней плоти продолжалось. Все оживленно бормотали по-арабски, время от времени вставляя английское «крайняя плоть».

— Энди, ты хочешь есть?

— Да, большое спасибо, я бы не отказался от еды, — сказал я. Поскольку у всех было такое приподнятое настроение, я добавил: — И если можно, немного попить.

Чья-то рука засунула мне в рот финик.

Иракцы продолжали веселиться, как будто меня здесь и не было. Я был доволен собой, потому что все складывалось как нельзя лучше. Правда, пить мне так и не дали. Я сидел, обсасывая косточку, и гадал, что мне с ней сделать дальше. Глотать ее мне не хотелось, потому что она застрянет у меня в горле, а запить ее будет нечем. В конце концов выпускник военного училища в Сэндхерсте, похоже, догадался о моей проблеме, потому что он что-то бросил солдату, тот подставил мне под подбородок руку, и я аккуратно выплюнул косточку ему в ладонь.

В помещении по-прежнему продолжалось оживленное обсуждение моей крайней плоти.

Вдруг меня осенила одна мысль. Я не знал, в каком состоянии находятся остальные члены нашей группы и есть ли у них крайняя плоть. До меня вдруг дошло, что Боб, уроженец Средиземноморья, смуглый и черноволосый. Если его тело попадет к иракцам, они, возможно, примут его за еврея, и нам как следствие достанется по полной программе.

— Разумеется, не только иудеи, но и христиане иногда делают обрезание, по медицинским соображениям, — сказал я. — Некоторые родители делают своим сыновьям обрезание при рождении. Так что обрезание совершают не одни только евреи.

— Энди, расскажи об этом подробнее. Ты сказал, что евреи при рождении совершают обрезание. Теперь ты говоришь, что и христиане тоже совершают обрезание. Все это как-то совсем непонятно. Ты нам лжешь?

— Нет, все зависит от родителей. Кто-то считает, что так более гигиенично.

Иракцы нашли это еще более смешным, и я обрадовался, услышав новый взрыв хохота. У меня мелькнула мысль, хорошо бы заставить иракцев веселиться как можно дольше.

— Очень скоро мы продолжим наш разговор, Энди, — наконец заявил Голос.

Меня подняли на ноги и отвели в мою прежнюю камеру. Я снова оказался совсем один, скованный наручниками.

Некоторое время спустя я услышал, как Динджера привели обратно в его камеру. Затем наступила тишина, и мы на несколько часов были оставлены наедине с собственными мыслями.

Ближе к вечеру за мной пришли опять.

— Энди, расскажи нам про вертолет, — начал Голос, как только меня усадили на стул. — Что это был за вертолет?

— Это был «Чинук».

— Почему именно «Чинук»?

— Не знаю, почему это был именно «Чинук», но мы летели на таком вертолете.

— Где вы совершили посадку?

— Я понятия не имею, где мы приземлились. Дело было ночью. Мы военные медики, а не штурманы, и мы просто сидели сзади.

— Тебе известно, поднялся ли вертолет снова в воздух?

— Я понятия не имею, что с ним произошло.

— Если вертолет упал на землю и разбился и ты знаешь, где это произошло, мы смогли бы отыскать это место и, возможно, спасти кого-нибудь из твоих товарищей.

Я ничего не ответил. После непродолжительной паузы голос сказал:

— Послушай, Энди, мы нигде не смогли найти ваш вертолет. Или он взлетел, оставив вас на земле, или ты лжешь.

— Нет, я не лгу.

Я снова повторил свой рассказ. Меня то и дело перебивали, задавая вопросы.

— Энди, спрашиваю тебя в последний раз: ты знаешь, где вы приземлились?

— Нет, я понятия не имею, где мы приземлились. Я же вам говорил, больше я ничего не могу сказать. Я больше ничего не знаю. Зачем вы постоянно задаете мне вопросы? Честное слово, я ничего не знаю. Я хочу вам помочь. Больше всего на свете мне хочется вернуться в Англию.

Тон Голоса постепенно менялся. Становился все более строгим и мрачным.

— Какой запас топлива берет на борт вертолет?

— Даже приблизительно не представляю. В таких вещах я совсем не разбираюсь. На вертолетах я просто летал, мне ровным счетом ничего не известно об их устройстве.

И это действительно более или менее соответствовало истине. Я никогда не стремился узнать техническую информацию, которая не требовалась мне непосредственно. Относительно оружия мне нужно знать только то, как работает оно, какими боеприпасами стреляет и что делать в случае неисправности. Мне нет никакого дела до начальной скорости пули и прочей подобной чепухи, потому что от нее нет никакой практической пользы. Надо прицелиться, нажать на спусковой крючок, прогремит выстрел, и пуля уйдет в цель. Этот же самый принцип относится к вертолетам и остальной технике. Подобно большинству профессиональных солдат, я с неприкрытым подозрением отношусь к тем, кто держит в голове обилие статистического мусора. Нередко за этим человек скрывает собственную некомпетентность. Пусть он знает назубок ворох всякой чепухи; в конечном счете значение имеет только то, как все это применяется на практике.

Впрочем, сейчас подобные вопросы не имели никакого смысла; все эти сведения можно было запросто узнать из справочника «Джейн». Однако на это уходило время, что было совсем неплохо, и меня не били.

Я сидел, как обычно, изображая недоумение и покорность. Единственная проблема заключалась в том, что иракцы все больше и больше заводились, обвиняя меня в том, что я не хочу им помогать. Однако, наверное, мои ответы звучали убедительно, потому что я на самом деле говорил правду. Я действительно ни хрена не смыслил в технике.

— Как опускается грузовой люк?

— Нужно нажать какую-то кнопку.

— Где находится эта кнопка?

— Не знаю…

В конце концов иракцы сдались, и меня отвели обратно в камеру. Там было темно. Мне с глаз сняли повязку, но наручники оставили. Я уже давно перестал чувствовать пальцы. Запястья настолько распухли, что полностью скрыли браслеты. Руки стали похожи на воздушные шары.

Я слышал, как затем таскали на допрос Динджера, потом снова пришли ко мне. По моим прикидкам, это был третий допрос в течение двадцати четырех часов. Этот раз получился самым жутким, потому что меня забрали в кромешной темноте.

Сначала Голос снова задал несколько вопросов по поводу устройства вертолетов. Затем меня стали расспрашивать о стратегическом плане военной кампании.

— Генерал Шварцкопф и союзные войска — как собираются они вторгаться в Ирак?

— Не знаю.

— Вторжение в Ирак будет?

— Не знаю.

— Сколько у вас здесь самолетов?

— Не знаю.

— Сколько сирийских солдат готовы вторгнуться в Ирак с территории Сирии?

— Не знаю.

— Как ты думаешь, это реально, что вторжение будет осуществляться с территории Сирии?

— Не знаю.

— Собирается ли Израиль воевать с Ираком?

— Не знаю.

— Ладно, сколько у англичан здесь солдат?

— Вот это я знаю. Читал в газете. Кажется, от сорока до пятидесяти тысяч. Боюсь, меня это особенно не интересовало.

— Сколько танков готовится ко вторжению в Кувейт и Ирак?

— Не знаю.

— Сколько самолетов?

— Не знаю.

— Понимает ли Буш, что он убивает наших женщин и детей?

Мне было как-то странно слышать все это, однако я чувствовал себя прекрасно: по крайней мере меня не били и никто не вспоминал про то, что в результате боевых столкновений погибло столько людей.

Затем снова последовало обилие пауз, и наконец:

— Энди, ты не хочешь мне помочь. Ты должен знать, сколько у вас самолетов.

Я чувствовал бесконечную усталость. Поспать мне, по сути дела, так и не удалось, я проголодался и хотел пить. Я просто умирал от жажды.

При свете дня все с тем же пугающим грохотом охранники открыли дверь и принесли мне кувшин воды. Это оказалась жуткая вонючая жидкость, судя по всему, набранная в сточной канаве, но меня это особенно не волновало. Это была влага. И даже если потом от нее мне станет плохо, по крайней мере она поможет пополнить запас жидкости — разумеется, если только от нее меня сразу же не вырвет.

Охранники хотели забрать кувшин с собой, поэтому мне пришлось выпить все за один присест. Впервые с момента первого допроса мне развязали глаза и сняли наручники. Я сидел на полу, сжимая кувшин обеими руками, а охранники стояли надо мной.

Я начал пить. Как только холодная вода коснулась обломков зубов, мой рот взорвался болью. Но тут, выглянув из-под ног охранников в коридор, я увидел Стэна. В Стэне добрых шесть футов четыре дюйма, и его тащили солдаты, едва доходившие ему до подмышек. Вся его голова, в том числе и борода, были рыжевато-бурыми. Раскроенный череп зиял большой блестящей раной. Брюки Стэна были покрыты коркой спекшейся крови, засохшей грязи и дерьма. Глаза его были закрыты, и он громко стонал. На него было страшно смотреть. Сгорбленный и разбитый, Стэн уже миновал ту стадию, когда нужно притворяться раненым и растерявшимся. По сравнению с ним я почувствовал себя так, словно только что выписался из санатория. Я видел Стэна впервые с тех пор, как мы безуспешно пытались связаться с американскими самолетами с помощью ТМ.

Я вспомнил, как мы с Динджером ночью слышали голоса охранников, кричавших кому-то: «Встать, плохой парень! Встать!» Значит, они действительно звали Стэна по имени.

Обернувшись, охранники увидели, что я смотрю в коридор. Выбив у меня из рук кувшин, они словно сумасшедшие заработали ногами.

— Не смотреть! — кричали они. — Не смотреть!

Меня били впервые с момента первого допроса, и я бы предпочел обойтись без этого. Я понятия не имел, то ли охранники оставили дверь открытой по неосторожности, то ли это было сделано сознательно.

Я сжался в комок на сыром бетоне. Зубы мои зверски болели, но я старался видеть во всем только светлые стороны: охранники забыли надеть на меня наручники. Благословение!

Меня начало тошнить, но я пытался изо всех сил сдержать все в себе. Я не хотел обезвоживания организма. Наконец я уже не мог больше держаться, и меня вырвало. Я снова потерял всю ту драгоценную жидкость, которую только что получил.

Я слышал, как Динджера увели; я не слышал, как Стэна вернули в камеру. Через какое-то время пришли за мной. Произошла обычная рутина. Мне завязали глаза и надели наручники, а затем, не сказав ни слова, вытащили в коридор.

Меня усадили на стул. Последовало долгое-предолгое молчание. Я слышал шелест ног и скрип ручек по бумаге. Чувствовал те же самые запахи.

Так я просидел, наверное, с час.

— Энди, — наконец услышал я, — сегодня нам будет нужна от тебя правда.

Это был тот же самый Голос, но только в новом амплуа. Теперь он был решительный, нетерпеливый, настроенный серьезно.

— Мы знаем, что все это время ты нам лгал. Мы пытались тебе помочь. Ты нам совсем не помогаешь. Поэтому мы добудем из тебя правду другими путями. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Да, я понимаю, что вы имеете в виду, но я не знаю, чего вы от меня хотите. Я рассказал вам все, что знал. Я пытаюсь вам помочь.

— Хорошо. Что ты делаешь в Ираке?

Я начал повторять все то же самое. Не успел я закончить, как следователь вскочил с места и подошел ко мне.

— Это все, что мне известно, — сказал я, пытаясь на слух определить, где он находится и куда мне повернуться.

— Ты лжешь! — выкрикнул он прямо мне в лицо. — Нам все известно! Нам известно, что ты лжешь!

Следователь поднял мне лицо и принялся хлестать по щекам. Солдаты поддерживали меня с двух сторон за плечи.

Наконец затрещины прекратились, и Голос снова закричал, так близко, что я ощутил щекой его дыхание.

— Откуда нам известно, что ты лжешь? Потому что ваш радист у нас в госпитале, вот почему. Мы захватили его в плен, и он нам все рассказал.

Такая возможность существовала. Быть может, Быстроногий остался в живых, и в том состоянии, в котором он находился, он действительно мог рассказать все. Все что угодно. Однако Голос не сообщил мне, что именно сказал Быстроногий. А что, если это блеф?

— Ты лжешь, Энди, ведь так? Признайся!

— Нет, я не лгу. Я больше ничем не могу вам помочь. Я очень хочу помочь, но я просто ничего не знаю.

Я наполнил свой голос мольбой. Совершенно сбитый с толку, я пытался понять, зачем мне рассказали про Быстроногого.

Еще несколько затрещин, и я повалился на пол. Меня подняли на ноги и освободили от наручников. Не успел я начать гадать, зачем, меня начали раздевать. Внезапно я отчетливо представил себе, как мне отрезают член.

С меня сорвали рубашку и спустили до колен брюки. «Ну вот, — подумал я, — сейчас меня будут трахать».

Но меня усадили на стул и заставили опустить голову. Сделав глубокий вдох, я стал ждать.

Наверное, это был брусок четыре на два фута или метровый обрезок рукоятки весла. Бах! Удары оказались совершенно неожиданными — бах! бах! — и я завопил словно безумный. Ребята усердно колотили меня по спине и затылку. Наверное, я потерял сознание еще до того, как свалился на пол.

Я пришел в себя, стеная и бормоча; меня подняли и снова усадили на стул.

— Энди, ты расскажешь нам все. Мы хотим услышать это от тебя. Мы знаем, что произошло. У нас в руках ваш радист. Он рассказал нам, что он ваш радист.

Это мог сказать только Быстроногий. Радистом был он. Он жив и находится в госпитале?

Я продолжал отрицать, отрицать, отрицать.

Мне отвешивали затрещины, меня пинали ногами и исступленно колотили веслом по спине. Затем иракцы прерывались минут на пять, чтобы отдохнуть, набраться сил.

— Энди, ну зачем ты сам себя мучаешь? Просто расскажи нам то, что мы от тебя хотим.

И все начиналось сначала.

Я получил удар чем-то похожим на стальной шар, закрепленный на конце палки — вроде средневековой булавы. Она принялась с жуткой точностью колотить меня по затылку и почкам. Я снова рухнул на пол, вопя благим матом. Это уже было выше моих сил. Я решил, что пришел мой последний час.

Как только я оказался на полу, иракцы принялись пинать меня ногами. Я кричал и кричал.

А Голос продолжал неумолимо:

— Ты лжешь! Ты расскажешь нам все!

Так продолжалось очень долго, сколько точно, я сказать не могу. Меня колотили ногами, усаживали на стул, отвешивали затрещины, били металлическим шаром и деревянным веслом. Я слышал, как солдаты тяжело дышат, уставшие и обессиленные.

Голос принимался снова кричать на меня, а я кричал в ответ.

— Твою мать, — вопил я, — я ничего не знаю, я ни хрена не знаю, мать вашу!

Голос говорил что-то по-арабски, и «тюрбаны» опять начинали метелить меня ногами.

Я то и дело отключался.

Боль, наложенная на боль.

Невыносимая, адская, зверская.

Меня перестали пинать и подняли на ноги. Затем вытащили из комнаты, с обнаженным торсом и брюками, спущенными до колен. Когда мы оказались во внутреннем дворе, нас там уже ждала торжественная встреча. Всю дорогу меня били ногами и кулаками. После одного удара ногой по заднице мне показалось, что у меня лопнула прямая кишка. Я испугался, что из меня вывалятся внутренности. Я рухнул на землю, визжа, как резаный.

Меня швырнули в камеру, раздетого, скованного наручниками, с завязанными глазами, и оставили одного. Я дышал часто и неглубоко. Немного придя в себя, я уселся и стал проверять, нет ли переломов. Я судорожно цеплялся за воспоминания о той лекции, которую нам читал американский летчик морской пехоты. Ему за шесть лет, проведенных в тюрьме, вьетконговцы переломали все основные кости тела. По сравнению с ним я наслаждался увеселительной прогулкой.

«Мне твердили, что чем ты сильнее и тверже, тем быстрее тебя оставят в покое. Очень скоро я обнаружил, что все это неправда. С пленником можно сделать все что угодно. Нельзя только сломать моральный дух. Если это происходит, виноват ты сам. Мой рассудок оставался ясным, и каждый день он мне повторял: „Пусть вьетконговцы убираются к такой-то матери“. Только это и помогло мне выжить».

Мое тело находилось в значительно более хорошем состоянии, чем тело того летчика, и рассудок определенно оставался ясным. Значит: «Пусть иракцы убираются к такой-то матери».

Было темно. Я лежал здесь уже целую вечность. Сперва я не обращал внимания на холод: боль блокирует подобные пустяки. Но теперь я начинал дрожать. У меня мелькнула мысль, что если такое продлится еще много дней, со мной будет покончено. Живым я отсюда не выйду.

Из других камер доносились крики и стоны, но я почти не обращал на них внимание, замкнувшись в своем собственном маленьком мирке, в крошечной вселенной, состоящей из боли, синяков и сломанных зубов.

Другим достается не меньше моего, но это происходит в совершенно другом мире. Это происходит далеко, и меня это не касается. Я же только ждал, когда снова настанет моя очередь.

С этого момента так продолжалось, наверное, на протяжении нескольких дней. Час за часом, день за днем, побои за побоями, поочередно с остальными двумя. Я лежал, свернувшись в клубок, мучаясь от холода и боли, и ждал жуткого грохота открывающейся двери, самого страшного звука, который мне когда-либо доводилось слышать.

— Энди, это твой последний шанс, расскажи нам то, что мы хотим знать.

— Я ничего не знаю.

Одно я знал. Я знал, что остальные двое тоже держатся, потому что в противном случае меня перестали бы допрашивать. Я твердил себе: «Только не я, я не подведу своих товарищей, по моей вине они не окажутся в дерьме».

Все происходило, словно в туманной дымке. Два или три допроса за двадцать четыре часа. День за днем. И все время одно и то же. И все время терпеть становилось чуточку труднее.

Иракцы придумывали все новые способы причинять мне боль. Дважды меня сажали на стул и, удерживая голову опущенной вниз, хлестали меня плеткой с толстыми хвостами. А когда это заканчивалось, за работу принимались другие, с веслом и булавой.

После одного из сеансов я сидел на стуле, по-прежнему раздетый, с головой, затуманенной болью. Голос заговорил тихо и вкрадчиво мне на ухо:

— Энди, нам нужно поговорить. Твое состояние ужасное. Ты очень скоро умрешь, но ты по-прежнему не хочешь нам помочь. Я тебя не понимаю. Мы обязательно добудем информацию от одного из вас, и ты сам это прекрасно понимаешь. Один из вас обязательно нам все расскажет, в этом можно не сомневаться. Так зачем же вредить самому себе? Послушай, хочешь, я тебе покажу, какими плохими мы можем быть?

У меня на внутренней поверхности бедра была свежая ссадина диаметром дюйма два. Красная, открытая, она сочилась кровью. Я услышал лязг металла и шипение парафинового обогревателя, включенного на полную мощность. Меня схватили за плечи, удерживая на стуле.

Мне к ссадине приложили раскаленную докрасна ложку. Я поперхнулся, вдохнув запах паленого мяса, и завыл как собака.

Ложка. Крик. Ложка. Крик.

Ею водили по ссадине маленькими кружками и крест-накрест.

Я подскочил, настолько внезапно, что солдаты не смогли меня удержать. Я орал и орал, тщетно стараясь дать выход боли.

Меня снова усадили на стул.

— Вот видишь, Энди? Все это бесполезно. Лучше расскажи нам то, что мы хотим узнать.

Быстроногий послал их ко всем чертям. Они не бились бы так со мной, просто чтобы подтвердить полученные от него сведения. И иракцы так и не сообщили, что же якобы открыл им Быстроногий. Так что все это мешок собачьего дерьма. Раз у Быстроногого есть силы держаться, найдутся и у меня.

ГЛАВА 11

Теперь из камер кто-то постоянно выходил и входил. Звуковым фоном были крики, стоны и жуткий грохот металлических дверей.

Охранники, должно быть, колотили нас по расписанию. Приблизительно каждые два часа приходила очередная смена, с криками и улюлюканьем метелившая нас. Мы по-прежнему оставались скованными наручниками и с завязанными глазами.

— Встать! Сесть!

Ты пытаешься выполнять команды, а тебя нещадно молотят кулаками и ногами. Иногда я впадал в полубессознательное состояние всего после нескольких тычков, иногда оставался в сознании, учащенно дыша и регистрируя боль. Иногда меня били отрезком резиновой трубы по почкам и спине, что было страшно больно. Мое тело превратилось в сплошное кровавое месиво, но хуже всего было слушать то, что происходит в камере Стэна или Динджера. И не потому, что я беспокоился за своих товарищей, — я все равно ничем не мог им помочь, а они были ребята крепкие и выносливые, — а потому, что это означало: скоро придет и мой черед.

Один раз ради разнообразия допрос начался довольно любезно.

— Ты ведь в ужасном состоянии, Энди, разве не так?

— Да, я в ужасном состоянии.

Мои губы настолько распухли от ссадин и ран, что я говорил с огромным трудом.

— Как твои зубы — кажется, с ними у тебя уже были какие-то проблемы?

— У меня сломано несколько коренных зубов. Они очень сильно болят. — Я продолжал разыгрывать из себя забитого дурачка. Впрочем, тут мне и играть особенно не приходилось. Зубы причиняли мне невыносимые мучения; это была самая сильная зубная боль, какую я когда-либо испытывал, и даже еще сильнее.

— Я договорился, чтобы этим вопросом занялись, — ласково продолжал Голос. — У нас здесь есть зубной врач. Нужно добавить, он девять лет проработал в одной известной лондонской клинике. Он один из лучших.

Мне сняли с глаз повязку. Появился зубной врач, весело бросивший мне: «Привет, Энди!» Он попросил меня открыть рот пошире и уверенно заглянул в него. Сочувственно кивнув, врач достал из сумочки инструмент.

— Энди, пожалуйста, еще раз открой рот пошире, — на безукоризненном английском произнес он. — Боже мой, как же все плохо, но я сейчас с этим разберусь.

У меня появились кое-какие подозрения, однако я все равно ничего не мог поделать. Я открыл рот как можно шире, и этот долбаный член что есть силы вцепился щипцами в обломок зуба и резко его крутанул.

Я завопил от боли. У меня изо рта хлынула кровь.

— Неужели ты полагаешь, что мы действительно собираемся тебе помочь? — рассмеялся Голос. — Неужели ты думаешь, что мы собираемся тебе помочь, мерзкая куча дерьма? Пойми, мы можем просто бросить тебя подыхать, ты нам не нужен. Как ты думаешь, Энди, кто тебе поможет? Ваше правительство? Не думаю, что ты веришь в это всерьез. Джону Мейджору нет никакого дела до таких испражнений, как ты. Нет, Энди, кроме тебя самого тебе больше никто не поможет. Ты глупый, глупый обманутый дурачок, и сейчас тебе предстоит расстаться один за другим со всеми своими зубами.

Я не мог ничего ответить. Я кричал. Чувствуя, что пришел конец. И я понимал, что мой конец не будет ни чистым, ни быстрым.

Вот уже несколько дней мы оставались полностью раздетыми, открытыми сырости и пронизывающему холоду. Нас регулярно избивали в камерах, а затем мучили пытками на допросах, так, что мы теряли сознание. В камерах нас, скованных наручниками и с завязанными глазами, заставляли принимать крайне неудобное положение и подолгу оставаться так, не двигаясь. Если мы пробовали шевелиться, охранники врывались в камеру и нас метелили. В сочетании это оказывало жуткое действие.

Бомбежки продолжались каждую ночь, и иногда это происходило где-то совсем близко. Один раз здание содрогнулось до самого основания; охранники с воплями бегали по коридору.

Я лежал на полу, слушая весь этот шум, и вдруг поймал себя на том, что кричу изо всех сил:

— Ну же, вмажьте как следует! Мать вашу, разбомбите меня к ядрене фене! Я здесь, прямо под вами!

Я был уверен, что пытки и истязания будут продолжаться до тех пор, пока я не умру. И мне хотелось поскорее с этим покончить. Я хотел прекратить боль.

Тяжелые бомбы, падая, издают громкий свистящий звук. Я вслушивался в каждый свист, усилием воли направляя бомбу на себя. Здание содрогалось и тряслось. Я ощущал ударные волны разрывов фугасных зарядов. Впервые в жизни мне хотелось умереть, и я думал только о том, чтобы это произошло, произошло поскорее. Я опустился до низшей точки своей жизни.

Однажды ночью я на пятнадцать минут обрел бога. Всемогущий творец появился в верхнем правом углу моей камеры, и мы с ним немного побеседовали.

— Приди же прямо сейчас и помоги мне, — взмолился я. — Если ты мне сейчас поможешь, я навсегда останусь твоим лучшим корешем. Если ты здесь, твою мать, сделай же что-нибудь. Нам сейчас нужна твоя помощь — всем нам. Если ты здесь, помоги нам, и я до конца жизни каждый день буду бросать монетки в твою чашку.

Затем я прочитал молитву, по крайней мере то, что у меня осталось в памяти со школы, но ничего не произошло. Бога не существовало.

Я медленно умирал. Об этом говорило мне мое тело. Камера была залита моими дерьмом и мочой. Я на всем этом спал. Мое тело было покрыто дерьмом.

Иногда мне приносили попить.

Как-то ночью в камеру ввалилась толпа охранников.

— Тель-Авив, Тель-Авив, — сказал один из них.

— Нет, Англия, — пробормотал я. — Я англичанин.

— Крайняя плоть, — властно потребовал охранник. Судя по всему, до него дошел рассказ и он хотел увидеть все собственными глазами.

Я жестом показал, что в наручниках ничего не могу сделать, и меня расковали.

По-прежнему с завязанными глазами, я нащупал онемевшими, бесчувственными руками свой член и оттянул крайнюю плоть. Охранники взорвались хохотом.

Двое из них заломили мне руки назад. Еще один, стоя спереди, похлопал чем-то по ладони. Послышался свист рассекаемого воздуха, и весь мой мир наполнился бесконечной болью. Подо мной подогнулись колени. Тот охранник, что стоял передо мной, ударил меня по головке члена чем-то вроде рукоятки кнута. Я извивался на полу, вопя от боли, а охранники весело гоготали.

Склонившись надо мной, они принялись тыкать и щипать мои яйца. И снова я решил, что сейчас меня оттрахают, однако вся разница заключалась в том, что теперь мне было уже все равно. Однако охранники пока что об этом не думали. Напоследок отвесив мне пинок по яйцам, от которого меня едва не вывернуло наизнанку, они снова надели мне наручники и ушли, продолжая смеяться.

Как-то раз охранники ворвались ко мне в камеру, крича и ругаясь. Один из них размахивал газетой. Он сунул мне в нос передовицу, в которой рассказывалось о бомбардировке, проведенной союзной авиацией прошлой ночью. Иракцы уложили в ряд трупы всех убитых детей. Была также фотография убитых горем матерей, плачущих над маленькими телами. Охранники принялись исступленно отвешивать затрещины и колотить меня кулаками, как будто я лично был виновен в случившемся. Вскоре все это перешло в обычное избиение, за которым последовала десятиминутная передышка, и избиение продолжилось снова. Меня оставили в покое только тогда, когда я отключился.

Придя в себя, я обнаружил, что газету оставили в камере. Как мог я подполз к ней и взглянул на первую страницу, ища то, что, по моему предыдущему опыту поездок на Ближний Восток, обязательно должно было тут быть. Я нашел то, что искал. Единственное слово по-английски на всей странице находилось в самом верху, под заголовком, рядом с цифрой «4».

Сегодня было четвертое февраля.

Из чего следовало, что нас истязали уже пять суток подряд.

Я был в одних носках и просторных, мешковатых трусах армейского образца, которые нам выдали по прибытии в Саудовскую Аравию. Теперь они были черные, перепачканные дерьмом, и не просыхали от мочи.

Я лежал на бетонном полу, дрожа от холода, скованный наручниками и с завязанными глазами.

В камеру ввалились охранники и принялись тыкать меня дулами автоматов. Я изобразил ослиный рев. Тогда они стали избивать меня ногами.

— Буш, свинья, — говорили охранники. — Тэтчер, свинья.

Мне пришлось повторить это. Охранники смеялись и гоготали. Усадив меня спиной к стене, они подняли мне голову и стали ругаться и кричать. Но мне все это теперь было что с гуся вода.

Однако в последнее время в тактике моих мучителей произошло одно существенное изменение. Они больше не трогали мое лицо. Иногда кто-нибудь не выдержав отвешивал мне затрещину, но кулаками и тем более прикладом меня по лицу больше не били.

Меня вытащили из камеры, в одних носках и трусах, и поволокли на очередной допрос. Вот уже несколько дней я не мог держаться на ногах без посторонней помощи.

Сначала ничего не происходило. Долго тянулось молчание.

Затем после обилия вздохов я услышал:

— О господи, Энди, что нам с тобой делать? Ты упорно не хочешь нам помогать, правда?

— Я стараюсь вам помочь, — пробормотал я. — Но я ничего не знаю.

Я дошел уже до такого состояния, что, повторив эти слова много раз, начинал уже сам в них верить.

— Энди, знай, один из твоих товарищей сейчас находится в нашем госпитале. Ему перелили две пинты иракской крови, и он очень гордится тем, что стал одним из нас. Мы показали ему, что мы не варвары. Мы ему помогли. Но тебе мы не можем помочь, потому что ты не хочешь помочь нам.

Возможно, в госпитале действительно один из наших. Я тотчас же вспомнил тот случай, как один из охранников прицелился мне в ногу и сказал: «Бух, бух». Тогда я решил, что они просто собираются прострелить мне ногу. В конце концов со мной играли в самые разные игры, в том числе заставляли брать в рот дуло оружия с взведенным курком. Но, может быть, на самом деле охранник лишь хотел показать, что один из нас ранен в ногу.

Я не знал, верить ли этому.

— Огромное вам спасибо, — сказал я. — Я очень рад, что вы спасли моего товарища.

— Энди, ты должен нам все рассказать. Зачем тебя направили в Ирак? Все твои друзья уже во всем признались, но мы просто хотим услышать это от тебя. Будешь ли ты нам помогать? Пойми, мы больше не хотим тратить на тебя время. Мы бросим тебя умирать. Ты не представляешь для нас никакой ценности. Подумай над этим.

Меня отвели обратно в камеру.

Правда ли это? Действительно ли кто-то из наших лежит в госпитале? Это не может быть Быстроногий. У него было переохлаждение, кровь ему не нужна. Может быть, кому-то удалось выжить в бою? Мне это казалось крайне маловероятным.

В течение дня я слышал, как водили на допрос Стэна и Динджера. Ближе к вечеру пришли за мной. На этот раз никаких разговоров не было. Меня просто хорошенько отдубасили палкой.

Я валялся на полу в полубессознательном состоянии.

— Энди, ты единственный, кто не хочет нам помочь, — произнес Голос. — Нам нужно услышать правду от каждого из вас, а ты не хочешь помочь. Мы уже говорили, что твои товарищи находятся в госпитале и мы собираемся бросить их умирать.

Я ничего не отвечал.

— На самом деле в госпитале двое ваших, Энди, и если ты не скажешь нам то, что нам нужно, мы просто бросим их умирать. Нам они больше не нужны. Живы они до сих пор только потому, что мы так захотели. Поэтому мы можем их убить, и мы можем убить тебя. С этим не возникнет никаких проблем. Никто не знает о том, что ты здесь. Когда мы предложили тебе возможность подписать заявление для Красного Креста, ты отказался, поэтому мы не сообщили в Красный Крест, что ты у нас в руках. Во всем виноват ты сам, Энди. Все остальные подписали необходимые документы.

Я ему не верил.

— Энди, если ты не скажешь то, что мне нужно от тебя узнать, мы просто бросим твоих товарищей умирать. Ты знаешь, что ваш радист у нас в госпитале. Я тебе уже говорил об этом. И теперь ты еще знаешь, что другому твоему товарищу мы перелили две пинты крови. Но сейчас мы бросим их обоих умирать, и во всем будешь виноват ты. Пять человек умрут исключительно из-за твоего упрямства.

— Мы знаем, что ты командир, — нетерпеливо продолжал Голос. — Мы знаем, что ты сержант и командовал этими людьми. Теперь все зависит от тебя. Скажи нам правду, в противном случае мы убьем твоих товарищей. Ты это понимаешь?

— Да, я все понимаю, но я не могу вам помочь, потому что ничего не знаю.

И это была не бравада. Совсем наоборот. Мне просто нужно было время подумать. Иракцы узнали, что я командир, и изменили свою тактику. Теперь от меня зависит, останутся ли в живых мои товарищи, потому что иракцы так и не смогли ничего вытянуть из остальных.

— Что ж, в таком случае мы больше ничем не можем вам помочь. В том, что произойдет, виноват будешь исключительно ты один. Помни об этом. Это ты будешь повинен в смерти своих товарищей.

Меня подхватили и потащили обратно в камеру. Охранники распахнули дверь и швырнули меня в стену. Я растянулся на полу.

— Глупый, глупый, ты глупый! — кричали охранники.

Они оставили меня одного на ночь. Я начал мысленно перебирать все варианты. Насколько я понимал, все мы можем через пару дней отправиться на тот свет. Стэн, судя по тому, как он выглядел, возможно, умрет и раньше. Так что в конечном счете все сводилось к следующему: командир я, и решать мне. Настало время принимать решение.

Я достоверно знал, что в тюрьме нас трое. Мне также приходилось принимать на веру, что еще двое лежат в госпитале. Динджер видел, как Быстроногого несли на носилках, и существовала вероятность, что кто-то еще остался в живых. У меня начинала крепнуть мысль, что подошло время подкинуть следователям какую-нибудь информацию, чтобы они порадовались и в результате оставили бы всех нас в живых.

Я пришел к заключению, что мы продержались достаточно долго. С момента нашего пленения прошло восемь дней, времени достаточно, для того чтобы на ПОБ оценили возможный ущерб. Пришла пора подумать и о себе. Оперативная безопасность нас больше не волнует. Мы продержались достаточно долго. Мы сделали свое дело.

Решение далось мне с трудом. Сейчас не время для чувства гордости, но к нему тоже приходилось прислушиваться.

Итак, что я могу выдать иракцам? Примешивать полк нельзя ни в коем случае, потому что в этом случае станет только хуже. Иракцам наверняка известно, что наши ребята действуют, как одержимые. Они знают это по своему опыту и из средств массовой информации. Они тоже смотрят выпуски Си-эн-эн.

С того самого момента, как я попал в плен, никто еще ни одним словом не обмолвился по поводу полка, следовательно, нет никаких указаний на то, что иракцы подозревают в нас бойцов сил спецназа. И мне хотелось, чтобы так оставалось и дальше. Но что мне выдать? Для иракцев мы группа из восьми человек, обнаруженная в районе магистрали. Мне необходимо придумать что-нибудь такое, что укладывалось бы в эти рамки. Что мы могли делать в тех местах?

Каждый час до меня доносились крики: это метелили Динджера или Стэна, но меня пока не трогали. Дважды охранники заходили в камеру и выкрикивали оскорбления, но меня больше не били.

Когда они зашли ко мне во второй раз, рано утром, я сказал, что хочу увидеться с офицером. Охранники меня не поняли.

— Офицер, — повторил я. — Мне нужно встретиться с офицером.

Похоже, они вообразили, будто я хочу сказать, что я офицер и возмущен отношением к себе. Охранники рассмеялись и, войдя в камеру, попинали меня ногами. Я слышал, как они вытягивались передо мной по стойке «смирно» и с издевкой отдавали мне честь. В конце концов я понял, что этим тупицам мне ничего не удастся объяснить. Оставалось только запастись терпением и ждать.

Днем в камеру заглянул один из охранников, обратившийся ко мне на сносном английском.

— Энди, ты очень глупый. Почему ты не хочешь помочь?

— Но я хочу помочь. Я хочу поговорить с офицером.

— Мы посмотрим.

Час спустя другой охранник, подойдя к двери, крикнул в окошко:

— Что ты хочешь?

— Мне нужно поговорить с офицером. Возможно, у меня есть то, что ему нужно.

— Может быть.

Часа через два-три меня отвели в тот же самый корпус, что и обычно, но в другую комнату. Там было очень холодно. Меня усадили на стул. Я услышал новый голос, который до этого еще не слышал ни разу.

— Энди, что ты хочешь мне сообщить? Почему ты так долго ждал? Зачем ты вел себя глупо, навлекая боль на себя и на своих товарищей? Мы не можем понять, почему ты так себя ведешь.

— Вчера мне сказали, что у вас в госпитале находятся наши люди. Я беспокоюсь за их судьбу — и за нашу тоже. Мне хочется надеяться, что вы будете о них заботиться.

— Разумеется, будем. Что ты думаешь — мы их просто убьем? Не будь наивным. Если ты нам поможешь, все будет замечательно. Мы твердим об этом с самого начала. Так значит, вот почему ты так поступаешь, ради остальных членов своей группы?

— Да, я не хочу, чтобы мои товарищи погибли.

— Энди, можешь о них не беспокоиться. Ты должен сделать это ради себя самого, ради своей семьи. Не беспокойся об остальных бойцах своей группы. Помоги нам, и мы позаботимся о тебе.

— Ну, меня очень заботит судьба тех, кто находится в госпитале. Я не хочу, чтобы они умерли.

— Подумай о себе, Энди. Сделай это ради себя самого. Ну а теперь расскажи, что ты делаешь на территории нашей страны?

— Я являюсь бойцом разведвзвода.

Послышалось оживленное щебетание по-арабски.

— Что такое разведвзвод?

— Взвод, в обязанности которого входит ведение тактической разведки, в том числе и в тылу у неприятеля. Такой взвод входит в состав каждого пехотного батальона. Он осуществляет тактическую разведку для нужд батальона. Нас вертолетом забросили на территорию Ирака, приказали выдвинуться к магистрали и считать количество военных машин, двигающихся в обоих направлениях, и докладывать об этом.

Я не мог знать, купятся ли иракцы на мой рассказ. Теоретически именно такие задачи и приходится выполнять разведвзводу, вот только его никогда не направляют в глубь территории, занятой противником. Однако мои объяснения звучали правдоподобно, а среди иракских офицеров, присутствовавших на допросах, были выпускники военного училища в Сэндхерсте и колледжа Генерального штаба. Оставалось надеяться: они услышат какие-то знакомые слова.

Снова зазвучали голоса по-арабски, я услышал, как кто-то входит и выходит из комнаты.

— Зачем вам понадобилась такая информация?

— Не знаю, нам сообщили только то, что имело непосредственное отношение к нашей задаче. Не сомневаюсь, вам известно, что все приказы начинаются с напоминания: «ознакомить только тех, кому это необходимо». Нам ничего не объяснили, потому что мы простые исполнители.

Послышались голоса одобрения.

— Сколько времени вы намеревались оставаться на территории нашей страны?

Я должен был исходить из предположения, что наше снаряжение попало в руки к иракцам, и те его тщательно исследовали. Если простые солдаты ничего не растащили, оценить ориентировочный срок действия нашей группы было можно по количеству пайков продовольствия.

— Нашей группе предстояло действовать на территории Ирака до четырнадцати суток, — сказал я.

— Какова была численность группы?

И снова определить это было просто по числу брошенных рюкзаков.

— Нас было восемь человек.

— Энди, где вы высадились?

— Если вы снимете с меня повязку и наручники и дадите карту, я смогу вам показать.

Иракцы оживленно заспорили между собой.

— Мы снимем с тебя повязку и наручники, но помни, Энди, мы считаем тебя очень опасным человеком, поэтому если ты сделаешь какую-нибудь глупость, тебя немедленно застрелят. Это понятно, Энди?

— Да, я все понял.

Даже если бы мне захотелось сделать какую-нибудь глупость, у меня все равно не осталось никаких сил. С меня сняли повязку, и я увидел перед собой офицера в оливковой форме. Другой офицер сидел в дальнем левом углу комнаты, в камуфляжной куртке поверх летного комбинезона. Вместо ботинок армейского образца у него на ногах были модные штиблеты, в которых, похоже, щеголяла вся верхушка иракской армии.

Говорил тип в оливковом мундире. Голос его я никогда прежде не слышал, но говорил он на безукоризненном английском. Внешне он напоминал арабскую версию американского комика Ричарда Прайора, с обычными для араба черными волосами, зачесанными назад, и в ладно скроенной, очень чистой, безукоризненно отутюженной форме. Помимо него в комнате было еще трое-четверо офицеров, куривших и пивших чай из маленьких чашек. Но все остальные были в дешевых и плохо выглаженных костюмах.

Я сидел лицом к окну. За окном виднелись деревья и стена. В комнату лились потоки солнечного света.

По обе стороны от меня стояли охранники. Один из них приставил мне к голове пистолет на тот случай, если мне вздумается начать прыгать по комнате, выделывая приемчики карате, — или чего еще от меня ждали.

На столе лежала одна из наших собственных карт.

— Вы не возражаете, если я встану со стула и подойду к столу?

— Вставай.

Охранники подхватили меня под руки и подтащили к столу. Дуло пистолета не отрывалось от моей головы.

Я приблизительно указал место нашей высадки.

— Да, Энди, совершенно правильно. Это нам известно. Нам известно, когда вы высадились, поскольку мы это слышали. Вы высадились ночью, за два дня до того как вас обнаружили, не так ли? Ты нам помогаешь. Это очень хорошо.

Ложь, которую я говорил, должна была частично основываться на правде. Только такой и может быть хорошая, правдоподобная ложь. И я усвоил это не во время обучения. Этому я обучился еще в детстве.

— Покажи, где вы прятались.

Я указал на изгиб магистрали.

— Да, хорошо, нам это известно. Очень хорошо, Энди, ты нам помогаешь. А теперь повтори еще раз, сколько вас было человек?

— Восемь.

— Перечисли их по фамилиям.

Тут не было ничего сложного. Иракцам известно, что нас было восьмеро. Теоретически если пятеро из нас у них в руках, живые или мертвые, им известны их фамилии, потому что у всех есть бирки с личными данными. И очень хорошо, если со стороны кажется, что я горю желанием помочь. Пусть так продлится хоть какое-то время. Как знать, быть может, иракцы сорвутся с катушек, и мне до конца своих дней придется отвечать им на вопросы. Но на данном этапе у меня не было выбора. Неужели мне нужно было проверить, блефуют ли они и готовы ли выполнить свои угрозы? Я должен был воспринимать все всерьез.

Я продиктовал фамилии. Иракцы их записали.

— Нам это известно.

Я не знал, то ли из этого следует, что у них в руках все члены группы, то ли это очередной блеф. Я сыграл на беспокойстве по поводу наших раненых в госпитале, стараясь показать себя запуганным и растерянным, однако все это время я лихорадочно обдумывал все то, что уже сказал и что мне еще предстоит сказать.

— Пожалуйста, позаботьтесь о тех, кто находится в госпитале.

— Расскажи нам подробнее, что такое разведвзвод. Чем он занимается?

— Осуществляет разведку и докладывает обо всем, что увидит.

— Означает ли ваше присутствие здесь, что британская армия намеревается вторгнуться в Ирак?

— Я не знаю. Нас в такие вещи никогда не посвящают. Нам только приказали отправиться сюда и сделать свое дело. Для чего это нужно, никто не объяснял. Мы простые солдаты.

— Сколько у вас разведвзводов?

— По одному в каждом пехотном батальоне.

— А сколько у вас батальонов?

— Не знаю, мне как-то в голову не приходило это выяснять. Мне это не нужно. Я простой солдат.

Я радовался, что у нас с собой не было машин. Конечно, плохо, что их у нас не было, когда нас обнаружили, но сейчас я был очень этому рад, потому что машины могли привязать нас к полку.

Пока что все шло хорошо. Похоже, иракцы были довольны моими ответами. Конечно, существовала опасность того, что они придут к остальным двоим и скажут: «Так, нам известно, чем вы занимаетесь. Теперь говорите вы». Однако это было маловероятно. До сих пор ребята хранили молчание, так с какой стати они вдруг расколются?

Если я ничего не скажу, иракцы расправятся с нашими ребятами. Если я им что-то скажу, а они выяснят, что мой рассказ лишь очередная груда старого дерьма, возможно, этим я обреку всех на новые мучения, и мы погибнем. Но никакого другого выхода я не видел.

— Огромное спасибо за то, что нам помог, Энди. Возможно, теперь тебе станет лучше. Но если выяснится, что ты снова солгал, тебе станет еще хуже. И все же, возможно, тебе станет лучше. Я очень рад, что у тебя хватило ума нам помочь.

Его слова заставили меня почувствовать себя полным дерьмом. Меня снова начал мучить вопрос, правильно ли я все-таки поступил? К чему все это приведет? Будут ли меня использовать и дальше? Покажут ли меня по телевизору со словами: «Английский парень, который нам помог»? Я представил себе Вьетнам, людей, которым досталось в плену, а затем и по возвращении домой. Их заклеймили «предателями» те, кто не имел никакого представления о тех обстоятельствах, в которых произошло так называемое «предательство».

Однако сейчас «Ричард Прайор» говорил мне о том, что отныне мы с ним лучшие друзья, и выслушивать это было очень тяжело.

— Молодец, Энди. Очень хорошо. Ты поступил совершенно правильно.

Я чувствовал, что был прав, отнесясь к угрозам иракцев серьезно. Учитывая то, как они с нами обращались, нельзя было исключать, что они убьют тех, кто попал в госпиталь. В конце концов они целых десять лет занимались подобными вещами.

— Хочешь сигарету?

— Спасибо, я не курю. Но вот мой друг Динджер курит.

— Быть может, как-нибудь мы угостим его сигаретой.

— Теперь, когда я вам все рассказал, нельзя ли нам получить обратно нашу одежду и немного согреться? Мы очень замерзли.

— Да, с этим не будет никаких проблем, потому что теперь мы друзья. Теперь ты можешь возвращаться в свою камеру, Энди, и, хочется надеяться, все будет хорошо. А мы тем временем проверим твой рассказ.

Мне снова завязали глаза и сковали руки, после чего меня отвели обратно в камеру.

Полчаса спустя охранники вернулись, сняли с меня повязку и наручники и швырнули одежду. Однако они еще не успели вдоволь наиграться со мной. Когда я стал одеваться, охранники меня толкали и валили с ног.

Я проснулся, ломая голову над тем, правильно ли поступил. Я лежал в том же самом углу, что и прежде. Похоже, человек стремится возвращаться в одно и то же место, вероятно, потому что это позволяет ему чувствовать себя более защищенным.

В камеру вошли охранники, а вместе с ними старший сержант. Он говорил по-английски очень прилично.

— Ах, Энди, Энди. Наш друг Энди, — прочавкал он ртом, набитым фисташками. — Меня зовут мистер Джихад.

Сержант сплюнул на пол скорлупу.

— Доброе утро, мистер Джихад. — Я понимал, что его зовут не так, но решил ему подыграть.

— Отрадно видеть, что тебе вернули одежду и ты чувствуешь себя лучше. Ты ведь чувствуешь себя лучше?

— Да.

— К сожалению, мы не можем оказать тебе медицинскую помощь, потому что у нас самих ее нет в достаточном количестве. Наши дети гибнут под вашими бомбами, и мы должны в первую очередь помогать им. Надеюсь, ты это понимаешь.

— Разумеется, я все понимаю.

— Во всем виноваты Буш, Тэтчер и Мейджор. Они не пускают к нам в страну лекарства и медикаменты. Но сегодня утром мы тебя накормим. Ты хочешь есть?

— Огромное спасибо, я бы с большим удовольствием чего-нибудь поел.

Охранники принесли воду и дюймовый кубик маргарина в бумажной обертке. Развернув маргарин, я принялся есть.

— Да, Энди, насчет побега. Ты здесь уже давно. Быть может, у тебя появляются мысли о побеге. Бежать отсюда бесполезно, тебе будет только хуже. Ты находишься в Багдаде. Бежать тебе некуда. И ведь мы теперь друзья, Энди, разве не так?

Я молча кивнул, жуя жирный маргарин.

— Позволь показать тебе, что происходит, когда заключенный пытается бежать. — Задрав штанину, мистер Джихад продемонстрировал мне страшный шрам. — В молодости я шесть месяцев провел в иранской тюрьме. Мы с другом попробовали бежать. Нам удалось уйти, но на следующий день нас схватили. Нас привели обратно в лагерь и решили на нашем примере преподать всем урок. Нас положили на землю лицом вниз, над нами встали два солдата с винтовками и штыками пригвоздили через колено к земле. Выбили нам коленные чашечки. Энди, если ты попытаешься бежать, я вынужден буду поступить с тобой так же.

Я не собирался никуда бежать. Я с трудом держался на ногах.

Я улыбнулся.

— Я лишь хочу вернуться домой, к родным.

— Знаешь, Энди, в этой камере очень грязно. Быть может, вы и живете в таких условиях, но мы, мусульмане, очень чистоплотны. Ты уберешь в камере.

— Как?

— Своими руками, Энди. Итак, наведи чистоту у себя в камере. Мы терпеть не можем грязь.

Мистер Джихад стоял и смотрел, как я, опустившись на четвереньки, ладонью сгребаю собственное дерьмо в кучку. Затем он дал мне два куска картона, я положил весь мусор на картон, и охранники ушли.

Осмотрев стены, я обнаружил на них свежие пятна крови. Это была моя кровь. По крайней мере я что-то добавил к оформлению этой камеры.

Меня начинала мучить тревога. Что будет дальше? Нас переведут в другое место? Или мы останемся здесь?

«Ричард Прайор» сказал:

— Англия — хорошая страна. Я там был пятнадцать лет назад. Учился в колледже в Лондоне. Я очень хорошо знаю Лондон. Быть может, когда-нибудь ты вернешься домой.

Да, быть может.

ГЛАВА 12

Шестого февраля ближе к вечеру охранники снова вошли в камеру. Мне завязали глаза и надели наручники. Меня подхватили под руки, поднимая с пола, и я решил, что предстоит еще один допрос. Мы вышли в коридор и направились привычным путем, но затем в одном месте свернули в другую сторону, и я почувствовал, что меня запихивают в кузов машины.

Я наклонился вперед и опустил голову вниз, чтобы ослабить давление на руки. В машине было тепло и уютно, с улицы доносилось пение птиц. Погода стояла восхитительная. Меня переполнял страх.

Машина оказалась большой. Судя по всему, старая, американского производства: у янки все машины большие.

— Если ты попробуешь бежать, — произнес чей-то голос, — мы убьем остальных двоих. А если попытаются бежать они, мы убьем тебя. Так что, как видишь, это бесполезно.

Означало ли это, что Динджера и Стэна везут вместе со мной? Я ждал, что в машину посадят еще кого-нибудь, но этого не произошло. Обе двери были закрыты. Я был сзади один. Спереди находились двое, и оба прекрасно говорили по-английски.

— Энди, ты знаешь, куда мы сейчас поедем? — спросил водитель, когда мы тронулись.

— Нет, понятия не имею.

— Мы отвезем тебя в британское посольство. Ты вернешься домой к своей семье. Никаких проблем.

— Большое вам спасибо.

Иракцы расхохотались, и я присоединился к ним, разыгрывая полного идиота.

— Нет, Энди, мы просто пошутили. Когда-нибудь ты вернешься домой, но не сейчас. Тебе еще придется ждать очень долго.

Несколько минут мы ехали молча.

— Ты когда-нибудь слышал про Али-Бабу? — наконец спросил один из иракцев.

— Да, есть одно старое кино, которое у нас дома крутят на каждое Рождество. Каждый год обязательно показывают «Али-Бабу и сорок разбойников».

— Правильно. Так вот, именно здесь ты сейчас и находишься. В стране Али-Бабы, в Багдаде. Багдадские воры. Очень красивый город. Таким он был раньше, но сейчас здесь повсюду смерть. Вы пришли и бомбите наш город. Погибают дети. Погибают целые семьи. Больше нет великой страны Али-Бабы, она разрушена. Но когда мы одержим победу, мы все отстроим заново, без проблем. Фантастическое место. Али-Баба.

Я кивал и соглашался. Иракцы включили радио и принялись перебирать разные станции. На всех звучали или агрессивная риторика, или заунывные арабские песни. Иракцы наслаждались жизнью. Они ехали, опустив стекла, беззаботные и веселые.

Я вслушивался в звуки города. Мы останавливались на светофорах, сигналили, в ответ слышались голоса. Из магазинов доносилась громкая музыка: в общем, это был обыкновенный оживленный гомон большого города. Солдаты, обменявшись между собой несколькими фразами, вдруг расхохотались.

— Мы вот тут смотрим на двух твоих друзей впереди, — объяснил один из них. — Они прижались друг к другу и спят. Должно быть, они очень хорошие друзья.

Замечательно. Я получил подтверждение, что Динджер и Стэн вместе со мной. Меня охватила фантастическая радость.

Ребята закурили, продолжая весело болтать. Так мы ехали минут тридцать или около того.

— Да, мы направляемся в одно место в Багдаде. Тебе там понравится. Очень хорошее место. А насчет посольства мы просто пошутили.

Наконец мы приехали в, как мне объяснили солдаты, военную тюрьму. В открытые окна машины потянулись руки, хлопающие меня по голове, дергающие за усы. Ничего слишком серьезного, все очень по-соседски.

Я услышал, как поднимается шлагбаум и открываются ворота. Мы чуть проехали вперед и остановились. Меня вытащили из машины. Мне на голову накинули одеяло. Меня провели через какую-то дверь в длинный широкий коридор с бетонным полом. До меня доносились отголоски разговоров, шум задвигаемых и отодвигаемых запоров, позвякивание цепей и ключей.

Здесь было не сыро, но жутко холодно. Меня отвели в камеру и усадили на пол. С меня сняли повязку и наручники. Я увидел солдат в оливковой форме и красных беретах, со старомодными портупеями крест-накрест, безукоризненного белого цвета. Это были военные полицейские. Я заметил также одного офицера и двух типов в штатском. Дверь камеры закрылась, и я остался один.

Такую дверь можно увидеть в вестернах. Решетка была завешена одеялом, чтобы я не мог ничего увидеть. Под потолком высотой около пятнадцати футов горела одинокая лампа дневного света. Также под самым потолком была узкая щель окна. Через него проникала полоса света. Нижняя половина стен была выкрашена в красный цвет, верхняя — в светло-розовый. На первый взгляд больше в камере смотреть было не на что. Затем я разглядел на стенах нацарапанные надписи по-арабски. Снова изображения голубей с оковами на лапах и рисунок женщины.

Я измерил камеру шагами. Оказалось, она имеет размер двенадцать футов на девять.

Напрягая слух, я услышал, как открываются и закрываются другие двери. Я предположил: Динджера и Стэна также разместили здесь. По крайней мере мы все вместе. И по сравнению с теми застенками, где нас допрашивали, здесь был прямо-таки Букингемский дворец.

Неужели для нас все осталось позади? Или речь идет о чем-то другом? Полной уверенности у меня не было, но на самом деле мне было все равно. Мне здесь нравилось. Я чувствовал себя восхитительно.

Через пятнадцать минут дверь снова распахнулась. Я решил включиться и выказать уважение к вошедшим. Для того чтобы обратить ситуацию в свою пользу, надо предпринять какие-то усилия, проявить дружелюбие.

Медленно поднявшись на ноги, морщась от боли, я увидел в камере незнакомого типа. Он был в штатском костюме, поверх которого была надета камуфляжная куртка армейского образца. В нем было около пяти футов трех дюймов росту, и он был совершенно седой. Его лицо, растянутое в широкой довольной улыбке, скрывалось за очками с толстыми стеклами.

— Тебе хотелось бы встретиться со своими друзьями? — сияя, спросил тип.

— Да, хотелось бы, очень хотелось бы.

Взяв за руку, тип проводил меня в другую камеру, расположенную через три двери от моей. Она оказалась пустой.

«Ну да, твою мать, раскатал губищу!» — подумал я. Какое-то мгновение меня переполняла радость по поводу предстоящей встречи с Динджером и Стэном, но теперь от нее не осталось и следа. Я сел на пол, стараясь скрыть свои чувства.

Через две минуты дверь открылась, и в камеру вошел Динджер. Мы с ним крепко обнялись и пожали друг другу руки. Затем еще через пару минут в камеру, шатаясь, ввалился Стэн, которого поддерживали под руки двое охранников. В руках он держал миску с рисом. Когда охранники заперли дверь, оставив нас одних, мы переглянулись, не в силах поверить в собственное счастье, затем разом заговорили.

— Что тебе известно о Крисе и Винсе? — первым делом спросил я.

— Винс умер, — ответил Стэн. — От переохлаждения. Мы с Крисом потеряли друг друга, я не знаю, что с ним. А что с остальными тремя ребятами?

Я сказал, что Марк убит, как и скорее всего Быстроногий и Боб, что бы там ни говорили иракцы.

Затем мы умолкли и принялись за еду. Вскоре в коридоре послышались шаги, зазвенели ключи, и дверь открылась. Мы поспешно встали. В камеру вошел майор. Он представился начальником тюрьмы.

— За то, что с вами произошло в других местах, я не отвечаю, — английским языком майор владел лучше меня. — Я отвечаю за вас только с настоящего момента. Мы будем вас кормить и за вами присматривать.

Если вы будете вести себя хорошо, к вам тоже будут относиться хорошо. Если вы будете вести себя плохо, вас накажут.

Всего пяти футов шести дюймов роста и щуплый, он был щегольски одет, ухожен и надушен. Похоже, он говорил искренне. Если мы будем играть по правилам, все будет в порядке. Однако, пока майор разговаривал с нами, я обратил внимание, что у охранников у него за спиной на лицах вовсе не та же самая любезная улыбка. Они производили впечатление тех же самых жестоких садистов, с которыми мы привыкли иметь дело. Охранники были очень молоды, и им обязательно захочется что-нибудь доказать нам — и друг другу. Я не сомневался, что как только кошка уйдет, охранники примутся за игру.

Когда майор ушел, мы приняли определенные решения, основываясь на собственном опыте, подготовке и на советах того летчика морской пехоты, который провел несколько лет во вьетнамском плену.

Мы будем оставаться серыми человечками, будем тщательно скрывать свою реакцию и ни за что не позволим себе проникаться чрезмерной уверенностью. Мы по-прежнему находимся в глухом лесу, и до спасения еще очень далеко.

К охранникам мы будем относиться уважительно. Эти молодые ублюдки наверняка надерут нам задницу, если мы будем вести себя грубо и вызывающе. Возможно, за счет уважительного отношения мы сможем получить от них какую-то информацию или сделаем шаг к другой цели, которая заключается в том, чтобы завязать какое-то подобие дружбы. Иногда это получается, иногда нет, но определить это можно, только попробовав. Мы не знали, сколько времени нам придется здесь провести — дни, недели или годы. Нам надо будет постараться сыграть на братских чувствах, на том, что все мы солдаты, и, возможно, это поможет нам получить медикаменты, хорошее питание и кое-какие вещи.

Все это время мы будем использовать с максимальной пользой для себя, готовясь к побегу, физически и морально. У меня по-прежнему оставались вспомогательная карта и компас, и у Динджера тоже. С точки зрения физического здоровья, мы постараемся набраться сил, чему, хотелось надеяться, поспособствует более качественное питание. Кроме того, мы посвятим все свободное время изучению карт. Нам было известно, что мы находимся в Багдаде, так что если мы хорошо ознакомимся с окружающей местностью, в случае побега у нас появится какой-то шанс. Вспомогательная карта не была настолько подробной, чтобы показывать отдельные улицы города, и все же на ней были обозначены основные ориентиры, такие как реки, соленые озера и возвышенности. Нам надо будет только выбраться из Багдада.

Первоочередная задача, как обычно, заключалась лишь в том, чтобы настроиться на новую обстановку в надежде, что здесь все будет по строгому распорядку. Нам совсем не хотелось бросать коту под хвост то обстоятельство, что мы наконец оказались вместе. Лучше использовать систему, чем сражаться против нее.

В течение первых суток охранники непрерывно заглядывали к нам в камеру. Каждый раз мы вставали и поворачивались к ним лицом. Большинству этих парней не было и двадцати, что делало их еще более властными и повелительными. Они никогда не приходили к нам меньше чем по трое, все время вооруженные пистолетами. Не вызывало сомнений, что они нас очень боятся. Во время одного из посещений охранники забрали наши форменные ботинки, оставив вместо них мягкие белые тапочки без шнурков.

Я попросил пить. Охранники принесли кувшин и кружку. Мы выпили по кружке воды, после чего поставили кувшин в угол, словно это было его законное место. Охранники не стали возражать.

— А как нам ходить в туалет? — спросил Стэн.

— Вы ходите, когда мы говорим вам ходить.

— У нас у всех понос и боли в животе, нам очень плохо. Нам бы какое-нибудь ведро, чтобы можно было в него ходить.

Появилось ведро. Это были маленькие победы, однако мы видели в них надежду на то, что нам удается манипулировать ситуацией. Первую ночь мы смеялись, радуясь своему счастью. Затем где-то рядом послышалось невнятное бормотание. Мы предположили, что это другие заключенные. В конце концов нам удалось определить, что звуки раздаются в соседней камере. Определить, сколько в ней человек, мы не могли.

В конце коридора была дверь, и когда охранники ее закрывали, похоже, звуки переставали проникать от нас к ним. Никто не предупреждал нас о том, что разговоры запрещены, но благоразумнее было исходить из предположения, что это так.

Оловянной кружкой мы выстучали по стене простой ритм, проверяя, кто находится в соседней камере. Только житель западного мира узнает рисунок из пяти ударов, каким стучат в дверь другу: та-татата-та, ответом на что, естественно, должно стать: та-та. Мы получили именно тот ответ, на который рассчитывали. Этот обмен стуками здорово поднял нам настроение, как и, хотелось надеяться, настроение наших соседей. Мы радовались, что самая первая ночь принесла плоды.

Затем мы начали обсуждать наше положение. Где находятся остальные члены группы? Это какая-то промежуточная остановка или мы попали сюда надолго?

— Мы не знали, ребята, куда, черт побери, вы подевались, — заговорил Стэн. — Винс что-то бормотал о самолетах и ТМ, и тут мы с Крисом вспомнили, что слышали в воздухе гул реактивных двигателей. В конечном счете мы сообразили, что Винс хочет рассказать, что ты остановился и попытался связаться с самолетами. Мы поднялись на возвышенность и долго оглядывали местность вокруг в ОНВ, но вас нигде не было видно. Тогда мы попробовали вызвать вас с помощью ТМ, но безрезультатно. В конце концов мы решили идти дальше, надеясь, что вы будете двигаться по тому же азимуту, и рано или поздно мы встретимся.

Ребята шли так в течение приблизительно четырех часов, после чего начало светать. Крис и Стэн опасались быть застигнутыми на открытом месте. Винс потерял способность рассуждать; он стоял на ветру под дождем, раскачиваясь, и ждал, когда его товарищи найдут какое-нибудь укрытие.

Наконец Стэн нашел танковый окоп глубиной футов шесть, из которого вели следы гусениц глубиной по колено. Ребята уложили Винса в колею и сами легли по обе стороны от него. Остаток ночи Крис и Стэн по очереди спали. Тот, кто бодрствовал, присматривал за Винсом.

Как только начало светать, Стэн быстро огляделся вокруг. К своему ужасу, он обнаружил, что танковый окоп находится всего метрах в шестистах от вражеских позиций — то ли стационарного, то ли передвижного комплекса связи, определить было трудно. Ребята застряли до наступления темноты.

Вскоре пошел снег. Затем он быстро перешел в промозглый дождь, и танковая колея заполнилась грязью. Ребята промокли насквозь. Температура резко понизилась. Еды у них практически не оставалось — всего пара пачек печенья на всех. Все остальное было брошено вместе с рюкзаками.

Как только начало темнеть, ребята переползли в окоп и выпрямились во весь рост. Двенадцать часов они пролежали в ледяной воде. Стэн полностью перестал чувствовать руки и ноги; у Криса замерзли суставы. Они стали кружить по окопу, ведя Винса между собой. Когда полностью стемнело и пришло время уходить, ребята были настолько замерзшими, что не могли держать оружие и вынуждены были нести его, обхватив обеими руками.

Скоро Винс начал отставать. Один раз он остановился и окликнул ребят, подзывая их к себе. Когда Стэн и Крис вернулись к нему, он стал жаловаться на свои руки, бормоча, что они стали черными. Взглянув на его руки, Крис увидел, что на них надеты черные кожаные перчатки.

— Дружище, если ты сунешь руки в карманы, тебе станет лучше, — сказал он.

Когда ребята остановились в следующий раз, Винс уже полностью потерял ощущение реальности. Стэн и Крис попытались привести его в чувство, но тщетно. Надо было двигаться дальше, чтобы не замерзнуть. Они шли по каменистой возвышенности, местами покрытой большими пятнами снега. Крис шел впереди с компасом, но его мучил холод. Все его движения были замедленными.

Начался подъем, и тройка растянулась, поскольку все двигались с разной скоростью. Стэн остановился, чтобы Винс его догнал; ему не хотелось выпускать его из виду. Но Винс так и не появился. Стэн огляделся по сторонам; Винса нигде не было. Стэн окликнул Криса, и они вдвоем вернулись назад. Начался слепящий снежный буран, видимость упала до нескольких метров. Ребята брели по снегу, отыскивая свои следы. Наконец они дошли до большого пятна голой скалы. Найти свои следы с противоположной стороны они не смогли.

Нужно было принимать решение. Оба страдали от переохлаждения. Стоять неподвижно было адским мучением, необходимо было снова двигаться. В конце концов Стэн и Крис молча переглянулись, развернулись и опять стали подниматься вверх.

Они шли всю ночь и приблизительно в 05.30 спустились с возвышенности. Спрятавшись в узком вади, ребята прижались друг к другу. С рассветом погода улучшилась; показалось солнце, и впервые за несколько дней они ощутили лицом тепло.

Примерно в 14.00 послышался шум коз и, разумеется, ребят увидел пастух. Этот был одет в видавшее виды твидовое пальто. Стэн не мог избавиться от мысли, как тепло ему было бы в этом пальто и как хорошо было бы поесть горячей козлятины.

Старик вел себя довольно дружелюбно. Указав на восток, он нарисовал на песке дом и машину. Крис и Стэн переглянулись. Следует ли им расправиться с пастухом? Это поможет сохранить скрытность, но ждет ли кто-нибудь старика?

Стэн загорелся желанием взглянуть на машину.

— Я схожу за ней, пригоню ее сюда, и мы рванем к границе, — предложил он. — К вечеру мы уже будем на месте.

Они условились относительно ТВ, своих действий и предупредительных сигналов, и Стэн отправился на восток вместе со стариком и его козами. Чтобы не выглядеть подозрительным, он оставил подсумки с Крисом и обмотал голову платком.

Через какое-то время старик свернул в сторону, снова указав Стэну строго на восток. Стэн пошел дальше один.

Лачуга оказалась именно там, где говорил старик, но возле нее стояла не одна машина, а две. Стэн скрытно наблюдал за хижиной минут двадцать. Никакого движения. Стэн решил, что, если ключ торчит в замке зажигания, он просто заводит машину и уезжает. Если же нет, он наносит визит в дом. Подходит к двери, вышибает ее ударом ноги и дальше действует по обстоятельствам.

Стэн подходил к машинам, и вдруг из дома вышел иракский солдат. Судя по всему, от этой неожиданной встречи он опешил не меньше Стэна. Бросившись к ближайшей из машин, солдат попытался достать оружие. Стэн уложил его из своей «двести третьей», и тело повалилось на сиденье водителя. До дома было меньше двадцати метров. Дверь распахнулась, и на улицу выскочили в полном смятении человек шесть-семь солдат. Стэн уложил троих из них, после чего у него случилась осечка. Времени передергивать затвор не было. Стэн подбежал к ближайшей машине, к той, в которой лежал раненый солдат. Он все еще стонал. Стэн отпихнул его в сторону. Ключа в замке зажигания не оказалось. Стэн принялся в поисках ключа рыться в карманах раненого и тут почувствовал, как ему в ребра уткнулось дуло автомата.

Обернувшись, Стэн посмотрел на иракцев. Их было пятеро, зеленых новобранцев, плохо знакомых с военной дисциплиной. Они кричали друг на друга и на Стэна, палили в воздух и в землю ему под ноги. Стэн приготовился расстаться с жизнью. Солдаты осторожно надвигались на него, и наконец один из них, собравшись с духом, ударил его прикладом автомата. И сразу же на него навалились остальные.

Затем Стэна усадили во вторую машину и отвезли на военную базу на берегу Евфрата. Начались допросы. Стэна допрашивали всю ночь напролет, скованного наручниками и с завязанными глазами. Иракские офицеры очень хорошо говорили по-английски. Многие из них получили образование в Великобритании. Один майор, выпускник училища в Сэндхерсте, сказал:

— Сейчас на тебя все обозлены. С тобой хотят расправиться.

Стэн отрицал все за исключением «большой четверки». Его принялись жестоко избивать и остановились только тогда, когда он потерял сознание. Придя в себя, Стэн решил прибегнуть к нашей «легенде». Он рассказал, что получил медицинское образование в Австралии, а затем перебрался в Лондон. Как квалифицированного санитара его включили в состав поисково-спасательной группы.

— Я стараюсь помочь вам чем могу, — повторял он. — Я простой санитар. Наш вертолет совершил аварийную посадку.

Ему задавали вопросы по медицинской тематике и привели врача, чтобы тот проверял ответы. С этим никаких проблем не возникло, но в остальном рассказ начал рассыпаться на части. Иракцы обыскали тот район, где, по словам Стэна, совершил аварийную посадку вертолет, но не нашли никаких обломков.

— Наверное, вертолету удалось снова подняться в воздух, — предположил Стэн, но иракцы отнеслись к его словам с сомнением.

Через два или три дня Стэна перевели в центр допросов. При встрече его избили палками. Затем ему пришлось стоять на коленях перед целым строем следователей. Его били отрезками резиновых труб, кнутами, палками. Один раз ему закинули голову назад и поднесли к глазам раскаленную докрасна кочергу. Свою угрозу ослепить Стэна иракцы не выполнили, но они прошлись раскаленной кочергой по всему его телу.

Мы рассказали Стэну о том, что произошло с нами, и в конце концов все заснули. Среди ночи я проснулся от настойчивых позывов кишечника. За то короткое время, что мы находились здесь, каждого из нас по четыре-пять раз пронесло жидким поносом. Наши организмы стремительно теряли влагу, но по крайней мере теперь мы могли восполнять потерю.

В камере царила кромешная темнота. Лежа на полу, чувствуя себя в относительной безопасности, я начал вспоминать дом.

Вдалеке началась очередная бомбежка. В узкую щель окошка под потолком проникали отблески света. Как всегда, разрывы бомб доставляли радость, наполняли спокойствием, напоминали, что мы здесь не одни. И, что самое главное, в случае прямого попадания они также могли открыть нам дорогу к бегству.

С рассветом главные ворота корпуса открылись. Мы услышали звон цепей и скрежет ключей в замках, после чего грохот открывающейся стальной двери за нашей стеной и шаги людей. Звякнуло дно жестяного ведра, поставленного на бетонный пол, после чего послышался стук металлической ручки, опустившейся на ободок.

Затем мы услышали крики:

— Рассел! Рассел!

Последовал неразборчивый ответ.

Дальше по коридору то же самое позвякивание ведра. Затем:

— Дэвид! Дэвид!

На этот раз это определенно был американец. Услышав свое имя, он ответил зычным:

— Й-я-а!

Охранники что-то крикнули этому Дэвиду. Затем они закрыли дверь его камеры и прошли по коридору к нам. Дверь открылась, и мы поднялись на ноги. Мы не знали, чего ожидать. Охранников было трое: один — маленький тип, сказавший, чтобы мы звали его Джералем, другой — здоровенный толстяк в очках и совсем еще молодой парень со светлыми курчавыми волосами. Джераль держал в руках ведро, а остальные двое его прикрывали, держа наготове пистолеты. Похоже, им не терпелось показать себя новичкам, только что прибывшим в корпус.

— Имена? — властно произнес толстяк.

— Динджер. Стэн. Энди, — ответил за всех Динджер.

Толстяк протянул нам три пластмассовые миски, в которые наложил из ведра по небольшой порции риса с водой. Нам выдали еще две кружки, которые тотчас же наполнили холодным чаем из старого чайника с помятыми боками. Мне показалось, что наступило Рождество.

Когда охранники ушли, мы впервые получили возможность осмотреть свою камеру при свете дня. В одну стену высоко был вбит гвоздь, торчащий на пару дюймов из оштукатуренной поверхности. Мы решили, что он может пригодиться. Меня как самого легкого подняли, поддерживая за ноги. Мне удалось выдернуть гвоздь из стены. Динджер тотчас же процарапал им на стене отметку, обозначающую край тени от окна. Она должна была стать нам своеобразной отправной точкой для измерения промежутков времени.

Затем мы уселись на полу, съели рис и вылизали миски. Потягивая холодный чай, мы размышляли, что будет дальше. Десять минут спустя вернулись те же самые трое охранников и майор.

— Теперь вы находитесь в моей тюрьме, — повторил тот. — Мне нужно, чтобы вы вели себя хорошо. Если от вас мне будут неприятности, я отплачу вам тем же. Вас поместили вместе, потому что вчера офицер решил держать вас вместе. Он попросил предупредить вас о том, что нам известно: вы люди опасные, и если начнутся какие-нибудь неприятности, вас просто застрелят.

Должно быть, все дело было в рассказе про разведвзвод. Мы были для начальника тюрьмы неизвестной величиной, в отличие от летчиков, к которым здесь привыкли. А может быть, со спутанными волосами и бородами, грязные, покрытые синяками и шрамами, мы производили впечатление дикарей с севера.

— Малейшая попытка бегства или нападения на охрану, и мы будем стрелять, — продолжал майор. — Все очень просто.

— Прошу прощения, сэр, нельзя ли нам вылить ведро? — спросил я. — У нас у всех болят животы, и оно очень быстро наполняется.

Бросив что-то по-арабски одному из охранников, он повернулся к нам:

— Да, берите ведро.

Стэн взял ведро и пошел следом за охранником.

Майор продолжал:

— Вас будут кормить, и можете считать это за счастье, потому что вы пришли сюда, чтобы убивать наших детей. Никакого шума быть не должно — ни разговоров, ни криков. Это понятно?

Пока он говорил, Динджер разглядел у него под рубашкой контуры пачки сигарет.

— Прошу прощения, сэр, вы не угостите меня сигаретой?

Его лицо расплывалось в очаровательной улыбке. Кто не рискует, тот не пьет шампанское. Мы старались изо всех сил показать себя дружелюбными, вежливыми, учтивыми и почтительными. Расстегнув рубашку, майор достал из кармана надетой под ней футболки пачку. Он протянул Динджеру сигарету, но прикурить не дал. Для Динджера это явилось страшным ударом. Весь остаток дня он тоскливо глядел на сигарету, обнюхивая ее.

Стэн постарался получить как можно больше информации. Однако он смог сказать нам лишь то, что камер несколько, решетчатые двери завешены одеялами или мешками из-под риса, на которых по иронии судьбы красовались надписи «От компании „Американский рис“ иракскому народу». В конце коридора была дверь, за которой начинался другой коридор, ведущий во внутренний двор, а вдали — еще одни металлические ворота. Ничего больше Стэну рассмотреть не удалось. Похоже, это было замкнутое заведение с одним-единственным входом.

Судя по всему, туалеты и умывальники у нас с охранниками были общие. Во дворе на веревках было развешено белье. В одном углу стояла большая бочка из-под масла, наполненная водой. Вдоль стены тянулась длинная бетонная раковина с выходящими в нее четырьмя или пятью кранами. Туалетные кабинки, как это принято у арабов, были закрытыми. По словам Стэна, везде стояла сильная вонь.

Прошла неделя. Иногда к нам в камеру заходили три раза в день, иногда два, а иногда даже шесть или семь. Мы слышали шаги солдат, постоянно расхаживающих по коридору в одну или в другую сторону. Они мылись, стирали или просто слонялись без дела.

Кормили нас также нерегулярно. Иногда мы получали ведро с едой утром на завтрак, иногда ближе к вечеру, иногда уже затемно. Разнообразием блюда не отличались: неизменный вареный рис, отвратительное месиво, обильно приправленное грязью и песком. Охранники не забывали напоминать, как мы должны радоваться тому, что нас кормят. Однажды нам принесли обглоданные кости. Мы жадно набросились на них.

Должно быть, иракцы насмотрелись фильмов про тюрьму, в которых заключенных перевоспитывают с помощью радио, потому что каждое утро с первыми лучами солнца они включали громкоговорители, ревущие прямо за нашим окном. Казалось, оглушительное радио звучит прямо у нас в камере: агрессивная риторика, время от времени перемежаемая такими английскими словами, как «Буш» и «Америка». Затем следовал перерыв на молитву, после чего гневная риторика возобновлялась сначала. И так продолжалось до самого вечера, что буквально сводило всех нас с ума.

Нас бомбили каждую ночь. Багдад отвечал спорадическим огнем зенитных орудий. Одна батарея была размещена на территории нашей тюрьмы. Мы чувствовали содрогание орудий на крыше, слышали голоса и крики расчетов. Похоже, иракцы никак не могли понять, что к тому времени, как становится слышен гул самолета, сам самолет уже далеко улетел.

Ночью тринадцатого февраля на улицах рядом с тюрьмой поднялась яростная пальба из стрелкового оружия, которая продолжалась минут двадцать-тридцать.

— Твою мать, что там происходит? — спросил Динджер.

Они со Стэном подняли меня к окошку, и я, вытянув шею, смог разглядеть следы трассирующих пуль, летящих горизонтально над землей. Казалось, стреляли повсюду.

— Наверное, это революция или попытка государственного переворота, — предположил я. — Идет самый настоящий бой.

Прошло несколько дней, и однажды ночью мы решили попробовать установить связь с остальными заключенными. Нам было известно, что в соседней камере сидит парень по имени Дэвид, и он американец. Насчет Рассела мы ничего определенного не знали. Мы решили выйти на контакт первыми. Если нас засекут, это могло обернуться побоями или чем-либо похуже, но мы решили, что игра стоит свеч. Если кого-нибудь из заключенных освободят раньше или ему удастся бежать, он по крайней мере сообщит наши имена.

Каждый вечер охранники, покончив со своими обязанностями, запирали дверь из коридора и выходили во внутренний двор. Разумно было предположить, что как только мы услышим лязг закрывающейся двери, охранники будут находиться вне зоны слышимости. Я подошел к двери и громким голосом позвал на помощь. Если бы кто-нибудь из часовых откликнулся, я бы объяснил, что одному из нас стало плохо и ему нужна медицинская помощь.

Мы ничего не услышали.

Я крикнул:

— Дэвид! Дэвид!

Послышался шорох, затем:

— Что? В чем дело?

— Ты давно здесь?

— Несколько дней.

Дэвид объяснил, что он и еще один водитель военного грузовика, женщина, заблудившись, пересекли границу и оказались в Ираке. По ним открыли огонь. Дэвид получил пулю в живот, а что сталось с женщиной, он понятия не имеет.

— А кто находится дальше? — спросил Динджер.

— Летчик морской пехоты, по имени Рассел.

— Рассел! Рассел!

Рассел ответил, и мы представились друг другу.

— Что ты слышал? — спросил я.

Рассел Сэнберн был сбит ракетой класса «земля-воздух» в небе над Кувейтом на высоте десять тысяч футов. В тюрьме он находится всего пару дней. Мы пришли к выводу, что других заключенных, кроме нас, здесь нет, и договорились продолжать поддерживать связь.

Однажды утром, числа пятнадцатого или шестнадцатого, охранники вошли в камеру, и мы, как обычно, встали и встретили их улыбками. Теперь для нас это уже была рутина. Мы говорили: «Доброе утро», охранники отвечали: «Доброе утро», после чего один из них проходил в камеру и наполнял наши миски.

На этот раз никаких улыбок не было. Вместе с охранниками пришел молодой офицер. Указав на меня, он сказал:

— Ты — ты идешь со мной.

У него была полоска белой ткани, которой он завязал мне глаза. Мне сковали руки наручниками впереди, а на голову накинули одеяло. Офицер в сопровождении солдат повел меня из тюрьмы. Просунув руку под одеяло, он буквально тащил меня за собой. Я смотрел из-под повязки себе под ноги. Мы прошли через ворота, остановились на минуту, офицер обменялся с кем-то несколькими фразами, после чего мы пошли дальше.

Мы двигались довольно быстро, когда офицер направил меня прямо на фонарный столб. От неожиданности я упал. У меня из носа хлынула кровь. Офицер нашел эту шутку блестящей. Мы вошли в какое-то здание, поднялись по лестнице и оказались в комнате. Меня прижали спиной к спинке и усадили на стул, заставив подобрать ноги под себя, лицом к стене. Дверь закрылась. Я понятия не имел, что будет дальше, но предполагал худшее. Через мгновение с меня сняли одеяло и повязку. Мне приказали встать и развернуться.

Я находился в кабинете. Мне в лицо бил яркий, резкий свет. У стены стоял стул, а напротив была установлена профессиональная видеокамера с микрофоном на подставке. Теперь я понял, почему меня перестали бить по лицу.

Передо мной сидел начальник тюрьмы. Увидев, в каком состоянии находится мой нос, он наорал на молодого офицера. Впрочем, вид у меня все равно был дерьмовый, так что я не понимал, какая разница в том, течет ли у меня из носа кровь. Меня отвели в соседнее помещение с раковиной и приказали отмыть кровь. В качестве губки я воспользовался полоской ткани, которой были завязаны мои глаза. Затем мне дали расческу и зеркало и приказали причесаться. Однако у меня ничего из этого не вышло. Волосы намертво слиплись от грязи и высохшей крови.

Я увидел собственное лицо впервые с тех пор, как покинул ПОБ. Сейчас я был похож на Бена Гана,[21] получившего лопатой по лицу. У меня отросла грязная, жесткая щетина, а кожа шелушилась. Губы мои были покрыты струпьями. Я не мог поверить, что меня собираются снимать на видео. Я немного привел себя в порядок, чтобы порадовать иракцев, но особенно не старался: мне не хотелось выглядеть на экране чересчур здоровым.

Я сидел перед объективом видеокамеры, лихорадочно пытаясь придумать подходящий способ показать, что все это происходит помимо моей воли. Мне вспомнилось, что во время войны во Вьетнаме людей, возвратившихся из плена домой, подвергали уголовному преследованию за то, что они подписывали какие-то документы или что-то говорили, спасая свою жизнь и жизнь своих товарищей. И выяснилось, что перед представителями средств массовой информации нужно вести себя неестественно, а подписи ставить левой рукой, чтобы все знакомые сразу же догадались о чем-то неладном.

В конце концов я решил постараться по возможности держать указательный палец правой руки вытянутым, постоянно потирая им левый глаз под тем предлогом, что он болит после того как я налетел на фонарный столб.

Я сидел и ждал. Пришел рядовой, принесший три стакана чаю. Один он предложил мне.

— Энди, мы зададим тебе несколько вопросов, — наконец нарушил молчание майор. — Я хочу, чтобы ты правдиво ответил на них перед видеокамерой. А потом — как знать, быть может, ты скоро вернешься домой.

— О, огромное вам спасибо.

Майор задал все те вопросы, которые мне уже задавали. Фамилия, личный номер, звание, дата рождения, вероисповедание. Подробности устройства вертолета и краткая характеристика разведвзвода. И, наконец, чем мы занимались на иракской территории. За видеокамерой стоял какой-то тип в черных очках; поскольку свет падал ему в спину, лицо его я разглядеть не мог. Он сначала говорил в микрофон что-то по-арабски, затем задавал мне вопрос по-английски. Я отвечал, и он переводил мой ответ. Я постоянно тер глаз пальцем и старался не глядеть в объектив. При этом я говорил сбивчиво, пытаясь изобразить сонливость и рассеянность. Попробовать стоило. Или мне все сойдет с рук, или меня изобьют. На самом деле иракцы никак не реагировали на мое поведение.

— Это все, — минут через двадцать заявил майор. — Теперь ты вернешься в камеру.

Когда я встал, собираясь направиться к двери, тип в темных очках, оторвавшись от видеокамеры, сказал:

— Энди, ты ведь сам понимаешь, что вы никогда не сможете одержать победу, ведь так?

— Это еще почему?

— Потому что вы слишком большое внимание уделяете технике.

Мне завязали глаза, после чего меня отвели обратно в тюрьму и поместили в другую камеру, одного. Я не находил себе места от отчаяния, решив, что теперь, после того как меня засняли на видео, мне суждено остаток своих дней провести в полном одиночестве.

Охранники вошли в камеру, держа повязку, чтобы завязать глаза. Они сказали Динджеру:

— Ты следующий.

Увидев на повязке кровь, Динджер взревел:

— Мать вашу!

Он решил, что или меня расстреляли, или все начинается сначала. В любом случае охранникам придется заниматься этим прямо в камере. Произошло то, что Стэн впоследствии назвал «небольшой потасовкой», конец которой положили другие охранники, которые ворвались в камеру и приставили ребятам к головам дула пистолетов. Динджера увели, и Стэн подумал: «Следующим буду я».

Когда Динджера усадили перед видеокамерой, ему дали сигарету. Обычно Динджер курит, по-простому сжимая сигарету большим и указательным пальцами, но перед камерой он изящно держал сигарету между указательным и средним пальцами, словно герой пьесы Ноэля Коварда.[22]

Стэн решил во время съемки непрерывно ерошить волосы обеими руками и сидеть, уставившись в пол. Пока его снимали, меня вернули в камеру к Динджеру. Мы долго ломали голову, зачем нас сняли на видео. Хотелось надеяться, что эти кадры будут показаны по телевидению, чтобы дома узнали, что мы живы.

При первой же возможности мы беседовали с охранниками об их семьях.

— Сколько у вас детей? Вы по ним скучаете? Вы с ними часто видитесь?

Мне удалось завязать дружбу с Джералем. Совсем еще молодой, лет двадцати с небольшим, он был тощий, как спичка. Английским Джераль владел весьма прилично; говорил он так, словно просил прощения, постоянно пожимая плечами.

— На самом деле я играю на барабанах, — сказал он. — Я играю в группе «Королева», которая выступает в багдадской гостинице «Меридьен».

Его любимыми исполнителями были группа «Бони М» и Майкл Джексон, и каждый раз, увидев меня, он начинал петь:

— Он сумасшедший словно…

— Ох, Энди, как мне хочется попасть в Лондон, — как-то раз доверительно сообщил мне Джераль. — Если я приеду в Англию, ты покажешь мне Лондон? Мне бы хотелось выступать в одной из лондонских гостиниц.

— Ну да, конечно, — пожал плечами я. — Когда война закончится, мы останемся друзьями, и ты сможешь приехать в Лондон.

— Да, Энди. Я тебя люблю. — Он истово всмотрелся мне в глаза. — Я тебя люблю. А ты меня любишь?

— Да, Джераль, я тоже тебя люблю.

Как только охранники ушли, ребята обрушили на меня шквал насмешек.

— Я отдам тебе свое месячное жалованье, если ты дашь мне посмотреть, — предложил Динджер.

— Заплати мне свое годовое жалованье, и я ничего не скажу ребятам из роты, — сказал Стэн.

Джераль оказался невыносимо нудным, но благодаря ему мы стали получать больше хлеба и узнавать обрывочную информацию. В какой-то момент Кремль выдвинул план мирного урегулирования, и Джераль сказал:

— Война скоро закончится. Горбачев все уладит.

И действительно, начались какие-то переговоры, потому что с улицы стали доноситься радостные крики и беспорядочная пальба. К нам в камеру ворвались охранники, и Джераль объявил:

— Война окончена!

— Почему ты так решил? — спросил я.

— Саддам Хусейн подписал договор. Он объяснил иракскому народу, что не может больше продолжать убивать врагов в таких количествах. У него очень большое сердце.

Оценить, сказал ли Джераль правду, можно было по тому, продолжатся ли сегодня ночью бомбардировки. На самом деле они продолжились. На этот раз Джераль ошибся, однако он правильно сообщил нам о начале наземной операции.

Стэн установил теплые отношения с одним сержантом, не знавшим ни слова по-английски. Почему-то они прониклись друг к другу симпатией и общались через одного из охранников. Стэн спросил, сколько у сержанта детей. Выяснилось, что у него две жены и пятеро детей.

— О, крепкий мужчина, — заметил Стэн, и сержанту это очень понравилось.

И все же определенные проблемы в отношениях с охранниками оставались. Время от времени нас били, когда мы выносили ведро. Убедившись, что рядом никого нет, охранники давали себе волю. Один раз они заставили Динджера исполнить «лунную походку» Майкла Джексона. Мы не мешали им резвиться. Обычно все ограничивалось пинком и несколькими тумаками. Человек падал, охранники смеялись, и на этом все заканчивалось.

В другой раз засорились туалеты. Меня отвели туда и заставили выгребать дерьмо голыми руками. После этого меня заставили вылизать руки. Глядя на это, охранники просто давились от смеха.

Как-то утром Стэн выносил ведро, и когда оно стало пустым, охранники предложили ему наполнить ведро водой из бочки. Поблагодарив их за доброту, Стэн погрузил ведро в бочку и получил сильнейший удар электрическим током, отбросивший его к стене. Мы услышали его пронзительный крик и взрыв истерического хохота. Генератор как раз работал, и охранники подсоединили бочку к фазе.

Багдад по-прежнему бомбили каждую ночь. Если одна из бомб падала слишком близко или кто-нибудь из охранников терял друга или родственника, нам обязательно давали это понять. Нас повадились серьезно лупить в туалетах. Мы втроем договорились, что если охранники начнут нас избивать, когда мы будем вместе, мы дадим сдачи.

Однажды ночью бомба взорвалась совсем рядом с тюрьмой. Мы с самого начала условились, что если в стене появится брешь, достаточно широкая для того, чтобы можно было в нее пролезть, мы шанс не упустим. Если бомбы будут рваться так близко, а мы не начнем шевелиться, то, вероятно, все кончится тем, что мы погибнем от своих же боеприпасов.

В ту ночь не обошлось без жертв. До нас доносились крики и стоны, от мощных ударных волн дребезжали стекла в окнах. Город Али-Бабы получал по полной программе. Послышались крики у ворот, ведущих во внутренний двор, затем ворота с грохотом распахнулись. Мы догадались, что происходит. Естественно, нагрянули охранники, и в первую очередь досталось Расселу и Дэвиду.

Затем они ворвались в нашу камеру, два паренька, размахивающих керосиновыми лампами и истошно орущих. Они были в касках и портупеях. Автоматы висели за спиной, а в руках охранники держали дубинки.

Как только дверь в камеру распахнулась, мы дружно встали. Такой дубинкой можно запросто убить человека: достаточно одного хорошего удара по голове. В кино героя избивают до потери сознания, через несколько минут он приходит в себя и отправляется спасать мир. Однако в реальной жизни, если попытаться заслониться рукой, рука неминуемо будет сломана. Судя по всему, выражение наших лиц подсказало охранникам, что мы готовы драться. Они остановились на пороге, пялясь на нас. Мы спокойно выдержали их взгляд, и охранники начали пятиться назад. Выйдя в коридор, они принялись кричать и делать вид, будто взводят оружие, но в конце концов просто захлопнули дверь. Мы не могли поверить своим глазам. Вероятно, мы бы расхохотались, если бы из других камер не доносились крики и стоны других ребят.

Тот же самый сценарий мы повторили еще один раз, но теперь искрой явилась не бомбежка, а один из американцев. Судя по всему, янки испытывают неудержимую потребность общаться со своими земляками, даже если это приводит к хорошей взбучке. Американцы, которых держали в нашем блоке, знали, что они здесь не одни, и это не давало им покоя.

Дэвид громко крикнул:

— Я готов убить ради гамбургера!

Его услышал один из охранников, зашедший в туалет, и через несколько минут в коридор ворвалась целая толпа. Однако все шишки достались не Дэвиду, а Расселу. Его камера находилась ближе к туалетам, и охранники, наверное, сделали ошибочные выводы.

Рассел получил на полную катушку, после чего его отволокли в карцер. Затем охранники навестили Дэвида и отвесили ему несколько затрещин. После чего они пришли к нам.

Их было трое, в касках, размахивающих дубинками. Мы встретили их взглядом, красноречиво говорившим: «Что ж, заходите».

Охранники попятились назад, крича нам:

— Мы рассадим вас по отдельным камерам!

На самом деле эта угроза оказалась страшнее, чем побои.

Однако, как это ни странно, все кончилось ничем. Мы могли только предположить, что парни не доложили начальству о случившемся, чтобы не афишировать собственную трусость.

Мы превратились в местную достопримечательность. Охранники приводили в тюрьму своих знакомых и важных шишек, с воинственным видом расхаживали перед нами, взводя оружие и целясь в нас. Однажды к нам заявился жирный ублюдок с пистолетом Макарова. Передернув затвор, он навел пистолет на Динджера и нажал на спусковой крючок. Боек щелкнул по пустому патроннику. Охранникам это очень понравилось. Жирный ублюдок рассмеялся, его смех подхватили остальные, и затем присоединились мы. И тут Динджеру каким-то образом удалось обернуть все себе на пользу и выпросить сигарету, после чего он весь день сиял от радости.

Каждый вечер мы продолжали изучать карту, стараясь запомнить наизусть все подробности, чтобы, если нам удастся бежать и мы покинем пределы города, у нас было бы какое-то представление относительно того, в какую сторону двигаться. Наверное, в конце концов мы настолько хорошо освоились с местностью, что скорее всего по первому же дорожному указателю определили бы, где именно находимся.

Изучение карты занимало много времени, но в свободные минуты мы просто сидели и болтали. Я несколько раз рассказал историю своей жизни, так что, вероятно, в конце концов ребята знали Пекхэм и моих трех бывших жен так же хорошо, как и я. Стэн рассказывал о том, как вместе с родителями жил в Родезии. У них были ослы, и они раскрашивали им копыта яркими красками. Больше всего нам понравился рассказ о том, как однажды к ним в сад наведалось стадо слонов, сожравших все яблоки-падальцы. Перезрелые яблоки валялись на земле так долго, что их сок уже начал бродить, и вскоре слоны лежали в полной отключке. Пока слоны отсыпались, появилась стая обезьян, доевших оставшиеся яблоки. После трапезы обезьяны залезли отдыхать на деревья, и вскоре они тоже захмелели. Одна обезьяна так набралась, что свалилась с ветки, увлекая за собой двух подружек. Они упали прямо на голову спавшему слону, тот проснулся и стал с похмелья, как одержимый, носиться по саду.

Другой рассказ был гораздо мрачнее. У родителей Стэна был мальчишка-слуга, живший в маленькой хижине рядом с домом. Однажды ночью его схватили повстанцы и застрелили за то, что он работал на белых. Труп оттащили в хижину и бросили на пороге как предупреждение остальным. Это предупреждение было услышано. Вскоре Стэн поступил в армию и попал в войска быстрого реагирования. После провозглашения независимости Стэн в отчаянии был вынужден покинуть страну.

Мы попытались обучить Стэна всем прелестям панк-музыки. Нам с Динджером потребовалось три дня, чтобы вспомнить все слова песни «Стою в полночь на станции метро», после чего мы стали втолковывать их Стэну. Он скоро сдался.

— Не понимаю я ваше английское дерьмо, — пожаловался он. — Ребята, неужели вы не знаете, кто такой Рой Харрис?[23]

Бедняга Стэн. У него был бзик: запасать еду впрок. Каким бы голодным он ни был, он всегда старался оставить что-нибудь на черный день. Стэн тратил уйму времени и проявлял чудеса изворотливости, пряча заначки от охранников, но наступало утро, и мы приставали к нему, чтобы он поделился с нами. В конце концов для чего еще существуют друзья?

Мы проводили время, также занимаясь физическими упражнениями и еще оценивая свои раны. Меня очень беспокоили сломанные зубы. Охранники только что не плевали в нашу еду, и я представлял себе, как мерзкие иракские бактерии набрасываются на мои обломки, те начинают гнить, и в конце концов все мои зубы сыплются подобно костяшкам домино.

Мы вели счет дням, и 24 февраля мне было особенно плохо. Я не мог избавиться от мыслей, как бы провел этот день, если бы находился в Англии. Была бы Кэти целый день с нами или я лишь позвонил бы ей и поздравил с днем рождения?

К концу месяца майор стал наведываться к нам все чаще, как правило, вскоре после наступления темноты. Он говорил нам о том, как прекрасно живется иракскому народу после революции. В стране система бесплатного здравоохранения, и старики, уходя на покой, получают солидную пенсию. Кроме того, Саддам ввел всеобщее бесплатное обучение, причем это относится и к высшему образованию — даже если учиться приходится за рубежом.

— Наши дети читают в школе Шекспира, — как-то раз сообщил нам майор, показывая экземпляр «Гамлета». — Вчера вечером я возвращался домой, и у меня за спиной взорвалась бомба. Быть или не быть — на все воля аллаха, не так ли?

Мы промолчали, и он через какое-то время пробормотал:

— Знаете, с вами здесь хорошо обращались.

Это явилось лучшим указанием на то, что война скоро закончится. Мы не стали говорить майору, что норовят проделывать у него за спиной охранники. Это только усугубило бы ситуацию.

— Просто помните, что все случившееся раньше не имеет ко мне никакого отношения, — повторил майор.

Несомненно, он сознавал, что исход войны предрешен, и старался прикрыть свою задницу.

Однажды ночью мы услышали грохот открывающихся ворот, а затем стоны и причитания. Я терпеть не мог, когда ворота открывались ночью; это вселяло в меня беспокойство. Но сейчас не вызывало сомнений, что в тюрьму привезли нового заключенного. Некоторое время слышалось невнятное бормотание, затем раздался долгий пронзительный крик. В следующую же ночь мы познакомились с новоприбывшим. Его звали Джозеф Смолл, позывной «Дикий кот». Он был майором авиации морской пехоты Соединенных Штатов. Бедняга, его сбили, как он сообщил, в последний день наземных боевых действий. Выпрыгнув с парашютом, Смолл неудачно приземлился, повиснув на дереве. У него был открытый перелом ноги, а иракцы лишь наложили на это место шину.

Нас несказанно обрадовали эти новости. Как оказалось, наземная операция не просто началась, но уже была близка к завершению. Ирак валялся на заднице, задрав лапки. Но проблема, которую принес с собой Джозеф Смолл, заключалась в том, что американцев теперь стало в тюрьме больше и, следовательно, они больше трепались друг с другом. Причем они не прислушивались, проверяя, есть ли поблизости охранники, а просто вспыхивали спонтанно, и последствия были плохими для всех нас. Меня по-прежнему очень беспокоило, что нас могут разлучить.

Джозеф нас очень забавлял, потому что он оказался заядлым курильщиком и постоянно выпрашивал сигарету, однако делал он это всегда агрессивно, поэтому его неизменно посылали к такой-то матери.

А вот Динджеру, образцовому дипломату, каждый раз, когда нас навещал майор, удавалось получить курево.

В конце концов мы решили больше не начинать разговоров с американцами первыми. Они начинали болтать друг с другом, а мы ждали, последует ли реакция со стороны охранников. Если все было тихо, мы присоединялись, постоянно стремясь получить как можно больше информации. «Кто-нибудь связывался с Красным Крестом? — спрашивали мы. — Нашим известно о том, что мы остались в живых?»

Джозеф Смолл сообщил нам, что через Красный Крест никакие сведения о нас не поступали; мы по-прежнему числимся пропавшими без вести. Буш только что заявил, что если все до одного пленные не будут освобождены, союзные войска не остановятся, пока не дойдут до самого Багдада. Для нас в этом было хоть что-то приятное: по крайней мере наши побеждали, и существовала большая вероятность того, что нас освободят. Однако нельзя было исключать и то, что нас не освободят. Нам было известно, что иракцы поддерживают связи с Фронтом освобождения Палестины. А что, если мы окончим свои дни лучшими друзьями Терри Уэйта,[24] обнимая ту же самую батарею?

Во всем этом были и забавные стороны.

— Кто там? — гремел голос.

— Майор Джозеф Смолл, морская пехота.

— Капитан Рассел Сэнберн, морская пехота.

— Летчик?

— Так точно, сэр!

Это был настоящий, хороший, здоровый, простоватый юмор.

На следующий день после появления Джозефа Смолла в тюрьму принесли на носилках сержанта-медика Троя Данлэпа, получившего травму позвоночника. Вместе с ним была взята в плен женщина-врач, получившая переломы обеих рук. Остальные члены экипажа сбитого вертолета «Блэк хок» погибли. Естественно, американцы сразу же постарались связаться с Данлэпом.

— Майор Смолл? Майор Джозеф Смолл? Проклятие, сэр, я входил в состав поисково-спасательной группы, отправленной за вами!

Мы убедились в том, что Трой запомнит и наши имена на тот случай, если его вследствие серьезной травмы освободят раньше остальных.

Вскоре прекратились бомбардировки, что подтвердило слова Смолла. Бомбежки мы использовали в качестве барометра. Если они снова возобновятся, мы поймем, что переговоры о мире зашли в глубокую задницу. Днем прогремели два взрыва, один за другим. После первого с громким шумом в воздух взмыли птицы, послышались крики. Наши надежды на скорое освобождение затихли вместе с отголосками взрывов.

Я старался найти в ситуации светлые стороны. Теперь иракцам всыпали по первое число и наши сухопутные войска. Из слов Смолла вытекало, что счет идет уже не на недели, а на дни. И если начались дневные налеты, значит, дела идут очень хорошо. Но огня зенитных орудий слышно не было. Вечером Джераль подтвердил, что на самом деле это какой-то самолет перешел над городом через звуковой барьер — чей, наш или иракский, он сказать не смог.

Рано утром третьего марта наружные ворота распахнулись, а вслед за ними и ворота, ведущие из тюрьмы во внутренний двор. Послышался громкий звон ключей, голоса, крики. Открылась дверь камеры Дэвида. Мы напрягли слух, пытаясь разобрать, в чем дело.

Мы услышали:

— Ты отправляешься домой.

Мы переглянулись, и Стэн сказал:

— Твою мать, ребята, это хорошая новость.

Наша дверь тоже распахнулась, и на пороге появился охранник с листом бумаги в руках.

— Стэн. Динджер. Вы отправляетесь домой. Ждите здесь.

И никакого Энди. Это было одно из худших мгновений в моей жизни. Подтверждались наши худшие опасения. Нас оставят в качестве заложников.

Повернувшись к Динджеру, я сказал:

— Если вернешься домой, не забудь встретиться с Джилли.

Динджер и Стэн на прощание крепко пожали мне руку.

— Не беспокойся, — сказали они.

Не беспокоиться? Да я готов был свалиться в обморок!

Оставшись в камере один, я провел первую пару часов, страшно жалея себя любимого. Я радовался за ребят, но это не мешало мне чувствовать себя покинутым. После стольких недель дружеского общения внезапное одиночество причиняло чуть ли не физическую боль. Я заставлял себя обдумывать различные варианты. Война должна уже закончиться, в этом не было никаких сомнений. Мы знали, что боевой вылет Смолла был одним из самых последних, совершенных союзной авиацией, а с тех пор уже прошло несколько дней. Так почему же освободили только троих из нас? И действительно ли их освободили?

Днем меня навестил майор со всей своей свитой.

— Да, это правда, — сказал он. — Двое ваших товарищей отправились домой. Очень скоро они будут дома и встретятся со своими родными. Возможно, вскоре и вы тоже отправитесь домой. Может быть, через день, может быть, через два. Не знаю. Но помните, я не имею никакого отношения ко всему тому, что произошло с вами в других местах. Я отвечаю только за то, что происходит здесь. Здесь с вами обращались хорошо.

Я кивал словно лунатик, соглашаясь с каждым его словом. На прощание майор дал мне два апельсина, и как только за ним закрылась дверь, я их сожрал, целиком, вместе с кожурой. Мне стало немного получше.

Ближе к вечеру меня вывели из камеры во внутренний двор, на солнечный свет. В течение пяти минут я купался в его лучах, затем ко мне подошли двое охранников, которые завели со мной беседу о звездах поп-музыки. Они отстали от жизни лет на двадцать, но я не собирался говорить им об этом. Я как ни в чем не бывало обсудил достоинства нескольких песен «Бони М» и «Аббы», кивая так яростно, что у меня едва не оторвалась голова. Все были очень любезны, и я догадался, что это неспроста.

Я целый час грел свои кости на солнце, чувствуя бесконечное наслаждение. Когда солнце зашло, меня отвели обратно в камеру, но надежды мои крепли.

В эту ночь с Джозефом Смоллом произошло что-то странное. Я лежал на полу камеры и вдруг услышал, как дверь его камеры отворилась, и туда вошли люди. Раздались невнятные голоса, через минуту дверь закрылась, и звуки затихли вдали. С наступлением темноты охранники покинули наш корпус. Мы трое, оставшиеся в тюрьме, начали говорить, и я спросил Смолла, что произошло.

— Ко мне в камеру заглянул иракский солдат, — ответил он. — Он был в полевой форме, мятой и испачканной. На лице у него отросла щетина, он был в портупее, в каске, его ботинки были разбиты о камни. Войдя, он посмотрел на меня, отдал честь и, не сказав ни слова, вышел. Странно, Энди, очень странно, твою мать.

Мы решили, что этот солдат был в составе одной из частей, выведенных из Кувейта, и сейчас он захотел посмотреть на американского пленного.

Следующие полчаса мы провели, гадая, почему два лота уже нашли своих покупателей, а мы вынуждены оставаться здесь, однако так ничего и не придумали. Вторую ночь за время плена я не смог заснуть. В первый раз причиной этого было то, что я оказался в полной заднице. Теперь мне не давало заснуть возбужденное предчувствие того, что принесет новый день.

Рано утром пятого марта ворота открылись, и я вскочил на ноги, горя нетерпением.

Открылась дверь в камеру Рассела.

— Рассел Сэнберн? Ты отправляешься домой.

Затем настала очередь Джозефа Смолла.

— Джозеф Смолл? Ты отправляешься домой.

Потом в коридор вынесли носилки.

Последним был я.

— Энди Макнэб? Макнэб? Да, скоро ты вернешься домой.

Нас сковали наручниками и по одному вывели из камер. Мы вышли во внутренний двор, затем через ворота на улицу, где нас усадили в автобус. Впервые я смог увидеть тех, кому принадлежали голоса из камер. Джозеф Смолл оказался гораздо старше, чем я предполагал; ему было далеко за сорок, и выглядел он весьма неплохо, учитывая полученные травмы. От Рассела Сэнберна я до сих пор видел только глаз и палец, отодвигающий край одеяла, чтобы можно было увидеть тех, кто проходил мимо двери карцера. Свет в его камеру проникал только через эту маленькую щель. У него был зычный, раскатистый голос, полный властных интонаций, и я ожидал увидеть человека-гору. На самом деле Рассел оказался маленьким и тщедушным.

Нас усадили в автобус и всем завязали глаза. Проехав вперед метров пятьдесят, мы остановились. Вероятно, чтобы забрать еще одну группу пленных, на этот раз, судя по голосам, саудитов. Я предположил, что нас держали в зеркально-симметричной тюрьме, имеющей два абсолютно одинаковых крыла.

Тронувшись, мы ехали минут сорок. Затем мы остановились, и я услышал рев авиационных двигателей. Я пришел в восторг: сейчас мы сядем в самолет и отвалим к такой-то матери. Однако высадили из автобуса только саудитов. Затем охранники стали выкликивать нас по фамилиям.

Когда назвали меня, я шагнул вперед, по-прежнему с завязанными глазами. Меня отвели в какое-то здание. Гулкие отголоски говорили о том, что потолки здесь низкие; скорее всего это был ангар. Нас выстроили в длинную шеренгу, скованных наручниками и с завязанными глазами. Громко шипели керосиновые лампы, слышались звуки расхаживающих туда и сюда солдат. Я слышал дыхание тех, кто стоял по обе стороны от меня. Так нас продержали довольно долго. Мой желудок снова начал непонятные игры, и меня охватила слабость. Я наклонился вперед, и мой нос уперся в кирпичную стену.

Послышался резкий, строгий оклик, и я тотчас же вытянулся по стойке «смирно». Раздался зловещий металлический лязг взведенного затвора.

«Ну вот, доигрался, — подумал я. — Вместо того, чтобы освободить, нас поставили к стенке». Набрав полную грудь воздуха, я стал ждать пули в затылок.

Но этого не произошло. Минут пять мы стояли в полной тишине, затаив дыхание.

Мне становилось все хуже и хуже, и в конце концов я, не выдержав, упал на колени к стене.

— Мне нужно в туалет, — крикнул я.

Меня схватили за руку и потащили прочь, но к тому времени, как я оказался в туалете, я уже испачкал брюки жидким дерьмом. Меня отвели назад и поставили в шеренгу.

Затем нас по одному отвели в крошечные камеры. Там с меня сняли наручники, и я, протянув руки в стороны, дотронулся до обеих стен. Но в камере были три одеяла, настоящая роскошь, и маленькое окошко. В течение всей ночи мне каждые пять минут пришлось колотить в дверь. Каждый раз появлялся охранник, который оттаскивал меня в туалет и ждал, пока я исторгну содержимое кишечника. Всю ночь мы с ним ходили туда и обратно.

На рассвете нас накормили приличным завтраком, состоявшим из яиц, хлеба с джемом и горячего черного чая. У меня повысилось настроение. Выглянув из камеры, я увидел на полу сложенную стопками старую форму и желтые тюремные робы с тапочками. «Ну вот, — подумал я, — кажется, это мой выигрышный билет».

Через час после завтрака дверь в мою камеру открылась, и меня провели по коридору в комнату, где были стул, стол, зеркало, вода и бритва.

«Цирюльник» начал меня брить настолько неловко, что буквально отрезал мне от лица целые куски. По щеками и подбородку потекли струйки крови.

— А можно, я побреюсь сам? — спросил я.

— Нет, ты очень опасный человек.

Мне даже не дали вымыть лицо. Я вынужден был вытирать мыльную пену и кровь рукавом рубашки.

Два солдата отвели меня обратно в камеру и приказали раздеться. Забрав мою одежду, они вручили желтую робу. Я мысленно печально попрощался с картой и компасом.

— Фамилия?

— Макнэб.

— Скоро ты вернешься домой. Очень скоро.

Мне снова завязали глаза.

Камеры открывались одна за другой. Солдат проверял наши фамилии, снимал с глаз повязки, после чего мы выходили и строились в шеренгу. Человек, вставший слева от меня, с жаром стиснул мне руку.

— Меня зовут Джон Никол, — сияя, сказал он.

Я пожал ему руку. Никол заметил, что я смотрю на воротник зеленой водолазки Королевских ВВС, торчащий из-под желтой робы.

— Пятнадцатая эскадрилья, — объяснил он. — «Торнадо».

Джон Никол был очень счастлив, и все же ему было далеко до безумной радости американцев. Они вели себя так, словно уже вернулись в Штаты, и кое-кому из охранников это очень не нравилось. Я по-прежнему сдерживался как мог. Да, в конце тоннеля забрезжил свет, но кто может поручиться, что это не очередной охранник с керосиновой лампой, идущий нам навстречу?

Нам снова завязали глаза, и нас погнали вперед большой нестройной толпой. Через несколько метров нас опять остановили, и мимо строя прошел солдат, поливая нас духами. Я стиснул зубы. Запах я еще как-нибудь пережил бы, но от спирта начали жутко щипать порезы на моем плохо выбритом лице.

Нас загрузили в автобус, и где-то через полчаса нам разрешили снять повязки с глаз. Окна в автобусе были занавешены, но мне удалось разглядеть в щелочку разбомбленные мосты и здания. Однако в городе кипела повседневная жизнь. В автобусе царило всеобщее веселье. Американские летчики обменивались друг с другом приветствиями, а охранник впереди лишь молча смотрел на это.

Однако это мог быть величайший в мире обман, и я решил не спешить присоединяться к общему ликованию.

Автобус подъехал к дверям гостиницы «Нова». Все вокруг кишело солдатами и съемочными группами; перед гостиницей выстроилась целая флотилия машин Красного Креста. Мне стало немного спокойнее.

Фойе гостиницы было забито, как мне сперва показалось, иракцами; однако, как вскоре выяснилось, это были медики из Алжира. Частью сделки, которую Саддам заключил с Красным Крестом, явилось выделение медицинской помощи Багдаду. Алжирцы жили в гостинице и помогали городским больницам.

Нас отвели в одну из комнат и разделили по гражданству для оформления документов. В гостинице не было ни отопления, ни горячей воды, не работали лифты. Электричество было, но все остальное Красный Крест захватил с собой, в том числе и продовольствие для себя.

Впервые Красный Крест получил от иракцев хоть какие-то сведения относительно нас. Но даже сейчас предоставленные списки изобиловали ошибками. Это было нарушением Женевской конвенции, но весьма незначительным по сравнению с тем, что нам пришлось пережить в плену.

Я горел нетерпением выяснить судьбу Динджера и Стэна.

— До нас уже были освобождены другие пленные англичане? — спросил я одну из женщин.

Персонал Красного Креста состоял начиная от молодых женщин лет двадцати с небольшим до мужчин далеко за пятьдесят. Это были невероятно храбрые и профессионально работающие люди. Я бы ни за что не согласился выполнять их работу.

— Да. Они уже покинули территорию Ирака через Иорданию.

— А вы случайно не можете показать мне фамилии освобожденных англичан?

По моей просьбе женщина проверила список и нашла в нем фамилии Динджера и Стэна. Больше ни одной знакомой фамилии я в нем не нашел.

Девушка подтвердила, что наша партия является последней. Значит, в конце концов в живых нас осталось только трое. И все эти россказни про раненого радиста оказались чушью собачьей, направленной на то, чтобы развязать мне язык. Вероятно, Быстроногий был мертв еще тогда, когда его в последний раз видел Динджер.

Как только со всеми формальностями было покончено, нам выдали маленькие квитки Красного Креста с номером и всех европейцев отвели наверх на четвертый этаж. Я обратил внимание на то, что все пожарные выходы заколочены, то есть покинуть гостиницу можно было только через центральную лестницу.

Все необходимое ждало нас на четвертом этаже. Сотрудник Красного Креста приносил нам все, о чем мы просили, — если только это имелось в наличии. Нам дали вареные яйца, оказавшиеся недоваренными. Вскрытые, они потекли, но мне показалось, что я в жизни не ел таких вкусных яиц. Остальные пленные вслед за яйцами получили французские булочки и шоколад, но я к этому времени уже находился в туалете, извергая содержимое желудка. Вернувшись, я начал все сначала, на этот раз решив ограничиться бутылкой пива и парой кусков хлеба. Мы сидели и болтали, и со всех сторон доносилось: «Ну вот, дождались, наконец мы на свободе».

Я не мог поверить своим ушам. После всего того, через что нам пришлось пройти, эти глупцы по-прежнему верили иракцам на слово.

Как выяснилось, нас собирались продержать в гостинице пару часов, после чего отвезти в аэропорт. Один из ребят, сотрудников Красного Креста, спросил, не мерзнет ли кто-нибудь.

— Мерзнет, твою мать, — последовал ответ.

Через два часа парень вернулся и раздал каждому по свитеру, которые кто-то уже успел купить в городе. Все свитера имели причудливую раскраску, но они были теплыми.

Появился главный человек из Красного Креста и спросил:

— Здесь есть некий Энди Макнэб?

— Да.

— Вас там внизу хочет повидать один человек.

Пока мы спускались по лестнице, я спросил:

— Мы вылетаем сегодня вечером?

— Пока что нельзя сказать ничего определенного из-за погодных условий. Кроме того, задержка может быть вызвана тем, что не успеет вовремя вернуться самолет из Саудовской Аравии. Наладить связь здесь очень трудно — иракцы не разрешают установить спутниковую тарелку. Вся информация поступает через третьи руки, так что я просто сижу здесь и жду. Ситуация отвратительная, иракцы и не думают помогать. Мы привезли с собой столько медицинских бригад из Алжира, чтобы те помогали жертвам бомбардировок из числа мирного населения, но иракцы очистили от гражданских все багдадские больницы, приказав им расходиться по домам. А их места займут раненые солдаты, возвращающиеся домой с фронта. В армии нарастает недовольство, поэтому в первую очередь нужно позаботиться о солдатах.

Вот почему вас разместили на четвертом этаже. Алжирцев мы оставили внизу, потому что им ничего не угрожает. Дальше идет персонал Красного Креста, а вы выше всех, потому что иракцы за вами охотятся. Им бы хотелось оставить кое-кого из вас в заложниках, чтобы в дальнейшем использовать для торга. Вниз вам можно спускаться только вместе со мной или в сопровождении другого сотрудника Красного Креста.

Нам не удалось перенести тяжелораненых на четвертый этаж, потому что лифты не работают, а на лестницах с носилками не развернуться. К сожалению, они вынуждены оставаться внизу. Не исключено, что иракцы ворвутся в здание и захватят заложников. Нашей единственной защитой является наш статус сотрудников Красного Креста.

Мы спустились в фойе, и я обратил внимание на двух арабов зловещей наружности, сидящих за столиком администратора.

— Тайная полиция, — предупредил меня мой провожатый.

Если бы от них не исходила угроза, они были бы смешными в своих не по размеру больших мешковатых костюмах с подвернутыми брюками и белых носках, с зализанными назад волосами.

— Хотите верьте, хотите нет, — продолжал сотрудник Красного Креста, — но эти солдаты вас охраняют.

Это была просто какая-то насмешка. Я увидел, как солдаты остановили двух мужчин в костюмах, не пропустив их в гостиницу. Судя по жестикуляции, было очевидно, что между ними возникло какое-то трение. Уже ходили слухи о казни пятидесяти генералов, последовавшей за неудавшейся попыткой государственного переворота.

Продолжая разговаривать, мы шли через фойе.

— После того как вы войдете в комнату, — напомнил мой провожатый, — вам ни в коем случае нельзя будет выходить оттуда без сопровождения одного из нас.

Перед дверью сидела девушка из Красного Креста, загораживая ее. Она молча читала книгу. На полу рядом со стулом стояла бутылочка вина, немного сыра и хлеба. Храбрая, невероятно храбрая.

В комнате на носилках лежали четыре или пять человек. Узнав Джозефа Смолла и Троя Данлэпа, я помахал им. Затем я перевел взгляд дальше и увидел Марка.

— Я назвал фамилии всех наших, чтобы узнать, нет ли здесь кого-нибудь из вас, — улыбаясь, объяснил он.

Мне захотелось стиснуть его в объятиях и воскликнуть: «Как же я рад тебя видеть!», но слова застряли у меня в горле. Я просто пожал ему руку.

— Что с тобой произошло? — спросил я, с трудом сдерживая изумление.

Марк был в халате. Он очень отощал и осунулся, и у него на теле были синяки и ссадины от жестоких побоев.

— Когда мы с тобой последний раз попали под огонь и оба упали, я метнулся влево и снова оказался под пулями. Меня окружили со всех сторон. Кончилось тем, что я забрался в мелкую оросительную канаву. Меня продолжали искать, и был момент, когда иракцы прошли всего в одном шаге. Наконец я выбрался из канавы и попытался уйти. Но через полчаса появились солдаты с фонарями, и меня выхватило лучом. Произошла потасовка, и я получил одну пулю в ногу, а другую вскользь в локоть. Смотри.

Марк задрал халат. Пуля прошла от локтя вдоль всего плеча. Ему невероятно повезло. Пуля калибра 7,62 мм запросто могла оторвать ему руку.

— Рана в ногу меня доконала, — продолжал Марк. — Я не мог двигаться. Меня хорошенько избили ногами, после чего оттащили к грузовику и повезли в расположение части. Это было просто ужасно, твою мать. Я был не в силах держать раненую ногу, и она подскакивала на дне кузова. Я вопил благим матом, а иракцы находили это просто страшно смешным и хохотали до потери рассудка.

Марк потерял много крови и был уверен, что умрет. Рану на ноге никто не обрабатывал; ее просто перебинтовали и предоставили заживать самой по себе. Все время, проведенное в тюрьме, Марк пролежал обнаженный, прикованный к кровати. По сути дела, его оставили гнить живьем. Ему пришлось пройти через весь тот круг допросов, что и нам; единственное отличие заключалось в том, что допрашивали Марка прямо в камере.

— Ублюдки ковырялись в ране, — сказал он. — Брали меня за ногу и трясли ее из стороны в сторону. Жуткое было дело. Но был во всем и один приятный момент. Всю мою одежду свалили кучей рядом с кроватью. Я каждый день смотрел на золото, спрятанное в изоленте, которое эти козлы обнаружили только через пару недель. А карта и компас у меня по-прежнему с собой.

Два типа приходили к Марку и выводили его в сортир. Он прозвал их «Здоровьем» и «Гигиеной», потому что они были очень грязными и вонючими. Оставшись один, Марк брал кувшин с водой и старался прочищать рану. Пулевое отверстие, закрытое обрывком кожи и грязью, никак не зарастало. Лодыжка распухла до размеров кабачка.

— Бывало, я кричал, что мне нужно посрать, иракцы приходили и ставили мне под задницу маленькое ведерко, и оставляли так на несколько часов. Моча летела во все стороны, потому что мне никак не удавалось справиться с собой, а ведерко наполнялось дерьмом по самый край.

Время от времени охранники метелили Марка. Они заходили к нему в камеру, чтобы помучить его раненую ногу и просто поиздеваться над ним. Все это время Марк твердил то же самое, что и остальные. Во время одного из допросов кто-то распознал его новозеландский акцент. Его обвинили в том, что он наемник, нанявшийся в услужение Израилю.

Я рассказал Марку, что Динджера и Стэна уже освободили, и они скоро должны быть в Великобритании, и поделился с ним нашими соображениями насчет того, что произошло с остальными. Мы перечисляли то, что с нами случилось, и Марк предположил, что, вероятно, его держали в одной тюрьме с нами: определенно, прямые попадания бомб случались в одно и то же время.

Красный Крест угостил нас кофе, затем настало время горячего ужина.

У Марка, как и у всех нас, завелись вши, и от него воняло. Однако вонь его была специфическая, и он беспокоился, как бы это не оказалась гангрена. Мы пытались обсуждать возможные сценарии будущего, но неизменно возвращались к обмену историями ужасов, пытаясь перещеголять друг друга.

Я рассказывал Марку про сотрудников тайной полиции, дежурящих у входа, когда к нам заглянул один из сотрудников Красного Креста, сказавший, что возникла задержка. Вылететь мы сможем не раньше завтрашнего утра, так как наш самолет, улетевший в Саудовскую Аравию за пленными иракцами, из-за ухудшившейся погоды сегодня уже не сможет вернуться.

Ребята из Красного Креста были в напряжении.

Они расставили по коридорам и у всех входов часовых, вооружив их свечами и едой. Все опасались, что предстоящая ночь выдастся напряженной.

Мы с Марком выпили по пиву и заснули. Я намеревался на всякий случай улечься на полу рядом с его носилками, однако все получилось не так. Я поднялся наверх, чтобы взять хлеб и шоколад, и заснул в кресле. Ребята из Красного Креста, бодрствовавшие всю ночь напролет, сидели среди нас группами по двое и по трое.

Я проснулся рано. Появилось какое-то официальное лицо, с улыбкой объявившее нам, что пришло время возвращаться домой. Перед нами с Марком встал вопрос безопасности, потому что бойцы нашего полка любой ценой не должны показывать свои лица прессе. Поднявшись наверх, я поговорил с летчиками, а затем поделился своим беспокойством с Красным Крестом.

— Никаких проблем, — ответили мне. — В тот самый момент, когда к дверям гостиницы подъедет автобус, к черному входу будут подъезжать кареты «Скорой помощи», потому что носилки можно выносить только через служебные помещения. И вы просто поедете в одной из них вместе со своим другом.

Летчики согласились устроить для журналистов отвлекающий маневр. Выходя из гостиницы, они натянули на головы свитера, и тотчас же защелкали фотоаппараты. Снимки этих «ребят из спецназа», стесняющихся журналистов, впоследствии обошли весь мир.

Мы выехали одной колонной. В нашей машине спереди сидели двое парней из Красного Креста, и когда мы оказались на улицах Багдада, один из них сказал:

— Если хотите, мы устроим вам ознакомительную экскурсию по Багдаду. Посмотрите налево, — продолжал он голосом профессионального гида, — это комплекс Министерства информации. Он состоит из нескольких зданий, и только одно из них было разрушено. Вот и говорите после этого про «умные» бомбы. А справа от вас находится здание министерства…

Все улицы были завешаны портретами Саддама и изображениями мусульманского полумесяца. Разрушения были повсюду, но, судя по их виду, бомбардировки были точечными. Несомненно, удары наносились исключительно по военным целям. Гражданские здания, расположенные в непосредственной близости с этими руинами, оставались практически без повреждений.

Парень из Красного Креста стал рассказывать про обмены иранских и иракских военнопленных, в которых он принимал участие. По его словам, двадцатилетние парнишки выглядели лет на сорок — столько ужасов им пришлось перенести. По сути дела, жизнь их была полностью разрушена. Среди них было много раненых; они не получали никакой медицинской помощи, гниющие раны были в ужасном состоянии.

— Пока что это наиболее успешный обмен, — закончил парень. — Полагаю, это является следствием давления со стороны военных, которые, вероятно, стремятся поскорее восстановить силы, вернув людей из плена. Всех беспокоит стабильность в стране. Похоже, неминуем государственный переворот. Чем скорее мы вытащим вас отсюда, тем лучше.

— Вот под этим я подписываюсь обеими руками, — согласился Марк.

Глядя на дорожные знаки, указывающие дорогу на Багдадский международный аэропорт, до которого оставалось все меньше и меньше километров, я испытывал нарастающую тревогу. Похоже, то и дело возникали какие-то организационные проблемы, потому что мы проезжали немного вперед, затем останавливались, потом снова ехали и снова останавливались. Я пока что не видел ни одного самолета.

— Нам постоянно приходится сталкиваться с этим, — заметил водитель. — Бюрократия тут просто страшная.

Завернув за угол, мы увидели целую колонну автобусов, наполненных иракскими военнопленными. Мне показалось, у них на лицах не было радости. Главный терминал аэропорта оказался пуст. Два часа ушло на оформление различных формальностей, и наконец нас пригласили подниматься на борт самолета.

Пленные, способные ходить, поднялись в два «Боинга-727» компании «Суиссэр» по трапам, носилки закатили по откидному люку в задней части корпуса. Я не отходил от Марка. Экипаж встретил нас как особо важных персон, и тотчас же появился кофе со сливками. Он показался мне божественным нектаром.

Когда самолет, оторвавшись от взлетно-посадочной полосы, поднялся в воздух, мы взревели, словно футбольные болельщики. Посмотрев на Марка, я улыбнулся. Теперь мы действительно возвращались домой.

ГЛАВА 13

Один полковник, глава американского контингента, обратился к своим людям по громкоговорящей связи. Он хотел устроить все так, чтобы американцы были одеты только в тюремные робы — так они лучше бы выглядели на снимках. Всем пришлось снять свитера. Еще полковник распорядился, чтобы бывшие пленники выходили по очереди, в строгом соответствии с воинскими званиями. Я не мог поверить своим глазам. Не прошло и пяти минут с тех пор как этот тип вырвался из иракской тюрьмы, а ему уже снова захотелось командовать.

Нас с Марком вся эта ерунда нисколько не трогала, поскольку мы решили, что покинем самолет только тогда, когда разойдутся журналисты. Мы с аппетитом уплетали сочные булочки, запивая их кофе, когда командир корабля объявил, что к нашим двум «Боингам» скоро присоединится эскорт из «Ф-15» и «Торнадо».

Не успел он договорить, как появились два американских «Ф-15», летящих один чуть выше другого. Они пристроились к нам, расположившись прямо над крыльями «Боинга». Янки повскакивали с мест и принялись вопить от радости. Один из летчиков в ответ снял с лица кислородную маску и махнул рукой. Выпустив радиолокационные отражатели, он отвернул в сторону. Зрелище было фантастическое.

Затем летчики стали выполнять фигуры высшего пилотажа. Один, сделав разворот, оказался над противоположным крылом нашего «Боинга». Затем оба «Ф-15» над правым крылом.

Настал черед «Торнадо» Королевских ВВС. Они подлетели к нам настолько близко, что я смог разглядеть глаза летчиков. Один из них, сняв кислородную маску, произнес губами: «Придурки!», естественно, сопровождая это соответствующим жестом. Джон Никол, английский летчик, побывавший в плену, который пожимал мне руку, сходил в пилотскую кабину и обратился к своим товарищам по радио. Те тоже закружили в небе, причем, на мой взгляд, получалось у них лучше, чем у янки.

— Эти летчики-истребители считают, что только они и могут выполнять подобные штучки, — объявил наш командир корабля. — Итак, будьте добры, пристегните ремни и держитесь крепче.

С этими словами он накренил самолет, закладывая крутой вираж. Второй «Боинг» последовал его примеру. Наши самолеты описали концентрические круги, встретившись посредине.

Вскоре последовал новый дружный рев, возвестивший о том, что мы вошли в воздушное пространство Саудовской Аравии. Сопровождавшие нас истребители пошли на снижение и, отстрельнув радиолокационные отражатели, скрылись из вида, расчертив ослепительно-голубое небо инверсными следами.

Когда мы приземлились в Эр-Рияде, нас ждала бурная встреча. Собралась целая толпа журналистов, а также все высшие армейские шишки, и «Буревестник» Норман[25] в том числе. Украдкой выглядывая за занавески, мы с Марком увидели и кое-кого из наших. Теперь оставалось только ждать. Первыми сошли на землю саудиты, за ними последовали стройными рядами американцы в одинаковом облачении. Наконец открылся задний люк, и каталки с ранеными стали загружать в санитарные машины. На борт самолета поднялись наши.

— Мы запихнем вас в одну санитарную машину, — сказали они нам. — Вас отвезут сразу к Си-130, который ждет в конце летного поля. Мы взлетим, приземлимся на другом аэродроме и пересядем в Ви-си-10, который доставит вас прямиком на Кипр, где вас поместят в военный госпиталь.

Мы поднялись на борт Си-130, и к нам присоединились остальные англичане. Поднявшись в воздух, мы летели минут двадцать, затем приземлились и сделали пересадку на прямой самолет до Кипра. Салон Ви-си-10 кто-то предусмотрительно переоборудовал так, чтобы кресла стояли лицом друг к другу. Каждому из нас выдали пакет с предметами первой необходимости, в котором были портативный магнитофон с комплектом запасных батареек, крем для бритья, бритва, нижнее белье, мыло и часы, показывающие время цифрами и стрелками.

Когда мы приземлились на базе Королевских ВВС Акротири, было уже темно. И снова нас встречали наши ребята. К каждому из нас был приставлен провожатый, из числа знакомых. Мне достался мой давнишний приятель Кении. Первыми его словами было:

— Я просто в трансе, что ты остался в живых. Я уже приготовился в сентябре получить твою должность.

Все пожимали друг другу руки, и по кругу быстро пошла бутылка джина. Операцией по возвращению бойцов SAS руководил знакомый сержант, по фамилии Маггер. Он носился по Эр-Рияду, для большего веса нацепив нашивки капрала, — в нашем полку никто не носит знаков различия, чтобы не показывать, кто мы такие и чем занимаемся.

— Жаль, что вы вернулись так скоро, — протрубил он, — потому что мне очень понравилась моя работа. Это было просто замечательно, твою мать.

Нас усадили в автобус и отвезли прямиком в отдельный охраняемый корпус военного госпиталя.

В темноте маячил огромный, устрашающий силуэт Стэна, за которым стоял Динджер, с куревом в руке. Стэн подцепил гепатит и выглядел плохо, но Динджер бурлил энергией.

— Я уже позвонил Джилли, — сказал он. — Вопрос со связью уже решен, можешь не заморачиваться насчет телефонных карточек. Наши ребята установили прямую линию на Великобританию.

Маггер отправился в город за видеокассетами, которые должны были скрасить наше пребывание, а старшина роты «Б» подкатил больничный столик на колесах, заставленный выпивкой. Выбравшись тайком из нашего корпуса, мы отправились в библиотеку, где расселись в удобных креслах, наслаждаясь блаженством.

На Кипр прилетел Гордон Тернбулл, психолог Королевских ВВС, который должен был наблюдать за нашим возвращением к нормальной жизни.

— Что это у вас? — перехватил он Маггера, направляющегося в библиотеку.

— Видеокассеты для ребят.

— Не возражаете, если я взгляну?

Тернбулла едва не хватил сердечный приступ. Маггер принес нам «Терминатора», «Резню бензопилой по-техасски» и «Кошмар на улице Вязов».

— Как вы могли! — взвизгнул он. — Эти люди перенесли тяжелейшую психологическую травму!

— Психологическую травму? — удивился Маггер. — Да ребята просто спятили. Убедитесь сами.

Увидев нас, Тернбулл только присвистнул.

— Да вы не беспокойтесь, — усмехнулся Маггер. — Начнем с того, что все они с самого начала были чокнутыми.

Я помог Марку забраться в ванну. Из дыры у него в ноге вывалился большой ошметок кожи размером с затычку для раковины. Затем я отправился искать особый телефон.

Вооруженный охранник скрытно проводил меня в подвал и представил двум солдатам, оберегавшим телефон от посторонних.

Связь работала превосходно, и я сразу же попал на Джилли.

После бесчисленного количества «я тебя люблю» я шатаясь добрел до кровати. Когда моя голова прикоснулась к подушке, у меня успела мелькнуть мысль, что это первая нормальная кровать, в которой я буду спать за восемь недель и три дня.

В течение следующих двух дней нас пропустили через рентген и подвергли самым разным анализам. Зубные врачи предварительно обработали мне зубы. Все мы прошли через посттравматические сессии с Гордоном Тернбуллом, каждая из которых продолжалась не больше нескольких минут. Бедный Гордон, он полагал, что работать с ребятами, побывавшими в плену, будет легко. Он знал свое дело, однако ребята сейчас были в таком настроении, что думали только о том, как бы ничего не упустить из доступных развлечений. Для нас устроили выезд в город, а от Красного Креста мы получили уйму денег. Мы решили насладиться всеми радостями жизни, пока они не закончились.

Ребята из Красного Креста обошли нас, спрашивая, нет ли у нас каких-нибудь особых пожеланий, чтобы потом отправиться в город и купить то, что мы просили.

— А почему бы просто не дать нам деньги, чтобы мы сами могли купить себе все что хотим? — спросил я у одной представительной дамы лет пятидесяти с лишним.

— А не пойти ли тебе к такой-то матери? — улыбнулась дама. — Ты что, думаешь, я только вчера родилась?

Однако со временем она смягчилась. Я купил себе джинсы, несколько футболок и видеокассеты, а также чемодан, чтобы было куда все это уложить. На всех напала добрая старая мания делать покупки. Через час у нас уже кончились деньги, и Кенни был страшно зол, потому что мы выщербили дыру в шестьсот фунтов в его кредитной карточке. Он понимал, что ему придется долго ждать возвращения долгов.

Бельгийцы в качестве своего взноса в войну выделили отряд медицинских специалистов, прибывший на Кипр. Они устроили грандиозный прощальный пикник с барбекю, и Маггер позаботился о том, чтобы пригласили всех нас. Вечер прошел в блаженном тумане.

На следующий день было подтверждено, что я болен гепатитом. Вероятно, к этому приложило свою руку то, что нам приходилось есть собственное дерьмо. В результате всесторонних медицинских обследований выяснилось, что у меня выбит плечевой сустав, порваны мышцы спины, шрамы на ткани почек, ожоги на бедрах и потеря подвижности кистей обеих рук, но мне не терпелось поскорее вернуться в Великобританию.

Десятого марта мы собрали вещи и запрыгнули на борт «Ви-си-10». К несчастью, мы вылетели не сразу на базу Бриз-Нортон; как оказалось, нам пришлось добираться на перекладных.

Сначала мы приземлились в Лаарбрюке, где высадили почти весь персонал Королевских ВВС. Мы оставались в салоне за зашторенными иллюминаторами, пока командующий нашей авиацией в Германии встречал сходящих с самолета ребят. Несомненно, встреча была очень теплой. После торжественной церемонии большая шишка сел в свою машину. Следующей его точкой остановки, как и следующим нашим местом назначения, была база в Брюггене, поэтому нам пришлось целый час жариться в самолете в Лаарбрюке, чтобы он успел доехать туда на машине. Когда мы совершили посадку в Брюггене, большая шишка уже ждал нас там, встречая вторую партию пленных из числа авиаторов. Вся церемония повторилась от начала до конца. Мы кипятились, разбирая ящики с пивом.

Наконец мы приземлились в Бриз-Нортоне, и, как только самолет заглушил двигатели, мы услышали знакомый звук наших собственных вертолетов «Агуста-109», заходящих на посадку. Они приземлились прямо рядом с самолетом. На них прилетели командир моей роты и сестра Марка, которая жила и работала в Лондоне. После краткой встречи мы поднялись на борт вертолетов и вылетели в Херефорд.

Лагерь был опустевшим. Две роты по-прежнему оставались на берегах Персидского залива; остальные подразделения, как всегда, были разбросаны по всему земному шару, выполняя различные задания.

Нас встретил адъютант.

— С возвращением домой, — сказал он. — Пройдите в кабинет.

Откупорив бутылку шампанского, адъютант наполнил бокалы и сказал Маггеру:

— Так, завтра утром в половине седьмого ты должен быть здесь, потому что тебе предстоит сразу же возвращаться назад. Ты нужен нам в Саудовской Аравии.

— Твою мать! — убитым голосом воскликнул Маггер. Он надеялся провести несколько ночей дома, в обществе миссис Маггер.

Остальным адъютант великодушно заявил:

— Пока что особой спешки нет. Отдохните пару дней.

Один из женатых офицеров предложил подбросить меня домой. Когда впереди показался мой дом, я попросил его остановиться.

— Отсюда я пройду пешком, — сказал я. — Мне нужно немного размяться.

ГЛАВА 14

Мы насладились роскошью двух суток отдыха.

В понедельник мы с Джилли прогулялись по городу. Я надел знакомую старую одежду, которая стала заметно более свободной с тех пор, как я носил ее в последний раз. Нам хотелось просто бесцельно послоняться, но все кончилось тем, что мы непрерывно натыкались на ребят, чьи лица были покрыты неестественным для зимы загаром, и обменивались друг с другом жуткими рассказами.

Во вторник ко мне приехала Кэти, и мы провели день у видика, в обществе Робина Гуда и лихо отплясывали вместе с Маленьким Джоном, высоко вскидывая ноги.

В среду пришла пора садиться за работу.

Командование полка хотело узнать, что произошло и почему, и выяснить, какой урок можно извлечь из случившегося для будущих операций. Мы впятером сидели в окружении карт и фотографий аэрофотосъемки и собирали воедино все подробности наших действий, начиная с того момента, как мы получили приказ, и до нашего освобождения.

Мы навестили вдов и семьи погибших. Стэн и Крис пробыли полдня со вдовой Винса и двумя его братьями, рассказывая им о случившемся и стараясь их утешить. Я навестил вдову Быстроногого и обнаружил, что она отнеслась к случившемуся довольно спокойно, внимательно меня выслушав. Встреча с ней мне очень помогла. Я мог рассказывать обо всем, что с нами случилось, не скатываясь поминутно на «ну ты успокойся».

Шестнадцатого марта мы на пару дней уехали в Абердовей, местечко, куда мы с Джилли отправились, когда только познакомились. После первой поездки Джилли сказала, что для нее это был самый хороший отдых. Она надеялась, что то же самое произойдет и сейчас, однако мы оба сознавали, что теперь все будет по-другому. Ничего определенного мы сказать не могли, однако в наших отношениях возникла какая-то напряженность. Досрочно прервав отдых, мы отправились в Богнор навестить мать и сестру Боба. Смерть сына и брата явилась для них тяжелым ударом. Они даже не знали, что он служил в полку — как и отец Боба, после развода живущий отдельно. Узнав скорбную новость, он вынужден был закрыть на время свой ресторан в Лондоне — ему стало физически плохо от горя.

Разбор операции продолжался около трех недель. После этого нас снова навестил Гордон Тернбулл, и мы просидели два часа в офицерской столовой, разговаривая о самых разных вещах. Вместе со своим помощником он провел с нами небольшой тест, оценивая степень нашего стресса. Оценка десять является граничной, все, что выше, говорит об эмоциональном смятении. Все мы набрали по одиннадцать баллов. Сам Гордон набрал тринадцать.

В конце концов мы решили, что наши жены и подруги психологически травмированы случившимся гораздо больше нас. Им пришлось перенести многое: муки неопределенности, которыми они ни с кем не могли поделиться, страдания, вызванные известием о том, что нас практически наверняка больше нет в живых, — и всего через несколько дней после этого они увидели наши лица на экране телевизора. Гордон Тернбулл отдельно провел один сеанс с ними, подробно объяснив симптомы посттравматического стресса.

Как только отчет об операции был завершен, нам объявили, что мы должны будем выступить перед всем полком. Мы много репетировали, потому что нам хотелось сделать все как можно лучше. Неслыханное дело, чтобы весь личный состав собрался на разбор операции, но мы увидели перед собой море лиц. Здесь были все, от экипажа вертолета до координатора поисково-спасательных работ. В первом ряду сидел генерал сэр Питер де ла Билльер, ДЛБ, как мы его называли, а рядом с ним — другие представители высшего армейского командования.

Мы говорили на протяжении двух часов. Вначале я вкратце рассказал про этап планирования, затем перешел к тому, как нас обнаружили, и далее до того момента, как группа разделилась. После этого каждый рассказал о том, что с ним произошло, и какие он из этого извлек уроки. Последним говорил Крис. Его рассказ был самым примечательным.

Стэн отправился вместе со стариком-пастухом за машиной. Было условлено, что если к 18.30 он не вернется, Крис пойдет дальше один, оставив Стэну его подсумки и часть боеприпасов. Так он и сделал, направившись по азимуту строго на север, в сторону Евфрата. К тому времени прошло уже тридцать шесть часов с тех пор, как у них закончилась вода.

Крис шел не больше четверти часа, как вдруг позади на месте БЛ увидел свет фар машин. Он побежал назад, решив, что Стэну все-таки удалось раздобыть машину и он приехал за ним. Но тут показался свет фар второй машины. У Криса в душе все оборвалось.

Всю оставшуюся часть ночи Крис шел вперед. Небо прояснилось — для прибора ночного видения света было достаточно, но по-прежнему было очень холодно. Примерно в 04.30 Крис в прибор ночного видения увидел впереди внизу реку. Среди вспаханных полей были разбросаны маленькие поселения и отдельные дома; слышался лай собак. Однако Крис умирал от жажды. Направившись вниз к реке, он вдруг совершенно неожиданно провалился по пояс в жидкую грязь. Ему пришлось долго помучиться, прежде чем он наконец смог выбраться на твердую землю. Обессиленный, напутанный случившимся, Крис осторожно добрался до края воды. Наполнив бутылки, он долго пил, затем снова наполнил бутылки. Вода была мутной от грязи.

К этому времени уже начинало светать. Крис укрылся в небольшом вади, но слишком поздно обнаружил, что оно находится всего метрах в пятистах от маленькой деревушки, его верх хорошо просматривается. Деваться было некуда. Крис постарался заснуть, но ему было так холодно и сыро, что каждый раз, стоило ему задремать, как через несколько минут он просыпался от неудержимой дрожи. Осмотрев ступни, Крис обнаружил, что начисто сбил ногти, а мозоли на подошвах слились воедино в длинные порезы, сочившиеся гноем. Вот тебе и надежные альпинистские ботинки за сто фунтов!

Как только стемнело, Крис снова тронулся в путь и вскоре начал то и дело натыкаться на военные и гражданские объекты. Казалось, их были сотни, вследствие чего за время от 18.30 до 05.00 следующего утра ему удалось преодолеть всего десять километров.

Место для следующего БЛ Крис выбрал, чуть спустившись с верха двухсотметрового обрывистого берега. Лежа в расселине, он наблюдал за повседневной жизнью деревушки на противоположном берегу: резвились ребятишки, женщины в черных одеждах стирали белье, мужчины ловили рыбу.

Сразу же после наступления темноты Крис тронулся дальше и вскоре оказался зажат между рекой справа и дорогой слева. Он потерял последние силы, перебираясь через преграждавшие ему путь вади, и в конце концов пошел прямо по дороге. Однажды, услышав шум машин, Крис прыгнул в придорожную канаву. Глядя в прибор ночного видения, он увидел колонну «СКАДов» и машин сопровождения, прогрохотавшую у него над головой. Запомнив время и место, Крис двинулся дальше.

Вскоре после этого мимо проехала еще одна машина, дальним светом фар выхватившая в темноте дорожный указатель. Крис пришел в ужас от увиденного. Получалось, что он находится на пятьдесят километров дальше от границы, чем предполагал. Это означало, что идти предстоит еще две ночи, и это очень его расстроило.

Начало светать, а он никак не мог найти приличное место для БЛ, Крис не на шутку встревожился. Порыскав по сторонам, он в конце концов устроился под большой трубой, проходящей прямо под дорогой. Казалось, все идет хорошо, но тут послышался зловещий знакомый звук козьих колокольчиков.

К трубе приближалось стадо коз — направляющихся, как предположил Крис, к полям по другую сторону от дороги. Крис успел выбраться из трубы и вскарабкаться футов на шесть на откос дороги, и тут появился старик-пастух, ведущий на поводу ишака, а за ним огромное стадо коз — и две собаки. Крису предстояло принять решение за долю секунды — или на всякий случай пристрелить старика, или просто податься в бега. Решение за него приняли собаки, пробежавшие мимо, даже не посмотрев в его сторону. Следом прошествовала остальная процессия. Крис не мог поверить своим глазам. Он был от старика на расстоянии плевка. В конце концов Крис решил, что собак сбил со следа запах коз — или зловоние старого, грязного халата пастуха.

Однако до наступления темноты стадо практически неминуемо должно было проследовать тем же путем обратно, и Крис понял, что ему надо уходить. Он пополз на четвереньках вдоль по вади, распластываясь на земле каждый раз, когда по дороге проезжала машина, что происходило часто. Характер местности изменился — пышные, орошаемые поля уступили место пересохшим руслам и холмам, заросшим терновником. Продвигаться было очень тяжело. Примерно через десять километров Крис нашел большое углубление в земле, в котором и устроился до конца дня.

Полностью израсходовав запасы мутной воды, Крис сильно страдал от обезвоживания организма. Однако он понимал, что ему нужно держаться подальше от Евфрата, поскольку, похоже, в каждой лачуге здесь имелась собака. Ему оставалось только двигаться вперед в надежде в самом ближайшем времени найти воду где-нибудь в другом месте.

Как только окончательно стемнело, Крис встал и пошел строго на запад. Так он двигался в течение нескольких часов. Один раз прямо впереди завыла воздушная сирена, и Крис в прибор ночного видения рассмотрел зенитную батарею из нескольких «С-60», пары радиомачт и расхаживающих часовых. Обходя батарею стороной, он наткнулся на небольшой ручеек, текущий по белому каменистому руслу. Не теряя времени, Крис откупорил бутылки и быстро наполнил их водой. Затем двинулся дальше.

Неприятельские позиции стали встречаться все чаще и чаще, и наконец Крис уперся в дорожную развилку, зажатый с одной стороны ТКПП, а с другой — зенитной батареей. Приближался рассвет, поэтому он забрался в трубу под дорогой. В трубу сбрасывали разный мусор, поэтому вонь стояла невыносимая.

К этому времени ноги у Криса были в ужасном состоянии, но он ничего не мог с этим поделать. Он решил утешить себя тем, что улегся на спину на грудах мусора и отпил большой глоток из бутылки.

Как только жидкость коснулась его губ, они покрылись волдырями, словно от ожога. Крис едва не закричал от боли. Судя по всему, зенитная батарея прикрывала какой-то химический завод, который сбрасывал в ручей свои стоки. Крису было ужасно. Он ничем не мог прополоскать пылающий рот, а бутылки оказались непригодны к дальнейшему использованию. Какое-то время ему казалось, что он умрет.

Лежа в трубе, Крис оценил обстановку. Вот уже двое суток он вынужден обходиться без воды, а теперь ему еще нужно было чем-то лечить рот. Порезы и ссадины у него на руках начинали гноиться, а ноги были в таком ужасном состоянии, что он едва мог стоять. Крис понял, что времени у него осталось совсем мало.

Он тронулся в путь, как только стемнело. Небо затянуло плотными тучами, и темнота была кромешной. Это означало, что можно попробовать незаметно пробраться мимо ТКПП. Крису повезло: наткнувшись на полосу «мертвой зоны», он обошел ТКПП стороной. Он шел пошатываясь, каждый шаг причинял мучительную боль. Так Крис ковылял где-то с час, и вдруг в небе сверкнула яркая вспышка. Решив, что он случайно зацепил сигнальную мину, Крис распластался на земле. Затем послышался гул далеких разрывов. Оглянувшись, Крис понял, что это бомбят район химического завода.

По его оценкам, он находился уже у самой границы. Крис начал искать высокий холм с двумя башнями. Впереди показался город, ярко освещенный, и вскоре Крис наткнулся на витки колючей проволоки. Однако действительно ли город находится уже на сирийской территории, или же он расположен на иракской стороне, а колючая проволока — это лишь ложная граница?

Мимо проехал патруль на машинах. Его появление подтвердило предположение, что это на самом деле граница, и Крис решил рискнуть. Отыскав место, где проволока держалась на столбах, он полез вверх. Ободрав в кровь руки и ноги, Крис перебрался через ограждение. Оказавшись на противоположной стороне, он снова оценил ситуацию. По его прикидкам получалось, что город находится не там, где должен был бы быть. Однако в любом случае имело смысл продолжать двигаться на запад.

К этому моменту Крис был на грани полного физического истощения. Пошатываясь, он брел, с трудом передвигая ноги, страдая от обезвоживания. У него во рту не осталось слюны, и язык прилип к внутренней стороне щеки. Крис шел, и у него в голове все громче звучал шум, похожий на треск статического электричества. Вдруг он увидел перед глазами ослепительную белую вспышку, после чего, судя по всему, отключился. Очнувшись, Крис обнаружил, что лежит на земле. С трудом поднявшись на ноги, он попытался было шагнуть вперед. Снова произошло то же самое. На этот раз, придя в сознание, Крис обнаружил, что лежит лицом в лужице крови. Падая, он ударился лицом о камень и сломал нос. Собрав остатки сил, Крис дополз до ближайшего вади и провалился в сон.

Проснулся он на рассвете, услышав крики Стэна, зовущего его к себе. Все остальные ребята уже здесь. Крис встал и спотыкаясь побрел на голос Стэна. Он был так рад, что группа наконец собралась вместе. Выбравшись из вади, Крис осознал, что это была галлюцинация. Он понял, что если в самое ближайшее время не раздобудет хоть немного воды, то умрет.

Впереди, на полдороге к городу, стоял небольшой домик, вероятно, сарай пастуха. Крис решил, что даже если он по-прежнему находится в Ираке, ему нужно зайти в домик и получить воду — если понадобится, силой.

Рядом с домом женщина готовила на костре еду. Вокруг играли маленькие дети, а вдалеке Крис увидел мужчину со стадом коз. Когда Крис шатаясь приблизился к костру, из дома вышел парень лет восемнадцати. Парень дружелюбно поздоровался с Крисом, улыбаясь, пожал ему руку.

— Где я нахожусь? — спросил Крис.

Парень его не понял. Вопросительно посмотрев на Криса, он указал рукой назад.

— Ирак! Ирак! — сияя, сообщил он.

Крис все понял. Снова пожав парню руку, он сказал:

— Спасибо, твою мать!

Его пригласили в дом и предложили большую пиалу воды. Осушив ее залпом, Крис тотчас же попросил еще. В углу старуха с татуировкой на лице кормила ребенка. Она одарила Криса беззубой улыбкой. Здесь же на полу лежали скатанные постели всех членов семьи и сено для животных. Крис уселся рядом с парафиновым обогревателем, впитывая блаженное тепло. Дети, игравшие на улице, пришли в дом и стали показывать ему свои рисунки, сделанные на клочках бумаги. На рисунках было изображено небо, заполненное самолетами, и объятые пламенем танки.

Вошла женщина с горячим караваем только что выпеченного домашнего хлеба и угостила Криса. Тот был тронут. Судя по всему, этим караваем должна была питаться вся семья. Проглотив один кусок, Крис тотчас же ощутил, что сыт по горло. Должно быть, желудок у него сжался до размеров наперстка. Парень принес горячего сладкого чая; на взгляд Криса, это был самый вкусный напиток, какой ему только доводилось пробовать.

Крис попробовал объяснить, что ему нужен полицейский. Парень, похоже, все понял и сказал, что отведет его к полицейскому. Крис снял с себя куртку и подсумки и отсоединил от винтовки подствольный гранатомет, чтобы своим видом не пугать случайных встречных. Все это он завернул в куртку и положил в полиэтиленовый пакет из-под удобрений, который ему дал парень. Размахивая руками на прощание и улыбаясь, они двинулись в путь. Парень нес пакет, Крис ковылял следом на изуродованных ногах. Ребятишки провожали их до тех пор, пока домик не скрылся из вида.

Так они шли где-то с час, затем рядом с ними остановился джип, и водитель предложил подвезти их до города. Крис и парень уселись сзади, парень обменялся с водителем парой фраз, но большую часть пути они проехали молча. Время от времени Крис ловил взгляды, которые водитель украдкой бросал на него в зеркало заднего обозрения.

Как только машина въехала в город, водитель остановился перед одним домом и окликнул кого-то внутри. Из дома вышел араб лет сорока, одетый с ног до головы во все черное. Они с водителем долго говорили о чем-то, и наконец водитель сказал приятелю Криса вылезать из машины. Парень неохотно подчинился, и Крис, прощаясь с ним, отметил, что тот чем-то встревожен.

Они поехали дальше, и водитель, который, как выяснилось, владел английским значительно лучше, чем показал вначале, начал распространяться о войне. Очень быстро он пришел в сильное возбуждение.

— Вас не должно здесь быть, — повторял он. — Это не ваша война.

Общий смысл его слов был: «Уматывай обратно в Ирак, белый парень».

Крис показал ему карточку, на которой по-арабски было написано, что тот, кто проводит предъявителя карточки в посольство Великобритании или на базу союзных сил, получит вознаграждение в размере пять тысяч фунтов стерлингов. Не отрываясь от дороги, араб взглянул на карточку и сунул ее в карман рубашки. Крис попытался ему объяснить, что сама по себе карточка не имеет смысла; она должна сопровождать живого человека. Подкрепляя свои слова, он бросил на водителя грозный взгляд.

Машина остановилась перед гаражом. Оттуда вышел еще один араб, судя по всему, знакомый с водителем, обошел джип, посмотрел на Криса, развернулся и убежал обратно в гараж. У Криса возникли опасения, что он застрял здесь надолго, и он начал доставать из пакета оружие. Водитель, увидев это, попытался было схватить его за руку, на что Крис сообщил ему хорошие новости ударом локтем в челюсть. Крис выскочил из машины, а араб растянулся на сиденье, вывалившись из двери. Пнув ногой дверь так, чтобы она защемила водителю шею, Крис пустился в бега — точнее, быстро заковылял прочь.

Завернув за угол, он увидел человека в форме, вооруженного «АК-47», который стоял на посту перед зданием.

— Полиция? — крикнул Крис.

— Да.

— Британский летчик!

Полицейский торопливо проводил его в здание, оказавшееся полицейским участком. Внутри находились другие полицейские в кожаных куртках и темных очках. Все они встретили Криса зловещими взглядами.

Через несколько минут в участок вошел водитель джипа, зажимающий распухшую шею и поносящий последними словами англичан. Выхватив у него из кармана карточку, Крис протянул ее полицейским. Те, прочитав ее, расхохотались. У Криса начинало крепнуть подозрение, что он серьезно влип. Он уже стал подумывать о том, чтобы оружием проложить себе дорогу на улицу, но тут один из полицейских подошел к водителю и отвесил ему хороший подзатыльник. Остальные вскочили с места и выволокли беднягу из здания.

— Глупый козел, — усмехнулся Крис, — он только что лишил себя пяти «кусков».

Криса обыскали, затем отвели в кабинет начальника. Тот не знал ни слова по-английски — как и все его подчиненные, — но ему в конце концов удалось объяснить Крису, что тот должен написать на бумаге свое имя и другие подробности. Крис правильно назвал имя и фамилию, но указал, что он санитар из поисково-спасательной группы.

Начальник снял трубку и зачитал кому-то по буквам все то, что написал Крис. Затем он сделал еще один звонок, судя по количеству набранных цифр, внутренний. Появился полицейский с халатом и платком на голову. Крису приказали надеть все это на себя, а затем двое полицейских проводили его к машине. У Криса не вызывало сомнений, что его взяли пленником; он понятия не имел, куда его сейчас отвезут. Возможно, обратно к границе.

Машина ехала около часа по шоссе через пустыню, затем остановилась рядом с парой «Мерседесов», стоящих на обочине. Рядом с черными лимузинами стояли шестеро крепышей, все в темных очках. Один из них держал в руке пистолет Макарова.

Крису завязали глаза и поставили на колени на асфальт. Ему наклонили голову вперед, и он решил: «Ну вот, сейчас меня прикончат». Он был страшно зол на себя за то, что попался в ловушку.

Крис простоял так несколько секунд. Затем его рывком подняли на ноги и запихнули назад в одну из машин. Должно быть, крепыши просто решили немного повеселиться. Они ехали еще часа два, затем Крис увидел большой дорожный указатель со стрелкой, под которой было написано слово «Багдад».

Один из крепышей в темных очках сказал:

— Да, мы едем в Багдад. Ты военнопленный. Мы иракцы.

Клонящееся к закату солнце было прямо впереди. У Криса к этому времени в голове все так перепуталось, что он не мог сообразить, с какой стороны заходит солнце — на востоке или на западе. Затем он вспомнил свое детство в Тайне, то, как он по утрам наблюдал на восходом солнца, которое поднималось над морем. «Если солнце восходит на востоке, — рассудил Крис, — значит, мы сейчас едем на запад».

Он укрепился в этой мысли, когда стали все чаще и чаще попадаться дорожные указатели с названием «Дамаск». В пригород сирийской столицы они въехали, когда уже совсем стемнело. Крепыши выбросили сигареты и стали поправлять галстуки. «Мерседесы» подъехали еще к одной машине. Оттуда вышел мужчина. Он подсел в ту машину, где сидел Крис, рядом с водителем. Средних лет, одетый с иголочки, мужчина безукоризненно говорил по-английски.

— С вами все в порядке? — спросил он.

— Да, благодарю вас, все хорошо.

— Отлично. Не беспокойтесь, теперь осталось уже совсем недолго.

Крису было очевидно, что двое крепышей, сидевших в машине, только что чуть не наложили в штаны от страха перед этим человеком. Когда машина остановилась, они поспешно выскочили из машины, открывая перед ним дверь. Крис тоже попытался выйти, но упал на колени. Ноги больше его не слушались. Мужчина щелкнул пальцами, и Криса занесли в здание на руках.

Его проводили в просторный кабинет, хозяин которого был в темно-синем пиджаке, полосатой рубашке и галстуке. Мужчина поздоровался с ним за руку и что-то сказал.

— Добро пожаловать, — перевел переводчик.

В этом кабинете все было по высшему разряду: отделанная тиком мебель из «Херродса», на стене «АК-47» с золотыми табличками и все такое. Крис рассудил, что его привели в центральное управление тайной полиции.

Большой начальник через переводчика спросил у Криса, не хочет ли тот принять ванну. Крис кивнул, и его провели в соседнее помещение, которое оказалось спальней, объединенной с ванной комнатой и тренажерным залом. Начальник вставил в бритвенный станок новое лезвие, развернул свежий кусок мыла и бутылочку с шампунем и поставил все это в ванну, после чего ушел.

Только Крис начал раздеваться, как появился молодой паренек с сантиметром. Он измерил Крису окружность груди, затем снял другие мерки. Крис надеялся, что эти мерки снимают для костюма, а не для гроба.

Как только он опустился в ванну, вода в ней стала черной, так что ему пришлось наполнять ее заново. Появился еще один парень. Он принес Крису чашку кофе. Кофе оказался хорошим. В сердце Криса крепло спокойствие. Если его собираются пустить в расход, вряд ли на него станут тратить хороший кофе.

Вернулся переводчик, который задал несколько вопросов. Крис изложил нашу «легенду». Араб, судя по всему, ему не поверил, однако не стал делать никаких замечаний. Выйдя из ванны, Крис посмотрел на себя в зеркало. Он не мог поверить тому, как сильно похудел. Его бицепсы сжались до размеров запястий. Появился еще один человек с чистой одеждой. Крис испытал фантастическое наслаждение, надев свежие трусы, затем белую рубашку с галстуком, носки, ботинки, и — завершающий удар, перед которым невозможно было устоять, новый с иголочки костюм в полоску, который, по-видимому, сшили за последние полчаса, среди ночи, пока он отмывался в ванне. Брюки оказались чуть велики в талии, и большой начальник сделал парню с сантиметром строгий выговор. Парень знаком показал, чтобы Крис снял брюки, и, перекинув их через руку, скрылся.

Появился врач. Он обработал Крису ноги и перебинтовал их. Когда врач заканчивал, вернулся парень с брюками. Теперь они сидели как влитые.

Начальник спросил Криса, не желает ли тот перекусить, и проводил его в обеденный зал. Стол ломился под тяжестью бифштексов, люля-кебабов, фруктов и свежевыпеченного хлеба. Крис залпом выпил литр воды и принялся за бифштекс. Ему удалось проглотить только несколько кусочков.

Начальник разошелся вконец и предложил Крису остаться на ночь.

— Прошу прощения, — ответил Крис, — но мне нужно как можно быстрее попасть в британское посольство.

Искренне расстроившись, начальник позвонил в посольство и договорился, чтобы за Крисом заехали. Вероятно, он надеялся провести в его обществе всю ночь.

Приехавший из посольства водитель поздоровался с начальником учтивым кивком. Затем он забрал грязные вещи Криса и отнес их в машину, а Крис тем временем тепло попрощался со своим новым лучшим другом.

Посольство сразу же отправило сообщения в штаб-квартиру объединенных сил в Хай-Уайкомб и в Эр-Рияд, а затем договорилось, чтобы Крис вылетел следующим же вечером. Это стало первой информацией, полученной о группе с позывным «Браво-два-ноль» с той ночи, когда она была высажена в глубине иракской территории.

За восемь ночей отхода к границе Крис прошел пешком больше трехсот километров. За все это время он съел лишь два маленьких пакетика печенья, разделенные с Винсом, и практически ничего не пил. Он ужасно похудел, и его спасение было объяснено тем, что организм питался сам собою.

Прошло две недели, прежде чем Крис смог снова самостоятельно ходить, и еще шесть недель, прежде чем к нему вернулась чувствительность пальцев на ногах и руках. В том месте, где он набрал воду, которой обжег себе рот, находился завод по обогащению урановой руды. От употребления грязной речной воды у Криса расстроилась печень и возникли серьезные проблемы с кроветворной системой. Его переход явился одним из самых выдающихся свершений в истории нашего полка, на мой взгляд, даже превосходящим легендарный переход через пустыню в Северной Африке, совершенный в 1942 году Джеком Силлитоу, одним из тех, кого набрал в свою первую группу Дэвид Стирлинг.

Неприятельских войск в районе действия нашей группы оказалось значительно больше, чем мы предполагали. Больше того, только теперь мы узнали, что оказались в самом сердце одного обширного военного района: сразу две иракские бронетанковые дивизии были сосредоточены на участке от границы до нашего первого БЛ. И как будто этого было недостаточно, всем жителям тех мест, включая женщин и детей, было приказано искать нас. Детей освободили от занятий в школе, чтобы они смогли принять участие в охоте на нас. Тем не менее мы проявили себя неплохо: как впоследствии установила разведка, мы оставили за собой след более чем из двухсот пятидесяти убитых и раненых иракских солдат.

На ПОБ было получено наше сообщение об оперативной обстановке от 23 января, но в очень искаженном виде, что поставило всех в тупик. 24-го числа, в 16.00 по местному времени — когда нас обнаружили, был принят еще один неразборчивый сигнал. Позднее был принят слабый сигнал от ТМ, и стало понятно, что мы в беде. И это все, что было известно о нас до тех пор, пока 31 января в Сирии не объявился Крис.

После потери связи с нами на наши поиски были отправлены две поисково-спасательные группы. Первой, вылетевшей 26 января, пришлось повернуть назад вскоре после пересечения границы, поскольку пилоту «Чинука» стало плохо. Вторая попытка была предпринята 27 января, и на этот раз объединенными американо-британскими силами. Введенная в заблуждение слабым сигналом ТМ, группа пролетела по южному коридору, но, естественно, безрезультатно. В это же самое время американская разведка доложила о том, что израильский спецназ совершил нападение на иракские части вблизи границы с Сирией, но, поскольку считалось, что мы направляемся на юг, никто не связал это сообщение с группой «Браво-два-ноль».

А что же случилось с нашей рацией? Да ничего. В любом регионе земного шара связь можно поддерживать только на определенных частотах, да и те приходится менять в течение суток в зависимости от изменений в ионосфере. Нам были выделены плохие частоты, что привело к самым плачевным последствиям. Произошла человеческая ошибка, и остается только надеяться, что впредь она больше не повторится.

Ну а как же АВАКСы и хваленый ответ в течение пятнадцати секунд? По неизвестным причинам мы оказались в трехстах километрах за пределами действия системы. Кто-то где-то в длинной цепочке связи икнул, и опять же остается только надеяться, что это не повторится впредь. Американский летчик, с которым мы установили контакт с помощью нашего ТМ, доложил о случившемся, однако эта информация поступила на нашу ПОБ только трое суток спустя.

Мое решение идти в сторону Сирии вместо того, чтобы возвращаться на место высадки, было признано правильным. Слово «обнаружены» в нашем сообщении было принято без искажений. Однако как следовало его понимать без дополнительной информации? Шла речь о возможности быть обнаруженными или же нас уже обнаружили? И далее, означало ли это, что мы вступили в боевое столкновение? В распоряжении у нашего полковника просто не было достаточной информации, но он вынужден был принимать решение, посылать ли вертолет в ТВ, и в конце концов решил не посылать, хотя к нему и приставали ребята из нашей роты. Но полковник оказался прав. Зачем рисковать одиннадцатью бойцами — экипажем и теми, кто в отсеке, и самим вертолетом, посылая их неизвестно куда? Я был рад, что мы не повернули на юг. Как мы узнали от следователей, допрашивавших нас, вертолет, доставивший нас к MB, был обнаружен, так что очень хорошо, что туда не был отправлен другой. В момент обнаружения нас мог спасти только стремительный налет штурмовиков. Если бы мы связались с ними через ТМ и навели их на батарею «С-60», нам удалось бы отойти в полном порядке.

На протяжении следующих нескольких недель мы отчитывались перед всеми и вся. В конце концов мы представили часовую выжимку со всеми ключевыми моментами полковнику лорду Брэмоллу, командующему полком, который после этого пригласил нас на обед. Полковник произвел на меня впечатление человека дотошного.

Затем приехал генерал Шварцкопф вместе со свитой, и мы провели с ним два часа.

— Я очень сожалею, что все так произошло, — сказал он. — Если бы я на тот момент знал ситуацию в этих местах, вас бы туда просто не послали, только и всего.

После этого генерал пригласил нас на торжественный ужин, за которым любезно подписал нам вспомогательные карты, которые мы тайком забрали себе в качестве сувениров.

В самую последнюю очередь мы отчитались перед ротой «Б». Через считаные дни после возвращения в Великобританию ребята уже стали готовиться к новым заданиям, а кое-кто уже и отбыл, но в конце августа нам удалось собраться всем вместе, впервые с начала года, и провести собственный анализ. Успехи SAS во вражеском тылу были значительными. Начиная с 26 января, всего через девять дней после начала войны, из западных районов Ирака, сектора, порученного нашему полку, не было произведено ни одного запуска «СКАДов», — а речь идет о территории площадью несколько сотен квадратных миль.

В одной из таких операций принимал участие Маггер. Его группа численностью в полуроту действовала за неприятельскими позициями начиная с 20 января. 6 февраля Маггер получил приказ атаковать центр связи, имевший жизненно важное значение для пусков «СКАДов».

План состоял в том, чтобы к вечеру седьмого февраля выйти на расстояние одного километра от цели, провести окончательную разведку, уточнить приказы и совершить нападение. Центр, как было установлено, был обнесен бетонной стеной высотой восемь футов и внутренней шестифутовой оградой и защищен двумя бункерами с солдатами, расположенными справа и слева от него. Четыре человека получили приказ уничтожить бункеры из реактивных противотанковых гранатометов при огневой поддержке машин сопровождения. Восьмерым предстояло преодолеть до цели двести метров плоской открытой местности и осуществить задачу по ее уничтожению. Отыскать нахождение связного оборудования не удалось, так как цель получила повреждения в результате бомбардировки союзной авиации. Поэтому Маггер получил приказ взорвать стальную мачту. Ему и его ребятам удалось заложить заряды с таймерами, установленными на две минуты, но когда они начали отход, то попали под шквальный огонь неприятеля.

Группа укрылась в цели, прекрасно сознавая, что очень скоро сработают заряды. По словам Маггера, шли секунды, и один парень, не выдержав, закричал: «Часовые взрыватели! Нам нужно в укрытие! Нам нужно в укрытие!»

— В укрытие? — заорал в ответ Маггер, памятуя о многих тоннах стали, которые должны были вот-вот обрушиться им на голову. — Меньше чем через минуту ты получишь такое укрытие, твою мать, о каком не смел даже мечтать!

В этот момент отряд огневой поддержки на «паровозиках» прижал неприятеля к земле, и Маггер с ребятами воспользовавшись затишьем, вскочили и бросились бежать со всех ног. Добравшись до машин, они воссоединились с остальной полуротой и с боем успешно проложили себе дорогу за вражеские позиции. Сверкнула ослепительная вспышка, следом за ней раскатилась ударная волна: взорвались заряды. Башня рухнула.

Машины были буквально изрешечены пулями, однако среди бойцов потерь не было. Но на следующий день выяснилось, что не одному только Маггеру с ребятами пришлось жарко: у двух парней в ткани курток зияли пулевые отверстия.

В другой раз командир разведгруппы отменил задание, увидев плоскую, голую равнину. Решив, что в этой местности выполнить боевую задачу невозможно, он загрузил своих людей в вертолет и вернулся на базу. Впоследствии он мучился вопросом, правильно ли поступил. Лично я, узнав о его поступке, решил, что это был один из самых мужественных подвигов за всю войну. И я жалел о том, что сам не поступил так же.

Иракцы обнаружили тело Винса Филлипса и передали его Красному Кресту, который, в свою очередь, переправил его в Великобританию. Тем же самым рейсом вернулись домой тела Боба Консильо и Стива Лейна, по прозвищу «Быстроногий».

Быстроногий посмертно был награжден Военной медалью за, как говорилось в официальном некрологе, «непоколебимое мужество и командирский дар». Лично я считаю, он проявил этот дар в бою, но еще в большей степени во время отступления. Это Быстроногий заставил нас подыскать лучшее место для засады, и очень хорошо, что мы его послушались, ибо в противном случае мы бы остановили не старое американское такси, а два грузовика, набитых солдатами. Именно Быстроногий заставил Динджера войти в ледяные воды Евфрата и проплыть пятьсот метров, когда ему самому этого хотелось меньше всего на свете. Это и есть настоящий командирский дар.

Боб за последнюю ночь также получил Военную медаль. Сам ли он сделал выбор, или это было сделано за него, но он бросился вперед, словно одержимый, прокладывая себе дорогу через полчища врагов. Тем самым он вызвал на себя шквальный неприятельский огонь, чем, несомненно, помог остальным уйти. Боб получил пулю в голову, которая прошла через все его тело и вышла через живот, воспламенив гранату с белым фосфором в подсумке. Он умер мгновенно.

По обычаю, вещи убитых были распроданы на аукционе. Каждая вещь достается тому, кто выкладывает за нее самую большую сумму, а все вырученные деньги отдаются ближайшим родственникам или отправляются в общий фонд роты. И в этом нет ничего кощунственного; просто у нас в полку так принято. Если думать только о том, что люди получают ранения и погибают, на успокоительные лекарства не хватит никаких средств. Необходимо давать выход внутреннему напряжению, насмехаясь над всеми и над всем. Однажды во время учений в горах один парень сорвался со скалы, и нам потребовалось три часа, чтобы донести его тело до базового лагеря. Оттуда его забрал вертолет, и как только он поднялся в воздух, один из ребят раскрыл рюкзак погибшего и достал оттуда бутылку рома и другое шмотье.

— Твою мать, бедняге ведь все это больше не понадобится, ведь так? — спросил он и был совершенно прав.

Прежде чем хоть кто-нибудь успел сказать хоть слово, он прихватил свитер погибшего и был таков. Когда мы возвратились в Херефорд, все взятые на время вещи были возвращены и проданы на аукционе. Это совершенно естественно, хотя никто не говорит, что по погибшим не скорбят. Просто тот, кого больше нет в живых, все равно переживать по этому поводу не станет; к тому же в свое время он участвовал в распродажах вещей других ребят и вел себя в точности так же.

У Боба в шкафу лежало большое мексиканское сомбреро, обычный туристический сувенир. Мне достоверно точно известно, что сомбреро обошлось ему всего в десять долларов, потому что я был вместе с ним, когда он его покупал. Однако на аукционе нашелся идиот, который выложил за это сомбреро больше ста фунтов. Некоторое время я хранил сомбреро у себя дома, затем отнес на могилу Боба вместе с ленточками Военной медали — ему и Быстроногому.

На общих похоронах в Херефорде возникли кое-какие проблемы.

Быстроногого кремировали, Винса и Боба похоронили на полковом кладбище. Затем состоялись поминки — мясо под острым соусом и выпивка. Родственники Винса начали ко мне приставать. По их мнению, крепкий, здоровый мужчина не может умереть от такой вещи, как переохлаждение. Я пытался им объяснить, что нет никакой разницы, какой человек крепкий и сильный, — если переохлаждение наступило, тут уж особенно ничего не поделаешь. Я понимаю, что у разных людей чувство горя проявляется по-разному, и надеюсь, что со временем родственники Винса примут правду.

На следующей неделе, воспользовавшись предложением авиакомпании «Бритиш эруэйз» для солдат, участвовавших в войне в Персидском заливе, «купить два билета по цене одного», мы с Джилли отправились в Калифорнию. Отдых получился просто фантастическим, и это действительно помогло мне оставить все позади.

Через две недели я вернулся на службу. Марк по-прежнему оставался в реабилитационном центре, где он с перерывами провел еще шесть месяцев, прежде чем вернулся к исполнению служебных обязанностей. Крис перешел в учебный центр, став одним из инструкторов, которым предстоит проводить отбор новобранцев. Динджер уже успел уволиться и устроиться на работу за границей. Через два месяца уволился и Стэн, а как только врачи закончили разбираться с моими руками и зубами, их примеру последовал и я.

ЭПИЛОГ

С самого момента моего возвращения наши счета за отопление зашкаливают за страшные суммы. Как же хорошо быть в тепле. Когда идет дождь и я дома, я наливаю большую кружку чая, сажусь у окна и думаю обо всех тех беднягах, кому сейчас приходится таскаться по горам.

Как показал тест оценки перенесенного стресса, пережитое нисколько не тронуло меня эмоционально. Определенно, ночные кошмары меня не мучат. Мы уже большие мальчики и знаем, по каким правилам играем. Всем нам уже не раз приходилось встречаться со смертью лицом к лицу. Это нужно принимать. Разумеется, никому не хочется, чтобы это произошло, но время от времени такое случается — особенности ремесла.

В каком-то смысле, как это ни странно, я даже рад тому, что у меня за плечами есть этот иракский опыт. Конечно, мне бы не хотелось его повторения, но я рад, что это случилось.

Однако некоторые вещи останутся со мной до конца моих дней.

Звон ключей.

Лязг засова.

Грохот металлической двери.

Ненависть к зоопаркам.

Запах свинины.

Я пошел в армию, для того чтобы выбраться из того дерьма, в которое меня загонял закон, но я никогда не собирался оставаться в ней полный срок в двадцать два года. Мне очень повезло. Я объездил весь земной шар, занимаясь жуткими вещами, которые тем не менее доставляли огромное удовольствие. Но сейчас пришло время двигаться дальше и найти себе какое-нибудь другое занятие. Мне тридцать три года, но в душе своей я остаюсь семнадцатилетним мальчишкой, потому что все это время я слишком усердно строил из себя солдата. Я хочу наконец заняться тем, чем хотел заниматься всегда.

В тюрьме мы шутили: «Ну, по крайней мере, от этого мы не забеременеем», и я усвоил, что все на свете не так плохо, как кажется. То, что злило меня в прошлом, сейчас меня почти не трогает: неисправная машина, красное вино, пролитое на светлый ковер, подтекающая стиральная машина, потеря какого-нибудь ценного предмета. Теперь я лучше знаю свои пределы, однако это только сделало меня более уверенным в себе. Я больше ничего не принимаю на веру. Я стал гораздо больше ценить простые, повседневные вещи; вместо того чтобы ехать в центр города на машине, я стараюсь гулять в парке.

Раньше главным приоритетом был полк, на первом месте всегда стояла работа. Теперь, если у Кэти в школе спортивные занятия, я обязательно прихожу, чтобы ее подбодрить.

Находясь в тюрьме в Багдаде и потом, когда я вернулся, я постоянно прокручивал в голове все свои решения, пытаясь определить, правильно ли я поступил. В конце концов я пришел к выводу, что некоторые мои решения были правильными, другие — ошибочными, а от третьих просто ничего не зависело. Но в конечном счете я их принял. Столкнувшись с проблемой, надо ее оценить и принять решение. Решения не будет — и ты труп. Не нужно ли мне было вместо того, чтобы прятаться, идти к сирийской границе? Несомненно, ответ может быть только таким: нужно. Правильно ли я поступил, показав иракцам, что сломался? И снова — да, я поступил правильно. И в тактическом, и в моральном плане.

А что касается того, кто на войне прав и кто виноват, — что ж, меня это никогда не волновало. Я был солдатом, за это мне платили деньги. Это было очень волнующее ремесло, и я занимался им с радостью.

Ну а что касается тех, кто меня допрашивал, — если я завтра столкнусь с кем-либо из них на улице и решу, что мне за это ничего не будет, я его замочу на месте.

ТЕЗАУРУС

АВАКС — воздушная система предупреждения и контроля

БГУ — блюда, готовые к употреблению

БЛ — базовый лагерь

БМП — боевая машина пехоты

«Большая четверка» — единственные четыре вопроса, которые в соответствии с Женевской конвенцией имеет право задавать захваченному в плен солдату противник: личный номер, звание, имя, дата рождения

«Двести третья» — автоматическая винтовка «М-16» с 40-мм подствольным гранатометом

ДТК — долбаная тыловая крыса

«Зеленая слизь» — сотрудник разведывательного отдела

ЗП — запасная позиция

«Клеймор» — противопехотная мина, используемая для защиты периметра

ЛУМ — легкие ударные машины, багги для передвижения по песчаным барханам

MB — место высадки

«Мизинчик» — «Лендровер» с укороченной колесной базой; прозвище родилось во время войны в Персидском заливе

НП — наблюдательный пост

ОМП — оружие массового поражения, ядерное, химическое и биологическое ОНВ — очки ночного видения

«Паровозик» — «Лендровер ПО» с удлиненной колесной базой

ПИЦ — подробное изучение цели

ПОБ — передовая операционная база

ПТС — передовая точка встречи

«C-60» — 57-мм зенитное орудие

SAS — специальный воздушно-десантный полк

ТВ — точка встречи

ТВЧС — точка встречи на чрезвычайный случай

ТКПП — транспортный контрольно-пропускной пункт ТМ — тактический маячок

ТО — текущая обстановка

Циалюмовые палочки — используются для местного освещения; после сжатия внутри палочки начинается химическая реакция, сопровождающаяся выделением света

«Чешуя» — связное оборудование

«Шестьдесят шестой» — легкий, одноразовый реактивный противотанковый гранатомет «М-66»

Примечания

1

Один из героев английского фантастического сериала «Буревестник». (Здесь и далее прим. пер.)

2

Уважительное обращение к мужчине в южных районах Африки.

3

Стирлинг, Арчибальд Дэвид — в 1941 году, будучи еще младшим офицером, предложил главнокомандующему британских войск на Ближнем Востоке создать группу специального назначения для действий в тылу противника, ставшую прообразом Специального воздушно-десантного полка.

4

О'Х ейр, Десси — активист Ирландской национально-освободительной армии, на его счету множество убийств и других террористических актов. Считался террористом номер один в Ирландии. В 1987 г. арестован и приговорен к 40 годам тюремного заключения.

5

Две горы в Уэльсе, графстве Бреконшир; свое название получили потому, что в старину на них зажигали сигнальные костры для морских судов.

6

Герой книги Дж. Тербера «Тайная жизнь Уолтера Митти», мягкотелый, добродушный человек, в мечтах воображающий себя сверхгероем, чье имя стало нарицательным.

7

«Меркьюри телекомьюникейшенс» — крупнейшая британская частная телекоммуникационная компания.

8

Добровольческие вооруженные формирования, создаваемые в штатах, входят в состав Сухопутных сил и ВВС, могут быть в любой момент мобилизованы на федеральную службу. Во время войны в Персидском заливе на действительную службу было призвано свыше 72 тыс. резервистов Национальной гвардии — рекордное количество со времени войны в Корее.

9

Коу, Себастьян Ньюболд — знаменитый английский бегун на средние дистанции, двукратный олимпийский чемпион, установил восемь мировых рекордов.

10

Слим, Уильям Джозеф — выдающийся британский полководец, принимал участие в Первой и Второй мировых войнах.

11

Стоу н — английская мера веса, приблизительно равная 6,35 кг.

12

Сомма — река на северо-западе Франции, в районе которой в ходе Первой мировой войны летом-осенью 1916 года англо-французские войска предприняли широкомасштабное наступление на позиции германской армии, но так и не смогли добиться сколько-нибудь значительных успехов. Обе стороны понесли большие потери.

13

Веселый паренек, герой многочисленных комиксов и мультфильмов.

14

Мунниты — члены религиозной секты Церковь Объединения, основанной южнокорейским проповедником Сан Мюн Муном.

15

Пользуйся случаем! (лат.)

16

Так американцы называли южновьетнамских повстанцев, получавших поддержку вооруженных сил ДРВ во время войны во Вьетнаме.

17

Гудини, Гарри — знаменитый американский иллюзионист, поражал современников, за считаные секунды освобождаясь от веревок и цепей, выбираясь из запертых сундуков и комнат.

18

Шварцкопф, Норман младший — один из самых известных современных американских военных деятелей. Сыграл ведущую роль в разгроме иракских сил во время войны в Персидском заливе.

19

Известный американский предприниматель, бизнесмен, прославился своим высказыванием: «Мне эта компания понравилась, я ее покупаю».

20

Известный американский проповедник евангелистской церкви.

21

Герой повести Р. Л. Стивенсона «Остров сокровищ», проживший несколько лет на необитаемом острове.

22

Ковард, сэр Ноэль Пирс — известный английский актер, драматург и композитор.

23

Харрис, Рой Элсуорт — американский композитор, автор симфонических произведений.

24

Уэйт, Теренс — английский борец за права человека, неоднократно принимал участие в переговорах по освобождению заложников, в 1987–1991 годах находился в плену у ливанской террористической группировки «Исламский джихад».

25

Речь идет о генерале Шварцкопфе.

Content

Энди Макнаб
Браво-Два-Ноль

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ЭПИЛОГ

ТЕЗАУРУС

Примечания