Александр Мартынов

ПОДКОВА НА СЧАСТЬЕ

Это было со мной,

но в какое-то давнее время,

о котором забыть

или вспомнить

ещё не успел…

… Были кони у нас.

Ах, какие у нас были кони!

А. Белянин.

Bless the beasts and children…

(Благослови зверей и детей…)

"Carpenters"

ПРЕДИСЛОВИЕ

МАЛЬЧИК И КОНЬ

Лес был красив, словно со страниц книжки с зимними сказками. На широко раскинутых ветвях могучих деревьев висели кружева инея. Морозный воздух пронизывал серебряный лунный свет, вырезанные из темноты тени лежали на искрящихся металлом прогалинах. В абсолютной тишине ночи только один звук слышался далеко — живой, но тоже холодный хрустальный перезвон быстрого ручья, который не мог угомонить даже мороз.

Между двух сумрачных, чёрных с белым елей сидел на пне мальчик. Тёмные ямы следов, местами сливавшиеся в борозду, показывали, как он добрался сюда. Были там и ещё какие-то следы — но непонятно, какие, и, во всяком случае, никого вокруг не было видно.

Мальчик сидел в той же позе, в какой почти час назад в последний раз попытался погреть руки — съёжившись, ладони «лодочкой» перед губами. Перчатки лежали рядом, наполовину утонув в снегу. На длинных ресницах повис всё тот же иней, выбившиеся изпод шапочки «менингитки» волосы стянул лёд. Лицо мальчишки казалось голубоватым и загадочным; какойнибудь досужий художник восхитился бы таким типажом. Напрасно.

Мальчик замерзал.

Фактически он уже умер, хотя какой-то краешек сознания ещё продолжал жить. Но это была сонная жизнь, не отдававшая приказов телу.

Перед тем, как оказаться здесь, он полсуток то галопом, то шагом, то рысью скакал проселками, лесными дорогами, занесёнными тропинками. Страшно или одиноко не было — с ним был Карьер, и временами мальчик, наклоняясь к конскому уху, шептал: "Ну и пусть, ну и ладно, так всё равно лучше, чем на колбасу, правда?!"Потом тропики исчезли, снег поднялся под брюхо коню, и мальчишка, жалея его, слез и потащился пешком, хотя местами белые барханы поднимались до груди. Нет, ему не было холодно, скорее он взмок и очень устал, тем более — что не знал, куда идёт и не задумывался над этим. Когда сил не стало совсем, и мальчишка почувствовал, что сейчас заплачет, впереди открылась эта полянка. Тогда он ещё мог оценить её красоту и подумал, что немного отдохнёт на пне и они пойдут дальше. Карьер шумно дышал и пофыркивал рядом, холода не ощущалось, мальчишка сел, сметя снег с пня, как с лавочки в парке и… задремал.

Его разбудил настойчиво тыкавшийся в плечо мордой конь. Просыпаться не хотелось, мальчишка отпихивался, бормотал, чтобы его оставили в покое, но конь добился своего — его наездник открыл глаза.

Вот тогда он испугался. Ночной зимний лес был красив и страшен в своём равнодушии. "Ээй!" — закричал мальчишка, пробуя встать, но лес поглотил и убил его голос, только с вкрадчивым шорохом посыпался с веток иней, а ноги не послушались — их свело судорогой.

Мальчишка был достаточно тепло одет для города. Но не для декабрьской чащи, где температура упала уже ниже двадцати и явно падала дальше. Синтетика и искусственный мех от этого спасти не могли.

Мальчишка понял, что погибает.

Но испугался он только сперва. Руки в перчатках мёрзли, он грел их дыханием, постукивал ногой об ногу и обещал Карьеру, топтавшемуся рядом, что сейчас встанет и они поедут. Конь лёг, подставляя спину, но сил и возможностей у мальчика уже не осталось даже на то, чтобы сесть, перевалиться на коня. И тогда конь ушёл. Быстро, не оглядываясь, оставляя за собой цепочку следов, в которых зашевелилась темнота. Мальчишка не обиделся. Он вообще понемногу терял все ощущения и желания и начинал думать, что вокруг всё-таки очень красиво. Через какое-то время он перестал двигать ногами. В очередной раз попытавшись открыть глаза, понял, что ресницы смёрзлись, но темнота вокруг стала тёплой и уютной. Он всё ещё дышал на руки — просто потому, что это было чем-то приятно… но уже не ощущал самого дыхания, как не ощущает его камень.

Наконец, он перестал делать и это. Лес превратил мальчика в свою часть и перестал обращать на него внимание.

Из кустов на другом конце поляны один за другим вышли три волка. Волки были отощалые позимнему, хотя и в пушистых шубах. Их привели сюда голод и запах коня. Правда, был и человеческий, но звери решили рискнуть — и теперь застыли в испуге, увидев на пне неподвижную фигуру, готовые броситься обратно.

Но человек не двигался. И почти не пахнул человеком.

Коня не было.

Наконец, один из волков — самый большой — пригибаясь, протрусил по снегу, взбивая его в искристую пыль, ближе. Ещё ближе. Ещё. Коснулся носом колена человека. Обернулся к своим.

"Он почти мёртвый. Можно есть.»

Один из оставшихся возле кустов вытянул шею.

"А он не больной? Почему он умер?"

Самый смелый принюхался.

"Нет. Его убивает холод.»

Третий волк фыркнул и помотал головой, скалясь.

"Глупые люди. Куда он пришёл в такой плохой шубе?"

Второй заскулил.

"А где конь?!"

Самый смелый рыкнул.

"Ушёл. Чем ты недоволен? Тут много мяса и оно ещё живое.»

Решившись, волки затрусили к своему вожаку. Тот поставил мощные лапы на колени мальчика и заглянул ему в лицо, отрывисто дыша. На секунду волку сделалось жаль человека — это был детёныш, глупый и беспомощный. Но очень хотелось есть, и волк примерился в закрытое воротом куртки горло…

Конское ржание послушалось совсем близко, и волк отскочил, навострив уши. Не один — три коня! Три! Но…

Люди!!!

— Хээй — ооуу! — резанул воздух, обрушивая тишину, звонкий крик. И его поддержало снова ржание и другой голос:

— Хэй, отзовись, ты где?!

Вихрем взметнулась снежная пыль на поляне…

…Дыхание волка растопило иней, но сознание мальчика продолжало работать с перебоями. Волчья морда вдруг превратилась в голову Карьера, конь толкался нежным тёплым храпом в лицо хозяина и пофыркивал — мальчик улыбнулся:

— Ка…рье…р… — ломко зашевелились губы. Но конская голова тоже куда-то отодвинулась со стремительным свистом, мальчик увидел поляну, лунный свет и в нём — фигуры двух человек, ведущих в поводах больших коней. Они были одеты в мех, мех оторачивал длинные куртки и откинутые капюшоны, верх сапог и края рукавиц — а на длинных волосах серебрился иней, и сами люди казались высокими и мощными. Мальчик вздохнул. Не оставалось сомнений, что он умер — но он всю свою недлинную жизнь верил именно в это. Не в ангелов, не в туннель из света, а в то, что, когда настанет его срок, он очнётся на прогалине зимнего леса, и вот такие люди молча подведут ему коня, чтобы он ехал с ними в край, где всё так, как надо, где не покупают совесть и не продают друзей… Значит, это была не просто фантазия — и всё он сделал правильно… Но снова возникла красивая волчья морда с жуткими глазами… а потом вдруг превратилась в лицо человека. Лицо девчонки, его ровесницы, озабоченное и красивое.

— Он ещё живой! — послышался оклик.

Потом была чёрная яма, из которой он вынырнул от страшной, непредставимой боли в руках и ногах. Ничего не видя и не ощущая вокруг, кроме этой боли, мальчишка истошно заорал и задёргался, понимая, что его держат и заходясь от ужаса. А потом он услышал смех и басистый мужской голос:

— Будет цел, раз чувствует…

ИЗ ВЫПУСКА "НОВОСТЕЙ РЕГИОНА"

от 12 января 2006 года

Разрешился тянущийся уже два месяца конфликт между коллективом детской и юношеской школы верховой езды и совладельцем помещения, в котором она располагалась, фирмой «Бриллиант». Наши постоянные зрители помнят, конечно, что причиной спора стало желание фирмы передать помещение в аренду более платёжеспособным съёмщикам. После целой серии судебных разбирательств уже в начале нового года дело было решено в пользу «Бриллианта». Печальным является то, что более сорока детей и подростков, искренне увлечённых верховой ездой, оказались отныне лишены этого занятия. Следует упомянуть так же о том, что кони — одиннадцать штук породы русская верховая — были переданы на мясокомбинат за отсутствием помещения. Хозяин, конечно, барин, но это всё-таки варварство. Возвращаясь к этой теме — попрежнему остаётся неизвестной судьба 13летнего Вити Самойлова. Предположительно мальчик в ночь с 29 на 30 декабря прошлого года украл одного из коней — жеребца по кличке Карьер — и с ним бежал в неизвестном направлении. Витя — воспитанник школыинтерната для детейсирот — и ранее отличался зачастую алогичным поведением, мальчик был крайне конфликтен; так, именно он во время появления на территории школы оценщиков фирмы 25 декабря прошлого года бросился на них с вилами. Как это ни печально, но очевидно судьба юного конокрада трагична. Учитывая то, что морозы ниже — 20 градусов держатся уже почти две недели, а в населённых пунктах области мальчик с конём замечен не был, подросток скорее всего погиб в лесу… И к другим новостям. Весело прошли недавние рождественские праздники для детей нашей области…

1. БОГАТЫЙ ДЯДЮШКА

Ни один нормальный мальчишка не использует мобильник, как мобильник.

Это предмет для хвастовства (у кого круче), фонарик, фотоаппарат, музыкальный центр — что угодно, только не телефон, хотя родители, покупая своему чаду это чудо техники, успокаивают себя мыслью что "уж теперь-то всегда будут знать, где…" и прочая взрослая чушь. Именно в тот момент, когда им позарез нужно знать — «где», мобильник садится… или на него садятся, или мальчишка оказывается в зоне недоступности сигнала. И родители, как и раньше, до нашей эры, хватаются за голову, пьют таблетки и звонят в милицию.

Гораздо реже, но всё-таки случается такое, что владельцу мобильника тоже надо на самом деле позвонить, и тут уже он обнаруживает, что роскошный аппарат вышел из строя, потому что сегодня он (владелец) почти час показывал восхищённым приятелям, какие мелодии он «накачал» себе.

Примерно в такой ситуации оказался четырнадцатилетний Тим Бондарев, когда вернулся со школьной практики в полдень 20 июня. Запомните эту дату.

Началось всё ещё раньше — когда утром он натянул белые джинсы, намереваясь вместо практики идти гулять с одной дамой. Дама не пришла, практика состоялась, на джинсах слева красовалось тёмное пятно, а ключи от квартиры остались лежать в правом кармане старых джинсов — на стуле возле Тимкиной кровати. Попытка позвонить родителям, чтобы они подвезли ключи, сорвалась по причине смерти мобильника. Это означало, что к родителям придётся ехать на общественном транспорте через весь город, в район новостроек, где располагалась их часть. Вариантов не было — раньше девяти вечера родители не появятся.

Тимка прислонился затылком и спиной к своей двери и несколько раз с досады стукнулся в неё головой.

— Сейчас открою, — сказал из-за двери заспанный мужской голос.

Тим отскочил, как на пружинах. Его лицо сделалось испуганнонепонимающим. Он так и стоял, пока щёлкал замок и открывалась надёжная, европейских стандартов дверь — открывалась изнутри квартиры, где никого не должно было быть вообще, не говоря уж об обладателях мужского баса. Мальчишка даже осмотрелся внимательно — а их ли это дверь?! Потом он заподозрил, что зачем-то появилась хозяйка квартиры (подполковник Бондарев и старший сержант Бондарева снимали квартиру за пределами военного городка)… но опять-таки — мужской бас?!

А обладатель баса возник на пороге.

Это был заспанный мужик лет 35–40, с густой бородой и вислыми усами, здоровый, как белый медведь, с какими-то замысловатыми татуировками на правых руке и плече. Тим мог бы присягнуть, что раньше никогда в жизни его не видел. Тем не менее, на мужике были одни трусы и становилось ясно, что в квартире он расположился похозяйски и вовсю наслаждается жизнью.

— Вы кто? — задал Тимка самый логичный в такой ситуации вопрос, пятясь слегка к лестнице. Мужик подумал, разглядывая мальчишку, по-том хмыкнул и ответил спокойно:

— Если ты Тимофей и ты сын Ольки, то я твой дядя. Твой уй, так сказать.

— Вы мой кто? — подозрительно спросил Тимка.

— Уй, — обстоятельно разъяснил мужик. — это дядя со стороны матери. В отличие от стрыя — дяди со стороны отца. Ясно?

«Конечно,» — подумал Тим, собираясь рвануть по лестнице. С мужиком у них была разница в росте (минимум метр девяносто против метра семидесяти двух), весе (килограммов сто сплошных мускулов против сорока восьми… ну, тоже мускулов, но всё-таки не взрослых) и габаритах (белый медведь и жеребёнок). Не говоря уж о том, что у Ольки (матери Тима) братьев, кажется, не наблюдалось.

Однако, в этот момент "дядя уй" поднял палец и сказал:

— Ясно. Ты меня опасаешься. Вполне естественно… Сейчас, — он отклонился куда-то в сторону (в направлении столика, скорей всего) и протянул Тиму листок из отцовского еженедельника. С некоторой опаской Тим взял его.

Да, это писал отец, больше некому.

"Тимка! Мы до тебя не смогли дозвониться. Приехал твой дядя, брат матери. Почему ты про него ничего не знаешь — это потом, когда приедем. Не буди его, если спит, он устал. Если попросит чем помочь — помоги.

До скорого. "

Ниже было приписано почерком матери:

"Тим! Твой дядя был козлом, а стал сумасшедшим. Не знаю, что лучше, но ты его поменьше слушай.

Целую — ма. "

Тимка сложил записку и, убирая её в карман, спросил:

— Тут сказано, что вы были козлом, а стали сумасшедшим. Как это понимать?

— Проходи, — дядя посторонился. — Это отдельная тема.

Пока Тимка мылся, закрыв за собой дверь на задвижку и придвинув к ней стиральную машинку, дядя вроде бы вёл себя адекватно — ходил туда-сюда, что-то трубно напевал, гремел на кухне. Тим, отфыркиваясь, почти успокоился и выстроил непротиворечивую версию: дядя сидел, сидел долго и за что-то серьёзное, а теперь ударился в религию или что-то вроде этого, как часто бывает с зэками. Это мальчишку почти успокоило. А когда он вышел, то на кухонном столе царил бардак, но бардак приятный.

— Я разобрать ничего не успел, — объяснял натянувший джинсы дядя.

— Ехал долго, устал, сразу как твоих проводил, спать завалился. Вот привёз, сейчас поедим. Я голодный, ты, думаю, тоже.

На столе лежали копчёный окорок, ветчина, снизки солёной и копчёной же рыбы, стояли банки с грибами, вареньем, настоящий деревянный бочонок с надписью «МЁД», ещё один бочонок — без надписи — пучки зелени, какая-то другая вкусность, высился большущий круглый каравай хлеба.

— Садись давай, племяш, — предложил дядя, выхватывая из-за банок ножны, а из них — длинный, чуть изогнутый нож со светложёлтой, оправленной в медь, рукояткой. Этим ножом он, прижав каравай к груди, отхватил от него несколько ломтей, отчекрыжил от окорока кусок в два пальца толщиной, рассёк надвое огурец, соорудил из всего этого что-то вроде бутерброда и начал упоённо жевать. — Режь сам, чего хочешь.

Вид ножа, ничуть не похожего на магазинные изделия, укрепил Тима в сделанных выводах. Он сел, оплёл по привычке ножки табурета ногами, взял нож и спросил:

— А как вас зовут?

— А, да… Называй просто дядя Слава. Я вообще-то Вячеслав… Твои то только вечером вернутся? — Тим кивнул. — Ну и ладно… Рубай давай, что на тебя смотрит…

Тим кивнул снова, вертя в пальцах нож…

…Он не хотел подслушивать, честное слово. Даже не очень-то думал о невесть откуда взявшемся дяде, а просто лежал в постели в своей комнатке и размышлял о причинах, по которым не появилась девчонка, с которой они договорились встретиться. За свои четырнадцать лет, сменив вместе с родителями три места жительства, Тим привык к мысли, что девчонки стервозины и обманщицы, но каждый раз очередное подтверждение этого факта расстраивало. И только через какое-то время он сообразил, что уже довольно давно прислушивается машинально к разговору за неплотно прикрытой дверью…

…Вячеслав Игоревич Богданов, старший брат тимкиной матери, сбежал из дома, когда ему исполнилось 14, в 82 м году. Тогда как правило таких беглецов находила и возвращала в двадцать четыре часа милиция, но Славке повезло… или не повезло, как сказать. О своих приключениях на просторах СССР дядя рассказывать не стал, ограничившись словами, что "был я порядочной сволочью". Может быть, именно благодаря этому к двадцати пяти годам у него в городе СанктПетербурге была своя нехилая фирма, занимавшаяся скупкой, перекупкой, вывозом и завозом всего на свете. Двадцатипятилетний бизнесмен, не гнушавшийся никакими средствами для приращения капитала, женился по любви, и в 94 м родился сын, Максим. О своей родне Вячеслав Игоревич думал ровно столько же, сколько обо всех людях вокруг — или не думал вообще, цинично презирая таких за то, что они "не умеют держать нос по ветру". Даже 98й год с его дефолтом не поколебал могущества бизнесимперии Богданова — напротив, обогатил его, одного из немногих. А на следующий год он отправил семью на курорт в Таиланд, а сам поехал на встречу с деловыми партнёрами в Хельсинки, собираясь присоединиться к жене и пятилетнему Максиму потом.

Они погибли, когда упал экскурсионный вертолёт — за час до прилёта Богдановастаршего.

Удачливый бизнесмен схоронил то, что удалось найти в обгорелых останках машины и начал пить. Он пил упорно и страшно — месяц, другой, третий, чуть не застрелил начальника личной охраны, ходил по трущобам и швырялся в бомжей и беспризорников сотенными купюрами (долларами, конечно), бессвязно просил прощенья, врывался в церкви и высыпал пачки банкнот перед ошалевшими священниками, умоляя вернуть жену и сына, опять пил… Так продолжалось почти полгода. Наконец, исхудавший, синий от пьянства, страшный и молчаливый, он пришёл в себя и, созвав совет директоров компании, начал её распродажу по частям. Выплатил годовые премиальные всем сотрудникам. Заплатил личные долги тех, у кого они были. Устроил для многих разные бытовые проблемы. Дал банкет, на котором вдруг сказал, что глубоко и страшно заблуждался, что все вокруг идиоты, потому что верят, что могут купить всё, а на самом-то деле…

Он не договорил.

И — исчез. Вместе с огромной даже по западным меркам суммой денег, переведённых в золото и ценные бумаги на предъявителя. Пропал где-то на просторах России, и предпринимавшиеся очень многими людьми (и организациями) попытки его найти не дали никакого результата…

… И двадцать четыре года молчал, зараза! — по голосу мамы Тим понял, что она немного выпила. — Ну какая же ты зараза, братишка… Ну ладно, пока ты был богатый буржуин и знаться ни с кем не хотел… А потом?! А последние шесть лет?!

— Оль, ты прости, — басил дядя Слава. — Дело такое… В общем, занят я был выше крыши.

— Ты хоть у стариков-то был?

— Да был, а как же… Я от них к вам…

— Они ж тебя, козла, мёртвым уж давно считали…

— Да всё я понимаю…

— Ладно, Ольга, — вмешался отец Тима, — чего теперь, люди ещё и нетакое отмачивают… Давайка…

— Давай, ага…

— Только мне немного…

Позвякиванье, побулькиванье (Тимка вертанулся в постели и хихикнул).

— Домашняя, что ли?. Хорошая штука.

— Старый рецепт… Вот, это попробуй, тоже сами коптили…

— Погоди, братишка, я так и не поняла, ты что, фермером заделался? Не говори, что да, я со смеху умру, ты ж курам боялся подходить…

— А ты зря ржёшь, Олька. И фермером тоже. И ещё много кем.

— Оно тебе надо? Сам говоришь, что денег ты с собой увёз ого…

— …и поместил удачно… Кстати, вот…

— Убери.

— Не убери, а возьмёшь. Считай, что от своей совести откупаюсь.

— Была бы она у тебя… Убери, говорю!

— Слушай, Оль… — голос отца.

— А ты вообще молчи.

— Жена да убоится своего мужа… — это дядя Слава.

— …да не дюже! — мать отрезала. — Не возьмём.

— Племяшу пригодятся. Короче, вот, а там хоть в мусоропровод кидайте…

Какое-то время опять молчание — кажется, едят. Снова голос отца:

— Так чем ты занимаешься-то, если не секрет?

— Да как сказать… Вроде как детский дом у меня.

— Чегоо?!

— Ну… да. Детский дом. Я сперва просто ездил по стране, почти полгода. Деньги есть, несколько раз думал — вот сейчас осяду, а потом как срывало. Молодость вспомнил, я тогда тоже вот так колесил… Туда ткнусь, сюда ткнусь — везде чужой. Как-то сижу на вокзале, закусываю. А у меня вид был такой… бомжачий довольно. Подкатывается пацан, лет восьми — дядь, дай поесть. Сидим вместе, лопаем. Слово за слово — разговорились. Я ему говорю — поехали со мной. Он мне — поехали, а куда? Я ему — да никуда, я мотаюсь, место ищу. Таксяк, а через месяц гляжу — за мной уже хвост из пяти человек подпрыгивает: "Дяд Слав, а это?. Дядь Слав, а можно?. Дядь Слав, а мы?. " И смех, и грех… Не наглые, не воришки профессиональные там, просто — ну, так жизнь у ребятишек сложилась, где попросят, где и подворуют. Мне бы их гнать, морока ведь — а я на них гляну и Максимку вспоминаю… С этого всё и началось… Думаю: "Ну ладно. Сына не уберёг. Так хоть этих сберегу, могу ведь!" А у нас с деньгами и правда всё можно. Сделал себе документы, чистые, на все случаи жизни, даже билет охотничий и диплом из ВУЗа. Им выправил свидетельства, тоже новяк, полисы. Всё поменял — имена, фамилии, места рождения, даты чуть подправил. Приоделись. И поехали мы с СевероЗапада — это там было — в Южную Сибирь, аж за Братск. Едут со мной, не спрашивают, куда, чего — верят. Ну, в одной гостинице собрал их в номере, говорю — так и так, хватит мотаться, надо почеловечески жить, чтоб и будущее было. Но будет трудно, если кто не хочет или боится — разойдёмся похорошему. Вот документы, вот деньги каждому, адреса найду — хотите детских домов, хотите монастырских приютов; если кто на улицу опять хочет — тоже неволить не буду. Так как? Сидят, молчат. И так никто и не ушёл… Вот так и живём седьмой год. Двадцать три человека, пятнадцать парней, восемь девчонок, я двадцать четвёртый. Старшим уже шестнадцатый, скоро школу заканчивают — экстерном, правда, зато один шустрик уже в ВУЗе на втором курсе, заочно. Младшим шесть, семь…Сами всё на ровном месте сделали и оформились как детский дом «Светлояр». Вот с этим оформлением из меня крови выпили… Если б не моя бизнесзакалка — плюнул бы на всё! Тому дай. Этому дай. Сюда отстегни. Сюда приплати. И у всех постные рожи: ах, что вы! Дети наше будущее! Мы не можем их кому попало доверить! Сиречь — пусть лучше на улице погибают…

Потом то ли голоса стали тише, то ли Тим просто заснул. Ему снился лес, железная дорога и новоявленный дядя, едущий куда-то на дрезине из фильма "Корона Российской Империи".

2. WWW. SVETLOJAR. RU

Поскольку вчерашний день был последним днём пытки под названием «практика», Тим планировал проспать до полудня, а потом подумать, что ему делать. Сегодня и… и вообще. Предполагалось, что ему раздобудут путёвку в оздоровительный лагерь Министерства Обороны на июль, и это было бы неплохим выходом, судя по опыту прошлых лет. Но это почти через две недели, а пока надо занимать себя самос-тоятельно…

Но до полудня проспать не удалось. В сладкий детский сон вмешался какой-то посторонний звук, похожий на призывы муэдзина в кино. Тим вертелся, закрывал голову подушкой, потом чуть не упал на пол и сел на диване.

Из соседней комнаты доносилось могучее:

— Если ворон в вышине

Дело, стало быть, к войне.

Если дать ему кружить,

если дать ему кружить

Значит, всем на фронт итить…

— Господи, — пробормотал Тимка, — он ещё и поёт…

Часы показывали половину десятого. Тимка не успел возмутиться этим фактом, как в дверь без стука проник Дядя Уй.

— Это ты ещё спишь? — полувозмущённополусмущённо сказал он. — А я-то думал, тебя дома нету, уже по городу походить успел… Ты чего в постели-то?!

— Каникулы, — буркнул Тим, разглядывая татуировку. Ещё вчера он понял, что она не уголовная — спирали и линии образовывали сплетения, похожие на те, которые были нарисованы в учебнике истории, где рукоятки русских мечей. — Доброе утро.

— Да уж добрый день, кончилось утро-то! — дядя внимательно осмотрел племянника и кивнул: — Ничего. Крепкий.

"Ещё цену назови. И зубы прикажи показать, " — мрачно подумал Тим, перебираясь в ванную. За её дверью дядюшка разразился жизнерадостным куплетом:

— Хочешь жить — живи скорее,

А не хочешь — не живи… Племяш!

— Ты чего делать собираешься?

Честно говоря, как раз об этом Тим так и не успел подумать. Отплёвываясь пастой, он отозвался:

— Гулять пойду.

— Не, не сейчас, а вообще! Как ты намерен провести каникулы, что бы тебе не было мучительно стыдно за бесцельно прожитые дни?

"Больной, блин, " — подумал Тим. Хотя вопрос тоже был больным, что и говорить. Очевидно, не дождавшись ответа, Дядя продолжал развивать свою мысль:

— У тебя компьютер с Интернетом?

— С Интернетом, — отозвался Тим.

— Тогда мойся скорей, кое-что покажу.

— Сайт любителей народной песни, — пробормотал Тим под нос.

— И это тоже неплохо посмотреть, — невозмутимо сказал дядя.

Тим окаменел.

Как он услышал-то?!.

А дядя грянул:

— А умный в одиночестве

Гуляет кругами,

Он ценит одиночество

Превыше всего.

И его так просто взять голыми руками…

Скоро их повыловят всех до одного!

Когда ж их всех повыловят

Наступит эпоха,

Которую не выдумать

И не описать!

С умным — хлопотно, с дураком — плохо,

Нужно что-то среднее, да где ж его взять?.

…Сайт назывался www. svetlojar. ru — вполне обычно. Стилизованное кириллицей название всплывало на фоне узкой фотографии какой-то очень красивой горнолесистой местности, ниже перемигивались лица детей и подростков, а на таком же витом, как татуировка дяди, фоне одна за другой зажигались строки меню

Вокруг строчек бежали мигающие разноцветные огоньки.

Это было уже интересно.

— А это что, ваш сайт? — Тимка присел на стул, дядя облокотился на

край компьютерного столика. — Ничего, симпатичный. В здешней школе хуже, хоть она и здоровая… Вы делали?

— Вопервых — я не «вы», а «ты». Прими это, как знак доверия — у нас иначе не говорят… — дядя почему-то испытующе посмотрел на племянника и хмыкнул. (1) — Вовторых, не я.

1. Слова Арагорна при первой встрече с Фродо (Дж. Р. Толкиен. Братство Кольца") Тим книгу не читал.

Тим признался:

— Я вчера немного послушал, как вы говорили… ну, про детский дом.

Я просто не спал… — дядя промолчал, и Тимка сердито кликнул на строке "НАШИ ЗВЕРИ".

— ГАВ!!! — гаркнули колонки во всю мощь, и Тим отшатнулся — из глубины экрана буквально выпрыгнула собачья морда — с вывешенным языком и довольная.

— Краса и гордость "Светлояра"! — раздался мальчишеский голос.

Зачинатель поколения отважных сторожей берегов Ангары, победитель злобных стай местных волков, покоритель суровых сердец местных волчиц! Сибирский волкогав по кличке Снег открывает нашу галерею!

На фоне собачьей головы стали тут и там зажигаться десятки маленьких фоток, при нажатии разворачивавшихся в полномасштабные — тут не было людей, только собаки, кони, коровы, свиньи, куры, гуси в разных антуражах и даже сидящий на холодильнике крайне наглый и огромный кот с физиономией киллера и без левого уха. Всё фотки были подписаны кличками и кратким описанием места съёмки. Исключением была только одна — не подписанная и с человеком. На потрясающе красивом, чёрном с белым пятном на лбу и белыми чулками на ногах, огромном коне без седла сидел мальчишка Тимкиных лет — босиком, в подвёрнутых джинсах, тоже с татуировкой на руке, длинноволосый. Он не улыбался и даже не смотрел в объектив, а, склонившись к гриве коня, перебирал её пальцами. Тимка понял, что эти двое неразлучны. И ему почему-то стало завидно.

Сердито дёрнув плечом, он переключился на «ФОТОАРХИВ». Тут оказалось больше тысячи цветных фоток, раскиданных в специальном беспорядке. Рядом оказывались снимки сидящего на отвесном скальном пике гордо глядящего вокруг мальчишки (" — Лезем мы по диким скалам, где орёл не вил гнезда…" Орёл не вил, а Игорь свил!) и двух девчонок, ухаживающих за лежащей на подстилке собакой с забинтованной грудью (Тишкины спасительницы). Или прыгающий на фоне огромного алого солнца «ласточкой» в воду чёрный силуэт (Остановись, мгновенье, ты прекрасно!) — и угрюмое лицо пацана с фингалом под левым глазом (Они меня не поняли… я их тоже…) Тим с интересом увидел, что тут много снимков из походов и даже с оружием в руках. А ещё было много снято мальчишек и девчонок в старинной (как он определил для себя) одежде за разными зачастую непонятными занятиями. Чтобы не увлечься рассматриваньем, Тим переключился на "НАШЕ ТВОРЧЕСТВО".

В этом большом разделе оказалось несколько подразделов — песни, клипы, документальные фильмы, стихи, проза, даже «галерея», куда Тим заглянул и не удержался от смеха при виде первого же рисунка, графики чёрным карандашом. Ад, разбегающиеся черти, в потолке пещеры дыра, в которую спущена верёвочная лестница. Под нею стоят хорошо узнаваемый дядюшка (единственное отличие от реальности — заплетённая в косу борода и заткнутый за пояс топор) и какой-то парень, который показывает вокруг: "Тут будет баня, там — прачечная…" Потом Тиму попался рисунок "Светлоярцы пишут письмо министру образования". Но уже следующий рисунок был совсем не весёлый. На чёрном и каком-то клубящемся фоне по узкой белой тропинке шла девочка, ведущая за руку маленького мальчика, прижавшегося к ней всем телом. Рисунок назывался: "Сон о прошлом". Тимка вздохнул и кликнул мышкой на «клипы», где посмотрел, как мальчишки и девчонки купают в реке коней, вошёл в «песни», нажал в длинном списке песен «Просьба» — и из потемневшего экрана девичий голос под гитару негромко и печально зазвучал…

— Я прошу вас — не уходите. Я прошу вас — не уходите.

Не бросайте Россию. Простите Пощадите Россию. Простите

Нас за подлость наших речей, За наполненный смертью шприц,

За десятки безверных свечей, За бездушие взрослых лиц,

За парадную сладкую ложь, За подземный коллекторный край,

За законов бандитский нож. За так рано вас принявший рай.

Я прошу вас — не уходите.

Не оставьте Россию. Простите

За закрывший леса забор

И за школьный нелепый вздор,

За свою беззащитную жизнь,

За завалы дурманящей лжи.

Я прошу вас — не уходите. Я прошу вас — не уходите.

Не карайте Россию. Простите Просит Русь, ваша мать, о защите.

За колонки «пропал» в газетах, Если вдруг вы уйдёте сейчас

И за юность могильных портретов, Как же завтра Россия без вас?!

За рекламу, укравшую звёзды, Да, мы предали вас, но она

За отраву — воду и воздух. На века, на всю вечность — одна!

Я прошу вас — не уходите.

Подождите, молю. Подождите.

Если вдруг вы уйдёте сейчас

Ничего не будет у нас.

Да, мы продали Русь, но она

В муках, боли — и ваша страна!

Так боритесь. Живите на свете.

Не бросайте нас, русские дети.

Нас простите. За зло мы в ответе.

Не сдавайтесь, русские дети…(1)

— Понравилась песня? — спросил дядя. Тим вздрогнул:

— Дда… Только печальная очень… Я не очень люблю под гитару.

Дядя промолчал. Тим перескочил на «МАСТЕРСКУЮ».

Тут оказалось огромное количество полезных советов, фотографий и чертежей всего, чего угодно — от походного очага до комнатной сауны. Около некоторых статей стояло высылаем готовое и цена, у скольких-то — патент "SVETLOJAR";для входа перечислить на — и счёт с требуемой суммой, но большинство статей были бесплатными. В левом верхнем углу Тим увидел подмигивающую мальчишескую рожицу, неуверенно нажал на неё — экран почернел и на нём появилась алая надпись:

1. Стихи автора книги.

— А тут у вас что? — поразился Тим. Дядя неопределённо пожал пле

чами, и Тим решительно «кликнул». Открывшееся перед ним начало списка заставило мальчишку поднять брови.

— Русская народная символика в одежде и быту

— Молотовский коктейль для всех и каждого

— Уголовный Кодекс с комментариями Черкасова — плюнь «закону» в рожу!

— Фугасы на дорогах. Изготовление и правила установки

— Стрельба по движущимся мишеням в лесу и городе

— "Тропа сюрпризов", — вслух прочёл Тим последнюю строчку на странице N1 (всего их было больше ста), судя по оглавлению. — Это что?

— Там же сказано — "на все руки от скуки", — пояснил дядя.

— А это правда — про три с половиной года? — спросил Тим. Дядя кивнул:

— Абсолютная. На свете нет другого такого государства, которое было бы так беспощадно и равнодушно к детям, как у нас. Ну… разве что места, где власти нет вообще. Но там по крайней мере можно защититься самому и не бояться, что тебя «привлекут»… Дальше-то смотри.

Тим перескочил на "О НАШИХ МЕСТАХ". Тут тоже не было людей, зато были потрясающе красивые пейзажи — скалы над реками, леса, ущелья, луга и поляны, ручьи, речки, озёра в каменнолесистых рамках, небо над бесконечными изгибами всё тех же, но каких-то иных уже лесов… Тимка никогда особо не интересовался красотами природы, хотя немало поездил, но не поразиться некоторым фотографиям — например, полной луне над серебряной гладью озера, окружённого чёрными пиками каких-то высоченных деревьев — было просто нельзя. А на верхнем конце листа раскинулась надпись:

— Год назад к нам американцы заезжали, из какой-то благотворительной шарашки, — сказал дядя. — Дурачье, конечно. Восторженные кретины… Ахали, охали, фотографировали… Ребята и девчонки их дурили, почём зря. Потом одна такая стройная борзая без возраста и с пастью, как у акулы, одного пацана спрашивает: "Ты ведь хочешь побывать в Америке?" А он им: "Ага. На Кубе. " Они там аж позеленели, эта дура переспрашивает: "О нет, мальчик! Я спросила про Америку!" Пацан им: "А Куба это Африка?" Они волю в кулак собрали и поправляются: "Мы хотели сказать — в США, мальчик. " Он глаза большие сделал и головой мотает: "Неа, не хотел бы. " У них глаза ещё больше: "Но почему?!" А он в ответ: "А чего я там не видел? А в Америке, к вашему сведению, есть ещё Канада, которая больше США, и Бразилия, которая быстрей развивается. " Они так и уехали, челюсти поддерживали. Наверное, решили, что мальчик пошутил…

— А где всё это? — спросил Тим, любуясь видами.

— На реке Ангаре и вокруг неё…

Тим кивнул. Ангара по его представлениям была на другой планете — в Сибири. Размышляя над названием (Ангараа…), он кликнул раздел "О НАС".

— Здравствуйте, это мы, — послышался девчоночий голос, и на странице с хрустом и шорохом развернулся список, внизу которого повисла и закачалась печать — алая, с рисунком в виде рыси, стоящей на фоне миндалевидного щита. На «свитке» шли три столбца — маленькие рожицы одинаковых девчонок и мальчишек, фамилия и имя, возраст. При нажатии на рожицы открывалась большая фотка с десятком строчек текста внизу.

Первенцев Игорь 16

Найдёнов Станислав 16

Найдёнова Олеся 14

Рыжов Владислав 16

Рыжов Ярослав 15

Смехова Звенислава 15

Тишкова Мила 15

Светлов Владимир 16

Зимний Олег 14

Пришлый Борис 13

Пришлый Вадим 8

Бегункова Рада 12

Бегунков Вячеслав 9

Бесик Славомир 11

Незнамова Вера 10

Молчунов Борислав 11

Звонкий Дмитрий 9

Улыбышев Радослав 12

Везухин Мирослав 7

Везухина Любовь 7

Ласкина Светлана 7

Ласкина Надежда 6

Торопыгин Радован 6

во:

— И они все — сироты?

— Ну, — дядя пожал плечами, — у кого-то, конечно, есть родители… — он задумался и добавил печально: — По правде сказать, у большинства есть… У нас в стране, Тимка, почти восемьсот тысяч сирот. Из них только тридцать пять тысяч — «настоящие» сироты, без папы и мамы. А у остальных… — он махнул рукой и вдруг ожесточённо сказал: — Я бы тех людей, которые… которые от своих детей отказываются, я бы их… — и он, не договорив, сжал кулак. — А беспризорных сколько? Почти три миллиона, Тимка… И у большинства есть родители… Только такие, что детям иногда про них и вспомнить страшно… Вот, — дядя кивнул на экран, — Везухины, брат с сестрой… они, конечно, были не Везухины… Я их год назад купил.

— Как… купили? — вскинул глаза Тимка.

— А вот так, — спокойно ответил дядя. — За ящик водки. По ним вши легионами гуляли, мне их почти голыми «отгрузили»… А эти… родители — они, мне кажется, и не поняли, что у них детей увезли… А ведь так, Тимка, не только я могу купить. Этим повезло… А вот Улыбышев Радослав… Он три года назад сбежал — не хочется говорить, откуда. У него и фамилия такая, потому что он улыбаться научился только вотвот, какие-то месяцы… Я с отчаянья дал. Вроде быстро отошёл парень, а улыбаться, смеяться — ни в какую, потому что там его заставляли улыбаться… Его Славка Бесик растормошил — вот уж точно Бесик… — дядя улыбнулся мягко.

— А в милицию вы не сообщали? — Тимка почесал нос. — Насчёт…

— Зачем? — дядя усмехнулся и чуть сощурился. — Но там больше никого не заставляют улыбаться. Я позаботился.

— А отчества у них тоже… — не договорил Тим.

— Отчество у них одно — моё, — сказал дядя. — Как у Максимки было…

Тимка открыл "НАШУ ЖИЗНЬ". И засмеялся — невольно, сразу. На высоком холме, окружённом лесом, перед ним за частоколом высились резные башенки. Ниже, на берегу причудливо изогнувшейся петлёй реки, лежали несколько лодок. По узкой дороге рысили трое всадников.

— Это что?!

— Наш дом, Светлояр, — ответил дядя.

3. КАНИКУЛЫ — АБАЛДЕТЬ!!!

В аэропорту Братска на Тимку напала тоска.

Это была самая обычная тоска по дому. Дядя куда-то ушёл, оставив Тимку с рюкзаками в довольно грязном зале, где шатались пропитые личности и шныряли беспризорники. Было жарко, вентиляторы не работали, кто-то играл на гитаре, сидели молодые солдаты, а за большим стеклом (пробитом в нескольких местах, словно тут стреляли) перемигивалась редкими огоньками темнота и гудели моторы. Зал производил тяжёлое впечатление — словно тут жили и работали люди, которые уже давно на всё плюнули. По углам какие-то смурные личности что-то продавали тишком подходившим людям — не поймёшь, что, но догадаться было можно. У компании мальчишек, прошедших мимо, Тим увидел в большом пластиковом пакете два жёлточёрных тюбика «момента»; встретился взглядом с глазами одного из пацанов — и вздрогнул, такие в нём были тоска, безнадёжность и какая-то горячечная злоба на него, Тимку, впервые увиденного и незнакомого… Название города — «Братск» — в такой ситуации звучало насмешкой… или воспоминанием о каких-то иных временах, о которых Тимка ничего сказать не мог.

"Куда я вообще еду, зачем? — уныло подумал мальчишка и несколько раз ткнул ногой свой рюкзак. — И чего меня понесло-то?!"

Ему захотелось заплакать. Всё вокруг было чужим и равнодушным, даже опасным. Но плакать в четырнадцать лет из-за того, что захандрил, смешно и стыдно, поэтому Тим поглубже вздохнул и снова подумал, как странно всё получилось. Даже сверхъестественно, если

вдуматься получше. Он ведь не собирался никуда ехать. И родители не собирались его отпускать куда-то за тридевять земель, с только-только возникшим в жизни давно потерявшимся родственником…

"А если он никакой не дядя и вообще?. — вдруг подумал Тимка и похолодел. — Торговец органами или рабовладелец… мало ли? Выкуп ему не нужен, что с военных получишь… а вот я сам… — Тимка поглубже вздохнул и строго оборвал себя: — Чушь, погоди. Это ты просто прибалдел от всего.»

В сущности, то же самое с Тимом было каждый раз, когда он уезжал куда-то далеко один — и это неприятное состояние быстро проходило. А что сейчас оно держится уже долго — так ведь он никогда не был так далеко и настолько один.

Когда дядя предложил отпустить Тимку с ним на каникулы — "пока ему не надоест" — сам Тим согласился почти сразу и охотно. Ему понравились фотки на сайте, да и вообще — посмотреть свет вещь хорошая; как и большинство его ровесников, Тим всё ещё не разучился желать приключений. Мама сперва встала на дыбы, но отец, тоже заглянув на сайт, решительно встал на сторону шурина. "Чего ему этого лагеря дожидаться ещё две недели?! Да и чего он там нового увидит? В прошлый раз курить научился, в этот раз с водкой познакомится?!" "И ещё деньги можно сэкономить, " — сердито и ядовито заявила мать, но потом выгнала всех из Тимкиной комнаты, сама села за компьютер и, появившись через полчаса, заявила мужчинам, пившим втроём на кухне чай: "Ладно, пусть едет.»

Уже в пассажирском лайнере, летевшем над Уралом, дядя спросил: "А ты правда куришь?" "Пробовал, — буркнул Тим, — не понравилось. " "Так ведь никому не нравится, " — немного непонятно заключил дядя.

— Соскучился ждать?

Тим поднял голову. Дядя приземлился рядом на диванчик. Тимка давно заметил, что он двигается совсем не как сорокалетний — те либо еле волокут животы, либо наоборот — ходят подчёркнуто пружинистым, спортивным шагом. Дядя передвигался неспешно, чуть вразвалку… но если требовалось куда-то спешить — он… он просто оказывался там. Лучше Тим сказать не мог. Оказывался — и всё тут. Это ещё в Москве, в Шереметьево, Тим видел, как сидевшая рядом женщина выронила из сумочки зеркальце. Дядя в это время даже смотрел в другую сторону, а между женщиной и ним сидел Тимка — и вдруг зеркальце очутилось в его ладони, и он протянул руку женщине: "Пожалуйста, вы уронили…"

— Да так, — честно сказал Тим. — Скоро дальше?

— Через десять минут, — дядя придвинул свой рюкзак. — Местная линия до Кодинска, а там… — он не договорил и спросил: — Есть хочешь?

— Спать хочу, — признался Тимка и, помедлив, спросил: — Почему тут всё такое… заброшенное?

— Потому что не всё можно померить на деньги, — непонятно, как и многое другое, объяснил дядя. И добавил: — А коекто решил, что всё…

— Вы? — прямо уточнил Тим, вспомнив не предназначенный для него ночной разговор.

— Я… — дядя усмехнулся. — Я был мелкая рыбёшка… хотя и хищная, чего уж там… Пошли, а то без нас улетят. Нравы тут простые…

…Нравы в самом деле были простые. Красиво разрисованный логотипами какой-то авиакомпании старый самолёт внутри имел лавки вдоль стен, на которых уже расположились с дюжину пассажиров в основном пенсионного возраста. В хвосте на закинутых брезентом ящиках лежал и спал здоровенный мужик в камуфляже. Посередине прохода стояли вещи. Из корзины высовывался здоровенный гусак, хищно смотревший вокруг — Тим даже заопасался его, но гусак только высокомерно кагакнул и удостоился ласки от своей хозяйки: крепкая бабуля, одетая почти позимнему — в тёплом платке и валенках — погладила защитника по голове и шее.

— Тринадцать, четырнадцать! — сказал молодой парень в форменной куртке, бейсболке c надписью "New York Bulls", джинсах и кирзовых сапогах. — Дядь Аркаш, летим, комплект!

Из пилотской кабины высунулась голова в наушниках, лысая, но с длиннющими усами.

— "Тринадцать, четырнадцать"! — передразнила голова молодого на парника (штурмана? радиста? бортстрелка? Тим не знал) — Это же Славка Богданов из столиц возвертается, "тринадцать"!

— Доброй ночи, Аркаш, — кивнул дядя, устраиваясь на лавке. — Я и не знал, что ты сегодня, а то б задержался.

— Как там столица-то? — уточнил пилот, явно никуда не торопясь: пассажиры не проявляли ни малейшего возмущения, только в кабине что-то хрипела рация.

— Да я там проездом, чего я не видел на помойке-то? — отмахнулся дядя. — К родне ездил, подальше, в В.

— А «четырнадцатый» тоже родня? — уточнил пилот.

— Племяш, Тимофей, — представил дядя, и Тимка кивнул:

— Здравствуйте…

— Так чего ты там, иди сюда, — махнул рукой пилот и сообщил всему салону: — Взлетаем, может, и сядем…

— Если хочешь — иди, — кивнул дядя. — Темно, правда, но… Ты в кабине ни разу не был?.

…Трудно было представить себе, что эта темнота за окнами — земля. Луна светила вовсю, но внизу тянулась сплошная чернота, и только коеде одиночками и группками горели огоньки — да и то лишь внизу, а впереди, там, куда летел самолёт, была только тьма…

— А где этот самый? — Тимка всматривался вперёд. — Ну. Куда мы летим.

— Кодинск? — спросил дядя Аркаша, бросая штурвал (Тимка дёрнулся, но обратил внимание, что тот молодой парень принял управление) — А вот через полчасика огни будет видно — это он и есть. Сейчас сопки застят. Тут вся земля, как сморщенная скатерть…

— Не видно ничего… — пожаловался Тимка. — Однообразно.

— Тут и днём однообразно, — усмехнулся пилот. — Тайга…

— Неужели совсем никто не живёт? — поинтересовался мальчишка.

— Ну почему не живут? — дядя Аркаша не стал ничего больше объяснять и задал самый любимый взрослыми вопрос: — Ты кем стать хочешь?

Странно, но Тимка почувствовал, что это не «дежурный» вопрос, что пилоту действительно интересно.

— Я не знаю, — честно сказал он.

— А мой старший как со мной первый раз полетал — так и всё: "Хочу в

лётчики!" — в свете приборов и дежурной лампочки лицо дяди Аркаши стало каким-то грустным. — Вот тут, где ты стоишь — сколько он со мной налетал… Далеко сейчас…

— Учится на лётчика? — спросил Тимка — в основном из вежливости. И услышал:

— Сидит. Ещё три года осталось.

— За что?! — не удержался Тимка. И тут же пробормотал: — Извините…

— Да ничего… — почти безразлично отозвался лётчик. — Он срочную служил, год оставался… в Чечне. Потом собирался поступать в гражданку, есть такой колледж в России, в Фирсанове… Это двухтысячный год был, война ещё шла… Им наводку дали, что в одном ауле есть рабы… Они приехали, а хозяин того дома показывает — да где, какие рабы, река близко, подвалы позаливало давно… Они всё проверили, щупами потыкали, ничего не нашли, а подвал правда залит… Уже уезжать собрались. А мой Сашка возьми да и нырни… Он мне потом говорил: "Как толкнул кто, папка, я только снарягу сбросил к нашим и прямо в ботинках!" Ну и вытащил. Двое мужиков взрослых. И девочка. Захлебнулись — этот… хозяин как увидел бронетранспортёр, так в подвал воду из реки по специальному отводу пустил. У девочки двух пальцев и уха не было… Сашка сразу, как их вытащили, автомат взял и вмах — и хозяина, и всю его семью, весь выводок — одной очередью… Весь магазин выпустил. Дали девять лет, потому что адвокат состояние аффекта сумел доказать. Жена у меня тогда умерла, я с Колькой — это мой младший — остался… Пил здорово, меня гнать хотели, да жалели… А потом приехала какая-то женщина с ребёнком, с маленьким. Я-то такой был, что даже не понял, что, кто… Из штопора выкрутился — а в доме женщина хозяйничает, Колька мой весь ухоженный, как при матери — и тут же ещё какой-то пацан, лет пяти… Оказывается — мать той девчонки, которую Сашка мёртвую из подвала вытащил. Она одна двоих воспитывала — сына и дочку. Ну и приехала. "Спасибо, — говорит, — вашему Саше, что хоть мёртвой мне девочку вернул… и что рассчитался. Поклон ему земной. Будем его вместе ждать, будет у меня третий сын…" Вот, пять лет уже вместе живём… Пацана её я усыновил, а Колька мой сейчас в десанте…

— И вы его отпустили в армию? — вырвалось у Тимки. — После как…

— А разве Сашку армия посадила?. Разболтался я! — спохватился дядя Аркадий. — Чего тебе такое слушать… Просто гляжу, как ты стоишь — и вспомнил… он вот точно так же стоял…

— Я пойду, спасибо, — тихо сказал Тимка. — Было очень интересно.

Правда…

… Чернота, а в ней плывут, плывут горстки огней, словно остатки потухающих костров… искры кружатся, и каждая искра — чьё-то жильё, со всех сторон окружённое темнотой, прильнувшей к окнам… Узкие артерии дорог — как вены, в которых слишком мало крови, чтобы отогреть огромное тело, погружённое в темноту… Люди — идут, выходят из темноты, два шага — и падают в темноту, взмахнув руками; кружатся, гаснут искры окон… Тимка летит над всем этим, раскинув руки… нет, не летит, он скачет на чёрном, как ночь, невидимом коне, но не по земле, а по воздуху, в ночном небе — конь крылатый, мерно и ровно бьют мощные крылья — шшихх, шшихх… Звук давит на уши…

… Вставай, Тимофей, прилетели.

Тимка вскинулся, неловко ткнулся плечом в стенку и охнул:

— Уши…

— Сейчас пройдёт, — дядя подцепил рюкзак. — Погоди скакать, сейчас сядем… — он внимательно присмотрелся к мальчику: — Ты чего такой встрёпанный?

— Да так… — Тимка пожал плечами, ставя рюкзак рядом с собой.

— Сон снился, — не спросил, а утвердительно сказал дядя. — Странный и непонятный… и неприятный. Так?

— Ну… да… — Тимка задумался. Если он запоминал свои сны — а это

было редко — то снились как правило фантастика, война или девчонки… иногда — кошмары, хотя и редко. А этот сон… дядя правильно его охарактеризовал. Странный. Непонятный. Неприятный. Что тут добавишь?

Самолёт уже покачивался, выруливая куда-то; за иллюминатором было попрежнему темно, только на миг мелькнуло редкое зарево. Молодой парень — Тимка так и не узнал, как его зовут — открыл превратившуюся в трап дверь. Снаружи хлынуло сухое тепло, переполненное травяными запахами и стрекотом насекомой мелочи; отрывисто взрёвывал неподалёку движок.

— Ну счастливо добраться, Славка! — крикнул из кабины дядя Аркаша.

— Тимофей, будешь в наших местах — заходи! Адрес Славка скажет!

— Ага, спасибо! — откликнулся Тимка.

И обратил внимание, что у дяди откуда-то взялся второй рюкзак. Маленький, но, судя по всему, увесистый…

… А куда мы? — удивился Тимка, когда дядя решительно повернул в другую сторону от зарева и — ближе — довольно ярко освещённого здания, к которому двинулись пассажиры и от которого катил ГАЗ66 — ему махал руками тот мужик, который спал на брезенте. — Разве аэропорт не там?

— А зачем нам в аэропорт, особенно если это аэровокзал? — удивился

дядя. — Нам туда, — и он указал куда-то в темноту, в которой не наблюдалось ни единого огонька.

— А что там? — осторожно спросил Тимка, вскидывая на спину рюкзак.

— Светлояр, — пожал плечами дядя.

— И далеко? — у Тимки зародились нехорошие подозрения, но он ещё не хотел верить.

— Через три дня будем, — обнадёжил дядя.

Каникулы начались.

4. КОГДА ДЕРЕВЬЯ БЫЛИ БОЛЬШИМИ

В пять утра 24 июня 2006 года по местному времени (на Камчатке уже был в разгаре рабочий день, в Москве люди ещё спали) четырнадцатилетний Тимка Бондарев стоял на берегу речки где-то в России между Енисейским хребтом и Ангарой, уперев руки в бока и наслаждаясь ветерком, отгонявшим комарьё — ну и прекрасным видом.

С обеих сторон реки лежали лесистые сопки.

Солнце уже вскарабкалось в небо довольно высоко.

Одежды на Тимке Бондареве не наблюдалось.

Нет, он вовсе не одичал до такой степени, а просто собирался купаться и именно для этого ушёл из лагеря, разбитого (это слово Тим не очень понимал — ему каждый раз представлялся разорённый лагерь и воронки от снарядов) на склоне сопки. Это был уже прогресс — во время первой ночёвки в «балагане», сложенном на жердевом каркасе из лапника, Тим практически не спал от страха. Дядя как лёг, так и захрапел, а Тимка трясся до света, прижавшись к нему — когда же рассвело и мальчишка уснул, оказалось, что уже пора вставать. Одно было хорошо — за день ходьбы невыспавшийся Тимка устал так, что вечером уснул наповал и спал бы часов до двенадцати, если бы не дядя. Изверг выволок племянника изпод одеяла во втором балагане в пять утра и, пользуясь тем, что Тимка толком не проснулся, кинул его в реку. От вопля Тимки с деревьев посыпались шишки, бурундуки и особо слабонервные медведи. Зато спать расхотелось сразу — и, как мы видим, на третье утро Тимка вскочил сам, чтобы не допустить очередного насилия над собой. Он собирался быстренько искупаться и вернуться в лагерь, но застыл, удивлённый тем, что увидел. Больше всего его поразила синяя дымка, окутывавшая даль. Мальчишка так залюбовался этим, что не услышал шагов дяди и вздрогнул от его слов:

— "В нём заговорило желание, — задумчиво и медленно сказал дядя, становясь рядом и тоже глядя вдаль, — узнать и поведать людям, сколь далеко к северу простирается земля и есть ли там люди на Севере, по ту сторону пустыни…"

— Что это? — спросил Тимка, глядя на переливы леса впереди.

— Сага об Оттаре Мореплавателе… — дядя покачал головой, усмехнулся и медленно произнёс: — Понимаешь… ему захотелось не золота и даже не славы… "узнать и поведать людям, сколь далеко к северу простирается земля и есть ли там люди на Севере, по ту сторону пустыни…" По сравнению с этим мои прошлые кумиры — грабители, а ваши нынешние — ленивые бездельники.

— Почему? — без обиды, тоже задумчиво, спросил Тим, любуясь пейзажем.

— Потому что для того, чтобы скакать по сцене и раскрывать рот под фонограмму, не нужно ни ума, ни таланта, ни смелости, ни настойчивости. Только связи и смазливое личико… Вплоть до середины ХХ века кумирами мальчишек были военные, путешественники, авантюристы, исследователи… А сейчас… — дядя покривился и сделал непонятный жест руками. — Какой-то перекос в сознании человечества… Клоуны, актёришки и певички — властители дум… Те, кого церковь в своё время запрещала хоронить на кладбищах. А в те времена, как я не раз убеждался, люди были куда умнее и намного менее доверчивы…Знаешь, как погиб капитан Инглэнд из экспедиции Скотта? Когда он понял, что сам идти уже почти не может, а товарищи его не бросят и будут волочь, тратя свои силы, он однажды утром встал и сказал: "Пойду прогуляюсь, " — так беззаботно и спокойно, что все поверили. Думали, что ему стало лучше… А он просто ушёл в снега, чтобы не быть обузой друзьям… Зачем качаться, беречь здоровье, бегать к дантисту, если в момент опасности мгновенно накладываются полные штаны? А те, кто облачён властью, такое отношение к жизни поддерживают. Мол, берегите ваши задницы, поменьше думайте о душах…

— Не любите вы правительство, — заметил Тимка.

— Не люблю, — согласился дядя. — А за что его любить? Что такого оно для людей сделало?

— Не, ну я понимаю — раньше которое было, — не согласился Тим. — Дорогие россияне и всё такое… Но нынешнее-то другое. Вон, про разные национальные программы по телику говорят…

— Говорят, — опять согласился дядя. — И про двухметровых крыс говорят, только их никто никогда не видел по той причине, что их нет… А что до национальных программ — прежде чем с такими словами играть, сперва надо определиться, какой ты национальности сам. А у наших «лидеров» от слова «русский» злокачественная диарея случается. Они всё больше «россиянский» предпочитают… Хотя нет. Пьянство, тупость, вороватость — это у них всё в разговорах «русское»… Ты же парень взрослый, Тимофей, головой думать пора, хотя этого как раз многие и боятся…Ну какие «национальные» проекты? У нас первым национальным проектом должен быть проект с названием "Спасите русских детей!" Именно с таким, да ещё большими буквами. А его как раз и нету, и вообще про детские проблемы раньше хоть что-то говорили, а сейчас замолкли, как застрелились… — дядя зло фыркнул. — Орут, что в стране демографический кризис, нехватка рабочих рук! Но при этом торгуют детьми за рубеж, как будто мы Таиланд или Бразилия, где каждый год прирост по два миллиона! Кричат, что не хватает специалистов, скоро пенсионеров будет больше, чем работников — но при этом позволяют себе семьсот тысяч сирот и от двух до пяти миллионов беспризорников, в зависимости от времени года! Вместо того, чтобы над каждым нашим ребёнком трястись, как над величайшей драгоценностью, обеспечить его всеми видами заботы и бесплатно всеми силами стараются посадить в колонию при первой возможности, не за то, так за это. А проблему рабочих рук решают тем, что тащат сюда азиатов и китайцев — и тем самым добавочно провоцируют наших парней на конфликты с этими… заезжими, за которые опять-таки сажают… Поневоле задумаешься — может, Евдокимов покойник был прав, когда пел: "А эти — вот те раз! — Пирами да потехами Неужто дразнят нас? Холёные, да сытые — Им жизнь, что фейерверк, Когда над всей Россиею Свет солнышка померк…"А кого не посадили и не бросили на улицу подыхать — из тех дебилов делают разными «Доммами666» и каналом MTV с "Фабрикой звёзд". Ну и что? Читать вообще перестали, каждый десятый неграмотный. Пьют с десяти лет, курят с двенадцати — считай поголовно. Здоровых — пять процентов. Четверть наркотой балуется, каждый двадцатый проституцией на игровые автоматы зарабатывает. Мечтать разучились. Без мата объясниться не могут. Если не дай бог кто вопреки всему задумался — психушка или снова колония… А этим уродам наверху… Помнишь, какие морозы стояли прошлой зимой? — Тимка кивнул. — Я как раз в январе был по делам в одном городе большом, тут, недалеко… Сделал дела, забежал в одно кафе дешёвенькое, погреться. Вижу — около входа за столиком трое бомжей. Две бутылки водки, коекакая закуска, а они сидят и плачут. Я сам не знаю, чего я к ним подсел. То да сё, да вы чего, мужики? Плачут. Один говорит: "Да как же чего, детишек-то сколько помёрзло!" Ну, я на своём стою — чего там у вас? А их, оказывается, с утра молодец из мэрии нанял — говорит, заплатят хорошо, только чтобы язык за зубами держали. И они весь день по городу замёрзших бомжат собирали. Я, Тим, многое видел. Но тут… Говорю: "На какое кладбище повезли, я хоть венок куплю отвезу…" А они мне и говорят: "Да на какое кладбище… — дядя втянул воздух сквозь зубы, на свалку. " Я подхватился, такси взял, говорю — гони на городскую свалку, тыщу сверх даю… Приезжаю, а там уже экскаватором яму вырыли и из КаМАЗа — Тим, понимаешь, из КаМАЗа! в эту яму сгружают, как брёвна промёрзшие. Не меньше шестидесяти. Город правда большой, но это за одну ночь! У меня волосы дыбом встали. Я подбегаю, говорю — что ж вы делаете, мужики, да вы люди или нет? Водила помалкивает, а этот, чиновничек, свинорыло лет двадцати пяти, мне говорит — а что вы надрываетесь, гражданин, зато проблема беспризорности решена… Ну, пришлось их бить. Водиле я так, для профилактики. А того гадёныша сильно избил. Я, племяш, здоровый мужик, да и драться умею не средненько. Опомнился только когда вижу — он уже в бессознанке и кровью рыгает… Подбегаю к яме. Веришь, нет, завыл, как волк. Таксист подбежал, мы вместе камазиста припрягли — стали раскладывать. Младшим годика по тричетыре, старшим лет по пятнадцать… Некоторые как обнялись друг с другом, так и застыли… В волосах иней, а на глазах у многих — лёд. Слёзы замёрзли. Представляешь, как в жутком фильме: лежат в ряд русские дети. И всё — насквозь промёрзшие. Я как этот лёд в глазах увидел, взял какую-то железку и к тому гаду пошёл. Думаю — сейчас я его… Таксист перехватил и говорит: "Стой, ты чего?!" Я ему деньги сунул, не помню, сколько, но много, говорю — езжай в любую похоронную контору, я за всё заплачу, пусть их хоронят. А сам там сидеть остался. Втемяшилось мне, что кто-то живой есть… Не знаю, как я с ума не сошёл. Потом мужики из похоронного бюро мне сказали: они приезжают, а я прямо на снегу сижу около трупов и напеваю: "Спи, моя радость, усни…" — Тимка, приоткрыв рот и обхватив себя за плечи, смотрел на дядю неверяще. — Когда Максимка погиб, я подумал: это за мои грехи. Может, и так. Но эти-то за чьи грехи посреди города в собственной стране, ничего не увидев, ничего не узнав, никем не став — погибли? Многим повезло, да. Кого-то подобрали, кого-то в дом пустили… Я знаю, — дядя вдруг улыбнулся, — одного «новорусского» в… другом городе, так он в те морозы сам с эскортом по городу колесил и вот таких — к себе на дачу, штук сто набил. Низачем. Ни для каких мерзких целей. Ни для прибыли. Просто по-тому, что — он мне говорил: "Увидал одного — и как знаешь — словно сердце лопнуло. " Они ему там всё запакостили — не нарочно, грязные, вши вые, да ещё многие первый раз в жизни хорошо поели и обблевались… А он смеётся. Но ведь на всех-то добрых людей не хватит. А если государство помочь не может или не хочет — на кой чёрт оно людям нужно?! Чтобы квартиры им в кредит давать? Чтобы доллары в стабфонд копить "на случай кризиса"? Если это не кризис, то что им надо?! Чтобы человеческим мясом на базарах торговать стали?! Чтобы конные банды по стране появились и везде с электричества на солому перешли?!

— И что? — Тимка перевёл дух и помотал головой. — Ну… там — что?

— А ничего… Я фотографии сразу в несколько газет отослал, у меня в мобильнике камера была… Нигде не напечатали. А в газетах того города уже после морозов отчёт был: "Случаев смерти от холода не было… в больницы доставлено семнадцать человек с разными степенями обморожения…" И всё. Тогда мои ребятки в Интернете бурю подняли. Они-то хорошо знают, как это — замерзать посреди города, ко-торый твой дед на пустом месте построил… Но Интернет — это же не официальный орган… Можно сделать вид, что это выдумка или… — дядя скривился, — "провокация сил, желающих дестабилизации стабилизации". Вот и весь их национальный проект — во всём виноваты международные террористы и русские фашисты, а так всё нормально вокруг, только глаза почаще закрывать надо. И храмов побольше строить. Вместо школ, спортплощадок, детских санаториев, клубов и кружков… Как где что случилось — храм! Школа сгорела — храм! Детей перетравили — храм! Завод закрыли — храм! Самолёт гробанулся — храм! И всё будет хорошо.

— Вы не верите в бога? — спросил Тимка.

— Почему, верю, — немного странным тоном сказал дядя. — Давай купайся, — он треснул Тимку по плечу, — и давай собираться. Сегодня в вечеру будем на месте.

— Подождите, — Тимка покусал губу. — Ну и что делать? Ну… вообще.

Что делать?

— Ничего. Жить. Возможность того, что власть попадёт в руки честного человека, при демократической системе равна нулю. Значит, надо просто жить самому. Помогать жить другим. И чураться любых затей государства — от единого государственного экзамена до фестиваля детского творчества.

Но Тимка медлил. И вдруг — пожалуй, неожиданно для самого себя — он задал дяде вопрос, впервые назвав его на "ты":

— А ты был когданибудь счастлив?

— Нет, — коротко ответил дядя. Подумал и добавил: — Счастье невозможно, возможно только стремление к нему… — и вдруг осекся и поправил сам себя: — Нет. Вру, Тим. Я был счастлив. Давно. Когда деревья были большими…

Сперва Тимка не понял ответа. И только когда дядя уже скрылся за деревьями внизу, у лагеря — мальчишка сообразил, что тот говорил о детстве — своём детстве, из которого сбежал в четырнадцать лет, чтобы найти это самое счастье.

Но нашёл только большие деньги.

5. И Г О Р Ь

Нельзя сказать, что Тим совсем не бывал в лесу. Бывал, и довольно часто — в лесу было прежне место службы родителей, много раз он выбирался на прогулки или на пикники в других местах, но тоже в лес. И всё-таки тайга поразила его ещё в первый день.

Молчаливый и суровый мир зелёных великанов, похожих на шлемы сопок и медленных рек, могучих и величавых (Ангара, через которую они переправлялись в первый день, вообще поразила Тимку), над которым было только небо… Если бы Тимка чуть больше читал, он бы нашёл слова для сравнения и восхищения… а так он мог только смотреть, приоткрыв рот — а что-то такое бродило у самого языка и (дядя заметил это, только не подавал виду) сияло из глаз мальчишки. Перед тем разговором над утренней рекой ему опять приснился сон, который Тимка только когда они располагались на привал, и он волок к костру охапку хвороста. Сон был коротким и ярким — просто над таёжным простором, на высоком холме, появилась колесница, и высокий человек снял с волос крылатый золотистый шлем. В низине ещё была ночь, но в этот момент солнце расплавленной бронзой хлынуло с холма, стирая темноту — и стала видна вереница людей и повозок, идущая распадком. А человек поднял руку, словно подпирал солнце ладонью…

… Ничего удивительного, — сказал дядя, вскрывая консервную банку. — Этими местами шли на запад несколько тысяч лет назад племена наших предков, ариев, после того, как погибла их прежняя родина на севере. Ты просто видел генетический сон.

— Генетический? — нахмурился Тимка, следя за тем, чтобы котелок висел на хорошем огне.

— Генетическая память — то, что видели и знали твои предки… — пояснил дядя. — Про это не рекомендуется говорить — уж слишком разнится то, что приходит в снах, с официальной историей… У меня есть один приятель, он себя называет "коллекционер сновидений"… ну, это ладно. Есть старая повесть писателя Щербакова — "Далёкая Атлантида". Там всё популярно изложено… хотя — ты ведь мало читаешь?

— Да так… — пожал плечами Тимка.

— Ясно, — кивнул дядя. — Учти: только чтение развивает правое полушарие мозга. А именно правое полушарие отвечает за логическое мышление, фантазию, умение обобщать и делать выводы… Короче, за всё, что отличает человека от механизма. Ты случайно не читал "Песнь Сюзанны" Стивена Кинга?

— Читал! — обрадовался Тим. Он сам себе не хотел в этом признаваться, но ему было стыдно перед дядей, что он, Тим, мало читает. — Я весь сериал про Башню…

— Уже хорошо… Помнишь, как мальчишка Джейк "поменялся местами" с ушастиком, чтобы прорваться через ловушку, созданную собственной фантазией? И как зверёк представлял себе мозг мальчика — два зала, в один из которых он боялся даже заглядывать, чтобы не потеряться? Этот зал — и есть правое полушарие. Большинство твоих сегодняшних ровесников и есть такие зверьки, которые легко теряются во всех тех возможностях, которыми их наделяет потенциально собственный мозг. Они не умеют ими пользоваться и не хотят уметь, потому что это требует усилий, работы над собой — то есть, противоречит лозунгу "расслабься и отдыхай!" А он у многих работает уже на подсознательном уровне.

— А твои… подопечные, — немного уязвлённо сказал Тим, — они много

читают, что ли?

— Мне иногда кажется, что даже слишком, — признался дядя, помешивая кашу — гречку со свининой. — Суп посмотри… Вообще-то безобразие — питаться концентратами, но иногда ничего лучше, а главное — быстрее не придумаешь. Хотя — зимой чаще берём с собой мороженый борщ кусками, пельмени… Меня когда в юности по земле носило, я видел один раз на Севере, за Полярным, — дядя неопределённо махнул рукой, — как в дальних посёлках пиво мороженое хранят. На целую зиму закупят в центре, заморозят и вывешивают в сени в мешках…

— Да ладно, — засмеялся Тимка.

— Нет, правда…

— Слушай, — Тим понял, что ему легче и… приятней что ли? — называть дядю на «ты», — а вот другой дороги нет, что ли?

— А дороги вообще нет, есть направление, — пожал плечами дядя. Но в принципе три дня и есть три дня. Или день, если верхом, но с конями в городе проблемы — где оставить и всё такое.

— Не, я понимаю… А вот в школу на экзамены, в ВУЗ там — это что,

каждый раз вот так пешком добираются?

— Ну да.

— И зимой?! — ужаснулся Тим.

— Конечно, — кивнул дядя и, проследив Тимкину реакцию, засмеялся. — А

что в этом страшного?

— И ты их каждый раз провожаешь туда-сюда?

— Зачем? — в свою очередь удивился дядя. Тим промолчал, снял с огня

котелок. — Понимаешь, племяш, — мягко сказал дядя, — у нас, у русских, есть одно неприятное национальное качество. Это не то, что мы там

26.

водку пьём или что… Нет. Мы очень любим себя считать дураками. Мы сделали практически все открытия во всех отраслях науки, техники, культуры и искусства раньше других — но ничего не запатентовали. Стеснялись. Или просто некогда было. А вот другие не стесняются нас обкрадывать и нам же наши изобретения продавать как свои. И гордятся тем, что "обучают русских варваров". А наши предки были куда умнее нас… Они понимали, в частности — не будем рассуждать про Ломоносовых, Кулибиных, Зворыкиных и братьев Черепановых(1) — что воспитанием мальчика надо заниматься. Мужские черты характера никогда не раскрываются сами, в отличие от женских. Для того, чтобы мальчик стал мужчиной, его надо с раннего детства и до зрелости, лет до 18–20 — постоянно ставить в тяжёлые условия, которые будут требовать от него напрягать мозги и мышцы. Если этого не делать — вырастет инфантильный капризный придурок. Каковыми являются большинство «мужчин» в современном мире. Не только в России и даже не столько в России пока что, слава богам… Помнишь, — дядя поставил котелок остыть и удобней устроился на лапнике, — как часто возникают скандалы из-за смертей в военноспортивных лагерях? Обращал внимание?

— Ну… да, что-то такое слышал, — кивнул Тимка.

— Там кто-то скончался от перенагруза, там кто-то что-то сломал,

там кто-то утонул где-то… Ну и что? — неожиданно спросил дядя. — Умер, сломал, утонул — значит, был недостаточно быстр, силён, ловок. Никто ведь не заставляет ехать в эти лагеря силой. И мне отрадно слышать хотя бы то, что эти пострадавшие ребята отказывались от возможности «откосить». Хотели быть не хуже других. Хотели быть с товарищами. Значит, ещё что-то мужское в нас есть… А на Западе… — дядя махнул рукой. — Суп отодвинь, убежит… На Западе они людей-то в армию с трудом набирают. Это при тамошних льготах и жалованье! Трудно, видите ли, объяснить нынешней молодёжи, зачем надо вставать в такую рань… А всё от того, что забыли — мальчика нужно мучить, чтобы вырос мужчина. Элементарно мучить.

— Ничего себе философия… — слегка ошарашенно похлопал глазами

Тимка. — Так за это и посадить могут.

— А у нас за многое могут посадить, — буркнул дядя, извлекая ложки. За то, что свой народ любишь, например… Думаешь, мои подопечные сперва не пищат, которые новенькие? Пищат. А ведь они беспризорники! Ко всему привыкшие! Но пищат только сперва. Потом понимают — что это естественно. И не видят ничего странного в том, что в тридцать градусов можно три дня идти по лесу, чтобы сдать зачёты за четверть… Разливай суп, готово, а то убежит.

Уже доскребая остатки каши, дядя возобновил разговор:

_

1. Дядя Тимки называет несколько фамилий далеко опередивших свой век русских самоучек прошлого. Так, например: Ломоносов — открыл закон сохранения вещества, Кулибин — предложил проект беспролётного моста, не мешающего судоходству, Зворыкин создал электроннолучевую трубку, основу телевизора, братья Черепановы собрали и запустили паровой двигатель. Конечно, этим их деятельность не ограничивалась. Но в указанных случаях: первооткрывателем закона сохранения вещества считают француза Лавуазье, беспролётный мост «изобрёл» англичанин Таун, телевизоры «разработали» в США, а паровой двигатель «создал» англичанин Уатт — хотя все эти учёные и изобретатели создали свои проекты на 10–20 лет позже своих русских коллег. Причиной тому — зависть иностранцев ко всему русскому и вечная косность всех без исключения наших правительств, не веривших собственному народу.

27.

— Вот хрестоматийный вопрос… Случись завтра настоящая война пойдёшь защищать Россию?

— Пойду, — хмуро ответил Тимка. — Честно пойду.

— Верю, — неожиданно кивнул дядя. — Как ни странно — верю, что и ты

пойдёшь, и русское зашевелится даже в тех, о ком с первого взгляда и не скажешь этого… Но пойти-то, племяш, мало. Надо ещё и уметь. А вы не умеете. Ни кровь остановить, ни стрелять, ни боль терпеть, ни в лесу заночевать, ни голодать… Да ты, Тимка, не бойся, — улыбнулся он вдруг. — Я и не думаю тебя заставлять что-то делать. Я же сказал Ольке — ну, матери твоей — что будешь отдыхать, как сам захочешь. У нас там рыбалка, река, разное другое, а если уж не можешь без этого — то и компьютеры есть, и хорошие. Будешь жить, как нравится, ты гость, ребята поймут. А что я тебя сейчас пешком тащу — так и правда: нет другого пути…

… А как вы сюда-то попали? — спросил Тимка, шагая рядом с дядей. Тот на переходах требовал молчания, но сейчас отошёл от этого правила — наверное, потому что впереди уже близко был финиш.

— А никак… Верхом ехали, целым караваном, в начале июня. Всё на

лошадях везли… Нашли хорошее место, ну и… "тут будет город заложён". А формальности я задним числом улаживал… — дядя засмеялся. — Вот когда я наломался! Старшим-то было по девять лет, какая от них помощь? Ну это я думал так. А они ведь как одержимые работали, почище меня. Понимаешь… — дядя усмехнулся. — Как будто поняли — своими руками для себя новую жизнь… ну, что-то в таком духе. Хотя тяжело пришлось. Ой как. Но никто не пожаловался ни разу… — дядя подумал и признался: — Расшириться хочу. Человек двести набрать, чтобы посёлок был… Но один я не потяну. Ищу людей потихоньку, тропки пробиваю туда-сюда… Может, со следующего лета начну… К нам ведь раза три и не сироты, не беспризорники прибегали, Тим. Первый раз пацан, потом девчонка, потом двое пацанов. И все из семей, из благополучных в общем-то. Через тайгу добирались, сами: возьмите, мы там больше не можем, там все врут и вообще… Ну я как их оставлю? Отправлял обратно сам, а понимал — зря… Но у меня и так нелады вечные с властями, только за счёт их жадности держусь, а тут уж уголовщина получится…Я пару раз думал: плюнуть на всё и вообще в тайгу уйти, вглубь. Но ребятам образование нужно. Дипломы-то я бы купил, какие хочешь. А знания… — дядя цыкнул зубом. — Я вот без высшего образования. Знаю много, от бухгалтерии до охоты. Но это всё практика, нажитое. И иной раз путём изобретания велосипеда… Вот Игорь ВУЗ закончит, другие старшие поступят — тогда опора понадёжней будет. Я ведь, Тимка, не один такой. Таких гнёзд по России много раскидано… да и за рубежом есть… Там тоже не все от нынешней жизни кайф ловят. Иногда сижу, думаю — в пору какую партию создать, что ли… или боевую организацию… — Тимка посмотрел на дядя и не смог понять, шутит тот, или всерьёз. — Иногда коекого и прибрать надо…под травяное одеяльце, чтобы не смердел… А потом понимаю: не потяну. У меня с прошлой жизни отвращение к конторам, уставам, отчётам… Вот присоединиться к кому — это я бы пожалуй…

28.

Мы не сделали скандала!

Нам вождя недоставало.

Настоящих буйных мало

Вот и нету вожаков…

Высоцкого не слушаешь? — засмеялся дядя и во всю мощь лёгких запел, очевидно, окончательно расслабившись от предчувствия возвращения домой:

— Всё перекаты, да перекаты…

Послать бы их по адресу!

На это место

Уж нету карты!

Плыву вперёд по абрису… — и вдруг насторожился, почти стойку

сделал и довольно сказал: — всё-таки почуяли.

— Кто?! — встрепенулся Тимка. — Волки? Медведь? — за всё время путешествия он ни разу не видел крупных зверей, но внутренне ждал такой встречи и жалел, что у дяди нет огнестрельного оружия.

— Хуже, — с весёлой сердитостью отозвался дядя. — Смотри, — Тимка

добросовестно зашарил глазами вокруг, но ничего и никого не обнаружил. — Да не туда…

— А вот сюда! — послышался звонкий весёлый голос. — С возвращением, дядь Слав!

Тим вскинул голову — и тут же опустил её, прослеживая стремительное падение. С толстой ветки (ну честное слово, Тим внимательно на неё смотрел!!!) метрах в четырёх над тропинкой соскочил мальчишка и, присев на миг на корточки, встал, выпрямился, широко улыбаясь.

— С возвращением, — повторил он.

Тимка с любопытством и лёгким удивлением рассматривал паренька. Он был постарше Тимки года на два, плечистый и рослый, в кожаной бурого цвета безрукавке на голое тело и таких же штанах (вся одежда была явно самодельная, с аккуратными, но отчётливо ручными стежками), босой (а ноги от щиколотки под колено прямо поверх штанов охватывали тоже кожаные краги или что-то вроде — со шнуровкой сбоку, и кожаные же напульсники на шнуровке закрывали обе руки от запястья до середины предплечья). Светлорусые длинные волосы были схвачены в хвост на затылке и небрежно перемешаны с каким-то мусором. Очень загорелый, всё с той же татуировкой на плече, мальчишка улыбался крепкими белыми зубами (Тимка почему-то машинально поискал звериные клыки и не нашёл). Слева на широком поясе с чеканной тёмной пряжкой, проходившим через петли штанов, висел в чёрных ножнах длинный нож, в полруки, с деревянной рукоятью. Справа — короткий — вернее, короче — чуть изогнутый, в ножнах, расшитых бисером. И тут же, в петле — топор, такие Тимка видел только в кино — длинное топорище, необычной формы, хищное полотно, закрытое чехлом. От левого бока вперёд торчали разноцветные оперения полудюжины

стрел, лежавших в жёстком колчане, висящем на перевязи через плечо. Ну а в левой руке мальчишка держал лук — с двойным крутым изгибом, обмотанный берестой, длиной хозяину по плечо, он меньше всего производил впечатление изделия заигравшегося в индейцев перерост

29.

ка.

— Это Тимка, — кивнул уже как ни в чём не бывало дядя. — Тимка, а это

Игорь. Игорь Первенцев. Семь лет назад он ко мне подошёл на вокзале и произнёс историческую фразу: "Дядь, дай поесть!" Помоему, он с тех пор неплохо отъелся, а?

6. С В Е Т Л О Я Р

Очевидно, 10–15 километров по меркам здешних обитателей — не расстояние для небольшой прогулки, потому что уже опять начинали сгущаться сумерки, а все трое всё ещё шагали по лесу почти незаметной тропинкой. Тимка устал и обиделся — с того момента, когда они встретили этого «индейца», дядя совершенно перестал обращать на племянника внимание. Правда, он и с Игорем не слишком-то разговаривал — так, время от времени они перебрасывались фразами типа: " Ну как там дела? — Да всё нормально", или " — Картошку окучили? — А то как же?", ну и ещё " — Новенький что? — Да ничего, обвыкся уже…" Тим жалел, что у него не очень хорошая зрительная память и что вообще всё так быстро завертелось — из Инэта можно было бы узнать, что собой этот Игорь представляет, поподробнее. Судя по всему, он, Димка, Игорю был не интересен и это оскорбляло. Обычно такого отношения Тим не терпел даже от старших ребят, но сейчас почему-то не хотелось затевать ссору. И дело было не в том, что рядом дядя. Просто… просто ссориться с Игорем было всё равно что с гранитным валуном — именно так Тимка подумал сразу, и эта мысль была правильной несмотря на свою кажущуюся странность.

Удивляло ещё и то, что дядя сказал: "всё-таки почуяли. " В каком смысле почуяли? Непохоже было, что этот Игорь тут охотился — где добыча? Так что, он вышел встречать воспитателя? Тогда как не разминулся с ним в лесах? Это для Тимки было непостижимым — он был уверен, что заблудится здесь, едва сделает десять шагов в сторону от своих спутников. В прошлые два дня они в это время уже останавливались на ночлег. Раз сейчас идут — значит, и правда уже недалеко… Тимка вспомнил фотографию башенок за частоколом над рекой. Ну и где тут река?

— А вот она, — сказал дядя, оборачиваясь и останавливаясь. Тимка по-инерции сделал ещё несколько шагов, прежде чем понял, что дядя ответил на его мысль — но тут же забыл об этой странности, решив, что с досады сказал вслух. — Пришли.

— А… — начал Тимка и заткнулся.

…Солнце садилось за леса на правом — пологом — берегу реки, и эти леса казались чёрной стеной, ощетинившейся остриями пик. В воде горел закат, а по сторонам от его широкой полосы она тоже казалась чёрной и загадочной. На середине огненной дорожки плыла лодка — так далеко, что было непонятно, сколько в ней человек и чем они заняты. А примерно в полукилометре, на высоком холме, в точности, как на фотографии в заставке, поднимались за частоколом дома, крытые какой-то странной черепицей или чем-то вроде. Тянулся в небо одинокий дымок, людей не было видно, но зато отчётливо слышались голоса жилища — замычала корова, коротко пролаяла собака, что-то скрипнуло… Неожиданно в окнах поселения ярким алым светом заката вспыхнули многочисленные стёкла — словно зажглись праздничные огни.

— Дождь будет завтра или ночью даже, — сказал Игорь, подняв руку с луком — наверное, подавал сигнал кому-то. — Звуки как слышно…

Тимка отчётливо хмыкнул — дождём и не пахло, небо было чистым, как хорошо отмытое тёмное стекло, и на нём уже зажигались за спинами путешественников редкие, самые яркие, звёзды…

* * *

Тимка проснулся от того, что по крыше шуршит мощный и неостановимый дождь.

Крыша крыта гонтом — не черепицей. А гонт — это такие деревянные плашки специальные, сонно подумал он, ворочаясь под одеялом из шкуры. Когда он — сонный и вялый от усталости — даже не поев и толком никого не увидев, проплёлся через то ли большой зал, то ли крытый двор, дядя отвёл его по широкой лестнице в небольшую низкую комнатку. Спать хотелось очень, и мальчишка, раздевшись, залез в невысокую кровать, густо украшенную замысловатой резьбой, зарылся поглубже и с наслаждением вытянул ноги. Собственно, это было последнее, что он помнил о Светлояре. Он даже не сообразил, один в этой комнате, или нет…

Тимка приподнялся на локтях. Да, в комнате он был один. Она и рассчитана была скорее всего на одного — маленькая, из мебели — вот эта кровать, стол, стул, сундук какой-то, маленький столик у кровати, да и всё, кажется… Рюкзак так и лежал на полу, одежда висела на спинке в ногах, значит, и не заходил никто. Мальчишка прислушался. Тихо, только звук дождя. Сколько же времени? Он вытащил изпод одеяла руку с часами. Светящиеся стрелки показывали половину третьего. Нет, братцы — спать дальше, нечего, нечего — спать! Мировые проблемы, красоты природы, знакомство с новым местом и новыми людьми — всё подождёт.

А дождь-то и правда идёт, как ни крути. Его шум, сперва казавшийся убаюкивающим, вдруг сделался надоедливым, и Тим неожиданно понял, что, чего доброго, не уснёт. Бессонницей в его возрасте никто не страдает, но тут дело было в усталости плюс взбудораженности от нового места — усталость удалось заспать и теперь интерес не давал уснуть снова.

Не лучший вариант, что ни говори. Тимка раздражённо покрутился под шкурой, подумав, что это идиотская мысль — спать, пользуясь таким покрывалом, хотя ещё минуту назад это казалось приятным и необычным. Кроме того, ему начало хотеться в туалет. Вдобавок — неожиданно мальчишке стало… не по себе.

Дело в том, что кроме шороха дождя, размеренного и немолчного, в мире отсутствовали другие звуки. Так Тимке показалось первое время. А теперь он понял, что звуков много, и большинство из них неизвестные — скрипы, шорохи, даже отчётливые вздохи путешествовали по комнате из угла в угол.

Принято думать, что в четырнадцать лет таких вещей не боятся. Кого ни спроси в этом возрасте, каждый вам так скажет… и соврёт. Из гордости и самоуважения. Но если тебе четырнадцать лет и ты совсем один в чужой тёмной комнате, да тебе ещё вдобавок хочется в сортир, то обманывать некого, кроме себя самого. А какой в этом смысл?

Тимка забрался под одеяло поглубже и стал дышать как можно тише, чтобы не привлекать к себе внимания. Но ему начало казаться, что кровать стоит где-то не в комнате, а совсем в другом месте… и неизвестно, кто собрался возле неё и смотрит на скорчившегося под шкурой мальчишку, раздумывая — дождаться, пока сам высунется, или выковырнуть его оттуда силой?

И тут он почувствовал, как открылась дверь.

Он не услышал это, а именно почувствовал. Ни скрипа, ни шороха, но дверь в комнату отворилась. Шагов слышно не было, но в спальню что-то вошло.

"Всё, — с холодным отчаяньем подумал Тимка. — Сейчас будет разрыв сердца… или ещё хуже — я обмочусь. Мамочка. Родненькая. Спаси.»

Что-то остановилось у кровати мальчишки. Мыслей у Тимки не осталось. Он лежал и ждал, что будет с ним дальше.

Ночной гость вздохнул. Фыркнул. Зевнул… очень знакомо зевнул, и Тимка откинул одеяло, мгновенно противно вспотев и ослабев от облегчения.

Ну конечно. Рядом с кроватью, хорошо различимый, несмотря на дождевой сумрак и ночь за окном, сидел здоровенный пёс. В его глазах тлело зеленоватое пламя. Вывесив язык, он доброжелательно и выжидающе смотрел на мальчишку.

— Собака… — голос у Тимки дрожал. — Ну ты меня и напугал… — он всё-таки неуверенно протянул руку и положил её на лоб пса между ушей. И только теперь понял, какой это огромный зверь — там, на лбу, уместились бы и две Тимкиных ладони при том, что Тим отнють не был хрупким мальчиком. — Ты этот… — Тимка вспомнил сайт. — Ты Снег? — но пёс никак не отреагировал на кличку. — Нет? — Тимка сел, спустив одну ногу на пол — страх прошёл — и потрепал пса за холку. Ему всегда хотелось иметь собаку, но как-то не получалось. Конечно, это существо не имело ничего общего с рекламными умилительными щенятами или образцовопоказательными потребителями «Педигри» и «Чаппи». Но с другой-то стороны, для здешних мест такой пёс как раз, наверное, и годится… — А зачем ты пришёл?. Слушай, а где тут туалет?

Пёс поднялся. Потянулся, припадая на передние и задние лапы поочерёдно. И зашагал к двери. Около неё — остановился, оглянулся недоумённо, как бы спрашивая: "Ну, что ты?"

— Серьёзно? — удивился Тимка. — Ты проводишь? Ладно…

Он встал и натянул камуфляжные штаны. Кроме всего прочего, теперь ещё хотелось есть — совсем ни в какие ворота… от пса из-за двери торчал уже только один хвост, но такой же нетерпеливый, как и выражение морды хозяина — и Тимка поспешил следом.

Снаружи было темно, мерцали какие-то отблески, но у Тимки сразу появилось впечатление, что он стоит где-то в большущем помещении без окон. Когда глаза немного привыкли, Тимка понял, что это так и есть.

Он стоял на галерее, опоясывавшей поверху большой — метров пять высотой и где-то за сотню «квадратов» площадью — зал, тонувший уже в окончательной темноте. Там что-то громоздилось, виднелось, топорщилось; Тимка увидел красный огонёк и замер, но потом хихикнул — это горел индикатор домашнего кинотеатра. А отблески давал настоящий, живой огонь — у стены в открытом очаге тлели угли, вот и всё.

Пёс вернулся откуда-то сбоку, ткнулся носом в бедро, и Тимка пошёл за ним следом. С галереи вели ещё несколько дверей, украшенных резьбой, как и всё вокруг. Резьба была красивая, местами загадочная, а местами и жутковатая, словно чьи-то лица глядят из стены. Потолка над этим залом не было — крыша уходила вверх острым шатром, из темноты выступали мощные балки. "Это только краном тягать, — подумал Тимка, — как же они строились-то? Один мужик и полдюжины мелких пацанов… Так, это, наверное, центральный комплекс, так сказать — зал для собраний, а над ним — спальники для своих и для гостей. Меня-то явно в гостевом положили. Или тут у каждого отдельная комната?" Дверей было немало, и Тимка дошёл до крутой лестницы, так и не разобравшись в вопросе.

Псу лестница явно не очень нравилась — он спускался с неохотой, хотя и быстро. Теперь Тимка различал, что стены зала увешаны шкурами, головами зверей, холодным и огнестрельным оружием, рыболовными снастями… Впечатление это производило конкретное, как и могучий стол, занимавший центр зала и окружённый такими же могучими скамьями; у одного из торцов стола стояло кресло, похожее на царский трон. Спинку украшала резная рысь на фоне миндалевидного щита. Тимка хорошо успел узнать дядю, иначе подумал бы, что у хозяина этого седалища мания величия. Пол вокруг очага — если исключить огороженный бортиком металлический пятачок (от углей, чтобы пожара не было, догадался Тимка) — был с какой-то дикой небрежностью завален ворохами шкур, за которые любой модельер на Западе отдал бы сос-тояние. Очевидно, отсюда смотрели телевизор. При этом царила абсолютная чистота, даже какая-то запустелость.

Из зала вели тоже несколько дверей — сверху их не было видно под галереей и вели они в какие-то помещения за пределами основного комплекса, если так можно сказать. Пёс куда-то делся — скорей всего, за одну из них. Но Тимка теперь не боялся совершенно — его охватило любопытство. Взявшись за тяжёлое металлическое кольцо, он сунулся в одну из дверей…

…и оказался в классе. Это был настоящий класс. Тоже большой, столы стояли в беспорядке, вдоль одной из стен выстроились на специальных "рабочих местах ученика" четыре мощных компьютера — не очень новых, но со всеми наворотами, от принтеров до сканеров. Вдоль другой стены шли большие шкафы. Третью занимало огромное окно, выходившее на реку — туда даже смотреть было жутковато, создавалось ощущение, что стены нет. На ближнем столе лежала книжка. Тимка подошёл, поднял её — это был "Битва за небеса" какого-то Калашникова. Не изобретатель ли автомата написал?

Положив книжку, Тимка вышел обратно и, сунувшись в следующую дверь, оказался в коридорчике — шесть дверей справа, шесть слева, одна в конце. Тут горел свет, самый обычный, электрический. И за первой же левой дверью Тимка обнаружил туалет — вполне современный, хотя и деревянный. Правда, когда он вышел наружу, блаженно вздыхая, и заглянул в одну из правых кабинок, у него возникло ощущение, что он воспользовался девчоночьим туалетом — необъяснимое, но стойкое.

Решив насущную проблему, мальчишка проник и за большую дверь. Тут — правда, этого он и ожидал — оказался "баннопрачечный комплекс". Сразу за дверью стояли стиральные машины, сушка, а слева и справа имелись ещё две двери. Одна уводила в помещение, в котором находились пять душевых рожков и довольно солидный бассейн, другая (ну и ну, лабиринт!) открывалась в настоящую баню — с парилкой. Нет, всё-таки самостоятельно тут всё не построишь, были у дяди помощники… Да и ничего удивительного, он что-то такое говорил… У Тимки неожиданно создалось впечатление, что вся эта баня расположена под землёй, внутри холма.

За ещё одной дверью из большого зала оказалась кухня — совершенно старинная, без намёка на микроволновки или хотя бы духовки. Прямо из кухни — опять дверь! И за ней — животом упереться прямо от входа! — торчал в комнатке колодезный сруб с воротомколесом. За срубом (да когда ж они кончатся?!) маленькая дверь вела куда-то, откуда так шибануло зимой, что Тимка и соваться дальше порога не стал, сообразив, что это ледник.

Исследовав самую большую дверь, Тимка оказался на большом крытом дворе, мощёном досками. Тут дождь не шуршал, а рокотал по крыше. В дальнем конце около каких-то ещё (о господи!) дверей спали несколько псов — может быть, среди них обретался и знакомый Тимки. Слышались звуки животных. Наверное, за дверями были входы в разные там свинарникикоровники. Уже не дверь, а массивные ворота вели со двора наружу, но туда, в дождь, Тимка решил не соваться. Постояв на пороге, мальчишка вернулся в большой зал и, подумав пару секунд, решил больше не экспериментировать пока с дверями (хотя парочка оставалась неисследованными), а ещё раз заглянуть на кухню на предмет поесть. Конечно, слишком похозяйски, ну да что ж…

…Холодильника на кухне не было, и Тимка в некоторой растерянности потыкался в шкафы, пока не натолкнулся на хлеб (нарезанный, он лежал на деревянном блюде, укрытом салфеткой), а по соседству, в другом шкафчике, оказалось тоже нарезанное копчёное мясо и — на тарелке — маринованные луковицы. Глотая слюну, мальчишка быстро соорудил три бутерброда, два зажал в одной руке, а от третьего начал откусывать и в таком положении вернулся в зал.

Обнаружилось, что и тут можно включить свет — длинные «дневные» лампы шли по всему периметру. Но делать этого Тимка не стал, а просто неспешно прошёлся вдоль стен, с уважением поглядывая на звериные морды. Неужели дядя столько набил?! Или тут все охотятся? Тимка умел хорошо стрелять, но на охоте не был ни разу в жизни и не знал, хочет ли. Вот рыбалка — другое дело… Ого, старинное оружие! Возле круглого щита со всё той же рысью в центре созвездием располагались два меча, топоры и копья. Тимка, подняв руку, коснулся щита — тот был не металлический, а обтянутый кожей, деревянный.

Скрестив ноги, мальчишка опустился на шкуры у тлеющего огня и, задумчиво кусая бутерброды, уставился на угли. Ему захотелось подбросить дров (они лежали тут же, сбоку), но потом Тимка передумал и остался просто сидеть. Бутерброды были съедены. Мальчишка подгрёб под себя шкуры, соорудив из них подобие дивана — и скоро уже и сам не смог бы сказать, видит он угли очага во сне или всё ещё продолжает на них смотреть…

…Тимка проснулся от назойливого шёпота.

Открыв глаза, он не мог понять, где находится и что происходит. Сразу три голоса перебивали друг друга — негромко, но отчётливо:

— Мальчишки, а ну отвернулись…

— Чего мы там не видали… Бррр, как сыро…

— Почему бы это, а?.

Тихий дружный смех.

— Я пошла…

— Э, погоди, возьми…

— Поесть бы…

— Не, лучше спать, уже вставать скоро…

— У меня вообще выходной…

Смех, шорох, шлепки.

— Ушла?.

— Ага, пошли во двор, сполоснёмся…

— Тебе чего, мало?.

— Да тёплый же дождь…

— Ну пошли, только быстро, а то Олеська заскрипит…

— И как ты её терпишь?.

— Не всем же с конями…

Смех, звук пинка.

"Что за новости? — подумал Тимка. — А! Да! Я в Светлояре и просто уснул у очага… Ничего себе, а кто же тут шастает?"

Тимка потихоньку поднялся. Насколько он мог видеть, в зале никого не было… но дверь наружу стояла открытой, а из "баннопрачечного комплекса" доносился сдержанный шум. Это уже было интересно. Полночные гости — или загулявшие хозяева? Тимка на цыпочках прошёл к выходу. Тёмная пофыркивающая масса — о, это же кони, стоят рассёдланные… А ворота "на улицу" тоже оказались открыты настежь.

Тимка пересёк двор и выглянул.

Дождь шёл вовсю, непохоже было даже, что скоро уже будет светать… а то и уже светает. Толстенный бивень воды, казавшейся чёрным, с гулом устремлялся в воронку водоотвода — наверное, специальные карнизыжелоба собирали воду со всего комплекса, догадался Тимка, и вот так сбрасывали её в реку… Под этим жутким леем плясали двое пацанов — пихались и, наверное, хохотали и орали, не опасаясь, что их услышат. Тимка подался назад — и, столкнувшись с кем-то, подскочил на месте, а в следующий миг оказался отброшен спиной к ограде двора — и перед глазами у него замаячило лезвие ножа.

— Ты кто?! — коротко и сурово спросил обладатель оружия — девчонка одних лет с Тимкой, очень красивая, но с волчьими глазами, в которых, кажется, даже собственные огоньки жили.

— Убери нож, ты что?! — возмутился Тимка. Девчонка кольнула его под челюсть:

— Тихо… Ребята!

— Ты чего припёрлась, мы без штанов! — крикнули от лея — голос еле донёсся.

— Не важно, — отрезала девчонка. — У нас тут гость.

Мальчишки подбежали почти тут же — правда, уже в штанах, натянутых на голое тело. Оба фыркали и что-то неразборчиво бормотали в адрес девчонки, но, увидев Тимку, притихли и с интересом на него уставились.

Одного Тимка узнал сразу — это он был на фотке с конём. Второй — постарше — кажется был рыжий. Именно он и задал вопрос:

— Ты кто вообще?

— Да вы чего, в шпионов играете, что ли?! — Тимка скосил глаза — девчонка нож убрала. — Я с дядей Славой пришёл сегодня…

— Опа, — сказал рыжий. — Я же говорил, что возвращается…

— Попали, — задумчиво поддержал его товарищ.

— Да ну, ничего, — оптимистично отмахнулась девчонка. — А ты чего не спишь? — подпустила она строгости. — Энурез?

— Ладно тебе, — усмехнулся рыжий и протянул ладонь. — Рыжов. Владислав.

— Олег, Зимний, — повторил его жест младший, ровесник Тимки.

— Тим. Бондарев, Тимка, — представился мальчишка.

— Олеся, — коротко назвалась девчонка, толчком вбивая нож в ножны на широком поясе. — Тебя как — нашли, или сам захотел?

— Да я… — Тимка пожал плечами. — Я родственник дяди Славы. Племянник. Он мне правда дядя… Я вроде как на каникулы…

Все трое засмеялись. Рыжий Владислав бросил:

— Олег, ворота закрой… Пошли правда поедим и спать.

— Вымойтесь, — приказала девчонка.

— Мы только что мылись… — начал мальчишка, но Олеся отрезала:

— Вот именно. После этого и вымойтесь.

На Тимку перестали обращать внимание, и он вошёл внутрь вместе со всеми, не зная, как это расценивать — то ли обидеться, то ли его уже приняли, как своего. Девчонка скрылась на кухне, мальчишки — в душе. Тим постоял в большой комнате и поплёлся наверх, к себе.

Первое, что он понял: он не помнит, где его дверь. Это было даже смешно, пожалуй, но это было именно так. Двери были — или казались — одинаковыми. Тимка чертыхнулся и осторожно приоткрыл первую попавшуюся.

Сперва он ничего не различал вообще — кроме того, что комната явно больше, чем его и вроде бы вообще не загромождена мебелью. Пошарив по стене уже из чистого любопытства, Тим нашёл выключатель и щёлкнул им.

Это был музей. Нет, не музей — картинная галерея. Картины разных размеров и разной степени мастерства висели на стенах и стояли на специальных подставках в кажущемся беспорядке. Тут были и просто детские рисунки — и мастерски написанные полотна… А прямо напротив входа стояла такая штука — тройная картина… а, да, триптих называется.

Тимка подошёл ближе, не сводя с этой картины глаз.

Триптих назывался" Наши дети крайние". В центре был ночной бульвар, весь в огнях реклам, с барами, казино, машинами, с пёстрой толпой, изображённой, как слитная масса с выпирающими утрированно дегенеративными, чужеродными лицами, похожими на морды зверей и насекомых, но при этом не карикатурные, а хорошо узнаваемые. И по центру бульвара — уже на переднем плане — шли, светлым лучом разрезая его, двое молодых русоволосых парней в десантной форме и заломленных на волосах голубых беретах — и красивая девушка в джинсах и майке. Девушка и один из парней — крепыш с упрямым лбом — глядя с презрением и отвращением по сторонам, вели третьего — тонколицего, словно на иконе и… с чёрной повязкой на глазах. Слепого… Вели не как слепца — бережно и предупредительно — а просто как друга, как равного. За плечами у слепого была старая гитара.

Слева изображён судебный зал, переполненный такой же дурнотной получеловеческойполузвериной нечистью. Людьми тут были только трое мальчиков лет по 15, стоявшие в клетке (и это было ужасно и сильно — люди в клетке, а звери их судят!). Очевидно, читался приговор. Один из мальчишек плакал, второй обнимал его за плечи, третий стоял, стиснув кулаки. Но все трое держали головы поднятыми и смотрели прямо. А за их спинами — тенью, но отчётливо — высилась дева в высоком шлеме на волнах кудрей. Простирая руки, она осеняла этим жестом мальчишек…

А справа шёл бой. Та же муть, ощетинившаяся автоматами, пулемётами, гранатомётами, в зелёных повязках на шакальеуголовных харях, ползла со всех сторон на укрепление, сложенное из человеческих тел. Оттуда на три стороны отстреливались двое солдат и молодой офицер. У офицера не было ног — обрубки перетягивали окровавленные куски троса, он бил из пулемёта и что-то кричал. Лицо одного солдата заливала кровь он, стоя на коленях, бросал гранату, тельник в клочья… Второй солдат сжимал в руке лопатку и приподнимался от земли с лицом не ожесточённым, не ненавидящим, а вдохновлённым, спокойно откладывая пустой автомат…

Покусывая губу, Тимка стоял перед картиной. Потом покачал головой и прошёл дальше, сразу наткнувшись на знакомый по Интернету "Сон…" В отличие от почти ростового триптиха, "Сон…" был маленький, в два альбомных листа. А рядом — точнее, напротив — на стене висела ещё одна большая картина. Очень красивый среднерусский пейзаж — река, косогор и лес, синее небо, дома на другом берегу, полевая дорога — был как бы прорезан по центру чёрным квадратом. Но не просто квадратом — из него наружу, на пейзаж, вытекали грязь и кровь, вываливался клубок мокриц, ползли, возникая в темноте, змеи, пауки и сороконожки…Смотреть на это было просто противно и почему-то… тревожно. Тимка стоял перед этой картиной (он называлась "Люди! Будьте бдительны!") и вздрогнул, когда его окликнули:

— Эй. Новенький, — он обернулся и увидел девчонку, угрожавшую ему ножом. Сейчас можно было хорошо видеть, что она одета примерно так же, как Игорь днём, только без оружия (кроме ножа). Она расчёсывала волосы и улыбалась. — Ты что, дверью ошибся?

— Смотрю, — пожал плечами Тим.

— Нравится? — она подошла ближе.

— Угу, — кивнул мальчишка.

— Тут много моих, — скромно сказала она. — Триптих мой… и эта, на которую ты смотришь. — Только они не лучшие. Ну, мне так кажется.

— А где лучшая? — заинтересовался Тим. Девчонка пожала плечами:

— Лучшую я никогда не напишу. Таланта не хватит… — она подождала и пояснила: — Лучшая картина — это вся жизнь. Так-то, мальчик… Пошли, я знаю, кажется, где тебя поселили.

7. ПОЧТИ СВОЙ

Тимка проснулся от того, что солнце брызнуло ему прямо в глаза с такой силой и яростью, что они невольно открылись сами — и тут же зажмурились опять. На этот раз он не вспоминал, где он и что с ним, а сразу понял. Снизу доносился шум и гомон — полное ощущение, что в зале собрались человек сорокпятьдесят и каждый доказывает своё. Отдельных голосов там вычленить было просто нельзя. Часы показывали восемь утра. Пока Тим соображал, касается его этот гам, или нет, в дверь коротко пробарабанили — и внутрь, распахнув её и не дожидаясь хотя бы формального разрешения, влетел мальчишка лет 10–12 с такой физиономией, что Тимке немедленно захотелось ему сказать: "А ну выйди быстро!" — во избежание неприятностей в быту. Но начинать так знакомство было бы невежливо, да и опасно, поэтому Тим кивнул:

— Привет.

— Доброе утроо… — заинтересованно протянул мальчишка, подходя ближе. Он тоже был одет во что-то стариннонациональное, но не в кожу, а в рубаху с вышивкой и свободные штаны, ну и босиком. На поясе висел нож — не игрушка, а именно нож. — А ты чего не встаёшь?

— Да я вообще-то только проснулся, — пояснил Тим. — А что?

— А то, что Звонок сказала — она после остальных никого кормить не будет, — доверительно сообщил мальчишка, присев на край кровати Тима. — Хоть гость, хоть проверяющий из министерства. Ты есть не хочешь?

— Ну… хочу…

— Тогда лучше вставай. — посоветовал мальчишка, хлопнув Тимку по колену. — И не забудь перед ней извиниться, что опоздал.

— Это… а разве не дядя Слава тут главный? — забеспокоился Тимка.

Мальчишка вздохнул:

— Он сам её боится. Она всех во как держит. — и он показал крепко сжатый кулак. — Не пикнешь. Ну я пошёл, а то коленками на горох поставит, что из-за стола выскочил… но надо ж было тебя предупредить…

Тимка откинул одеяло:

— Во чёрт… — пробормотал он озабоченно. Уж не ночная ли это знакомая? Такая может… Интересно, врёт про горох пацан? Врёт, наверное… Но всё-таки Тимка поспешно влез в камуфляж и поспешил наружу.

Сорока человек там не было, но человек двадцать собралось. Все галдели за тем самым длинным столом, во главе которого сидел дядя. Стол был ещё пуст, две девчонки — одних лет с нежданным доброжелаттелем — разносили с больших деревянных блюд тарелки и хлеб с вилкамиложками, кружкистаканы. Около двери на кухню стояла девчонка — постарше ночной знакомой, с могучей тугой косищей, переброшенной на грудь и скрещенными поверх неё руками. Она распоряжалась двумя младшими короткими кивками головы.

Тимка поспешно сбежал по лестнице, обратив внимание, что весёлый шум сразу утих при его появлении, остановился перед этой девчонкой и, помявшись секунду, сказал:

— Это… ты извини. Я опоздал немного…

Та подняла одну бровь, но ответа Тим не услышал — за столом грянул такой хохот, что, казалось, вотвот рухнет крыша. Мальчишка обернулся, стремительно краснея — до него дошло, что спросонья он купился на не очень остроумный розыгрыш. И точно — хохотали все, он самого дяди до большеглазого худенького мальчишки лет шести, не больше. Громче всех ржал этот утренний гость — он аж качался на скамье и колотил по спине очень красивого серьёзного парнишку, ко-торый, тем не менее, тоже смеялся, отпихиваясь от приятеля локтем.

— Бес, — наконец сказал дядя. — пошутил? — мальчишка икнул и кивнул.

— Ну и молодец. Свинарник.

— Да, это уже не шуточки, — сокрушённо сказал мальчишка и скорчил скорбную рожу. Рыжий парень — Тимка даже подумал, что это другой его ночной знакомый, но потом увидел того рядом и сообразил, что они братья — поднял руку и весело сказал:

— Давай сюда… Дядь Слав, можно? — тот кивнул, и Тимка немного неуверенно опустился на освобождённое для него место. Девчонка положила рядом ложку — деревянную, некрашеную и, прежде чем Тимка успел хотя бы кивнуть, с другой стороны ему подсунули тарелку с картофельным пюре, солёным огурцом, свежей луковицей, куском жареного мяса на косточке, ломтём копчёной ветчины — и кружку с горячим то ли чаем, то ли каким-то настоем, на которой лежал свежий, чуть ли не дышащий самостоятельно пирог.

— Никого не обделили? — повысил голос дядя, и весь шум молниеносно как отрезало. Даже младшие — а их было восемь, пятеро мальчишек и три девчонки лет по 6–9 — только что вёдшие себя весьма буйно, умолкли мгновенно. Дядя поднялся со своего места, и все тут же встали. — Ну, — сказал он, — с новым днём.

— С новым днём! — откликнулись все дружным, но негромким хором, сели, однако дождались, пока дядя возьмётся за еду первым.

За завтраком, очевидно, гласно или негласно соблюдалось правило "когда я ем — я глух и нем". Во всяком случае, никаких разговоров не было. С другой стороны, Тимка мог это понять — еда оказалась невероятно вкусной. Он, кстати, только недавно открыл для себя то, что вкусной может быть и обычная еда — не только сладости. (1) Так вот эта еда была обалденно вкусной. Судя по всему, добавку тут спрашивать не стеснялись, и её подавала уже сама та строгая девушка — она со своими подручными за стол не села, а так и стояла в дверях, посматривая, поглядывая и подкладывая.

Тимка, кстати, по сторонам всё-таки посматривал. Окружающие были одеты всё в те же народные костюмы. У парней — просто длинные волосы, у девчонок волосы заплетены в косу или убраны назад под вышитой повязкой. Ножи на поясах у всех без исключения. И все босиком. Нет, стоп. Дядя в мягких сапогах, и один парень — очень светловолосый — в кожаной одежде, как вчера Игорь, но и в сапогах тоже…

И всё-таки завтрак не задержался — все дружно работали челюстями. Тимка жевал пирог (он оказался с земляничным вареньем), когда дядя отодвинул свой «прибор» и, опять встав, понастоящему поклонился девчонке в дверях — молча, она ответила наклоном головы — и, сев, заговорил, ни от кого, впрочем, не требуя какого-то особого внимания:

— Выходные сегодня знаете у кого? — кивки. — Остальные по работам.

Слушать — кому что…

В общем, через какие-то десять минут в зале никого не осталось — кроме убиравших со стола девчонок и самого Тимки, которого не назвали и которого это почему-то очень обидело. Сидеть за столом, когда вокруг работают, было как-то неудобно, и Тим, вздохнув, поднялся и направился было в свою комнату наверх, разобрать вещи… но потом передумал и заглянул в «класс».

Сунув туда нос, Тим неожиданно обнаружил там рыжего ночного знакомца Владислава — сидя за одной из парт, он читал толстую книгу. Другой парень — кажется, Найдёнов — сидел за компьютером, на экране которого медленно ползли странички какого-то интернетиздания. Тимка подошёл потихоньку и понял, что это что-то, связанное с физикой.

— Сейчас же каникулы… — вырвалось у него. Не отрывая взгляда от экрана, парень сказал:

— Каникулы для кого?

— Ну… для всех, — Тимка пожал плечами. — Или ты не в школе учишься?

— В школе, в одиннадцатый перешёл… У нас только Игорь в ВУЗе, он гений… — это было сказано просто и свободно. — Понимаешь, Тим — каникулы даются не для того, чтобы отдохнуть от знаний, а для того, чтобы отдохнуть от школы. Мозги же выключить нельзя — щёлк и отрубил. Если тебе что-то на самом деле интересно — то этим занимаешься всегда, всю жизнь, в любое время года… Нам каникулы не нужны, у нас же нет обычной школы с её напрягами… — он потянулся и мыщью отключил страницу. — И учим мы только то, что действительно важно. Нас никто не грузит ни валеологиями, ни экологиями, ни экономиками…

1. Примерно лет до 12–14 дети не понимают слова «вкусный» в отношении обычной еды. Как бы хорошо она не была приготовлена, они воспринимают её лишь как средство утоления голода и не умеют, например, оценить хорошо приготовленный суп или котлеты, не идя в оценке дальше просто слов "вкусно — невкусно", которые сами не могут объяснить. Умение ценить вкус еды означает (в числе прочих признаков), что ребёнок становится подростком.

— Такой науки вообще нет, — подал голос Рыжий. — Она всегда какаято. Историческая, политическая, географическая… В связи с чем-то.

— Ну вот тебя не спросили, — хмыкнул Найдёнов, опять щёлкая мышкой. Тим с интересом спросил:

— А почему ты мышкой кликаешь, а не кнопками? Быстрее…

— Это как? — старший парень запрокинул голову.

— Ну ты что, не знаешь, что ли? — Тим нагнулся к клавиатуре. — Вот… ну, например… Alt+F4 — это закрыть. — Shift+F12 — сохранить…

— Интересно, — Найдёнов почесал нос. — Откуда ты знаешь?

— Да он в компьютер играл, — снова подал голос Рыжий.

— Ну играл, ну и что? — с вызовом выпрямился Тим. — Можно подумать, вы не играли.

— Ты знаешь — нет, — покачал головой Найдёнов. — Мы пробовали, конечно… Ненужно это, а главное — неинтересно. Суррогат жизни. Типа сои вместо мяса.

— Хуже, — опять вставил реплику Рыжий. — Соя безвредная.

— А что интересно? — Тимка почти разозлился. Может быть, потому что уже слышал такие слова много раз, но их говорили взрослые, а тут — почти его ровесники. — Что вы, такие супермены, что ли?

— Рыжий, — сказал Найдёнов. — Покажи ему… И кстати, Тим. Мы тут получаемся почти все Славки. Так он — Рыжий. Я — Найдён. Так и зови, не жмись.

— Пошли, — Рыжий подошёл, отложив книжку.

— Куда? — напрягся Тимка.

— Кушать мясо, — засмеялся Рыжий, скаля белые ровные зубы.

… Что ты хорошо умеешь делать, если не на компьютере? — без насмешки спросил Рыжий, когда они с Тимом вышли на стену. Но Тимка всё-таки обиделся:

— Много чего.

— Например, — терпеливо сказал Рыжий. И Тим вдруг понял, что… что в сущности он ничего и не умеет так особенно, чем можно было бы козырнуть. Рыжий ждал, разглядывая бесконечный лес, а потом вдруг спросил:

— У тебя брат или сестра есть?

— Не, нету, — покачал головой Тимка.

— А у меня брат… ну да ты его видел. Мы из Петербурга с ним.

— А… родители? — несмело спросил Тим.

— А… — Рыжий пожал плечами. — Я не знаю. Мы детдомовские, только сбежали… Не кормили почти, били. Я помню хорошо… Ему — ну, брату — тогда семь было, мне восемь. Нас дядя Слава подобрал. Вернее Игорь.

Мы в коробках ночевали… Плохо, что у тебя никого.

— А родители? — оскорбился Тим. Рыжий вздохнул:

— Они не навсегда… Смотри, красиво, правда?

— Красиво, — согласился Тим искренне. — Очень хорошее место вы выбрали.

Вместо ответа Рыжий коротко и резко свистнул — двое поднимавшихся на откос мальчишек подняли головы.

— Давайте сюда! — и он обратился к Тиму. — Ну раз ты сам не знаешь, что ответить, то вон Зима с Борькой сейчас тебя и проверят… Они освободились, кажется…

— В смысле проверят?. — осторожно спросил Тимка. Рыжий ничего не сказал…

…Зима — Зимний Олег — оказался опять тот же парень, который был на фотке с конём. Борька Пришлый был мальчишка на год младше Олега и самого Тимки. В отличие от самого Тима они объяснений требовать не стали и, когда Рыжий ушёл внутрь комплекса, Борька кивнул:

— Пошли, раз так.

— Пошли, — пожал плечами Тим. Он решил больше ничего не спрашивать, хотя понял, что его ожидает какое-то испытание. Это вдобавок подтверждалось тем, что оба парня помалкивали и были совершенно серьёзны.

Сразу за Светлояром начиналась узкая, еле заметная тропа, уводившая круто вверх между могучих деревьев, под которыми лежала вечная тень. Там, где тропка окончательно уходила в лес, стояла деревянная скульптура: столб в человеческий рост, на котором были намечены суровое лицо с усами и бородой, остроконечный шлем и руки, прижимающие к груди меч и щит. Под навесом у скульптуры горел в звездообразной восьмиконечной яме костёр — туда как раз подкладывал дрова мальчишка лет девяти. Тим не запомнил всех за столом и не смог бы сказать, кто это. Мальчишка спросил:

— К водопаду?

— Дело делай, — буркнул Олег.

В лесу было сумрачно, сыро и прохладно после ночного дождя. Тим шагал между своими спутниками — Борька впереди. Олег сзади — и ощущал себя почти что подконвойным. Чёрт его знает, что там они придумали… И какой ещё водопад?

Едва он об этом подумал, как спереди донёсся неясный, но ровный шум, который в последующие минуты рос и рос, пока не вырос до мощного грохота. Лес отступил; тропинка вывела на каменный пятачок над узкой бешеной речкой. На этом пятачке торчал рыжий Ярослав — Тим было подумал, что это старший брат каким-то чудом успел сюда раньше них, но, когда тот обернулся и кивнул, словно никого другого и не ожидал увидеть, Тимка понял — это младший из братьев.

— Пришли, — объявил Борька и начал раздеваться, складывая одежду к ногам. Олег делал то же самое. Тим, помедлив, сбросил куртку, майку, кроссовки, штаны, стащил носки и трусы. Выпрямился, с вызовом поглядывая на мальчишек: ну, что вы придумали? Но те вели себя совершенно обыденно. Тогда Тим подошёл к краю площадки и заглянул вниз — вслед рушащимся водяным струям.

Тимка никогда не боялся высоты и сейчас поглядел вниз без страха. Туда падала с кажущейся медлительностью масса воды — зелёная от тяжести и белая от пены. Внизу она вскипала, как в котле.

Гул и рёв пульсировали в ущелье, словно кто-то врубил на усиление сотню колонок с диском "Звуки природы. Горная река. " А подальше от подножья водопада, за пятачком относительно спокойной воды, её поверхность снова бурлила вокруг торчащих, словно оскаленные клыки, камней.

Тимка распрямился. Олег, Борька и Ярослав смотрели на него внимательно и цепко.

— Тридцать метров, — Олег пяткой сбил вниз камень — в ту же секунду он исчез в круговерти;Тимка даже не понял — где. — Десятиэтажный дом… Слабо оттолкнёшься — попадёшь под водопад и ау. А слишком сильно — угадаешь башкой на камни. А если не рассчитаешь и пузом или спиной приложишься — сознание долой и буль… Так как?

— А вы сами-то отсюда прыгали? — спросил Тимка, стараясь, чтобы

голос не вздрогнул. Вместо ответа Ярослав шагнул назад, потом сделал короткий прыжок — и Тимка не смог удержаться от испуганного выдоха. Он на миг оцепенел и подскочил к краю уже когда Ярослав карабкался на берег.

— Эгей! — крикнул Борька. Ярослав поднял голову и замахал рукой Иду!

На этот раз Тимка видел всё отчётливо — как удалялось сжатое в комок тело Борьки, а перед самой водой коротко распрямилось, словно выброшенное лезвие ножа — и вошло в реку без брызг. А через несколько секунд Борька уже стоял на берегу рядом с Ярославом и они оба махали руками и что-то беззвучно кричали.

— Тебе прыгать не обязательно, — нейтральным тоном сказал Олег и упёр руки в бёдра. — Ты же гость.

Тимка посмотрел в его холодноватые глаза. Хмыкнул. Сделал два шага назад.

И прыгнул…

…Ничего не видя и не слыша, кроме, казалось, навечно поселившегося в голове гула водопада, он выгреб к берегу, и тут же его выдернули на камни в две руки. Ярослав стукнул Тимку по спине и весело спросил:

— Ну как?!

— Класс! — вырвалось у Тимки. И этот возглас был восторженным и искренним. — Давайте ещё!

Ярослав и Борька дружелюбно засмеялись. Борька сказал:

— Гляньте, Олег прыгает.

Олег стремительно обрушился в воду, вытянутый и целеустремлённый, как пущенная из лука стрела. Тим подал ему руку; Олег помедлил и, вцепившись в неё, выдернул себя на камни. Спросил:

— Коней умеешь чистить?

— Нет, — покачал головой Тим.

— Научу, — пообещал Олег. А Борька предложил:

— Кто быстрее наверх?! — и сорвался с места первым.

8. ВСЁ НАШЕ ЗДЕСЬ

Чистить коней оказалось занятием утомительным и интересным. Тим раньше никогда не ездил верхом и, если честно, не представлял себе, что кони такие большие. Они и ночью-то показались ему огромными, но тогда он решил, что это в темноте. А тут…

Олег особенно нежно возился с чёрным конём — тем самым, которого Тим видел на фотке. Гигант замирал, клал красивую голову мальчишке на плечо и громко вздыхал. Ясно было, что и он в человеке души не чает.

— Он тебя любит, — заметил Тим, интенсивно, как было показано, возивший жёстким скребком по боку рыжей кобылы. Олег вдруг улыбнулся открыто и ясно:

— Ещё бы. Мы же с ним друг друга от смерти спасли…

— Как это? — Тим моргнул. — Правда?

— Правда, — кивнул Тим и, поглаживая конскую голову, помолчал. — Если хочешь, слушай. Я расскажу…

… Поэтому ты — Зимний? — спросил Тим. Олег кивнул. — А на самом деле как…

— Значит, ты ещё не понял, — Олег, присев, поднял конское копыто и

начал осматривать его. — Я и есть на самом деле Зимний. А всё остальное ерунда. Это не моё было имя и не моя фамилия.

— А тебе это ну… не странно? — решился спросить Тим.

— Что? Имя с фамилией? — усмехнулся Олег.

— Нет… Ну, вся жизнь тут вообще.

— А что тут странного? Это не тюрьма и не скит. Хочешь — живи, не хочешь — переводись куда хочешь или вообще уходи…

— Не тюрьма и не чего? — не понял Тим.

— Скит, — Олег засмеялся. — Ну, это место. Где монахи-отшельники живут, богу молятся и думают, что вымолят себе рай.

— А ты в бога не веришь? — продолжал спрашивать Тим.

— Верю, — сказал Олег. — Всегда верил, только… — он встал и, положив руку на конскую холку (Карьер благодарно фыркнул), посмотрел в глаза Тиму. — Только в нашего бога. Бога воинских дружин, которому не молятся на коленках. Я и раньше так думал, а тут просто увидел, что я не один такой.

— Ты язычник, что ли? — добивался ясности Тим.

— Я русский, — улыбнулся Олег. — Воин и работник.

— Слушай, — Тим сел на край конской поилки и почти с недоверием посмотрел на своего ровесника. — Неужели тебе не было страшно? Я не про то, что там украсть и всё такое… Вообще. С конём, неизвестно куда…

Олег задумался, селя рядом. Потом тряхнул головой:

— Посмотри, что покажу, — сказал он, кладя ладонь на холку Карьера. Пошли наружу, там удобнее.

Заинтригованный Тим вышел следом. Олег сбросил рубашку, оставшись в одних штанах и быстрым движением — без седла и без узды — буквально взлетел на спину Карьера. Что-то шепнул ему на ухо, похлопал по шее и, толкнув пятками, пустил по кругу небольшого конского дворика. Тим заметил, что кони в деннике выставили наружу головы и покачивали ими, словно одобрительно кивали.

Олег вдруг сделал стойку на руках, выпрямился ногами в небо… неуловимым поворотом оказался лицом к хвосту и сел. Повернулся боком — обе ноги на одну сторону. Карьер перешёл в рысь. Олег снова перевернулся лицом к голове коня — но сидя с одной подогнутой ногой. Сел нормально. Рывком встал на конской спине, раскинув руки, сделал «ласточку»! Раз — и он лёг на живот, обнимая руками конскую шею, светлые волосы смешались с чёрной гривой. Тим от удивления самым настоящим образом открыл рот, сам того не замечая. Это было не просто мастерски, это было ещё и просто красиво. А Олег на рыси соскочил наземь, немного пробежал рядом с Карьером и, остановив его, улыбнулся:

— Видишь? — он погладил храп коня. — Разве можно его на колбасу?

Это всё равно как… как человека. Даже хуже. Человек — он хоть понимает, он кричать может, бороться… А они же, — пальцы Олега перебирали гриву, Карьер закрыл глаза и уткнулся мордой в грудь мальчишки, — они людям верят. Куда человек ведёт, туда и идут. Хоть на пушки. Хоть на пулемёты. Хоть на танки. Хоть на колбасу… Коней и собак просто так убивать нельзя. Они должны или на войне гибнуть, или от старости умирать, в почёте и спокойствии. Как люди… А тут приехали эти… — Олег скривил губы. — Ссытые гады. Когда первый раз появились, а я узнал, зачем — я на них с вилами бросился. Скрутили, врачи приехали, мне аминазин вкололи, чтобы не рыпался, я чуть не помер в машине, доза-то взрослая была… А сейчас я бы их просто убил.

— Вообще-то это незаконно, — Тим тоже подошёл и начал гладить конскую морду. — Ну. Вообще всё это.

— А что такое закон? — спросил Олег. — Кто его выдумал, кто принял — они по нему живут? По какому закону всё дерьмо — в большом ассортименте и почти бесплатно, а за всё хорошее надо отстёгивать? За спорт, за отдых, за учёбу, за лечение? И в каком законе сказано, где таким, как я, взять деньги на это? Остаётся воровать и сидеть, сидеть и воровать… Или ещё в армию записаться, чтобы тебя телик грязью поливал, а потом за какуюнибудь нефть твои кишки на кол намотали… Я знаешь ещё почему коня украл? Потому что наши маленькие плакали. Они на конюшню на эту каждый день бегали. Даже не покататься, просто постоять и посмотреть. А когда им сказали, то все плакали. Даже те, у кого я и слёз-то раньше не видел. Ну и подумал — спасу хоть одного… Пусть будет сказка про то, как мальчишка ускакал с конём в какие-нибудь счастливые края… — Олег улыбнулся. — В детдомах много таких сказок, их даже старшие рассказывают… Я и не знал, что правда доскачу до таких краёв… А закон, Тим — это протез совести. У кого она есть — тому законы не нужны, даже самые лучшие. И самый лучший протез — это всё равно не рука и не нога…

У них есть трибуна — писать нам законы.

У нас есть таланты, лачуги, иконы.

Это дядя Слава так говорит. Я не знаю, чьи стихи, но всё точно. И ещё я знаю, что вот всё это, — Олег повёл рукой вокруг, охватывая не только конский дворик, не только Светлояр, но и всё вообще, до горизонта и за горизонт, — наша земля. И всё тут. У меня раньше никогда ничего своего не было. А сейчас есть целая страна. И я за неё безо всяких правил, законов и конвенций любому глотку порву, — просто и без пафоса закончил Олег.

Тимка во все глаза смотрел на своего ровесника. Ему не верилось, что это бывший детдомовец, так спокойно и взвешенно говорил Олег, только глаза чуть блестели. И Тим вдруг спросил:

— А ты рисовать умеешь?

— Там нет моих картин, не умею я рисовать, — признался Олег, поняв, о чём думал Тим. — Я только Олеське для одной позировал немного… А так я пою хорошо. У меня даже компактдиск есть. Ну, всего триста экземпляров, — вздохнул он. — Тут, в наших местах, разошёлся… на любителя… Давай заканчивать, уже обед скоро.

— Ой, правда! — Тим посмотрел на часы. — А как ты узнал?

— Чувствую, — пожал плечами Олег.

— А после обеда что делать? — полюбопытствовал Тим.

— Ну… если не наказан и ничего срочного нет, то вообще-то свободное время, — Олег начап приводить всё в порядок, Тим помогал ему. — А так боевая подготовка, тренинг. Это добровольно, но кто ж откажется? Ну а ты что хочешь можешь делать, ты же гость…

— Ну и что, что гость, — вдруг обиделся Тимка, — подумаешь — «гоость»! Ну и что?

— Да ничего, ты что? — удивился Олег. — Хочешь — давай с нами, кто против-то? Ты же прыгнул с откоса… Ну, пошли.

— А то коленками на горох поставят? — ядовито спросил Тим, ставя в угол веник.

— Да нет. — засмеялся Олег, — просто вымыться ещё нужно успеть.

Мальчишки вышли наружу, в жаркий летний день, где не осталось и воспоминаний о ночном дожде. Заречные дали плавали в знойном мареве, подсечённые у горизонта зыбкой прозрачной полосой миража, какие бывают в летние дни над асфальтовыми дорогами. Небо было белёсоголубым, как старые джинсы. Олег прищурился на солнце и засмеялся, потягиваясь:

— Ух, здорово!. А вон, смотри, Свет скачет, — и, видя, что Тим не понимает, пояснил: — Ну, Светлов Владька, он утром, за завтраком, такой весь в коже сидел… Ловушки ездил проверять. Лихо скачет, почти как я!

Тимка опять приоткрыл рот. По луговине около дороги, ведущей к главным воротам, скакал галопом всадник на большом рыжем коне. Конь шёл, казалось, не касаясь копытами земли, а фигура всадника виделась спаянной с седлом в единое целое, только белые почти волосы, перехваченные какой-то лентой, вились за спиной. Опустив правую руку, мальчишка придерживал пальцами левой узду. По бокам неслись два лохматых могучих пса, и вообще от всей картины на Тимку дохнуло чем-то, похожим на приснившийся ему в лесу странный сон.

— Он тоже сюда прибежал, только три года назад, — сказал Олег, откровенно любуясь всадником. — Там такая история была… Его мамаша взбесилась, выскочила замуж второй раз, за татарина. Да и фик бы с ним, только татарин очень непростой оказался. Такие порядочки завёл… А мамаша — как у них, у баб, бывает — глядит на него влюблёнными глазами и ничего не замечает… Свет начал бунтовать. Из дома уходил, в скинхеды ударился… Такой шум был, даже на телевидение эта история попала, к этому — к доктору Курбатому, который мозги людям лечит. Тот пригласил к себе в передачу такого кренделя толстого, Засмолова, профессора, который книжку написал — "Твой друг презерватив" для подростков, — Тимка хихикнул, Олег тоже засмеялся. Короче, мамаша по телефону эту историю рассказала, они там вдвоём долго гнули про толерантность и терпимость, потом посоветовали маме устраивать своё счастье без оглядки на сына, а ему потихоньку подсовывать книжки и кассеты с пропагандой великой татарской культуры, чтобы он утихомирился. Хренотень, короче, да и где такие книжки и кассеты найти, если у них вся культура… — и Олег издал губами мерзкий звук. — В общем, Свет сперва притих, как его на всю страну ославили. А тут этот отчим начал к нему подкатываться: ислам религия победителей, да не стоит ли, сынок, тебе подумать об истинной вере… Мамашу он вообще охмурил по полной, она только кивает и улыбается: слушай, сынок, он знает… И в один прекрасный день собрался Свет наш солнышко и отчалил в даль светлую. Три месяца бродяжничал, потом на БАМе услыхал про нас и попёр пешком по тайге. Я сам-то тогда тут, конечно, не был, но рассказывали, была картина. выходит из леса парень в остатках джинсов и куртки, босой и грязный, как трубочист, а на плече — рысья шкура. И так похозяйски в ворота — стук! Ктокто в теремочке живёт, в общем… По дороге на него рысь напала, он её складным ножом зарезал, ты представляешь?! Ну как его было не принять?

Володька Светлов по прозвищу Свет соскочил с коня на рыси, пробежался рядом, останавливая его и, отпихивая заскакавших рядом псов ладонями, крикнул младшим мальчишкам:

— Не стойте, не ждите, я сам вычищу!

— Да что мы, тебя ждём, что ли?! — возмутился Олег. — Вообще старшие охамели, думают, что все для них живут! Пошли, Тим!

Свет нагнал их обоих, облапил за плечи и стукнул головами — несильно, со смехом:

— Не дуйтесь, ну?! Смотрите, какой день! — и, насвистывая, пошёл к

конюшне, куда уже сам собой ушагал его рыжий.

— Не только ловушки проверять ездил, — определил Олег и подмигнул

Тимке: — К девчонке к своей, в Христофоровку.

— Деревня, что ли? — уточнил Тим.

— Ага, — Олег кивнул. — Староверческая, километров пятнадцать отсюда. Мы с ними дружим семьями… Э, Свет! — крикнул он следом. — Как она? От двора не отказала?!

— Всё наше здесь! — отозвался, не поворачиваясь, Свет. Легко подпрыгнул, схватился руками за переруб конюшни и выжался на нём в «уголок», из которого и спрыгнул, раскачавшись, куда-то в глубину.

Там заржали и зафыркали кони…

9. У ДОРОГИ ЕСТЬ НАЧАЛО

Тим проснулся где-то за полчаса до общей побудки. Обычно за ним этого не водилось — он спал "до упора", как кто-то выразился — но сейчас Тимка открыл глаза и уставился в потолок, по которому уже неспешно начинал ползти солнечный квадрат. Спальню построили когда-то с хитрым расчётом — чтобы в летние дни солнце начинало в неё заглядывать как раз ко времени подъёма.

Когда Тимка несколько дней назад впервые заглянул в общий спальник мальчишек, то удивился тому, насколько он просто обставлен. В сущности (если не считать всё той же искусной резьбы), тут всего и было-то, что двухъярусные кровати, да намертво пристроенные к стене лавкисундуки для одежды и вообще вещей. Только позже Тимке объяснили: в спальник вообще днём заходить не рекомендуется, тут только спят и больше не делают вообще ничего. Для всего остального есть другие комнаты. Тимка сперва очень удивился, но потом подумал, что это вообще-то разумно.

Двухъярусных кроватей было восемь, и заняты не все. На нижних секциях спали младшие. Под Тимкой, например, проживал семилетний Мирослав, которого вместе с сестройблизняшкой дядя выменял год назад на водку у родителей.

Так, подумал Тимка, а чего это я проснулся? Вроде бы никуда раньше остальных не надо. И лёг, как всегда. По дому, что ли, соскучился? Только вчера, когда они с Олегом проверяли энергетические ветряки, снабжавшие Светлояр электричеством, звонила мама, поговорили… Да и не скучал Тимка по дому.

Он вздохнул, выпростал руки изпод одеяла (всё та же шкура; окна в спальнике не закрывались летом круглые сутки и под утро бывало — если просто так — свежо!) и прислушался. Большинство мальчишек спали спокойно, но иногда кто-то принимался постанывать, а кто-то разговаривал во сне, это Тимка уже знал. Правда сейчас было тихо — та особенная тишина, которая предшествует подъёму. Тимке начало хотеться есть. Есть он тут хотел всё время, хотя кормили в Светлояре убойно по количеству и вкусности. Может быть, потому что за все свои четырнадцать лет Тимка никогда столько не работал — чисто физически, просто руками (и ногами, и поясницей, и плечами). Первые три дня у него буквально всё болело и вставать получалось только "через не могу". Потом прошло…

Да, ну а чего он всё-таки проснулся? Тимка вскинул к глазам руку — и усмехнулся. Часов не было, часы лежали вместе со старой одеждой в одном из сундуков…Здешние мальчишки и девчонки — не все, а те, кто тут пожил достаточно долго — умели каким-то непостижимым образом определять время просто так, неким чутьём, с точностью до минуты. Они вообще много умели довольно странного, Тимка уже устал удивляться и перестал мечтать, что и у него тоже начнёт получаться тоже. Хотя Олег убеждал, что начнёт, сам не заметишь… Но часы Тимка носить перестал просто потому, что не хотел выделяться. По этой же причине и к дяде пристал, чтобы перевёл его в общий спальник и нашёл одежду, как всем. Дядя хмыкнул, буркнул: "Может, тебе ещё татуировку… как у всех?" — но одежду нашёл, и нож отыскался. И сапоги. Тимка носил их, потому что босиком получалось плохо, ноги не терпели, особенно если бежать куда-то…

Татуировка… У младших её не было. Борька, например, всего на год младше Олега и живёт тут дольше намного, а татуировки нет. А у Олега есть. Тимка повернулся на бок. Через узкий проход на верхней секции спал Славка Найдёнов. Его холод явно не донимал — он вылез изпод одеяла до пояса и на плече отчётливо синели линии. Ничего общего ни с готической, ни с уголовной наколкой… Точно, Тимка был прав в первый раз, когда подумал — больше всего похоже на украшения рукоятей славянских мечей. Он спрашивал пару раз, но ответов не получал — разговор уходил в сторону. Это было само по себе необычно — тут все открытые и разговорчивые…

Тимка вздохнул и отвёл глаза. Он уже убедился, что на здешних нельзя смотреть пристально, даже если они спят или не видят тебя — обязательно почувствуют…

Так, ну а чего он проснулся-то?!

И тут он сообразил. Мирослав внизу тихонько хныкал. всё-таки хныкал, но так тихо, что сперва Тимка и не расслышал этого звука за общим сопением.

Тимка свесился вниз. Мальчишка скорчился под одеялом и вяло возился, словно от кого-то отпихиваясь рукой. В его хныканье, сперва нечленораздельном, абсолютно отчётливо прорезались слова: "Не хочу, не надо… пусти, не надо…"

Тимка вздохнул и мягким прыжком соскочил вниз. Мирослав продолжал возиться и жалобно хныкать;Тим откинул одеяло с его лица и легонько подул в лоб — мама говорила, что от этого плохие сны уходят. Распрямившись, усмехнулся — да, если бы кто видел, как он забеспокоился из-за какого-то сопляка…

Мирослав между тем открыл глаза — явно толком не просыпаясь — увидел Тимку, длинно вздохнул, закрыл их снова и устроился поудобнее, засыпая. Тимка усмехнулся опять и, встав, поправил на младшем одеяло, пробормотав: "Чудо, блин…" — а когда распрямился, то увидел, как со своей кровати соскакивает Олег.

— Ты чего вскочил? — шёпотом уточнил он у Тимки.

— Да вон хныкал чего-то, — Тимка кивнул в сторону Мирослава, — я и проснулся… Да и вообще пора.

— Пора, — согласился Олег. И неожиданно увесисто, но дружелюбно ткнул Тимку в плечо…

…За завтраком было шумней, чем обычно, но такая атмосфера Тимке нравилась. Он даже подумывал, что дома станет скучать есть один. Олег и Славка Бесик по прозвищу Бес сидели одетые в кожу для верховой езды. Тимка понял, что они куда-то собираются — и ему очень захотелось с ними. Но проситься Тимка не решился, чтобы не подумали, будто он отлынивает от общих работ — и сильно удивился, когда дядя Слава, подозвав его во время завтрака, предложил вполголоса:

— Не хочешь с ребятами съездить в лес?

— Хочу! — несолидно вырвалось у Тимки раньше, чем он сообразил, что это звучит подетски. Тогда он поправился солидно: — Если можно и если я тут не очень нужен.

— Очень нужен, — заверил дядя, — но у тебя ещё ни одного выходного не было, а ты всё-таки в гостях…

Упоминание о гостях уже в который раз почему-то покоробило Тимку, но он только спросил:

— Надолго едем?

— Не очень, — покачал головой дядя, — дня на тричетыре… Зима подскажет, как собраться. Давай иди… Идииди, ребята ждать будут!

* * *

Тим не спросил, куда они собираются ехать. Собственно, это его очень мало интересовало — да не всё ли равно?

Олег сидел на своём неизменном Карьере — Тимка ни разу не видел его верхом на каком-то другом коне, хотя ухаживал Олег за всеми без вопросов. Бес оседлал Беса — не шутка, под Славомиром оказался такой же шустрый и наглый рыжий жеребец, каким был его всадник. Не рыжим, конечно, а шустрым и наглым…

Тимке выделили того самого коня, на котором он учился ездить — тоже рыжего, но спокойного и какого-то доброжелательного (если можно так сказать о коне) жеребца по кличке Рокот. Седлать и вообще готовить средство передвижения Тим уже умел очень неплохо, но оказалось, что на этот раз на коня надо навьючить ещё две тяжелеенькие сумки с овсом — это раз. Два — ещё две сумки, поменьше, но тоже нелёгких — с человеческим хавчиком. Большую фляжку с водой — три. Свёрток из мехового одеяла — четыре. После того, как всё это было закреплено по своим местам (на седле каждая вещь крепилась очень точно и рассчитано), Тимка обратил внимание, что там же — у седла — у Олега крепится копьёрогатина и топор, а у Беса — лук со снятой тетивой, колчан и тоже топор. Обидеться Тим не успел, хотя и собирался уже, потому что Олег сказал ему:

— Сходи к дядь Славе, он ещё кое-что даст — и тебе, и нам.

Тим уже знал, что в Светлояре много старинного холодного оружия — и не для коллекции, а потому что им пользуются. Известно ему было и то, что есть огнестрельное, хотя стрелять из него Тимке ещё не доводилось. А тут дядя совершенно спокойно передал Тимке ещё один топор, арбалет, сказав: "Это тебе, " — а потом достал из шкафа (дело происходило в его "кабинете") три ремня, на которых висели большие неуклюжие кобуры, а из гнезд выглядывали донца гильз.

— Револьверы, — в ответ на непонимающий взгляд племянника, неправильно его истолковав, пояснил дядя. — Это «гномы», пятизарядные крупнокалиберные… на всякий случай.

— И что… — Тим переступил с ноги на ногу. — Мне что… их прямо так и брать?

— Угу, — кивнул дядя и, пожелав счастливого пути, утерял к племяннику всякий интерес, подсел к компьютеру и углубился в Интернет.

Всё ещё в прибалделом состоянии Тим вернулся к ребятам. Олег, уже сидя в седле, рассматривал заречные дали. Бес бурно прощался с Веркой Незнамовой, своей девчонкой (про себя Тим думал, не рано ли ему — в одиннадцать-то лет! — и ей — в десять! — мыслить такими категориями) и в результате оказался в седле последним, передав револьверы ребятам. Те не стали подпоясываться, закрепили ремни на сёдлах.

— Ну всё, поехали, — Олег несколько раз толкнул Карьера пятками.

— Слушай, — Тимка разобрал поводья. — А всё-таки — куда едем-то?

— Да много куда, — ответил тот, уже с конского хода поворачиваясь. — Но первым делом — в Христофоровку. Давай за мной…

…За огнём Перуна свернули налево. Тимка никак не мог привыкнуть к тому, что этот огонь поддерживают постоянно и всерьёз, не для игры и не для шутки, но это было так — пламя горело всегда. Тропинка увела вниз, сделала поворот и влилась в относительно наезженную дорогу, свернувшую в лес, под наглухо сомкнувшиеся кроны деревьев. Тут опять шёл явный подъём, и Тимка вспомнил слова лётчика дяди Аркаши: "Тут вся земля, как сморщенная скатерть…" Похоже. Сопка за сопкой, лес переливами, как… как море. Избитый эпитет, блин, но правильный. И ни на чём, кроме коня, тут не проедешь — ну, разве что на одиннадцатом номере, на своих двоих… Никакой вездеход тут не пройдёт, бесполезняк.

И всё-таки странно ездить верхом. Никогда не чувствуешь себя одиноким, ходят под седлом могучие мышцы, конь пофыркивает — качайся себе в вышине. Скучно? Медленно? Да нет, не так… Скучно — если не уметь глядеть по сторонам. Медленно — если привык спешить за ненужным… Опа, откуда у меня эти мысли?! Впереди ритмично покачивалась обтянутая кожей спина Зимы, ходил круп Карьера с ритмично машущим хвостом, расчёсанным волосок к волоску. Бес сзади насвистывал, передразнивая какую-то пичугу в кроне кедров.

И вообще всё хорошо. Тимка именно так и подумал и сообразил, что это правда — хорошо. И, едва он об этом подумал — как раздался голос Олега.

Зима и правда здоров пел, не врал, когда говорил про записанный диск. Кстати, сперва Тимка аж обалдел, когда услышал, что и как в Светлояре поют — тут пели народные песни, которые у любого знакомого Вальки вызвали бы неприличный гогот и приколы. Сперва он и сам почти так же отреагировал (не вслух, правда), но… только до того момента, когда дал себе труд вслушаться…

— Ясный сокол на снегу Одинокий, как и я… — звучно выводил Олег, подбоченившись в седле, и Тимка даже сморгнул, чтобы пропало излишнее очарование картиной — словно из исторической книжки:

— Перед вами я в долгу,

Мои верные друзья…

Может быть, потому что то, о чём пелось в этих песнях, можно было себе представить — и в этих картинах была какая-то загадка, тайна, красота. И Тим признавался себе, что ничего подобного не могло произойти с тем, что он слушал раньше. Любовь?. В текстах, под которые он прыгал на дискотеках, о любви было на каждом слове. Но сейчас ему вспомнилось, как пела один раз за работой Милка Тишкова, девчонка Найдёна:

Говорит ему молода жена

(Этих слов из души не вырубишь!):

"Ты продай меня — да купи коня!

Врагов выгонишь — меня выкупишь!"

Он вздрогнул — Олег пел, и эта картина отчётливо вставала перед глазами:

— Ясный сокол в небесах…

Вдоль обрыва — волчий след…

Нет дороги мне назад

Только степь, да лунный свет…

— и ещё раз, взлетев голосом на кАкую-то недосягаемую высоту:

— Ой — нет дороги мне назад!

Только степь да лунный свет!(1)

1. Текст песни — группы «Любэ».

А может быть, подумал Тимка, такие песни понравились бы многим, если бы их почаще пели и — как это? — пропагандировали? Ведь красиво же! Степь… Луна светит, снег синий — и след волка на краю обрыва. И — никого нигде, только одинокий всадник… Жутко — и красиво…

Олег допел, оглянулся ловким движением и крикнул:

— А ну!.. и грянул совсем другое:

— Как на горке — ой да на пригорке…

— и Бес поддержал с энтузиазмом:

— Как на горке — ой да на пригорке!

— и они рассыпали песню на два голоса:

— Стоял бел шатё… ео… орик,

Стоял бел шатё… ео… орик!

Как из этого — да из шатрочка,

Как из этого — да из шатрочка!

Как из этого — да из широка,

Как из этого — да из широка…

А Тимка покачивался в седле, улыбался и шёпотом подпевал врезающийся в память рефрен — с перекатами, как здешние леса на сопках — и думал, до чего всё хорошо начинается…

10. ОККУПАНТЫ И СЕКТАНТЫ

Тайга отступила неожиданно и резко. Только что скакали рысцой по чернолесью среди кедров почти незаметной тропинкой — и вдруг оказались в настоящем поле с аккуратными рядами не чегонибудь, а помидорных кустов. Тим даже прибалдел, настолько странным был переход. Впереди виднелся дом — одноэтажный, но с надстройкой… как её… а, мезонин! Слышалось бодрое собачье гавканье. Но на деревню всё это не очень походило, да и вообще пейзаж странным образом отдавал чем-то нерусским. Европейским, скорее уж. Тимка не взялся бы объяснить, почему ему так кажется, но ощущение такое имелось.

Спросить он ничего не успел. Откуда-то сбоку появился всадник на рослом белом коне. Одетый не столь экзотично, как мальчишки — просто в джинсы и свободную рубаху плюс сапоги — молодой мужчина, плотно сидевший в седле, приветственно помахал рукой, широко улыбнувшись:

— Хало!

— Хало, херр Науман! — весело крикнул Олег, и Бес тоже замахал рукой:

— Хало! Айн шёнэр так ист хойтэ, херр Науман!(1) — а Олег показал на окончательно растерявшегося Тимку и представил его:

— Это Тим Бондарев, наш… друг. Тим, это господин Гюнтер Науман, фермер.

— Не фермер, а кулак, — поправил немец (?!) и показал крепкий загорелый кулак. — Хорошее русское название — кулак! Добрый день, Тим.

— Добрый день, — кивнул Тимка, с интересом рассматривая Наумана. Теперь он заметил, что у передней луки седла торчит приклад ружья, в чехле висящего вдоль конской ноги.

— Заезжайте, — предложил немец. — Магда и мальчишки будут рады вас видеть, да и обед скоро.

— Заедем! — оживился Бес. — А на обед печенье будет?

— У Магды спросишь, — предложил немец.

— Заедем, а? — просящее сказал Бес, обгоняя Тимку и пристраиваясь рядом с Олегом. — Ну всё равно обедать, так хоть не в лесу… и сэкономим… Ну, продукты.

— Обжора, — хмыкнул Олег. — Ну, поехали.

— Уррраа!!! — гаркнул Бес и загорланил:

— Майне кляйне

Поросёнок

Вдоль по штразе (2)

Побежал!

Поехали скорей, печенья остынут!

И первым галопом поскакал к дому. Науман зарысил следом, но Тим, видя, что Олег не спешит, тоже не стал гнать, а поехал рядом.

— Он что, правда немец? — немного недоверчиво поинтересовался он у мерно качающегося в седле Олега. Тот кивнул:

— Настоящий… Подожди, он сам всё расскажет… если захочет.

* * *

Правосудие Германии гуманно к детям и подросткам. Порой — даже излишне. Этого никто не может отрицать. Но летом 1995 года суд земли Бранденбург расписался в своём бессилии в отношении четырнадцатилетнего Гюнтера Науманна, единственного ребёнка в семье одного из высших чиновников мэрии города Потсдама, объявив, что в развитии мальчика прослеживается отчётливая социопатология.

За последние два года обычный немецкий мальчик превратился — безо всяких видимых причин! — в ужас школы и всего района проживания. Бесчисленные драки были самым безобидным его развлечением. Гюнтер пять раз угонял машины, причём последний раз — из запертого гаража, взломав его. Курил каннабис. Бил магазинные витрины. Кончил тем, что в драке пырнул заточкой своего ровесника и, пытаясь сбежать из города, ограбил собственного отца. Никакие меры воздействия, включая трёхмесячный домашний арест, результатов не давали — Гюнтер становился только злей и неуправляемей.

1. Привет! Сегодня чудесный день, господин Науман!

2. Русско-немецкая бессмыслица: майне кляйне — мой маленький, штразе — дорога.

Во время последнего разбирательства в суде, подчиняясь приказу объяснить, что с ним происходит и что послужило причиной его поведения, мальчишка встал и громко сказал с вызовом: "Мне скучно!" — после чего запулил в почтенный суд трёхэтажной сочной руганью с поминанием господа бога, девы Марии и мамаш судейских с их собаками и свиньями.

Единственным выходом в таком случае оставалось помещение подростка в исправительное заведение для несовершеннолетних уже на серьёзный, настоящий срок заключения. Науманы были в прострации — даже не столько из-за судьбы сына, сколько из-за того, что подобное развитие событий в корне подрубало их карьеру в мэрии… Её и так нелегко было сделать — для этого пришлось переехать из родных западных земель, сдав в дом престарелых бывшего офицера СС Вальтера Наумана, деда Гюнтера — иметь такого отца для герра Науманастаршего было просто неприлично…

Но именно в этот момент один из чиновников мэрии, стремясь угодить своему начальнику, раскопал где-то бумаги по русскогерманской программе, начавшей действовать пару лет назад. Программа предусматривал нечто вроде трудотерапии — высылку «трудных» германских подростков в отдалённые районы России для их перевоспитания вдали от соблазнов больших городов. За подобную возможность ухватились обеими руками — сын и в тюрьму не попадёт и в то же время не будет больше угрожать карьере родителей…

На вокзале Потсдама Гюнтера Наумана с сопровождавшим его социальным работником (выглядевшим куда более уныло, чем мальчишка!) провожал только худой старик с глубоко посаженными недобрыми глазами. Если бы отец и мать присутствовали тут, они бы поразились тому, как нежно их неуправляемый сынок прощается со стариком…

Через две недели Гюнтер оказался в Христофоровке, где его прибытие восприняли с потрясающим равнодушием.

За два года, на которые был «осуждён» Гюнтер, сменилось пять социальных работников. Они просто сбегали, не выдержав условий существования. Но малолетний «фашист», как окрестили Гюнтера здешние пацаны, всех поразил. Он научился болтать порусски. Своими руками грубо, но надёжно отремонтировал выделенный дом на околиице. Выучился охотиться. Не брезговал никакой работой по хозяйству у соседей, подмечая всё, что они делают — как ходят за скотом, как работают на огороде, как обращаются с немногочисленной техникой. Скопив денег, завёл свой скот — и местные поразились, как всё ладно получается у белобрысого, похожего на местных пацанов худощавого мальчишки с мрачным взглядом. Он хорошо учился в школе. И только когда приезжали проверяющие, становился почти прежним, откровенно демонстрируя нежелание иметь дело ни с русскими, ни с германскими чиновниками.

Когда вышел его срок, Гюнтер отказался уезжать. По законам ФРГ он считался уже самостоятельным и остался в Христофоровке. Именно тогда он с разрешения местных властей начал строить собственный дом — и за два года почти закончил стройку.

Потом пришлось уехать — Гюнтеру надо было отслужить в армии. Отбухав в парашютистах полтора года, он даже не заглянул домой. Вместо этого заочно потребовал у родителей выплаты ему доли наследства согласно германским законам, здорово их обобрал, взял под мышку старого деда, оформив над ним опеку, под другую подхватил восемнадцатилетнюю Марту Фогель, с которой познакомился во время службы — и отчалил в Россию.

В Христофоровке его возвращение восприняли с энтузиазмом. В последующие три года в перерывах между сельхозработами они с Мартой настрогали троих сыновей — Зигфрида, Вильфрида и Германа — и развернули собственное хозяйство; наотшибе, но недалеко от деревни. Работа у немцев в руках буквально кипела — поражались даже непьющие, некурящие и работящие староверы. Старый Вальтер Науман с одним из местных дедов — последним оставшимся ветераном — сначала шокировали всю Христофоровку, всерьёз подравшись палками под нечленораздельные, но боевые выкрики на двух языках, а потом неожиданно стали лучшими друзьями и проводили вместе чуть ли не всё время — то покуривая самосад, то потягивая самогон, то на реке с удочками, а то и просто гденибудь на лавке, ведя сердитые разговоры, ещё не раз кончавшиеся перебранкой и клятвами больше никогда друг к другу не подходить. В 2005 году, летом, бывший член преступной организации ЭсЭс, трижды раненый и дважды награждённый Железными Крестами, зверски искалеченный во французском плену (ему переломали половину рёбер и перебили руки и ноги) эксгауптштурмфюрер Вальтер Науман во время очередной рыбалки умер на руках плачущего кавалера Ордена Славы, дважды раненого бывшего сержанта ударноштурмового батальона Кузьмы Макаровича Шилова. Просто от старости, мгновенно — остановилось сердце. А через месяц умер и старик Шилов — умер во сне, за день до этого обронив родне спокойно: "Ну и хватит уж. Всё равно боле и нету никого, кто видал-то…"

Но это было, пожалуй, единственное печальное событие в жизни семьи Науманов в России…

…Обед в самом деле получился великолепным — Тимка не мог решить, где он был лучше, в Светлояре, или тут. Очень красивая и тихая Марта с удовольствием смотрела, как едят гости. Трое крепких белобрысых мальчишек — пяти, четырёх и трёх лет — сидели за столом вместе со всеми и буквально поразили Тимку тем, что церемонно благодарили (даже младший!) за обед и просили разрешения выйти из-за стола. Правда, это нее помешало им тут же устроить на заднем дворе возню с Бесом (человеком), да такую, что Марта с беспокойством поглядывала в окно.

— Филен данк фюр аллес, (1) — тем временем поблагодарил Олег и, поднявшись, чуть поклонился.

— Кайнэ урзахэ, (2) — тихо ответила женщина и — Тимка обомлел — сделала такой полуприсед, который называется «книксен». Гюнтер, наливший себе домашнего пива, захохотал:

— Ладно тебе, Марта, а то новенький решит, что у нас в семье феодальные порядки!

1. Большое спасибо за всё.

2. Не за что. (нем)

— Большое спасибо, всё очень вкусно было, — поблагодарил Тимка, и женщина улыбнулась:

— Мне доставляет удовольствие вести себя именно так, — тщательно выговаривая слова, сказала она — совершенно правильно и в то же время очень поиностранному. — Я рада, что вам понравился обед. Приятного аппетита.

…Историю Науманов Тимка услышал, когда вместе с хозяином и Олегом осматривал ферму. Видно было, что Гюнтер рад показывать её бесконечно, тем более — новому человеку. Но Тимку интересовало не столько это, сколько другой вопрос, который он и задал, когда они втроём были на конюшне и Олег отвлёкся на какую-то кобылу, которая скоро должна была жеребиться:

— Господин Науман, — нерешительно спросил он у немца, который стоял, облокотившись за спиной руками на перекладину ограждения и рассматривал небо, — а всётаки… почему вы уехали?

— Иногда приходится покидать Германию, чтобы остаться немцем, — сказал Гюнтер и сощурился. — Ты не представляешь себе, парень, до чего там душно. По всей Европе. Мы перестали быть людьми, парень. В стремлении жить как можно лучше мы потеряли что-то… — он щёлкнул пальцами. — Что-то такое, что знали наши предки. Что знал даже мой дед. Мы моем тротуары наших городов шампунем, но спокойно смотрим на то, как отцы спят с дочерьми. Мы ходим в церковь каждое воскресенье, но в наших церквях венчают мужчину с мужчиной, и это в порядке вещей. Мы живём среди изобилия, но не замечаем, что каждое по следующее поколение развращённей и малочисленней предыдущего. Когда русские завидуют нам, они чаще всего не знают, чем завидуют. За великолепным фасадом нашего европейского дома — комнаты борделя и пыльные коридоры, в которых слоняются сумасшедшие. А за порогом жадно ждут толпы чужаков — ждут того часа, когда мы окончательно ослабеем. Тогда они ворвутся и зальют комнаты нашего дворца кровью детей и проституток, святых и воров, воинов и витий — без разбора… — Гюнтер улыбнулся. — Я говорю непонятно?

— Я понимаю, — возразил Тимка. — Может, не всё… но смысл понимаю. Но почему в Россию?

Вместо ответа Гюнтер процитировал:

— Коли спорить — так уж смело,

Коль стоять — так уж за дело,

Коль рубить — так уж сплеча,

Коль ругнуть — так сгоряча…

Это про вас и это правда… даже если вы сами перестали это замечать. Я хорошо узнал русских. Ещё до моего первого приезда сюда. Дед рассказывал. Он месяц был в вашем плену. Когда летом сорок первого ваши отбили Ельню, он со своими людьми защищал кинотеатр. Была страшная резня. Один день на Восточном фронте, говорил он — всё равно что месяц на западном, против янки. Его ранили штыками, несколько раз. Он заполз под лестницу и приготовился взрываться. Граната не сработала. Ваши вытащили его в санбат. Дед тогда уже неплохо знал русский… Несли вместе со своими и говорили: "А ничего, ничего, терпи, фашист…" И один всё жалел, что не убил деда в бою — на раненого, говорил, не поднимается рука… В санбате медсестра не стала срывать с него повязки, хотя он приготовился, что так и сделают. Сняла аккуратно, как со своего… И ваш боец, лежавший рядом, сказал: "Вы уж перевяжите его сначала, он тут чужой, ему и покричать не в облегчение…" Подлечившись, дед сбежал… — Гюнтер усмехнулся. — И его мои родители бросили в доме престарелых, потому что его прошлое могло помешать их карьере… Здешние мальчишки избили меня на первый же день знакомства. А уже через месяц я понял, что такое настоящие друзья, парень. У нас дети почти не дерутся. Приличные дети; я приличным не был. Но и друзей ни у кого нет. У приличных, я имею в виду. Но я не желал и не желаю быть приличным. Я хочу быть немцем. А это возможно только в России. И я уехал сюда. Уже не как оккупант, не как мой дед. Просто как немец, который хочет, чтобы немцами были его дети… — Гюнтер помолчал полминуты и окликнул Олега: — Эй! Я вижу, вы собираетесь сейчас дальше скакать?

— Ну вроде того, — Олег подошёл, поскрипывая кожей куртки.

— Задержитесь минут на десять? — Олег поднял бровь, и Гюнтер объяснил. — Споёшь. Я гитару принесу.

— Десять минут, — согласился Олег и подмигнул Тимке.

* * *

— Христофоровка, — сказал Олег и поднял руку, став похожим на откосе на памятник самому себе. Бес, не ощущавший торжественности момента, хрустел печеньем. А вот Тимка внимательно смотрел вперёд и вниз…

Они подъехали к деревне староверов со стороны огородов, на которых никого не было видно. Из зелени садов высовывались крыши домов — этим, в сущности, и ограничивалась сама деревня, больше она ничего путникам не показывала. Дальше начинались поля, а за ними снова виднелся лес.

— С оккупантами ты познакомился, теперь поглядишь сектантов, — сказал Олег. — За мной, но осторожно, тут крутой склон.

Трое всадников начали спускаться по травянистому откосу, и мир сжимался. Тимка именно так и подумал — сжимался, отступал горизонт с его далями, зато обнаружилась тропа через огороды…

Представления о староверах Тимка не имел никакого вообще, но где-то в глубине воображения бродили образы чего-то такого борода-того и полоумного. Мальчишка не был уверен, что хочет с ними знакомиться.

11. К О С Т Ё Р

— С каждым часом мы стареем

От беды и от любви…

Хочешь жить — живи скорее,

А не хочешь — не живи…

Наша жизнь — ромашка в поле,

Пока ветер не сорвёт…

Дай бог воли, дай бог воли

Остальное заживёт…

Бес уже давно спал по другую сторону костра, завернувшись в одеяло с головой. Рядом в темноте мягко ступали, хрустели чем-то кони. Ночной лес тихо наклонился к костру, возле которого сидели двое.

— Николай нальёт,

Николай нальёт,

Николай нальёт,

— пел Олег, не заботясь об аккомпанементе,

— А Михаил пригубит…

А Федот не пьёт,

А Федот не пьёт,

А Федот

Он сам себя погубит…

Тимка сидел, обхватив руками колени. Ему хотелось спать, но в то же время хотелось и слушать Олега… а ещё — думать, разобраться в себе и в своих ощущениях. Совершенно новое желание… В зрачках мальчишки металось рваное пламя. Ему казалось, что костёр становится ближе… ближе… ещё ближе, что он вошёл в пламя, но оно не обжигает, а обнимает со всех сторон; вот ещё шаг — и что-то такое откроется… что-то такое, очень важное…

…Тимка удержался на грани сна и открыл глаза. Наверное, он всё-таки задремал, потому что Олег уже не пел, а просто сидел на одеяле и о чём-то думал.

— Всё не так, — вдруг вырвалось у Тимки. Олег как-то медленно посмотрел на него и поднял угол рта:

— Что не так?

— Всё, — решительно сказал Тим. — У меня каша в голове.

— И винегрет, — согласился Олег. — Ты винегрет любишь?

— Что? А. Нет, не люблю… — Тимка вздохнул. — Почему ты сказал, что они сектанты? Очень хорошие люди… гостеприимные и добрые.

— Как к кому, — покачал головой Олег. — Вот мне рассказывали, приезжали в эту глушь какие-то миссионеры Церкви Облобызания Левой Святой Пятки Живого Бога Макса Кирдык Иешуа, — Тимка хмыкнул. — Так наши соседи их отсюда очень не подоброму даже наладили. А так конечно добрые и гостеприимные.

— Но вы же типа язычники, — Тим помотал головой. — Они с вами и здороваться не должны, а нас сразу за стол усадили… уфф, как вспомню, так вздрогну! И церкви у них нет…

— Зачем? — удивился Олег. — Они и так в храме живут, в том же, что и мы.

— И весёлые, и никакие не фанатики… — продолжал задумчиво перечислять Тимка. — И чисто везде… Так какие же они сектанты?!

— Обычные, — охотно пояснил Олег. — И мы сектанты. И Науман… Науману положено быдлищем тупым быть, а он ишь ты, падла — детей наплодил, германцем себя зовёт и портрет Гитлера в спальне держит… что смотришь, держит, держит, я сам видел!

— Гитлера?! — Тим совершенно проснулся. Олег засмеялся:

— Дурачок ты, Тимка, и не обижайся, я как-нибудь объясню — почему, если сам не поймёшь — я, например, быстро понял… Ну вот. Староверы, гады, детям на компьютере играть запрещают, секут их за непослушание и попов через колено кидают, которым наш… короче, власть руку лобызает. О нас и говорить нечего. Забрались в лес, правильную музыку не слушают и наколки себе вражеские делают — да ещё в демократию не верят, а верят в Перуна. Ну и кто мы после всего этого? Только вот что делать-то со всем этим, если мы все в окружающий мир ну никак не вписываемся?

— Так, может, как раз вы и неправы? — протянул Тимка. Олег пожал плечами:

— Неа. Правы мы. Ну хоть потому, что Науман в жизни никого не обокрал, у староверов не то что наркоманов, а даже просто пьющих нет, а я умею в уме пятизначные цифры без калькулятора складывать. Вот и все сермяжные доказательства нашей правоты. Всё остальное выдумали, чтобы людям мозги туманить… Вот Тимка, как раньше наверх попадали? Покажи себя. На поле битвы покажи, открытие сделай, картину напиши. Не можешь? Сиди внизу и не чирикай. Не хочешь? Рвись наверх. Переделывай, переламывай себя — лень, тупость, трусость. Получилось? Вот тебе пьедестал. Не вышло? Сиди внизу и не гунди — или опять пробуй. И ещё. И снова. Кто больше умеет и больше отдаёт — тому почёт и слава… А как сейчас наверх попадают? Трепись. Подсиживай. Подкупай. Выкарабкался, осмотрелся — и усё, ты в своём праве. Даже если за тебя два и два секретарь складывает и при виде оружия тебя понос прохватывает с могучей неизбежностью… Раньше массы тянулись за вождями наверх. А сейчас вожди тянут масссы вниз, потому что сами из грязи выползли. И больше всего усираются, что народ проспится и спросит: "А чего это вы во дворцах живёте, а у меня в унитазе зимой моча замерзает?!" Вот чтоб массы этого вопроса не задавали — вот им игровые автоматы, вот водка, вот наркота, вот музончик квадратный, вот лотереи, вот шоу; развлекайтесь и не лезьте! Кто пискнул — тот фашист и против демократии. Хватай его — и в тюрягу надолго, чтобы он там пожалел, что у нас смертная казнь отменена. А что народ вымирает — так на наш век хватит, а там накройся всё ночным горшком.

Тимка не мог отделаться от ощущения, что это говорит не четырнадцатилетний мальчишка, а взрослый и очень умный, повидавший жизнь мужик. Но Олег был мальчишкой, именно мальчишкой, загорелым и слегка курносым. И от этого у Тимки появлялось чувство ущербности, потому что он обо всём это никогда не думал и даже просто не задавался вопросами — ну, например, почему жизнь совсем не похожа на то, что показывают и говорят по телевизору в новостях; почему нужно платить огромные деньги за кружки, секции, а всё то, что ничего не даёт человеку — чуть ли не даром; почему никто не решает проблемы, пути решения которых очевидны даже ему, Тимке — отнять деньги у тех, кто их наворовал и помочь бедным, беспризорным, безработным, строго наказывать тех, кто торгует наркотой, расстреливать тех, кто крадёт детей и повсякому издевается над ними, бомбить и сжигать бандюг в горных лагерях на юге…

— Тим, — тихо сказал Олег. — Есть закон и есть справедливость, — Тимка поднял глаза непонимающе. — Я знаю, о чём ты думаешь… В нашем мире закон — это отмазка для подонков. А справедливость — страшный яд для тех, кто правит. Потому что они по справедливости жить не могут в принципе. И придумывают всё новые и новые законы, по которым не могут жить нормальные люди. Тоже в принципе, физически… Поэтому нормальным людям приходится прятаться. Это печально, но это так. Если бы дядя Слав жил по законам, я бы сейчас сидел в колонии. Простой пример. Потому что я нарушил закон. Но я ведь не сделал ничего плохого, Тим. Понимаешь?. А те, кто пользовался услугами Радки Улыбышева, кто… кто насиловал его — они чисты перед законом, потому что нет никаких доказательств, одни эмоции. Понимаешь? — повторил Олег и поднял угол рта.

Тимка кивнул. Он в самом деле это понимал, более того — понимание именно вот сейчас оформилось в нечто реальное из смутного недовольства тем, что происходит вокруг. А Олег продолжал говорить:

— Я тоже сперва не понимал. Я сейчас словами Игоря буду говорить, как он мне в своё время объяснил… Есть… ну, в общем, такой кокон для всех людей. Его сплели из дебильной Музычки, из картин там разных, на которых не пойми что нарисовано, из вывихнутых законов. И люди в этом коконе рождаются, живут, умирают — и постепенно превращаются в мутантов, потому что даже воздух вокруг — отрава. И очень трудно из кокона прорваться. А большинство и не хотят уже. Потому что в какой-то степени внутри спокойней. А снаружи нужно постоянно думать самому, бороться, карабкаться… Иногда кто-то вырывается. Некоторые ухитряются вытащить с собой других людей. Как дядя Слава. Особо гениальные — выволакивают целые страны. Как Сталин, например.

— Стаалин?. — недоверчиво протянул Тим, и Олег засмеялся:

— Ну вот и кокон… Что, в школе сказали: Сталин — бяка? Когда он к власти пришёл, население СССР было где-то миллионов сто тридцать. Когда умер — почти двести. Принял страну, где радио было верхом прогресса, а оставил — с собственной электроникой и электротехникой и уже с телевизорами. Начинал — хорошего автомобиля сделать не могли, закончил — имели лучшие в мире танки и самолёты. А нынешние — наидемократичнейшие, всё разрешившие и смертную казнь отменившие — ухитрились сделать так, что у нас людей каждый год на миллион меньше становится, пылесосы покупаем в Корее, авиапромышленность вообще сдохла… Читать надо, Тим, сравнивать и анализировать, даже если нам по четырнадцать лет. Уже пор. А власти этого ужас как боятся — особенно боятся, что молодёжь думать начнёт. Вот и наслаивают кокон — "Фабрика звёзд", «Дом2», рэпфестивали… Наши предки были умнее: чужое — значит, надо сто раз проверить, а не от Сатаны ли это и подойдёт ли нам? А сейчас из нас додиков пытаются сделать, таких подопытных крысок с электродами в мозгах. Был такой эксперимент. Крысе в "центр удовольствия" в мозг вживили электроды, научили кнопку нажимать — тык, и кайф. Эта крыса умерла от жажды. Просто не могла отвлечься на то, чтобы попить — давила и давила кнопку. Знала, что умирает — и всё равно давила. Вот так.

Тим передёрнулся. И вспомнил пару раз виденных ребят, помешанных на компьютерах — в 13–15 лет с больными суставами пальцев, практически слепых, с изуродованной кожей лица, первыми признаками туберкулёза… И то, с каким восторгом они вновь и вновь опять садились за клавиатуру…

Олег потянулся, зевнул и вдруг прочитал:

— Если обнажённая натура

Бегает за пищей по болотам

Глупо думать, что её культура

Меньше вашей бомбы с наворотом.

Лучше быть в набедренной повязке

И, за пищей бегая ногами,

Не сдаваться в плен кошмарной сказке,

Где за всё заплачено долгами:

За культуру войн «гуманитарных»,

Шкуру отморозков планетарных,

Мозг машин, не ведающих страха,

У которых смерть торчит из паха!

Силу ваших «ценностей» безбожных

Перевесит на весах Господних

Детская наивность безоружных,

Нищих и голодных, но свободных

От «культуры» вашего насилья,

Где под видом Высшего Порядка

Вырежут язык, отрубят крылья

И заставят улыбаться сладко…

Это Юнна Мориц. "Звезда Сербости". Если хочешь, потом почитаешь. У нас распечатки из Интернета…

— Да не люблю я стихи, — признался Тимка. Олег засмеялся:

— Ты и про гитару то же самое говорил, а как слушаешь? Вообще большинство людей не знают, что они любят, а что нет. Они знают, что им говорят любить, а что говорят ненавидеть.

— Зима, — сердито сказал Тимка, — ты вообще захаял всё, что не спрятано у вас в тайге. Да что там, хорошего ничего нет, что ли?!

Олег молчал. Долго молчал. В чаще зашёлся — мороз по коже! — филин, ему где-то очень далеко ответил дрожащий вой волка. Звёзды — яркие и крупные, Тимка никогда раньше таких не видел — подмигивали сквозь прорези в листве.

— Не знаю, — признялся Олег;Тим вздрогнул. — Когда у нас отобрали коней, всем было всё равно. Понимаешь, у нас и так не очень много было. А у тех, кто отбирал, было всё. И всё-таки правы оказались они. Разве это по справедливости? Разве по справедливости то, что в мире, где нас, русских, так мало и всё меньше, нас — сирот, беспризорных — всё больше? Я вообще не знаю, кто был мой прадед, Тим. Но он стопроцентно воевал. А мой дед, наверное, голодал и тяжело работал в тылу. Или, может, даже беспризорничал. Или, как я, остался сиротой. Но тогда всё было понятно — война шла. А сейчас? Ради чего люди мучаются сейчас? Ты знаешь? Я — нет. Но я не верю, что этот мир единственно возможный и не будет другого.

— Другого? — Тимка поставил подбородок на колени. — Какого?

— Какого? — Олег лениво подбросил хвороста в костёр, и тот, пригаснув на миг, разгорелся ярче; огненные змейки вползали по сучьям. — Чтобы было голубое небо… и никто не хихикал при слове «голубое». И трава у крыльца, а в ней — кони пасутся. И чтобы разорились все фирмы, которые производят бронированные двери… А если ты в пути, то входишь в любой дом, как к себе, и тебя сажают за стол… И даже если есть у тебя враг, то он приходит к тебе и бросает в лицо перчатку, а не убийц нанимает… И чтобы люди не бросали своих детей и собак. Никогданикогда не бросали… — голос Олега вдруг задрожал и он несколько секунд молчал. — Я, Тимка, сам себе не очень представляю, какой это должен быть мир. Хороший. И это не так уж трудно. Человек просто должен быть человеком. Вот и всё.

— А это что, просто? — спросил Тим. Олег кивнул:

— Очень. А главное — зависит только от человека, от него самого. И всё…

Мальчишки перестали разговаривать и отвернулись от костра, глядя на звёзды.

— Вон та, большая — Альфа Волопаса, Арктур, — сказал Олег, обнимая руками плечи. — Арктур — Пастух Медведей…

— Почему Пастух Медведей? — задумчиво спросил Тимка. Олег пожал плечами:

— Я не знаю… Такое стихотворение есть у Белянина.

— Это поэт?

— Писатель и поэт… Странно — книжки все весёлые, всё кувырком, читаешь — хохочешь. А стихи печальные… У него два года назад сына убили.

— Кто? — от неожиданной злобы у Тимки захолодели щёки. Он повторил требовательно и гневно: — Кто убил?! — как будто неизвестный Белянин был его старшим другом.

— Какие-то гады украли, чтобы выкуп получить… А он стал сопротивляться. И его задушили…

— Их нашли?! — Тимка закусил губу.

— Нашли и посадили… Один оказался одноклассником, ну, его, сына… Он и заманил в ловушку… Вот тебе и ответ. Пацан заманил одноклассника, чтобы деньги получить. Не может быть нормальным мир, в ко-тором такое происходит вообще. Но ведь мысль-то про похищение не сама в башке у этого гада родилась! Телевизор подсказал, который тоже не сам по себе работает… Помоему, это всё даже страшнее, чем Беслан. Там хоть с каких-то, пусть с первобытных позиций, можно объяснить: чужое племя, чужую веру — под корень! Не простить, но объяснить… А тут необъяснимо. Ради денег… Вот те же Гитлер и Сталин. Сталин людей использовал, как дрова для топки локомотива — вперёд, давай, скорость, напор! Гитлер в сорок пятом против нас бросил четырнадцатилетних, рука не дрогнула — сколько их наши побили? Жуть… Но Сталина осенью сорок первого чуть ли не на коленях умоляли: уезжайте из Москвы! Враг в сорока километрах! А он только сказал, чтобы полк его личной охраны подготовили: в случае чего он этот полк сам в атаку поведёт. А для Гитлера в апреле сорок пятого и вообще всё было ясно! И ведь за ним на самолётике прилетела Ханна Рейча, была такая лётчица-фанатичка… Его тоже упрашивали — летим в горы, фюрер! А он отказался… У них при жизни было всё. Но они были вожди — и понимали, что в случае чего всё и отдать придётся. Закон наших предков. В последней битве можно уцелеть — убежать, сдаться многие могут. Но вождь в такой битве уцелеть не имеет права. А нынешние? Чем они отвечают? Провалил дело — сняли с должности, уехал на виллу к тёплым морям… Карлики, которые сами ничего не могут и боятся того, на что способен их собственный народ, потому что не знают, что с этими свершениями делать… Ну и остаётся запихать народ в кокон — чтобы ни Корчагиных, ни Голицыных, ни Гагариных, ни Беляниных…

— С умным хлопотно, с дураком плохо — нужно что-то среднее, да где ж его взять? — пробормотал Тимка, а Олег, услышав, кивнул:

— Точно… Дядя Слава пел тебе?

— Не мне, но в общем… да, — согласился Тимка. — Ты так говоришь, как этот — оратор.

— А это не трудно, — пояснил Олег, — просто читать надо побольше и рэп с попсой нив коем случае не слушать. Они мозги блокируют, это научно доказано.

Филин опять заорал в чаще, как сумасшедший, которому колют галоперидол, потом перешёл на детские всхлипывания — полное ощущение было, что в лесу заблудился ребёнок. Тимку даже мороз по коже продрал. Он вздохнул и спросил:

— А там, в той стороне, куда мы едем — там что?

— Километров через триста будет Подкаменная Тунгуска, — ответил Олег и засмеялся: — Да не живёт там никто. Если западней… или вос-точней… там — да, есть поселения. А если прямо на север, то только реки. Можно сказать, до самого Северного Ледовитого… В этих местах двадцатьтридцать миллионов человек без особых проблем могут жить. Но пусто. Точнее… — Олег сощурился, — люди не живут.

— Зверей много? — понимающе спросил Тимка. Олег медленно кивнул:

— Много… — он отвернулся в сторону леса. Глядя в темноту, продолжал: — И не только зверей… Не только зверей, Тим… но и ещё коекого…

— Вот только страшилок не на… — сердито начал Тимка, но в этот момент Олег обернулся, улыбаясь острейшими клыками. Пламя больше не отражалось в его глазах — они были алыми сами по себе, с узкими вертикальными зрачками! — А… коротко выдохнул Тимка и, взмокнув, вскочил, хватаясь за нож.

Олег с неудержимым хохотом опрокинулся на спину, задрыгал ногами и, выплюнув пластмассовую челюсть, протянул руку к Тимке, на ослабевших ногах замершему у костра:

— У… у… ааахххааа!. Убери… нож… уааххха, уаа!!! Не момогуу…

Тимка хлопнулся на место, с трудом разведя пальцы. Его начало подташнивать, всё внутри тряслось. Олег, продолжая хохотать, осторожно извлёк из глаз линзы, убрал их и челюсти в футляр, вытащенный из кошеля на поясе.

— Дебил, — сказал Тимка, сглатывая, дрожащим голосом. — Кретин, придурок. Так же помереть можно. Балдахрен…

— Молодец, — неожиданно уже серьёзно похвалил Олег. — Сразу за нож… Наш человек!

— Ещё раз дебил, — буркнул Тимка, ощущая уже только противную слабость — тошнота прошла. — Детский сад…

— Вообще-то не совсем, — покачал головой Олег. — Тут и правда много всякой всячины водится… Мамонты — самое безобидное.

— Мамонты… — скривился Тимка. Олег поднял руку:

— Слово чести. У старших ребят поспрашивай, они расскажут до фига.

— И всё правда, — кивнул Тим. — Инопланетяне, черти из нефтескважины и метровые крысы в метро. Да?

— Нет, — засмеялся Олег. — Есть вещи посерьёзней… Тайга — она нас-только древняя, что ей вся история человечества — тьфу. И у неё немало своих тайн.

— Зима, не верю я в сказки, — возразил Тим. Олег сощурился:

— А чего ж ты так за нож схватился?

— От неожиданности! — огрызнулся Тим.

— Ну-ну… — Олег потянулся. — Ладно, давайка спать. А то завтра до полудня не поднимемся.

Тим, не прекословя, раскатал одеяло, улёгся. Олег устраивался по другую сторону костра, подталкивал в него полешки, потом отлучился в темноту, там говорил с конём… Как он вернулся — Олег не помнил.

Заснул.

12. К У Р Г А Н

К девяти утра ехали уже почти три часа. Лес стал глухим, нас-тороженным и тихим. Олег попрежнему лидировал, Бес занимал мес-то в хвосте и помалкивал. Тимке было немного не по себе. Больше всего ему хотелось взвести арбалет и держать оружие в руке. Такого леса он не видел ещё никогда — даже во время пешего путешествия к Светлояру с дядей, когда ему казалось, что глуше ничего и быть не может. Оказалось, что может. И ещё как…

Верхом, не спешиваясь, пересекли небольшую речушку, узкую, но бурную — вода закручивалась вокруг конских ног и клокотала. На берегу вдруг обнаружилась тропка — неширокая, но утоптанная надёжно, она уводила от реки, и Тим решился спросить:

— Звериная, что ли?

— Нет, — коротко отрезал Олег, не поворачиваясь. Он тоже молчал всё утро, как будто и не было вчерашнего разговора у огня. Тим не стал уточнять, и через пять минут, не больше, кони прошли между двух каменных глыб — алого гранита, они возвышались метров на пять каждая. Понизу поросшие мхом, выше они были чистыми, и Тим различил хороводы выбитых на камне фигурок — люди, животные, сцены охот и боёв, плясок и погребений… Над фигурками в камне глубже остального был вырезан — и на правой скале, и на левой — знак:

Только на левой и правой скалах знак «катился» в разные стороны. Тим смутно помнил, что свастика — а это была свастика — означала вроде бы загнутая в одном направлении свет и дух, в другом — мрак и силу. Он попытался вспомнить, в каком что, но мысли прервались. Лес отступал, впереди виднелся просвет, оттуда прямотаки лилось солнце.

Олег пришпорил Карьера и, пригнувшись к его гриве, галопом помчался вперёд. Тимка не успел опомниться — его Рокот сам рванулся следом; несколько мгновений — и они все трое вырвались на большой луг, посреди которого плавно — именно так подумал Тим — высился курган. Пологий и большой, он именно поэтому казался не очень высоким, хотя на самом деле поднимался метров на тридцать, не меньше. На склонах клонилась под неожиданным ветром густая трава. У подножья из её волн поднимались большие валуны. Тимка увидел, что на многих лежат лоскутья материи — яркие и выцветшие, косточки, ещё что-то…

— Эвенки считают этот курган священным, — Олег спешился, Бес последовал его примеру, и Тимка тоже поспешно соскочил в траву. — Вот и умилостивливают, — тщательно и с сомнением выговорил Олег, — его, как могут.

— Тут похоронен кто-то из их вождей? — Тимка только теперь определил, как высок курган — и мысленно присвистнул.

— Из вождей, только не из их, — ответил Олег. И, прежде чем Тим спросил, прочитал: — "И таковы были наши деяния и наша слава от века. А теперь не верим, что так было…" Велесова Книга.

— Подождём? — спросил Бес. Он был необычно серьёзен. Олег кивнул и начал рассёдлывать коня.

Мальчишки отпустили освобождённых коней и подошли к камням. Тим увидел, что в их поверхность — поясами примерно на половине высоты — врезан орнамент, бесконечно повторяющийся:

А выше глубокие штрихи намечали одинаковые мужские лица — суровые, усатые, со впавшими глазами. Бес коснулся камней рукой. А Олег сказал:

Певцы ему славу играли,

Чью кровь проливал он рекою?

Дружина дралася три дня,

Какие он жёг города?

Жрецы ему разом заклали

И смертью погиб он какою?

Всех жён и любимца коня…

И в землю опущен когда? (1)

Тимка, подойдя, с неожиданной робостью провёл пальцами по орнаменту. И замер, окаменел. Ему послышался лязг металла, словно чёрным крылом махнуло перед глазами — и в этот миг Тимка увидел горящие костры, сцены плясок, прокатилось, расплёскивая пламя, огненное колесо, промчался, закидывая головы, табун коней с развеващимися гривами, слился с пламенем, поглотившим темноту… и Тимка оторвал руку от камня.

1. Стихи А. Толстого.

Он глядел в небо. В небе, оставляя расширающийся инверсионный след, летел серебристый лайнер. Это помогло мальчишке понять, на каком он свете. Тимка помотал головой, стряхивая наваждение — и увидел, что Олег и Бес спят, раскинувшись в траве, на склоне кургана, а солнце стоит почти в зените. Кони паслись на опушке.

— Ничего себе… — пробормотал Тимка, снова тряся головой. И увидел женщину.

Она спускалась по склону, раздвигая траву, бесшумная, как тень. В белом длинном платье, подпоясанном узким ремнём, с распущенными волосами. Тимка отчётливо видел её лицо — ещё не старое, красивое и спокойное. Она смотрела прямо на Тимку, и он опять усомнился, на каком он свете всётаки, потому что эта картина была совершенно не из ХХI века. Даже не из Х века, пожалуй. Но женщина не выглядела опасной или грозной — просто женщина, идущая по траве. И всё-таки Тимка сумел сбросить оцепенение только когда она подошла буквально вплотную и улыбнулась мальчишке:

— Ты новенький?

Тимка перевёл дух и мотнул головой, не отвечая. Женщина смотрела понимающе, с лёгкой улыбкой. Нестарая? Сейчас, глядя на неё в упор, Тимка не спешил бы с выводами. Сколько же ей лет? Мальчишка подумал об этом и запоздало спохватился:

— Да… я новенький. Мы вот… приехали… — и он осекся, потому что сообразил, что не знает цели их путешествия. Женщина кивнула:

— Ну что ж… Пошли со мной.

— Куда? — не понял Тимка. Он не то что насторожился, но удивился. И в следующий миг подумал, что, может быть, целью поездки была как раз его встреча с этой женщиной. С дядюшки станется, подал кто-то внутри Тимки скептический голос. Этот голос раньше Тимка слышал часто — в те моменты, когда ему казалось, что он видит что-то прекрасное или значительное, голос прорезывался откуда-то из закоулка души или мозга, стараясь сгладить, принизить впечатление. Но сейчас Тимка сердито сказал: "Заткнись!" — и, придерживая кобуру револьвера, пошёл за женщиной, каким-то неведомым образом успевшей подняться до половины кургана. А нагнал её мальчишка около вершины. Солнце лилось сверху расплавленным металлом, пригибало траву. Женщина не остановилась, начала спускаться — легко, непринуждённо, словно скользя по верхушкам ковыля. Она что же, и живёт здесь? Одна? А зимой как? У Тимки на языке теснились десятки вопросов, но задавать их казалось неуместным. Если она захочет, то сама расскажет. А если не захочет, то спрашивать всё равно бесполезно. Тимка шёл как во сне, красивом и печальном — печальном от того, что понимаешь: это сон, так не бывает. Хотя, казалось бы: что такого особенного происходило? Сколько раз в своей короткой жизни он видел разных там ролевиков, корчивших из себя кто викингов, кто эльфов, кто мушкетёров? До кучи раз. Были и колдуньи. Но там сразу было видно: игра, и не слишком умелая. А тут… Всё равно что встретить в жизни настоящий персонаж какогонибудь фэнтэзибоевика.

— Вы колдунья?! — вырвалось у него самое насущное. Женщина не обернулась, Тимка сердито попытался обогнать её, заглянуть в лицо… и не смог. Каким-то непостижимым образом женщина опять оказалась на полшага впереди. И, когда Тимка собрался повторить вопрос, отозвалась:

— Ведунья. Ты можешь называть меня Полуденица.

"Точно, сплю, — подумал Тимка покорно. — Таких имён не бывает даже здесь…" — но додумать эту здравую мысль он не успел.

Честное слово, сперва ему казалось, что это просто продолжение холма — пригорок, поросший травой. И только когда вслед за Полуденицей Тимка обошёл этот пригорок, он сообразил, что перед ним полуземлянка — поросшая сверху ярко зеленеющей травой, с приоткры-той дверью. Жилище выглядело убоговато, как бомжовая хижина, и уж конечно, проигрывал по сравнению со Светлояром, похожим снаружи на двор владетельного князя, а изнутри — на вполне комфортабельные апартаменты. Тимка даже приостановился и задумался, а с чего он вообще так прётся следом за этой женщиной? Внутри наверняка грязь и сырость, а то и духота… Но, помедлив, Тим ощутил лёгкий интерес и полез в дверь следом за привычно исчезнувшей там женщиной…

…Ни грязи, ни сырости, ни духоты там не было. Не очень большое помещение хорошо освещалось лучами солнца, падавшими в дверь. У одной из стен — простенькая печка, даже очаг скорее. Рядом — лежанка со шкурами. Стены обшиты плетёнками, возле лежанки — что-то вроде шкафа с книгами, много книг… Стол, бумаги, какая-то лампа (Тимка даже головой помотал). Винтовка. Над столом. Рядом с ней — большой цветной портрет: несколько молодых парней и девушек в костюмах и платьях, старых, полувековой давности, позируют на фоне корпусов знаменитого МГУ. Гитара. Скамья, два кресла, больше похожих на пни с причудливым сплетением корней и веток. Небольшая дверца — вглубь холма, что ли?! Пахло сильно и приятно — под потолком на ровно настланных жердях висели (и невесть от чего покачивались) пучки трав.

— Садись, — Полуденица подтолкнула Тимку к скамье, сама присела как-то боком на одно из кресел, пододвинула бумагу и углубилась в её изучение. Тимка покосился на книги. Там видно было уже плоховато, но мальчишка различил, что это какие-то научные труды по медицине, философии, археологии и ещё десятку наук — тёмный лес. Их разглядывание так увлекло Тимку, что он вздрогнул, когда Полуденица сказала отрывисто:

— Дай руку. Правую.

С лёгкой опаской, но без промедления — не хватало ещё, чтобы она подумала, что он трус! — Тимка положил на стол руку ладонью вверх, как у врача на сдаче анализа. Рука была загорелая, поцарапанная, с набитыми мозолями, но с тонким запястьем и пальцами — рука мальчишки. Полуденица склонилась над ней и, помолчав минуту, провела своей ладонью над рукой Тимки. Тот дёрнулся — ему показалось, что руку поместили под мощную лампу, и свет вдруг сделался обжигающим, он едва не заорал: "Больно!", но удержался. Не знал сам, почему. При ней, при этой женщине, не хотелось кричать. Вот и всё. А Полуденица вдруг зашептала, держа свою руку над ладонью Тимки:

— Матьсыраземля со всех сторон смыкается. Сваптица на дубах крылья поднимает. Когда жил, кем был? Если умрёшь, кем родишься? Колохорт на ладони пляшет, дороги кажет… смотри!

Тимка — ему показалось, что на шею привязали тяжеленную гирю! — едва не ткнулся носом в свою ладонь. И расширил глаза — на ней, прямо на коже, вращался в двух направлениях сразу сияющий золотым, алым, малиновым и синим знак из двух сцепленных свастик. Вращение затягивало. Мягко закружилась голова. Тимка сделал над собой усилие, пытаясь освободиться от странного гипноза… и начал падать внутрь своей ладони — по крайней мере, так ему казалось. Падение было стремительным, но не неприятным, а потом плавно разорвалась, разошлась в стороны темнота, пронизанная отблесками дальнего света — и Тимка увидел проносящиеся мимо невероятно живые, отчётливые картины. Сперва он не мог толком ничего понять, всё сливалось в гремящую круговерть. Потом вдруг всплыла и стала ясной, как реальность, одна картина.

Бой шёл на улицах огромного и почему-то знакомого города. Это был современный бой, жуткий и кровавый. Рушились огромные здания, поднимая клубы праха. Били орудия. Ревели самолёты, оглушительно выли вертолётные винты. Волны людей в камуфляже решительно и безоглядно рвались по улицам. Взрывались и горели приземистые боевые машины. Из окон стреляли, воздух был пронизан смертью. Вертолёты высаживали людей прямо на крыши, и те тут же бросались в бой, лезли в окна и проломы. Вскипали бешеные рукопашные, трудно было понять, кто с кем сражается. Трупы летели в проёмы лестниц, на улицу — молча, сцепившись враг с врагом. Впереди вставало большое здание — белый купол проломлен, валит дым, огонь взвихривается спиралями. Кругом — техника, рвы, надолбы. Казалось, в этом аду уцелеть нельзя, но атакующие ближе, ближе… "Да это же Белый Дом! — подумал Тим ошеломлённо. — Белый Дом в Вашингтоне!" Плеснуло знамя — чёрножёлтобелое полотнище, порванное, пробитое. Его нёс высокий человек, которого охраняли с десяток огромных солдат — не в шлемах, как другие, а в чёрных беретах, они смыкались возле знаменосца живым кольцом, полосуя огнём всё вокруг, упорно пробивались по ступеням… Картинка смазалась, потом — появилась снова. Падает в чёрный дым полосатое полотнищематрас, похожее на вскинутую руку умирающего человека, протянутую жестом отчаянья. Рослый солдат водружает чёрножёлтобелое полотнище, оборачивается к невидимым товарищам, кричит что-то радостное…

Тимка ахнул. Это был он! Он, точно он! Конечно, намного старше, лет тридцати, а то и больше, но — он!!! И — голос, женский голос:

— Русь своим детям живою водой

Вылечит множество колотых ран…

…Тимка сел и помотал головой, не открывая глаз. Затылок гудел, как колокол после удара. Солнце перевалило к трём часам, не меньше; Олег и Бес спали, попрежнему паслись кони. Кожаная одежда нагрелась до ожога. Тимка зевнул, дёрнул шнуровку на груди, пытаясь понять, что ему снилось, а что нет. Под пальцы попался тяжёлый медальон, висевший на груди на плетёном шнурке. Тимка вытащил его — в глаза плеснуло серебряным светом, чистым и отточенным…

— Ого… — пробормотал Тимка и, оглядевшись, пружинисто вскочил на ноги. — Полуденица! — позвал он громко. — Полуденица, откликнись!

Он кричал бы, наверное, ещё, если бы не голос Беса:

— Да не ори ты.

Тимка оглянулся. Бес сидел на траве, зевал во весь рот и потягивался. Олег тоже завозился, что-то пробормотал.

— Я… — начал Тимка, но Бес прервал его:

— Ясно, ясно… За тем и ехали, раз уж согласился… Не зови, не откликнется. Ты бы ещё поискать надумал.

— Да чего искать… — начал Тимка и бегом отправился вокруг кургана. Когда он вернулся, Бес расстилал на траве еду, а Олег весело спросил, стягивая сапоги:

— Нашёл?

— Нет… — обескуражено ответил Тим. — Холмик есть, а дома нету… — он с размаху плюхнулся на траву и яростно потряс головой. — Но так же не может быть!

— Может, не может… — Бес начал резать хлеб. — Чего она тебе дала, покажи?

— Славомир… — предупреждающе сказал Олег. Бес как-то стушевался:

— Ну а чего, я же просто попросил… Это же можно.

— Да я вот, я не против, — Тимка показал медальон. Мальчишки склонились над ним, сдвинули головы. Бес сказал с придыханием:

— Колохорт, как у…

— Славомир! — рявкнул Олег. Бес замолчал покаянно.

— А что это такое? — Тимка любовался литой тяжестью на ладони.

— У свастики в славянском языке сто сорок четыре названия, — пояснил Олег, открывая консервы. — Например: Свастика, Коловрат, Посолонь, Свята Дар, Свасти, Сваор, Солнцеврат, Агни, Фаш, Мара, Инглия, Солнечный Крест, Солард, Ведара, Светолет, Цветок Папоротника, Перунов Цвет, Свати, Раса, Боговник, Сварожич, Святоч, Яроврат, ОдоленьТрава, Родимич, Чароврат… Ну и другие. Это — Колохорт. Воинский знак, Кружащийся Пёс… — Олег помолчал и закончил немного нехотя: — Ещё говорят: Бешеный Пёс.

— А у вас… — начал Тимка, вспомнив, что видел медальоны на многих (не на всех, как не на всех были татуировки), но не всматривался. И не стал договаривать. Вместо этого спросил: — А кто такая Полуденица?

— Спросил! — фыркнул снова обрётший душевное равновесие Бес. — Этого даже Вячеслав Тимофеевич толком не знает. Когда мы тут поселились, она уже жила в этих местах. Может, староверы знают, но они не скажут… Мы есть будем? Да и обратно двигать надо…

13. Б Р А Т

В общем-то это нелегко — жить на природе. В смысле — на самом деле жить на природе, когда ты от неё здорово зависишь. Когда человек покупает в магазине хлеб или картошку, он редко задумывается о том, что будет, если некому станет работать в поле. И жаря шашлык на какойнибудь День Гранёного Стакана, вряд ли думает, до чего это муторное занятие: ухаживать за свиньями.

Тимка тоже не думал об этом — раньше. Но в Светлояре он сполна огрёб знаний о том, каким образом все четырёхразовые вкусности попадают на стол. Временами Тимка злился — ну и каникулы! Но это была недолгая злость, появлявшаяся после того, как что-то не получалось. Раньше в такой ситуации Тимка мог шваркнуть всё себе под ноги и больше никогда не заниматься не задавшимся делом. Но тут такой возможности не было. Было стыдно перед девчонками… да и перед ребятами. Тимка уже понял, что у каждого из них жизнь была такая, что все его неприятности и беды — мелкая пыль по сравнению с этим. А раз так, что тогда хныкать?

Да и желание злиться появлялось всё реже и реже. То ли у Тимки были хорошие задатки, то ли учителя знали своё дело, но получалось всё больше и всё чаще. И развлечений тоже хватало — от самых обычных, вроде телика и компьютеров, до экзотичных, вроде охоты или боёв холодным оружием. Тимка с гордостью поместил несколько своих фотографий на сайт «Светлояра», но потом неожиданно подумал, что особо гордиться тут нечем. Куда больше ему льстила дружба с Олегом — а ещё с Рокотом и большущим псом по кличке Гром.

Что до дяди — то временами Тимке казалось, что Вячеслав Тимофееевич просто про него забыл и перестал выделять среди прочих воспитанников.

И ещё… Тимке часто казалось, что у Светлояра есть ещё и какая-то другая жизнь. Другая — он не мог объяснить лучше. Но твёрдо знал: эта жизнь не злая и не сектантская. Просто казалось иногда, что он, Тимка, и правда находится возле князя, среди его дружины. И эти люди знают о мире что-то такое, о чём лучше не говорить попусту…

…Духотища была такая, что даже идиоту становилось ясно: будет дождь, хорошо ещё, если не буря. Тут налетали иногда такие — сам Тимка не видел, но ребята говорили, что тогда выворачивало с корнем здоровенные деревья (только огонь Перуна не затухал), а по реке ходили волны, как в море. Вячеслава Тимофеевича не было дома уже несколько дней, он уехал с Игорем Первенцевым, оставив за главного Рыжего — Славку Рыжова. Тимку одно время и это удивляло, если не поражало: по его разумению, оставленные без присмотра взрослого ребята должны были рано или поздно поджечь всё вокруг и вообще поубиваться. Потом он допёр: это было здешним просто неинтересно. Им не нужно было доказывать, что они взрослые и самостоятельные и подделываться под старших, дымя сигаретами, матерясь через слово и наливаясь пивом. Они и так были самостоятельными: даже шестилетний Радован, появившийся тут всего-то в мае прямо с вокзала, уже старался быть похожим на старших ребят.

Но, во всяком случае, загорать в такую погоду было самое то. Тимка, Олег" Зима", Борислав" Молчун" и старший из братьев Пришлых, Борька, этим и занимались. Лежали над памятным водопадом. Разговаривать было лень. Лень было даже ругать девчонок, которые окончательно помешались на чистоте и её наведении. Тимка, впрочем, нетнет, да и поглядывал на Борислава. Его историю он узнал недавно, буквально вчера, и она была такой же дикой, как у большинства здешних…

…Когда-то — в другой, прежней, жизни — его звали Максим. Он не любил об этом вспоминать, потому что с этим именем были связаны самые чёрные, пожалуй, дни прошлого.

Матери Максим не помнил — она умерла при родах. Отец воспитывал мальчика как мог и как умел, а умел он, очевидно, неплохо, потому что Максим всегда был сыт, одет и ухожен. Но в 2002 году, как раз когда Максим пошёл в школу, окончательно разорился на воровстве сменявших друг друга директоров отцовский комбинат удобрений. Почти восемьсот рабочих оказались на улице.

А ещё через год отец Максима получил шесть лет за кражу кар-тошки из погреба одной дачи. Возмездие преступнику было скорым и неотвратимым, как нельзя лучше иллюстрируя тезис о неизбежности наказания в демократическом государстве — вор не успел даже накормить сына, как уже оказался в строгих и справедливых руках слуг закона. Прокурор настаивал на восьми годах — уж больно уважаемый человек оказался обокраденным. Но пламенные речи адвоката и снисхождение судей помогли скостить срок на два года.

А Максим оказался в детдоме, где быстро заслужил от персонала кличку «Бешеный».

Для восьмилетнего мальчика рухнул весь привычный мир. Он не мог поверить и не верил, что отец — вор. Но все говорили об этом, и Максим ощетинился на этот мир, как волчонок, готовый рвать и кусать даже с лаской протянутые к нему руки. Там, во внешнем мире, могли быть только чудовища и кошмары, там не было ни правды, ни любви. Максим дрался, то ревел, то хохотал без причины, а временами просто бился в истерических припадках, не слушал никого и ничего и не реагировал на замечания. И вполне естественно, что очень скоро "авторитетная комиссия" признала мальчика умственно отсталым и приговорила к помещению в спецприют. Никто не дал себе труда — да и не собирался его давать! — разобраться в причинах поведения восьмилетнего ребёнка. В конце концов, Максим был просто одним из десятков тысяч осиротевших русских детей — не сын олигарха или чиновника, не представитель угнетаемых нацменьшинств…

Просто русский мальчик, которому не повезло родиться во власти государства чудовищ и кошмаров. Он и сам не знал, что повторяет путь тысяч таких же детей, которых вместо оказания квалифицированной и действительно нужной психологической помощи легко и просто списывали из жизни: "Необучаем… Отставание в развитии… Мозаичная шизофрения… Олигофрения… Паранойя…" Система воспитания детейсирот в "новой России" уже давно превратилась в смесь тюрьмы, публичного дома, рынка рабов и лагеря смерти, стала одним из инструментов чудовищного по масштабам, жестокости и изощрённости геноцида русского народа. И никого уже не удивляли статьи и репортажи о кладбищах замученных воспитанников на задних дворах, о сексуальных утехах богатеев в подвалах, о создании "естественно неестественных условий" через лишение пищи, одежды, сна, еды, о торговле органами и «целыми» детьми… Да и всё меньше становилось таких статей и репортажей — РФ начала ХХI века была объявлена страной официально счастливой, а значит — ничего подобного происходить не могло. И десятки тысяч здоровых, сильных, умных мальчишек и девчонок, которые могли бы поднять и вытащить Россию из страшного болота, в котором она захлёбывалась, становились наркоманами, сумасшедшими, алкоголиками или просто трупами ещё до достижения ими возраста получения паспорта с гордо расправившим крылья мутантом на обложке…

В какой-то степени Максиму повезло. Персонал «спецака», куда он попал, состоял из сплочённой кучки подвижников, упорно и героически без натяжек боровшихся за своих воспитанников, среди которых у трети была такая же судьба, как у Максима. Учителя и воспитатели всеми силами старались дать этим детям нормальные знания и не позволить им и в самом деле стать психически неполноценными. Это была безнадёжная борба. Умный, талантливый, знающий ребёнок всё равно выходил из стен «заведения» с документом, надёжно перекрывавшим ему все пути в жизни. Обратной дороги — в "нормальный мир" — для него не предусматривалось. Но по крайней мере человек уходил из стен приюта в здравом рассудке…

Максим «отошёл». И «отошёл» быстро, потому что его история не была необычной здесь и здесь знали, как надо говорить и вести себя с восьмилетним мальчишкой, который вдруг начинал в ответ на ласковые слова бить кулаками по столу или кричать — просто бессмысленно кричать. И два года Максим жил одной надеждой — рано или поздно вернётся папа. Он уже отсидел много. Осталось всего четыре года. Всего четыре… Максиму будет двенадцать, когда он вернётся и заберёт его. И придумает, как быть дальше. Воспитатели, учителя, приятели поддерживали в мальчике эту уверенность…

В середине лета 2005 года отец Максима умер "на зоне" от туберкулёза, свирепствующего среди заключённых "демокретической страны".

Все ниточки оборвались. Всё сгорело. Всё рухнуло.

В августе 2005 года десятилетний Максим бежал, оставив на столе у директора недетскую записку:

таких же детей…

А в сентябре 2005 голодного, оборванного, грязного и уже совершенно невменяемого и равнодушного от тоски Максима подобрал на одном из вокзалов БАМа незнакомый мужчина. Максиму было всё равно, кто он и что будет с ним делать. Мальчишка как раз раздумывал, как ловчей всего броситься под поезд — чтобы быстро и не слишком больно покончить со всем сразу.

Но этот мужчина всего лишь привёз его в Светлояр…

…Кажется, позавчера Тимка случайно услышал, как Славка Найдёнов в классе читал стихи — ни для кого, для себя. Стихи были какого-то Михаила Светлова, Тимка раньше никогда не слышал о таком поэте. Но услышанные строчки странным образом наложились на размышления о судьбе Молчуна. Он и сейчас вспомнил их…

Я не дам свою Родину вывезти

За простор чужеземных морей!

Я стреляю — и нет справедливости

Справедливее пули моей! (1)

Тимка сглотнул и излишне оживлённо сказал:

— Как думаете, что на обед?

— Во, — завозился Олег, — что-то ты об этом забеспокоился? Обычно метёшь всё, что положат.

— Он устриц в белом вине захотел, — проворчал Борька. — Ктонибудь ел устриц в белом вине?

— Я ел ракушки, — сообщил Олег. — Перловицы. Так себе.

— Ты, наверное, их не в белом вине варил, — серьёзно заметил Тимка. — Наверное, в красном. Отсюда и все проблемы… Чёрт, когда же дождь пойдёт?

— Пусть пока не идут, — возразил Борька, — мы с Найденом после обеда ветряки должны осматривать, — он потянулся на горячем камне.

Ряды ветряков, снабжавшие Светлояр даровой энергией, давно привлекали внимание Тимки. Он подумал, что стоит напроситься с ребятами и познакомиться с установками поближе. Но Олег, повернувшись на бок, предложил:

— Тим, поедем завтра утром на охоту? Рыжий разрешит.

— Поехали! — обрадовался Тим. — Правда, может, хватит валяться, пошли на обед?

— Давайте ещё по разу прыгнем, — Молчун встал, подошёл к краю. Но тут до ребят донёсся издалека оклик — голос принадлежал Звениславе:

— …атааа!

— Звоночек надрывается, — Олег сел на корточки, — значит, дядя Слава и Игорь вернулись…Отставить купатьсчя, одеваемся и побежали!.

… Вячеслав Тимофеевич и Первач действительно вернулись. Во дворе двое младших мальчишек расседлывали лошадей. Верка Незнамова о чём-то разговаривала с незнакомой девчонкой её лет — десяти где-то — одетой в джинсы и майку. Незнакомка была черноволосая и синеглазая, на вопросы Верки отвечала коротко и тихо, на каком-то чужом языке. Из дома выскочил Игорь и закричал Радославу, рассёдлыва вшему его коня:

1. Светлов Михаил Аркадьевич (1903–1964 г. г) — русский советский поэт. Его стихи посвящены революции, Великой Отечественной войне, мужественным и честным людям, сражающимся за то, во что они верят. Приведённые строки — из стихотворения «Итальянец»: размышления поэта над трупом убитого в бою под Моздоком в 1943 году молодого итальянского солдата из оккупационного корпуса, союзного Германии.

— Не надо, не трогай, я прямо сейчас поеду!

— Это что у них тут? — озадачился Борька и, увидев младшего брата, пробегавшего по двору, крикнул: — Вадька, что случилось?!

— Дядя Слава больного привёз! — отозвался тот и исчез.

— Вы чегонибудь понимаете? — поинтересовался Олег. И, не дождавшись ответа — все недоумённо молчали — первым вошёл в дом.

В гриднице оказались все, кто был свободен. И все молчали, глядя, как Вячеслав Тимофеевич сам переодевает рослого парня, чем-то похожего на ту девчонку во дворе, только старше, лет тринадцати. Парень послушно подчинялся рукам Вячеслава Тимофеевича, не говорил ни слова и смотрел куда-то сквозь стену.

— Что с ним? — нгедоумённо спросил Борька…

… Жил в красивой и доброй стране Югославии весёлый парень Славко Зенич. Любил он девушку Марию. Славко и Мария были сербы и жили в хорватском городе Вуковар. И быть бы им счастливыми, пожениться, обзавестись детьми…

Но в 91 м началась война. Огненным вихрем понеслась она по Югославии. И оказались Славко, Мария и сотни тысяч других виноватыми в том, что они сербы. Волками ринулись на них вооружённые с Запада хорватские фашистыусташи под клетчатым знаменем, бросились на них байские банды мусульман под зелёным знаменем ислама.

Сербы не подставили горло под нож. Решили драться за дома и могилы предков. Славко с Марией ушли воевать в отряд четников. И через год всего загремела страшная слава Славко «Комитача» и его людей. Долгой и кровавой была война. На этой войне родился у них сын Видовдан, Дано. Родилась дочь Весна. Гремели бои. Горели города и сёла. Лилась кровь. Велика была сила врага, щедро одаряли его деньгами и оружием «демократы». Но мужество сербов было выше. Грудами собачьего мяса легли, разбежались по трущобам банды. Расстались с жизнью сотни жадных до денег наёмников со всего мира.

И тогда Запад бросил в балканское небо свои чёрные эскадры. И выигранная война сразу оказалась проигранной — не было у сербов силы противостоять поднебесной смерти. Но мир подписан был почётный, враги клялись, что старые счёты забыты…

Они лгали. Едва распустили сербы свои отряды, как спецгруппы начали ловить и убивать их командиров. Везли пленных в Гаагу, на мерзкий суд, где обвиняли защитников родной земли в преступлениях, ко-торых не совершил бы и дикий зверь. И не заботились ничего доказывать — виноват был всякий, кто серб. Просто потому, что — серб…

Семье Зеничей везло. Они вовремя перебрались собственно в Югославию, куда руки "разносчиков демократии" дотянуться не могли. По крайней мере — до того момента, когда обкурившиеся анаши и щедро продолларенные студенты (самая мерзкая часть любого европейского общества) помогли Коштунице "выиграть выборы" у "тирана Милошевича".

Когда Милошевич был выдан в Гаагу, Зеничстарший понял, что дело плохо. Оставалась возможность скрыться гденибудь в черногорских горах, но черногорцы, спаянные в кланы, с трудом принимали чужих, даже сербов. И «Комитач» отправился туда — зондировать почву.

Он и в мыслях не держал, откуда может придти беда.

В конце весны 2005 года к дому на окраине Белграда, где жила в ожидании мужа Мария с двенадцатилетним Дано и девятилетней Весной, подъехал чёрный джип. Из него тренированнобыстро и бесшумно высыпали полдюжины людей в чёрных комбинезонах и шлемах, с оружием в руках…

Инстинкт партизанки заставил Марию проснуться за минуту до того, как на дверь обрушился удар специальной штурмовой балки. Она успела выхватить из ночного столика два ТТ. Успела поднять детей и сказать сыну: "В окно через сад, бегите!" успела выбежать в коридор и начать стрелять по бандитам, убив одного и ранив другого.

Прежде чем очереди двух «хеклеркохов» изрешетили её и отбросили на стену. Как через неё перепрыгивали рванувшиеся в дом в поисках детей американские спецназовцы — Мария к счастью уже не видела.

Брат с сестрой тоже успели — выбраться наружу и добежать до полицейского на углу. Он и выдал детей американцам…

…Их привезли в хорватский город Забок, на базу, принадлежавшую компании" Military Professional Resources Incorporated". (1) Здесь на протяжении месяца брата и сестру содержали в разных камерах под охраной наёмников из США. Бежать отсюда было невозможно даже для взрослого, хорошо подготовленного человека… На исходе месяца американский офицер переговорил с детьми, предлагая им записать обращение к отцу с просьбой сдаться властям и спасти их. Дано отказался наотрез. Следом за ним то же повторила Весна. Когда мальчика уволакивали, он крикнул сестре: "Не смей ничего писать, ничего не говори, слышишь?!"

Специалисты компании были профессионалами. Они отлично понимали, что для любого серба сын значит больше, чем дочь. Поэтому детей передали офицерам одной из американских баз, а те, в свою очередь, отвезли их в военную клинику хорватской армии в том же Забоке. Передавая детей хорватам, американский майор сказал: "Займитесь мальчишкой. Обработайте его. Он должен связаться с отцом, а потом — как хотите. И говорите с ним только похорватски, он должен забыть, что он серб!"

Хорваты не стали объяснять тупому, как и все штатовские вояки, майору, что это исполнить невозможно, так как у сербов и хорва-тов один язык. Но в остальном приказ пришёлся им по душе.

Они хорошо знали сербов и понимали, какой сын должен был вырасти у «Комитача». Ясно было, что, если и удастся сломать его побоями, то очень нескоро, и мальчик "потеряет товарный вид". Но в распоряжении медперсонала, подобранного из классических фашистовусташей и заморских инструкторовобщечеловеков, имелись многочисленные химические средства, щедро поставленные из-за океана. И применять их можно было практически официально. Мальчик был «неконтактен», "страдал приступами немотивированной агрессии" — проще говоря, вёл себя именно так, как должен вести мужчина, оказавшийся в руках врагов. Но с точки зрения тех, кто держал его в плену, это было противоестественно. В таких случаях даже «своим» детям прямо в школьных медкабинетах насильно вводили целые букеты препаратов — от риталина до терозина(1) — чтобы привести их к "общечеловеческому стандарту". Что уж было церемониться с сербом…

1. "Негосударственная компания", официально занимающаяся подготовкой частных охранных структур и подразделений армий слаборазвитых государств. На самом деле — филиал военной разведки и сил специиальных операции США. Служащие компании готовили албанских, хорватских, боснийских, чеченских, грузинских и молдавских боевиков, активно участвовали в геноциде сербского населения в Хорватии в 1995 году (план "Гроза").

Дано не помнил, как и когда он послушно повторил в камеру продиктованные ему слова. Через месяц после начала «обработки» его вообще перестало чтолибо волновать. Перегруженный химией детский организм полностью переключился на её переработку и выведение наружу, оставив мальчику только немногочисленные рефлексы. Это зрелище доставляло охранникам невероятное удовольствие — они бы с удовольствием превратили всех сербов в таких пускающих слюни дебилов. Время от времени Дано возили с сестрой в Вараджин, чтобы записать новое обращение. Весна, которую не трогали, жалела брата, но боялась его…

…Конечно, Зеничстарший и в мыслях не держал бросать своих детей. Но он был умным человеком и понимал — даже если он на коленях приползёт в Гаагу через всю Европу и будет публично каяться в грехах — никто не отпустит ни сына, ни дочь. Сомнений в том, что представляют собой его враги, «Комитач» не испытывал.

К сожалению, прошли те времена, когда Зенич командовал несколькими сотнями лично преданных ему людей. Та война окончилась. Кто погиб, кто спился, кто сидел в тюрьме, кто пропал, а кто и стал добропорядочной тихой скотинкой. С «Комитачем» остались всего несколько человек, не мысливших себя без командира.

И тогда Славко Зенич обратился к знаменитому Земунскому клану. В годы войны эта группировка немало помогала деньгами и добровольцами сербским четникам по всей бывшей Югославии. Но с начала ХХI века клан всё больше и больше приобретал черты обычной криминальной группировки, контролировавшей контрабандные потоки на Балканах. Однако принявший Зенича представитель клана вытаращил на посетителя глаза, едва тот появился на пороге кабинета: "Командир?!"

Функционер клана Василе Шокич был когда-то подрывником в отряде «Комитача». Он усадил своего командира в своё кресло, выслушал, кивая и предложил пока что остаться в его, Василе, городском доме, а он чтонибудь решит.

Но через восемь дней Шокич появился в доме и сразу покачал головой: "Нет, командир. Там такие деньги замешаны, что мы бессильны. С Госдепом США нам не тягаться…"

Они налили и выпили — двое ветеранов, не проигравших ни одного боя, но преданных на пороге победы. Шокич сходил к своим детям — у него были двое сыновей, как раз укладывавшихся спать. Вернулся, они с Зеничем выпили опять. Молча и ожесточённо. А потом мафиози вдруг сказал: "А ну их в богову жопу, эти деньги. Давай постаринке, командир?!" "А твои старшие? — спросил Зенич, поняв, что это означает: постаринке. — По головке не погладят.»

1. Нейролептические препараты, применяемые для контроля над сознанием. Подавляют волю и резко повышают внушаемость. Что самое ужасное, они действительно официально прописываются в США детям при «расторможенности», "ослаблении внимания", "повышенной агрессиовности" — т. е., ими лечат не болезни, а детский характер, не вписывающийся в рамки "повседневной толерантности". Например, укол аминазина могут сделать в американской школе мальчику, который подрался. Эти препараты обладают чудовищным побочным действием, практически оплностью разрушают психику, иммунную систему, внутренние органы, мозг — и тем не менее их принимают до 30 % амрериканских детей.

И тогда мафиози перекрестился и ответил: "Кровь — не вода, а братство — не репа без корня. Ты нас сам так учил, командир… Остались у тебя люди?" "Остались, — кивнул Зенич. — Но мало. " "Найдём ещё, " — решил Шокич.

И через пять дней в его доме собрались одиннадцать человек, хорошо знавших друг друга и отлично помнивших, кто такой «Комитач». На время словно вернулись славные и кровавые 90е, и, когда кто-то за общим столом затянул: "Ми знамо судбу и све, што нас чека, Но страх нам не?е заледити груди! — ему откликнулись слаженно десять мужских голосов, сливаясь в многоголосье: — Волови?арам трпе, а не?уди! Бог?е слободу дао за чов?ека!"(1)

Через две недели на дороге из Забока в Вараждин под прицельным огнём погиб "больничный конвой" — врачсадист и фашистыохранники нашли свой конец от рук сербов. Но Дано не узнал вытащившего его из машины отца. Сестра — узнала и с криком повисла на шее «Комитача». А мальчик равнодушно смотрел куда-то пустыми глазами, приоткрыв рот. Зенич тряс сына, кричал на него, просил, угрожал.

Дано не узнавал отца.

"Бежать тебе надо, командир, — сказал Шокич тогда. — Поодальше. Беги на Мать Россию. Помнишь ли Сеньку" Пилота"? — Зенич за-торможено кивнул, вспомнив худощавого весёлого командира русских добровольцев, с которым познакомился под Вуковаром. — Он большой человек у московской «братвы» сейчас…"

Прошло ещё шесть дней — и «Пилот» сам встречал «Комитача» на одном из вокзалов Москвы. Мужчины обнялись, Весна весело поздоровалась с присевшим на корточки русским. А Дано равнодушно смотрел на московское небо, на большие дома… "Под себя ходит, " — тихо сказал «Комитач». «Пилот» сузил глаза и кивнул: "Запомним… А вот что, брача(2) Комитач. Пошлика ты своего сына к одному человеку. Я дам провожатых, они и довезут. Там мальчишку на ноги поставят…"

Так брат и сестра Зенич оказались в Светлояре. А их отец устроился где-то в Новосибирске в фирму, принадлежавшую кому-то из знакомцев по Балканам…

… Тим, Борька говорил, ты хотел ветряки смотреть, — окликнул сидящего за столом Тимку Славка Найдёнов, — пошли давай!

— Не, не хочу, — отмахнулся Тимка, пряча глаза. Гридница быстро опустела, только Вячеслав Тимофеевич стоял у выхода и смотрел, как отъезжает Игорь с заводным конём, на седле которого безучастно покачивался Дано. Проводив Первача взглядом, Вячеслав Тимофеевич ве рнулся в комнату и только тут заметил Тимку. Помедлил, сел рядом. Спросил негромко:

— Что пригорюнился, казак?

1. Строки из стихотворения Лазаря Лазаревича "Ми знамо судбу…"

Мы знаем судьбу и всё, что нас ждёт,

Но страх прочь отринем, забудем о нём!

Бог человеку свободу даёт!

Мы не волы, что бредут под ярмом!

(Перевод автора книги)

2. Брат (сербск)

Тимка поднял мрачно поблёскивающие глаза. Спросил отрывис-то:

— Вылечат?

— И не таких лечили.

— Его к Полуденице повезли?

— Не в больницу же…

Тимка кивнул. Потом провёл ладонью по столу и спросил — так же резко и сухо:

— Почему?

— Формулируй вопрос точнее, — попросил Вячеслав Тимофеевич.

— Хорошо. Почему так происходит? Дураку же ясно, кто прав, кто виноват. И с этим сербом. И вообще…

— Дураку… — повторил дядя. — Знаешь, почему во всех европейских сказках главный положительный герой — дурак? Не только у нас, как принято думать?

— При чём тут это? — недовольно спросил Тимка, опираясь локтями на стол. Дядя взглянул строго — Тимка локти убрал. — Я серьёзно…

— И я серьёзно, — кивнул Вячеслав Тимофеевич. — Дурак народу близок, потому что живёт не по законам, а по совести. Не всё можно записать в законы. Существуют, например, такие понятия, как мораль и нравственность. Чёткого законодательного определения они не имеют и иметь не могут, на каком основании и отрицаются простонапросто демократами. Но если закон говорит мне: "Насильнику детей три года, если докажете вину, — а мораль говорит: — Насильнику детей немедленная смерть!" — то я, не колеблясь, выберу сторону морали. Потому что я не демократ, а человек. Я не знаю людей, которые принимают у нас законы. Но я знал человека, у которого подонки посадили на иглу дочь, пользуясь тем, что по законам их практически невозможно наказать. И когда тот человек нашёл их и застрелил, я воспринял это не как беззаконие и самосуд, а как торжество справедливости. Потому что и я человек, а не демократ.

— Это понятно, — так же хмуро ответил Тимка. — Но я про этих сербов. Они же родину защищали. Я не говорю, что они все были белые и пушистые. Но ведь и наши партизаны пленных немцев и пытали, и расстреливали. Это же война… Так за что?

— Представь себе, что немцы ту войну выиграли, — предложил дядя и в ответ на недоумённый взгляд Тимки повторил: — Представь. Это такая штука — альтернативная история. Хочешь — Яра спроси, он ею очень увлекается. Но это потом. А пока просто представь такую ситуацию. Что бы они в своих книжках написали? Что русские бандиты, варвары и убийцы, которые не давали спокойно жить немецкому народу — миролюбивому и честному. И все, кто эти книжки читал, верили бы. Вот и с сербами так же. Они сражались с фашистами и проиграли. И поэтому оказались виноватыми. Преступниками. А с преступниками все средства хороши.

— Фашисты… — Тимка покрутил медальон. — Я раньше думал, что вот фашистский знак. А сейчас так всё перепуталось…

— Да ничего не перепуталось, — возразил дядя. — Есть свои. Есть чужие, враги. А есть маленькие люди. Не ростом маленькие, а… — дядя покрутил пальцами. — Понимаешь, нынешний мир — он весь заточен под интересы маленького человека. И все очень любят говорить о первенстве интересов маленького человека. Но у маленького человека и интересы маленькие, как не крути — жрачка, секс и развлечения. Он по-тому и маленький, что о большом не способен даже задуматься, оно его пугает непостижимостью. Небесная Сербия, Великая Россия, космос, морские глубины, научные прорывы… А если власть принадлежит его сторонникам, то всё большое начинают давить. В угоду жрачке, сексу и развлечениям — кореннм правам маленького человека… Я понятно говорю? — Тимка кивнул. — А знаки… Смысл им дают люди. Что же до исторических реалий — то свастике тысячи и тысячи лет.

— Я тоже люблю поесть, и поразвлекаться, и… — Тимка немного покраснел. — Выходит, что и я маленький человек?

— Маленький человек любит только это, — серьёзно сказал дядя. — Он никогда бы не заметил, что по утрам над лесом синяя дымка. А ты заметил.

— Заметил… — согласился Тимка и встал. — Ну а… а как вообще? Как вообще быть?

— Быть, — пожал плечами дядя. — Зима сказал, что вы завтра на охоту собрались. Если хочешь поехать — идика, мил друг, на огород с картошкой и окучивай отсюда и до ужина. Вот и будет вклад в борьбу с мировым злом. Понял?

14. О Х О Т А

— Мы на кого идём? — спохватился Тимка уже глубоко в лесу. Олег коротко ответил:

— На мамонта, — и Тимка счёл за лучшее больше не спрашивать. Где-то в душе таилась опаска: а что если и правда на мамонта?!

Его первое время поражало, что, при наличии в Светлояре немеряного количества огнестрельного оружия, здешние ходят на охоту с допотопными вещами. Сперва он расценивал это как добавочный признак желания поиграть в средневековье. Но не столь давно Рыжий объяснил: нечестно охотиться на зверя, имея в руках самозарядное ружьё с десятикратной оптикой и разрывными пулями. Пропадает настоящий интерес.

Поэтому у Тимки были самострел и топор (который он неплохо наловчился метать). Олег нёс лук, рогатину, топор. И у обоих, конечно, имелись ножи, по два.

Олег шагал первым. Глядя на него, трудно было поверить, что он тут всего с зимы — полгода, до такой степени плавным и бесшумным, но в то же время быстрым был его шаг. Тим казался себе слоном, настоящим мамонтом как раз. До сих пор он ездил на охоту верхами, но Олег — фанат коней! — как раз и сказал, что это неправильная охота, тоже немного нечестная… Честно, судя по всему, было пробираться через буреломы, рискуя сломать ногу, а то и шею…

Впрочем, Тим нудил про себя и больше по привычке. Он немного завидовал Олегу — его походке, ловким движениям, не подозревая даже, что и сам очень сильно уже отличается от себя почти месячной давности, когда он — в белых джинсах! — обнаружил за родной запертой дверью подозрительного "дядю Уя". Для этого нужно уметь видеть себя со стороны, а Тим этого не умел.

"А ведь середина лета уже, — неожиданно подумал мальчишка и ему стало грустно. — Через пять недель уезжать, всего через пять…"

Но печальные мысли тут же отлетели — Тим едва не наткнулся на протянутое прямо в грудь тупьё рогатины. Олег, напряжённо смотревший куда-то вперёд, повернулся и, чуть улыбнувшись, другой рукой указал перед собой.

Тим сделал ещё пару осторожных шагов — и онемел. На другом берегу речки, к которой они вышли, сидела медведица. Сидела, как статуя какогонибудь восточного божества, а в воде вовсю резвились два медвежонка. Выглядело всё это так уморительно, что Тимка едва не фыркнул, а потом опасливо покосился на Олега: не на них же они сюда пришли охотиться?! Олег покачал головой, улыбаясь. Мальчишки смотрели через кусты, сблизив головы и не шевелясь. Потом Олег вздохнул и подался назад, бесшумно сведя зелёные ветви.

— Перейдём реку подальше, — тихонько сказал он. Тимка кивнул. Не то чтобы он боялся встречи с медведями (странно, подумал Тимка, а я и правда не испугался!). Просто не хотелось стрелять, шуметь и всё такое прочее.

Реку перешли по камням, и Тим узнал место — он видел его в галерее на одной из картин Олеси, там были изображены всадники, переправляющиеся через брод. Холодная вода кипела вокруг ног — Тимка снял сапоги и повесил на шею, а Олег был босиком и не боялся замочить краги.

— Чёрт побери, — сказал Тимка, обуваясь на противоположном берегу. — Вода. Небо. Воздух. Их же в банках продавать можно! Какого пня люди набиваются в города?!

— Халява, сээр, — ответил Олег, проверяя стрелы в колчане. — Да вот и ты. Ты бы стал тут жить?

— Стал бы, — отрезал Тимка, и Олег, кажется, смутился. Сказал:

— Ну и переезжайте. Вон, хоть в Христофоровку.

— Да у меня родители военные, что им там делать-то?! — засмеялся Тимка.

— А там что делать? — спросил Олег. — Защищать страну, где у властей главное занятие — кидалово народа?

— Знаешь, — Тимка взвесил свои слова. — Ты не обижайся. Но такие, как мои предки, защищают не власть. А этот самый народ. Если бы не они — в девяносто девятом чечмеки на Волгу вышли бы не фиг делать. И не власть бы резали, а пацанов вроде нас. Девчонок. И стариков.

— Прости, — искренне сказал Олег, с уважительным удивлением смотревший на Тимку. — Я там мало хорошего видел, вот меня и заносит иногда. Ты осаживай.

— Да ладно, — мотнул Тимка волосами и улыбнулся. — Забыли. Чего там. Фигня… Куда пойдём-то?

— А вот прямо и пойдём, — указал Олег подбородком. — Туда они и приходят.

— Да кто?! — не выдержал Тимка.

— Лоси, — ответил Олег. — За лосем идём.

— Ясно, — озадаченно вякнул Тимка. Он уже тут видел лосей и не мог решить, нравятся они ему, или нет. Лосятина — вкусная, очень. А вот охотиться на лосей ещё не приходилось.

Мальчишки пошли вдоль речки, постепенно скатывавшейся вниз. Становилось сыро и душно. Тимка подумал, что гроза или что там всё никак не соберётся, а от духоты уже обалдеть можно.

— Рысь, — пробормотал Олег, заставив Тимку вздрогнуть:

— Где?!

— Да сейчас нигде, — успокоил Олег, показывая на еле приметный клочок шерсти, серорыжий, застрявший между трещинами коры примерно на уровне головы взрослого человека. — Ушла конкурентка.

— Она тоже охотится на лосей? — удивился Тимка. Олег кивнул:

— Иногда, чаще на оленей… Сейчас лагерем станем, а вечером, когда на водопой пойдут, мы их и постережём…

…"Стать лагерем" тут означало простонапросто раскатать на подстилке из лапника по обе стороны костра из обрубков брёвен свои одеяла. Палатки, навесы и прочее никого особо не интересовали. Мальчишки растянулись на одеялах, лениво гоняя комаров и щурясь на солнце, в этом месте как раз пронзавшее кроны. Речка на недалеком перекате ворчала и плюхала.

— Странно, — признался Тимка. Олег промолчал. — Как будто нет не то что там Москвы например, но даже ближайшего райцентра.

— Может, и нет, — Олег вытянул над головой руки, и Тимка почти против воли всмотрелся наконец-то в медальон у него на груди. Там тоже был свастиковидный знак, но иной

— Это велесовик, — сказал Олег, чуть скосив глаза. — Знак того, что я умею обращаться с животными лучше, чем с людьми.

Этот же знак, как теперь увидел Тимка, повторялся многократно и в татуировке на плече Олега.

— Говорят, что татуировка, — не выдержал Тимка, — это постоянное доказательство временного умопомешательства. Олег засмеялся:

— Точно. Только это если наколоть себе какогонибудь дракона или там чушь негритянскую…А в этом просто есть определённый смысл. Или, если хочешь, постоянное доказательство постоянного умопомешательства.

— Зима, — сказал Тимка, — ты куда после школы поступать собираешься?

— Никуда, — буркнул Олег. — Тут останусь.

— Так и все вроде тут собираются оставаться…

— Я вообще тут останусь, никуда не поеду. Чего я где забыл? Я и в город-то лишний раз не езжу, противно. Всем на всех наплевать, все за деньгами мечутся, ловят их, как будто это синяя птица…

— А при чём тут синяя птица? — удивился Тимка. Олег тоже удивлённо на него посмотрел, привстав на локтях, потом пояснил:

— Есть такой писатель, был, в смысле. Метерлинк. А у него сказка — "Синяя птица". Про то, как дети искали счастье — вот такую птицу. А она не давалась в руки… Это я ещё там… в детском доме читал.

— Они поймали синюю птицу? — спросил Тимка. Олег засмеялся:

— Оказалось, что она жила у них дома и не надо было её ловить… А ещё у Метерлинка есть такая пьеса: «Слепые». Как в глухом страшном лесу сидит много слепых людей. Ночь, птицы какие-то летают… Зрячими у них были проводник и его сын, мальчишка… Оказывается, что проводник умер и куда дальше идти — никто не знает вообще… Ну, они поднимают мальчишку на плечи, чтобы он поглядел дорогу. Он стоит, смотрит в темноту — и вдруг страшно кричит. И всё. Конец пьесы.

Тимка озадаченно привстал.

— И всё?

— И всё, — кивнул Олег. Тимка уточнил:

— Но ведь он что-то увидел, нет?

— В том-то и дело, — согласился Олег. — Увидел, но что?

Тимка хотел сказать, что это глупость. Но представил себе эту картину — и передёрнулся. Она получилась страшнее, чем глупые слюнявые голливудские ужастики. Ясно было, что этот мальчишка увидел что-то непередаваемо страшное, надвигающееся из мрака. И в этой недосказанности таилось самое ужасное. Олег молчал. Тимка хмурился, покусывал губу. Потом сказал:

— Этот писатель. Он имел в виду человечество? Ну, слепых? А проводник — это… это Бог, наверное, вера в Бога? — Олег кивнул. — А пьеса старая?

— Да, ещё в девятнадцатом веке написана, — пояснил Олег.

— Ну вот… А никакого конца света не было пока. Может, и дальше не будет.

— А ты уверен, что конца света не было? — как-то даже лениво спросил Олег. Тимка засмеялся:

— То есть?!

— А то и есть. Может, первая мировая война была концом света. Может, распад СССР. Или ты думаешь, что как в библии — тебе ангелы трубить станут? А если всё потихому?

— Я библию не читал, — признался Тимка.

— И не надо, — хмыкнул Олег. — Два тысячелетия книжке, а человечеству — сорок. Или больше, кто его знает. И вообще, прекрати меня доматывать философскими разговорами.

— Ну, давай о девчонках говорить, — согласился Тимка лукаво. Олег сердито сел, поерошил волосы:

— Лучше бы я один пошёл.

— Во, и о девчонках не надо?! — удивился Тимка. — А у тебя вообще ориентация как — нормальная? Или ты…

— Ещё слово — и ты тихий трупак, — предупредил Олег. — Будешь лежать под дерновым одеяльцем с головой в обнимку. А дома скажу, что ты сбежал на самолёт. Не вынес и дезертировал из наших рядов.

— Ты со мной не справишься. — Тимка достал нож, лёжа метнул его в старый выворотень шагов за десять — нож с коротким стуком вонзился точно в середину пня. — Видал?

— Ничего надрессировался, — одобрил Олег. — Давай поспим немного, вечера дождаться надо…

— Не, не хочу, — покрутил головой Тимка. — Ты спи, я посижу так.

— Сиди, — Олег зевнул, закрыл лицо локтем и мгновенно уснул. Тимка посмотрел на него с завистью. Этому умению в числе прочих он завидовал в местнях старожилах. Бац — и всё. И просыпаются точно так же, как и не спали…

Тимка вздохнул, разулся и отправился к речке, по пути выдернув нож и подкидывая его вверх на ходу. Эта речушка была тёмная, тихая — не как та, где они видели медведицу с медвежатами. На противоположном берегу виднелся галечный пляжик, светилось дно. Раньше Тимка поопасался бы купаться в такой воде, как у этого берега — чёрт его знает… Но духота донимала, он разделся и тихо соскользнул в воду, чтобы не будить Олега.

Вода была прохладная и пахла торфом. Руки, ноги, тело через неё казались буроватокрасными. Течение почти не ощущалось, Тимка лёг на спину посередине реки и стал смотреть в небо — голубой коридор между слегка покачивающимися чёрными пологами — древесными кронами. Странно, думал Тимка. Такая огромная и красивая страна… Если бы он был президентом, он бы расселил все большие города вот по таким местам. Или, по крайней мере, сделал бы так, чтобы в таких местах рождались и росли дети. Типа интернатов, что ли… Почему так не сделать? Это ведь не так уж сложно, тем более, что все твердят: деньги есть, нефть стоит дорого… Может быть, не хотят? Может, и правда кому-то нужно, чтобы русские вымерли? Но думать об этом было страшновато… И вот ещё: раньше он о таком и вообще не думал. А сейчас — сейчас ему было жалко своих ровесников, в жизни не сходивших с асфальта, а зелень видевших только в унылых и небезопасных парках…

Тимка крутнулся на живот, сделал несколько гребков и выбрался на берег — пониже места, где оставил одежду; ага, течение всё-таки есть… Комары и мошка налетели, но уже привычно, на это почти не обращаешь внимания. Тимка вернулся к месту бивака и, растянувшись на одеяле, занялся самострелом.

Такие штуки делали ребята в здешней мастерской и продавали через Интернет — по семьвосемь штук в месяц, по 4 тысячи за штуку. Если учесть, что «заводской» арбалет — «барнетт» или «хортон» — стоил около 11 тысяч рублей, а по качеству был не лучше, то ясно становилось, откуда спрос…

Арбалет взводился легко — оригинальной системой, напоминавшей обычный затвор «калашникова». Деревянную ложу с винтовочным прикладом и ортопедической рукояткой покрывала небликующая водонепроницаемая полировка. Сам лук — композитный, тетива — сталь, есть прицел… Тимка сперва завидовал лучникам, но потом понял, что никогда не научится стрелять так, как здешние ребята — и понял, что самострел как раз для него. Стрела летела на сотню метров прицельно и пробивала толстенные доски — что ещё?

У приклада в ложу была врезана табличка:

Тимка погладил её пальцем, ощутив холод меди и штрихи гравировки.

От продажи таких вещей получа лись неплохие деньги. Тимка это давно знал. Но ему очень хотелось, например, чтобы этот самострел подарили ему перед отъездом. Он вздохнул, потянулся к обойме — именно обойме — для стрел. Каждая торчала в своём гнезде. Стрелы были короткие, с жёстким оперением и разными наконечниками. Острые и узкие, гранёные — такой глубоко, по оперение стрелы, уйдёт в тело. Широкие, на первый взгляд нелепые, как будто месяц прицепили к древку — эти наконечники рассекают артерии, подрезают сухожилия. Были и вообще без наконечников, тупые — бить некрупных дичь и зверя или пушного зверька, не портя шкурку. Пушных сейчас не сезон, а вообще Тимка испытывал самострел в деле. И — странно — вовсе не хотелось ему лупить почём зря в первое попавшееся живое существо, просто так, хотя многие люди и утверждают, что это первое желание мальчишки, к которому в руки попало оружие…

Тимка откинулся на одеяло, положил самострел на грудь и вспомнил, как первый раз — в самом начале — стрелял из самозарядной «сайги», охотничьей копии «калашникова». Стрелять тут умели даже мелкие девчонки. И стреляли помногу…

… Ты до утра собрался спать?

Тимка открыл глаза. Олег сидел рядом на корточках, опираясь на лук — натянутый, готовый к бою. Улыбался. Начинало темнеть

— Нет, а что, уже идём? — Тимка поспешно сел, потёр руками лицо.

— Идём и молчим, — сказал Олег, поднимаясь. Тимка кивнул — ясно.

От воды теперь тянуло отчётливым холодком. Мальчишки уселись на большую корягу в тростниковых зарослях. Наверное, ей уже пользовались для таких засидок — плавные изгибы образовывали несколько удобных мест. Тимка уселся на одно, как в кресло, Олег встал в рост на другом, прислонившись спиной к мощному отростку. Чуть сбоку от них оказался галечный пляж, напротив которого Тимка днём купался, и Тимка понял: сюда придут лоси. Теперь оставалось только ждать.

Ждать — трудно, мало кто это умеет. Даже если выспался и отдохнул. Медленно темнело, но где-то за лесами ещё продолжало гореть дневное зарево, и Тимка понимал, что темно только здесь — в речном ущелье, среди деревьев, в низине. Как назло, хотелось болтать…

— Уррр…вяааа… — раздалось в чаще за спинами мальчишек. Олег, не поворачиваясь, показал "кошачью лапу". "Рысь, — понял Тимка и невольно оглянулся: — Не нападёт? Да нет, не должна… Наверное, та, от которой шерсть мы видели. У них же у каждой свой участок леса, кажется…" Захотелось спросить ещё и про это, уточнить. Сердясь на себя, Тимка прикусил язык и подумал, что хочет быть таким, как Олег.

Знающим, сдержанным, но в то же время не занудным, сильным и смелым. Необычное это было чувство — желание походить на своего же ровесника. Не на артиста, не на певца, а просто вот на такого парня, на улице столкнёшься — не заметишь…

Тимке то и дело чудилось на той стороне движение, он напрягался, но лишь затем, чтобы в следующую секунду понять — показалось, подвело зрение. Вспомнился совет: нельзя подолгу всматриваться пристально, глаза начинают чудить. Тимка стал прикрывать время от времени глаза — и точно, мерещиться перестало.

Кто-то большой, тёмный и тихий прошёл за их спинами по берегу. Тимка оглянулся, Олег опять остался неподвижным. Почему-то Тимке казалось, что это был медведь. Наверняка медведь. Ну и ладно. Они охотятся не на медведя, а на лося. Только что-то не видно его…

И, едва он это подумал, как Олег плавным безошибочным движением — наугад — тронул его за плечо. И наложил стрелу на тетиву — он не мог держать мощный лук натянутым всё время, в этом отношении Тимке с самострелом было легче.

Услышать Тимка так ничего и не услышал — зверь двигался совершенно бесшумно. Но через несколько секунд увидел то, что Олег заметил ещё раньше.

Лось вышел на берег и застыл, как статуя. Он был огромен — явно больше двух метров в горбатой холке, расставленные ладони рогов с растопыренными пальцами отростков могли послужить креслом не то что Тимке, но и Вячеславу Тимофеевичу, пожалуй. Лось водил головой и был сейчас не только величественен, но и страшен. Скоро ведь и август, месяц, в который никакой зверь в лесу не осмелится попасться лосю на пути — медведя зашибёт, человека затопчет, смешает с землёй и ещё долго будет выплясывать, ревя, на этом месте… Олег чуть повернулся к Тимке, удерживая лук — и по губам Тимка прочитал: "Твой выстрел.»

Ощущая сильнейший колотун, Тимка поднял самострел, заряженный как раз срезнем — широким и мощным. И тут же руки перестали трястись. На миг мелькнула жалость — ослепительная мгновенная вспышка на холодном фоне сосредоточенности.

Тим нажал спуск.

Самострел коротко, упруго щёлкнул. Фыркнув, лось напрягся — и сделал в сторону молниеносный скачок. "Промазал! — отчаянно подумал Тимка, выхватывая новую стрелу и вскакивая (отчего чуть не полетел в воду!) — Как же так, прома…"

Лось загудел — странный звук пронёсся над рекой — и, внезапно смолкнув, как отрезали, рухнул в воду. И больше не шевелился. Тяжело дыша, Тимка смотрел на это вытаращенными глазами, пытаясь зарядить самострел снова, пока Олег не хлопнул его по плечу:

— Точно в цель… — и выставил перед собой ладонь, сказал: — Тихо.

— Я… я ничего… — Тим убрал стрелу и вздрогнул всем телом. Олег засмеялся:

— Ну да, сейчас ничего. А то после первого раза всякое бывает. Я, например, на Яра с ножом бросился… Пошли, посмотрим. Тут брод должен быть повыше…

…Срезень разорвал лосю шею, и кровь до сих пор стекала в воду густой чёрной струёй. Очевидно, лось умер почти мгновенно.

— Точно в цель, — повторил Олег, наклоняясь к туше. — Ну что, давай разделывать. Я начну, а ты костёрчик запали.

Тимка уже хорошо знал, что доказательство умения хорошо «разобрать» такую добычу — это если ты делаешь работу одним ножом, ни разу не подтачивая его и не забрызгавшись выше кистей рук. До такого мастерства ему было ой как далеко. Да и очень уж это грязная была работа — разделка. Другое дело, что отворачиваться от неё нельзя, иначе быстро привыкнешь стрелять и убивать бездумно…

Пока Тим возился с костром, Олег успел сделать значительную часть работы и молча кивнул, когда Тимка предложил помочь. Какое-то время они быстро и сноровисто работали, потом неподалёку ос-торожно хрустнули кусты, Олег распрямился и засмеялся:

— Волк.

— Оставим ему? — кивнул Тим на кости и внутренности.

— Конечно, — Олег начал складывать крупные куски в ловко сооружённые из шкуры два мешка. — Голову не хочешь над кроватью повесить?

— Проснулся — и со страху коней двинул сразу, — согласился Тимка, — очень оригинально…

— Тогда язык и губы мы сейчас и оприходуем, — Олег примерился. — Лично я очень есть хочу…

— Я одеяла принесу? — вызвался Тимка, но Олег покачал головой:

— Не, мы сейчас туда вернёмся. Прикинь, заночуем тут, а кто его знает, кого ещё на водопой принесёт?

— Мамонта, — согласился Тимка. — Ладно…

…От костра остались одни угли. Мальчишки не стали раскочегаривать его заново, а просто лежали на одеялах и смотрели, как в небе собираются тучи. Было попрежнему душно. Олег напевал — "а капелла", конечно, но очень здорово:

От востока по тонкому льду

ветер звезды сметает.

По степи далеко ли иду?

Сокол знает…

Тимка слушал. Он давно уже получил в личное пользование тот самый диск, напетый Олегом. Но, если честно, только здесь, в Светлояре, Тим понял, что есть огромная разница: слушать диск — или слушать живого человека. Он вздохнул и удобней устроил щёку на кулаке:

…Посмотри — распластал он крыла,

выше облака рыщет.

А вокруг окаянная мгла

вьюгой свищет.

Затянулись дороги в петлю,

враг вослед проклинает.

Крепко бога войны я люблю!

Сокол знает.

Прохожу, о России грущу

с песней грозной и честной,

волю вольную в мире ищу Град небесный.

Укрывает его высота

и огнями блистает…

Но не знаю — войду ли туда?

Сокол знает! (1)

— Спой ещё, — немного смущённо попросил Тимка. — Пожалуйста.

Олег не стал ничего говорить — он просто, не меняя позы, запел снова:

— Вода золотая зарю повторяла,

сквозя янтарями в реке.

Жарптица летела, перо потеряла

на белом прибрежном песке.

Царевич перо подхватил как награду,

подумал, что это не зря.

— Есть краше отрада — шепнула с заката

ему наливная заря. перо потеряла заморская птица,

краса басурманской судьбы.

Ищи ее, парень, за краем землицы как молодцу без похвальбы?

Царевич пошел по разгульной дороге,

где сильные бьются сердца.

Он счастье сменил на лихие тревоги,

рассеял наследье отца за сказы — станицы,

за грезы — границы…

все лучшее было вдали

Над ним насмехались заморские птицы

И в белые руки не шли.

Он умер в поганой корчме на постое,

пропив и леса и моря.

…И тихо угасло перо золотое

в кармане жидакорчмаря. (2)

Тимка молчал. Молчал и Олег. Тим видел, как отсветы углей выхватывают из темноты его щёку, бровь, ресницы с золотыми искрами в них. Глаз Олега был влажный.

Очевидно, Олег ощутил этот взгляд, потому что сел, подогнув ноги, усмехнулся, подмигнул Тимке и неожиданно запел — невероятно похоже на солиста: "Нау":

— Когда они окружили дом И в каждой руке был ствол Он вышел в окно с красной розой в руке И по воздуху плавно пошёл.

И, хотя его руки были в крови,

Они светились, как два крыла!

И порох в стволах превратился в песок,

Увидев такие дела — ну, подпевай, знаешь ведь!

1. Стихи М. Струковой.

2. Стихи Н. Боголюбова

И Тимка подхватил припев, привстав на локте:

— Что воздух выдержит только тех,

Только тех, кто верит в себя,

Ветер дует туда, куда

Прикажет тот, кто верит в себя!

— Они стояли и ждали, когда

Он упадёт с небес,

Но красная роза в его руке

Была похожа на крест!

— самозабвенно пел Олег:

И что-то включилось само собой

В кармане полковничьх брюк

И чей-то голос чуть слышно сказал

(Но услышали все вокруг!):

— "Воздух выдержит только тех,

— подхватил Тимка:

Только тех, кто верит в себя,

Ветер дует туда, куда

Прикажет тот, кто верит в себя!"

— А полковник думал-умал,

— снова солировал Олег:

Всё обдумывал тайную мысль:

"Если воры ходят по небесам

Чё мы делаем тут, на земле?!

И дети смотрят на нас свысока,

И собаки плюют нам вслед…

И если никто мне не задал вопрос

Откуда я знаю ответ,

— он перевёл дух, и Тимка закончил один:

— Что воздух выдержит только тех,

Только тех, кто верит в себя,

Ветер дует туда, куда

Прикажет тот, кто верит в себя?!"

— Вот это и будем помнить, — сказал Олег, вытягиваясь на одеяле. — Концерт окончен, давай спать, а?

15…ТО И ПОЛУЧИЛ

Буря разразилась в полдень, намертво прекратив всякие работы. Обитатели Светлояра тут же скрылись у себя в крепости и оттуда могли наблюдать, как раскачиваются деревья, а по реке ходят белопенные волны, как ветер — с упорством, достойным лучшего применения! — старается перемешать небо и землю. Это особо никого не пугало — даже было приятно сидеть вот так в безопасном месте и смотреть на "буйство стихий", как выразилась Рада Бегункова. Впрочем, смотреть на это самое буйство скоро всем надоело (кроме Олеси, ко-торая устроилась у одного из окон с подрамником и холстом). А уж на скуку пожаловаться — грех, дело могло найтись каждому.

Но Тимка неожиданно захандрил. Не захотел рубиться на мечах с Борькой, огрызнулся на предложившего пойти поработать на компьютере Рыжего и поднялся наверх, на смотровую площадку, возносившуюся над остальными — немаленькими! — зданиями ещё метров на пять. Забранная с восьми сторон света огромными прочными стёклами, внешне площадка один в один копировала древнюю смотровую башню. С неё открывался вид на несколько дней пути во все стороны. Сейчас отовсюду наползала клубящаяся чернота, солнца не было заметно совсем. Тим оперся о резной подоконник и прислонился лбом к стеклу, отчётливо ощущая, как оно вибрирует под ударами ветра.

Хлынул ливень. Ветер не унялся, разве что чуть ослабел. Он нёс косые плотные струи. Пейзаж расплылся, потёк. Тимка передёрнул плечами, отвернулся… и только теперь заметил, что он не один. В одном из углов стояли, так же глядя в окно, эта сербская девчонка, Весна, а с ней — Радован, младший из мальчишек, в мае подобранный на вокзале. Кажется, они тоже не замечали Тимку. Радован держался за руку Весны. Тимке вдруг расхотелось их окликать, как он собирался сперва сделать. Он неслышным шагом вышел на лестницу — и на половине пролёта столкнулся с Олегом.

— Пошли в спортзал, — предложил Зима, как будто только за этим Тимку и искал. — Покидаем друг друга. Помогает.

— От чего помогает? — всё ещё хмуро спросил Тимка. Олег стукнул его в плечо:

— Ото всего. Знаешь, как наши предки говорили: "Железо съедает ржа, а сердце — печаль"!

— Ну пошли, — Тимка вернул толчок. — Сейчас глянем, кто кого съест…

… Тимка проснулся до того, как дядя коснулся его плеча. Сел. Вячеслав Тимофеевич качнул головой и прошептал:

— Пошли, поможешь.

— Иду, — коротко ответил Тимка, не спрашивая, что надо делать и соскакивая на пол. Натянув штаны, он поспешил следом за дядей.

В гриднице горел очаг, никого не было. Снаружи тянуло сырым воздухом, прохладой — дождя не было, но небо затягивали тучи и дул ветер. Поэтому Тимка поразился, увидев за воротами… вертолёт. Насколько он понимал, в подобную погоду не должна была летать не то что такая «мыльница» (пара полозьев, кабина, похожая на голову стрекозы, несолидный винт, решетчатый хвостик), но и разные там "чёрные акулы" и «апачи» должны отсиживаться на земле. Около вертолёта прохаживался высокий грузноватый мужчина — неясно, во что одетый — и стояли двое здоровенных амбалов, при виде которых Тимка снова подумал, что полёт должен быть опасным ещё и из-за перегруза.

Вячеслав Тимофеевич на амбалов внимания не обратил. Он сразу подошёл к грузном и коротко спросил, заложив руки за спину:

— Здесь?

— Да, конечно… — в голосе грузного звучало… подобострастие?! Да, чёрт возьми, точно! — Мои ребята помогут отвезти его… он спит…

— Не надо, — повёл рукой дядя. — Ваши останутся здесь. Ждать… Тим.

Дядя легко достал из открытой двери инвалидное кресло и поставил на раскисшую землю. Грузный сделал странное движение, похожее на рывок, но промолчал. Вячеслав Тимофеевич кивнул Тиму:

— Отвези его на кухню.

Тим взялся за рукоятки кресла. В нём кто-то расслабленно сидел, Тим не мог понять — кто, и с усилием покатил кресло по раскисшей земле. Ноги немного замёрзли, Тим спешил и не оглядывался, но перед тем, как войти в дом, потоптался в луже. История становилась интересной, ложиться спать было глупо.

На кухне Тим понял, что вёз мальчишку. Паренёк лет двенадцати, укутанный пледом, спал. Ресницы вздрагивали, лицо было бледным и утомлённым даже во сне. Тимка (про себя недоумевая) осторожно поставил кресло к стене, помедлил и вышел в гридницу. Тут ещё никого не было, и он тихо опустился на шкуры сбоку от огня.

Дядя Слава и грузный вошли почти тут же. Ночной гость заметил Тима тут же и сказал:

— А…

— Ничего, — взгляд Вячеслава Тимофеевича скользнул по подобравшеемуся Тимке, — он останется… Садись, Вакса.

— Вакса… — грузный усмехнулся, опускаясь на скамью у стола. — Сто лет не слышал… А тебя как называть?

— Как хочешь, — дядя остался стоять. Грузный повозился, умащиваясь, потом сказал:

— Как ты пропал — наши жалели. Слово — жалели. Ты умел дела делать.

— Ближе к делу, раз хочешь, чтобы я его делал, — жёстко сказал дядя. Зачем привёз Лешку?

— Он… — с трудом сказал грузный и распустил узел галстука на дорогой рубашке. — Он болен. Вскоре после твоего… исчезновения заболел. Что-то с кровью… и с костным мозгом. Я его куда только не возил, что только не делали… и у нас, и за бугром…

— Во как, Вакса, — голос дяди Славы был спокойным. — Неприятно это, оказывается — когда близкий человек мучается, а? А, Ваксин Борис Петрович? Так ты по ориентировкам-то проходил? Контроль детской проституции в нескольких крупных городах… Лекарства поддельные. Афёры в оффшорах. Сколько-то лабораторий по производству амфетамина…

— Кончено всё давно, — угрюмо ответил грузный. — Ещё до того, как Лёшик заболел, ты же знаешь… У меня всё легально. Деньги вложены…

— Мне насрать, куда они у тебя вложены, — пояснил Вячеслав Тимофеевич равнодушно — от этого равнодушия даже огонь пригас в очаге. — Я знаю, как они заработаны. Это важнее.

— А твои? — выдохнул Вакса — без злости, устало даже как-то.

— А я свою цену заплатил, Вакса, — сообщил дядя Слава. — И ты её заплатишь.

Даже в полумраке Тим увидел, как побелел приезжий. И вдруг… прямо со скамьи встал на колени перед дядей Славой:

— Ему двенадцать лет, а он последние шесть лет дня не жил без боли! Славян, я понимаю. Я гнида. Мразь. Но Лёшик-то… он ничего не знает… Он для нас с Катей — один свет в окошке… его! Ради Христа — спаси его, он умирает! Я знаю, у тебя тут завязки… мёртвых на ноги ставят… Ради Христа, Славян… Я всё сделаю! Больно ему, Славян! Я денег дам! Я все деньги отдам! Слышишь, ну будь ты человеком!

— Ради Христа ты меня не проси, — безразлично отозвался дядя Слава. — Мои боги старше и куда справедливей. И таких, как мы, они не прощают… но Лешку спасут. Почти наверняка, я заранее узнавал, когда узнал, что ты летишь… При одном условии, Вакса. Ты расскажешь обо всём мальчику. О себе и своём прошлом.

— Лёше?! — с мукой вырвалось у гостя. — Нет, нет! Ты не можешь этого… требовать!

— Значит, он умрёт, — равнодушно отозвался дядя Слава. Тим скорчился у огня.

— Ты не человек! — закричал грузный, вскакивая неожиданно быстро. — Ты не человек, ты…

— И это говоришь мне ты?! — насмешливо спросил Вячеслав Тимофеевич. — И не ори, Вакса. У меня дети спят.

Грузный тяжело упал на скамью и закрыл лицо руками:

— Но он возненавидит меня!

— А ты считаешь — тебя есть за что любить? — с интересом осведомился дядя Слава.

— А твои? Твои знают, что…

— Знают, — обрекающее отозвался Вячеслав Тимофеевич.

И гость сломался.

— Хорошо, — сказал он, опуская руки на колени. — Я всё сделаю. Только спаси сына. Я привёз вещи и сиделку…

— Ничего не надо, — отрезал Вячеслав Тимофеевич. — Улетайте. Я сообщу, когда будет результат… или если мальчик умрёт, что тоже может случиться.

И Тим видел, как гость молча встал и вышел. На пороге задержался, вроде бы хотел что-то сказать… но потом шагнул в темноту и пропал в ней. А через полминуты послышалось завывание винтов…

Вячеслав Тимофеевич сидел молча. Долго. Тим бесшумно уселся удобнее, подобрал под себя ноги, но дядя то ли услышал, то ли почуял это движение.

— Собирайся, Тимка, — сказал он, вставая. Тим тоже поднялся, невольно опустил руки по швам. — Повезёшь мальчишку на Курган.

— С кем? — уточнил Тимка. Вячеслав Тимофеевич буднично ответил:

— Один, — наверное, лицо Тима было очень красноречивым в этот момент, потому что дядя спокойно продолжал: — Ну да, один. А ты чего хотел? Наколку? Вот и посмотрим, как ты это сделаешь. А там и о наколке поговорим.

— Но… я… — Тимка сглотнул. — Я же там был один раз… дорога… и вообще — как я его повезу-то?!

— Думай, — пожал плечами Вячеслав Тимофеевич. — Через час тебя тут уже не должно быть.

— А если он умрёт по дороге?! — взвыл Тимка, перепугавшись ещё сильнее. Дядя, поднимаясь наверх, бросил через плечо:

— Похоронишь.

И оставил Тимку в рассерженном и испуганном состоянии. Сперва Тим хотел запустить в стенку чем потяжелее и заорать, что это вообще ни в какие ворота… но передумал и вздохнул. Ну а что? Он сам громко декларировал: я взрослый, я всё могу, я тут не гость, я такой же, как остальные! Так что теперь-то хвост поднимать? Что хотел, то и получил…

…Дядя всё-таки вышел в конюшню, когда Тимка вьючил на левый бок Рокота лежачие носилки (а остальной груз — на правый).

— Я его принесту, — дядя повесил на коновязь топор, арбалет и револьвер. — Хорошо носилки наладил.

— Старался… — сердито сказал Тимка, но понял, что это звучит глупо и спросил: — А что с ним?

— Может быть, наказание за отца, — задумчиво ответил Вячеслав Тимофеевич, и Тимка снова разозлился:

— Какое наказание для двенадцатилетнего пацана?! За этого жирного?!

— А ты как думал? — ответил дядя. — Всё просто. Не делай гадостей, живи, как человек, если не хочешь, чтобы беда обрушилась на потомков… — и повторил недавние мысли Тимки: — Что хотел, то и получил. А вообще — всему виной город, — неожиданно добавил он, похлопывая коня по гриве. — В позапрошлом веке жил такой врач, Григорий Антонович Захарьин. Так вот он уже тогда говорил: "Человечество лишь тогда будет здоровым, кода наши дети не будут знать, что такое город. Город — это гадость!"

— А если он правда… умрёт? — спросил Тимка тихо.

— Может, — ответил Вячеслав Тимофеевич. — Поэтому торопись.

— Ну, лекарство какое хоть взять, обезболивающее, или ещё какое, — попросил Тимка. Дядя покачал головой:

— Нельзя ему лекарств больше… Я пошёл за Лешкой. А ты, Тим, давай скорей.

16. П У Т Ь

Дождь хлынул под утро, когда уже начало рассветать. Тим, чертыхнувшись, быстро закинул носилки припасённой плёнкой — Лёшка не проснулся. Тимка вообще подозревал, что тот без сознания и уже в который раз начинал костерить про себя дядю. Хорошо было только то, что за всем этим некогда оказалось бояться темноты, шорохов и тресков. И вроде бы Тим не заблудился — позади осталась Христофоровка и дорогу он, кажется, узнавал. И то хорошо.

Сперва он предполагал отдохнуть, как станет светло. Но было ясно, что ни костра толком разжечь, ни поспать не удастся, и Тимка мрачно решил — ехать, так ехать. Рокот не возражал — Лешка не был серьёзным грузом. Тим достал из сумки сухарь и полоску копчёной рыбы, пригнулся в седле и начал жевать, по временам локтем смахивая воду со лба. Стало тепло, небо затягивали тучи — сплошняком, низкие, плотные. Дул ветер, как и ночью, но тоже тёплый. И имелась надежда, что к полудню он всю эту хмарь снесёт. Ему хотелось добавочно надеяться, что Рокот помнит дорогу и знает, куда они направляются.

Из кустов неожиданно выметнулся Гром — и зарысил рядом, вывесив язык. Тимка повеселел — уж пёс-то точно не заблудится!

— Спасибо, что решил составить компанию, но мог бы и раньше подойти, — заметил Тимка. — Хочешь? — и бросил Грому кусок рыбы, который тот проглотил на ходу, как бы между делом. С шерсти пса вода скатывалась, как с намасленной, а вот Тимка промок давно и прочно.

Рокот тоже был мокрый, но его это не колебало. Поев, Тим осторожно откинул край полиэтилена. — Эй, ты живой? — он присмотрелся в тревоге и заметил, что мальчишка дышит. — Чем тебя накачали, интересно… — пробормотал Тим, опуская полиэтилен.

В лесу дождь был не таким заметным, но ветер дул где-то в вершинах, кроны тревожно гудели. Сломается сучок, ухнет вниз — и ау, как говорит Олег. Кроме того, в лесу Тим стал опасаться, что собъётся. Но, словно почуяв его опасение, Гром выскочил вперёд и зарысил перед Рокотом, явно показывая дорогу. Тим подумал, что дядя сказал бы — это нечестно. И захихикал. Ему захотелось пришпорить коня, но с носилками этого не сделаешь. Ну и ладно…

Когда человек уже мокрый насквозь, дождь ему не мешает. А вот Рокот начал проявлять не то что недовольство, но как бы намекал, что устал от этой штуки, качающейся сбоку — что за новости, в конце концов?! Тим погладил коня по мокрой шкуре:

— Ну ладно, ладно, сейчас остановимся, скоро… Вот только место найду посуше.

Неба в лесу видно не было, конечно. Но по ощущению Тимка чувствовал: кажется там, наверху, ветер всё-таки разгоняет тучи. И через десяток минут он в этом убедился — тропинка вывела на прогалину, щедро забрызганную сверкающими под солнечными лучами каплями закончившегося дождя. Солнце ещё не выбралось полностью, его закрывал клочковатый полог, но в прорехи устремлялись золотистые копья, придававшие всему вокруг какой-то вечерний, тревожно-весёлый вид.

— Ура, — деловито сказал Тимка. Гром несся от дальнего конца прогалины длиннющими высокими прыжками, на его морде тоже было написано: "Урра!" — Что ты там нашёл?! — крикнул Тимка, привставая в стременах.

Оказалось, Гром нашёл лесное озерко — переплюнуть можно — на берегу которого бил родничок. Тим несколько задумался с седла — такого он не помнил. Но потом рассудил, что, скорее всего, они тогда просто проехали мимо и, спрыгнув, начал готовить привал.

Труднее всего оказалось найти хотя бы относительно сухое место. Начало сильно парить, на жаре летнего полдня вода испарялась мгновенно, создавая атмосферу джунглей. На прогалине повис зыбкий жаркий туман. Рокот стоял и терпеливо пофыркивал, пока Тимка и Гром искали место, но облегчённо вздохнул — гулко и явственно — когда Тимка снял с него носилки.

Лешка оказался лёгким. Нет, Тимка, наверное, и так снял бы его без труда. всё-таки парень был на два года младше и тоньше намного. Но в этой лёгкости было что-то нехорошее. Столько не может и не должен весить двенадцатилетний мальчишка… "У него, наверное, рак вдобавок, — с жалостью и испугом подумал Тимка, устраивая Лешку на подстилке и откидывая полиэтилен. Он знал, что раком нельзя заразиться, но всё-таки ощутил неприятный холодок. — Ну, по крайней мере, он живой, — успокоил себя Тимка. В теории он знал, что умершие люди резко и мгновенно тяжелеют. — Но, наверное, от этого нельзя вылечить уже, — размышлял он, поглядывая вокруг. — Умрёт… Только бы не у меня на руках!"

Мысль была трусоватой, Тимке стало стыдно. И ему не хотелось верить, что бог — или боги, или какая-то сила! — могут наказать ребёнка за то, что его отец был подонком. Или могут? Это же несправедливо! Или справедливо? Тимка вспомнил, что и у дяди погиб сын — Максим… Так что же? "Это же получается настоящее зверство, а разве Бог — зверь?!" — вспомнились ему слова одной из немногих прочитанных книг. (1) И вздохнул. Нет, он ничего не понимал и не мог с этим согласиться, хотя какая-то справедливость — жуткая и обрекающая — в этом была. Такая же холодная и бездушная, как сходящая лавина — ничего личного, как говорят в американских кино…Но разве от этого легче мальчику?

Это были необычные мысли. Тимка помотал головой, чтобы прогнать их, поправил подстилку под Лешкой и начал собирать дрова для костра — и заварить чай. В лесу можно найти сушняк даже после самого сильного дождя, так что скоро Тим выстроил классический «шалаш» с опорами для котелка и, запалив растопку парой ударов кремня по кресалу, гордо хмыкнул.

Вода в ручье оказалась как обычно — чистой и холодной. Её даже кипятить не хотелось, но Тим уже усвоил, что чай утоляет жажду лучше обычной, даже холодной, воды. Он повесил над огнём котелок, проверил, не упадёт ли «конструкция» в огонь, бросил Грому ещё рыбы и решил выкупаться, пока вода закипит.

Вода в пруду была тёплая и попахивала цвелью и торфом. Сразу от берега начиналась глубина и, когда Тим нырнул на середине, то ощутил холод и не увидел дна. Солнце прогрело только верхние слои бурой воды, а ниже… Тимка ещё раз кувырнулся и ради чистого интереса пошёл на глубину — пока не кончился воздух в лёгких. Он пронырнул метров девять, солнце наверху казалось красноватым пятном, а вокруг — темнота и холод. Тогда Тимка пошёл вверх и вскоре вернулся в летний дневной мир. Но плавать уже не хотелось, и он поспешно выбрался на берег, вздрагивая, побрёл к костру…

…и увидел, что Лёшка смотрит на него, чуть приподнявшись на локте.

Почему-то Тимка очень смутился. Может быть, в глубине души он воспринимал Лешку, как мёртвый груз, который надо поскорей доставить по месту и забыть о нём. Но у «груза» оказались густосиние глаза, растерянные и недоумевающие. Под этим взглядом Тимка подошёл, сел, скрестив ноги, у костра и, плечами отгоняя комаров, протянул к огню руки. В общем-то, конечно, Лешку этого можно было понять. Он вырубился где-то в городе, может, даже за границей. А открыл глаза в лесу, около костра, в компании коня, пса и незнакомого старшего мальчишки, который голышом уселся у костра. Неизвестно, что он подумал, но заговорил очень вежливо:

1. В. Каплан. "Круги в пустоте".

— Прости, а где я?

— Едешь лечиться, — пояснил Тим, доставая заварку. — Тебе чай можно?

— Мне теперь, наверное, всё можно, — Лёшка сел удобнее, и Тим обратил внимание, что даже от этого непродолжительного движения он побледнел и вспотел. А Лёшка добавил просто: — Я умираю… — и тревожно посмотрел на Тимку. — Тебе папа не давал лекарств?

— Нет, — покачал Тим головой, потирая руки, чтобы не было видно, как они дрожат. — А что, тебе больно?

— Мне как раз уже нет, — сказал Лёшка. — Но папа всё равно пичкает… разным. На что-то надеется, — и он улыбнулся. — А мне неохота… — он почему-то не спрашивал больше ничего — ни как Тимку зовут, ни где они, ни к кому едут лечиться. — Я уже скоро умру, обидно же последние дни провести так глупо, под наркотиком… Тут красиво. Я когда проснулся, то думал, что я уже… — он не договорил и попросил: — Можно мне чаю тоже? Только без сахара.

— Конечно, — Тимка протянул Лешке свою кружку, в которую не успел положить сахар. — Погоди только, пусть настоится…

— Ага… А ты кто? — спросил Лешка наконец.

— Племянник Вячеслава Тимофеевича, Тим меня зовут, — Тимка протянул руку и пожал Лёшкины пальцы. — Вячеслав Тимофеевич… он друг твоего отца.

— Я его помню, — кивнул Лёшка, дуя на чай. — У него был сын Максим… и погиб. А он сам потом уехал. Я ещё маленький совсем был… А нам долго ехать? — он отхлебнул, сглотнул. — Я давно не пил чая, — и вернул кружку. — Ты прости, но меня теперь будет тошнить. Я уже давно ничего не ем и почти не пью, только внутривенно… так надоело… — он поморщился. — А чаю очень хотелось.

Тим, не вытирая кружку, отхлебнул сам. Гром подошёл с другой стороны и бухнулся рядом с Лёшкой. Тот чуть повернулся и, просияв, опустил руку на загривок пса. Гром буркнул и, закрыв глаза, устроил голову на Лешкином бедре. Тимка ткнул пса ногой:

— Задавишь, ты.

— Нет, пусть, — попросил Лешка. — У нас таких никогда не было… Какой пушистый, кто он?

— Гром, — пожал Тимка плечами.

— А порода?

— А чёрт его знает, — Тимка поймал себя на мысли, что ведёт себя как-то нарочито взросло, как "крутой мужик". Стало смешно. — Пёс. Нашей породы. Вот и всё.

— А нам долго ехать? — спросил Лешка, поглаживая Грома. — Там больница?

— Недолго, ещё сутки где-то… Нет, не больница. Просто живёт одна женщина… — Тим подумал и добавил: — Она тебя точно вылечит. У неё сейчас один парень, серб. Его привезли вообще никакого. Под наркотой. А сейчас всё нормально.

Конечно, он не знал, как там — нормально или нет. Ведь даже Игорь пока не вернулся, не рассказал, как и что. Но подбодрить Лёшку хотелось. Тот кивнул и сказал:

— Ты меня всю ночь вёз? Ты поспи, если хочешь, а я покараулю. Мне не скучно, я привык один…

— Посплю, — согласился Тимка. И спросил: — А твой отец — он кто?

— Бизнесмен, — ответил Лёшка, трепля Грома за ухо. — Мы богатые, без хвастовства продолжал он, — только вот видишь, есть вещи, ко-торые не купишь…

"Нет, дядя, — подумал Тимка, — не дам я рассказать. Не надо так. Нельзя так, нечестно…" — а вслух сказал:

— Я правда посплю… Да ты не бойся, тут никто не нападёт.

Лешка улыбнулся:

— А я и не боюсь.

И Тимка понял, что он и правда не боится. Чего мог бояться этот мальчишка?

— Через четыре часа разбуди, — коротко сказал Тимка, одеваясь…

…Тимка проснулся от разговора — сильно устал, сам того не заметив, раз не ощутил, как подошли люди. На всякий случай, оставаясь неподвижным, приоткрыл глаза.

Всё было нормально. Около Лёшки устроились двое молодых мужиковстароверов и Гюнтер Науманн. Все были с ружьями и все внимательно слушали Лешку. А тот рассказывал:

— …а мама ему и говорит: "Но ваша политкорректность зашла слишком далеко. Я не говорю уж про кино: мало того, что у вас негр — рыцарь Круглого Стола, мало того, что у вас женщины в спецназе, мало того, что у вас Шерлок Холмс — голубой, так у вас ещё и в жизни — президент выбран из числа слабоумных…

Мужики сдержанно заржали. Тимка сел, и Науманн погрозил ему пальцем:

— Плохой сторож брату своему.

— А кто тут тронет? — Тимка зевнул и потянулся. — Добрый день… Одни свои — чай, тайга, а не город.

Ответ был удачным и тоже вызвал смех. Тот из староверов, что помладше, покачал головой:

— Если на Курган — то промазали.

— Ну вот, — огорчился Тимка. — Сильно?

— Да не… Вообще и тут можно доехать, но дольше. Ты пруд справа обогни и держи так, чтоб солнце всё время за левую щёку катилось. До ночи не успеете. А утром там рядом, не заблудишься.

— Охотитесь? — Тимка обулся и начал собираться.

— Да вроде того, — кивнул Науманн. — Проводили бы, да…

— Не надо, — отмахнулся Тимка. Науманн сказал Лёшке:

— Ихь фройе михь зэр зи кэнэцулернен. (1)

Лёшка улыбнулся и ответил:

— Ихь данке инен фюр ирэ ауфмэркзамкайт, (2) — потом добавил: — Ихь фюле михь ецт воль…(3)

Науманн коротко улыбнулся и потрепал, нагнувшись, Лешку по волосам…

…Везти в таком положении мальчишку, который не спит, было как-то неудобно, даже унизительно — ну, по крайней мере, так казалось Тиму. Но Лешка вроде бы не имел ничего против. А Тимка думал, что это буде огромной несправедливостью — если Полуденица не сможет помочь. И в то же время его одолевали сомнения: если болезнь в такой уже стадии, то, наверное, ничего не сделаешь…

1. Очень рад с тобой познакомиться.

2. Благодарю за внимание.

3. Я сейчас себя хорошо чувствую.

Второй раз Тимка остановился, когда начало темнеть. На этот раз он уже точно узнавал местность — они тут проезжали, не ошибёшься — и злился на себя за то, что запутался. Нет, никогда ему не быть настоящим лесовиком…

— Ты в туалет не хочешь? — спросил он напрямую у Лёшки. Тот покачал головой:

— Мне нечем. И потом, на мне памперс…

— Чёрт, я запасного не взял ничего, — признался Тимка. Ему очень хотелось есть и в то же время он понимал, что при Лешке есть как следует не сможет. Шевельнулась и досада на дядю: уж с этим-то мог и надоумить! Но Лёшка покачал головой:

— Не надо… Только… — он помялся. — Ты очень спать хочешь?

— Да нет, не очень, — ответил Тимка.

— Тогда… Понимаешь, я выспался… Ты посиди, не спи, если можно, со мной, хорошо?

— Да конечно, — Лёшка почему-то смутился. — Я только за водой схожу. И Гром тут будет… Смотри, он тебя не боится.

Действительно, пёс снова свалился около Лёшки. Тот, с удовольствием перебирая собачью шерсть, спросил:

— А почему он должен меня бояться?

— Собаки боятся умирающих, — сказал Тим. — Так что ты ещё поживёшь, не думай, — и пошёл за водой к близкому ручью.

Он думал, что придётся говорить самому или слушать Лешку, но тот просто лежал молча. Ну что ж… Тим и правда не так уж хотел спать — он скрестил ноги и удобней устроился у огня, достав из вьюка книжку, которую ему дал Яр. Нельзя сказать, что Тимка пристрастился к чтению, но книги начал ценить больше, чем раньше. А на том, чтобы он прочитал эту, Яр буквально настаивал. Книжка называлась "Страна багровых туч" каких-то Стругацких, и Тим уже начал её — в Светлояре. Какое-то время он читал и так увлёкся, что вздрогнул, услышав голос Лешки:

— Извини… Ты не почитаешь вслух? Я раньше много читал, а последнее время…

— Да ради бога, — Тимка немного покрутил торсом, уперев руки в бока — тело затекло от сидения — и, устроившись удобнее, начал: — "Жизнь на планетолёте шла своим чередом…"…

…Лёшка плакал. Тимка как-то не сразу это заметил, сам увлёкшись чтением, но потом сообразил, что происходит и испуганно спросил:

— Ты что?! Тебе больно, да?!

— Не хочу умирать, — сказал Лёшка. — Не хочу умирать, не хочу, не хочу… Я не смерти боюсь, ты не думай. Я столько всего хотел в жизни сделать… Не для себя. У меня всё есть. Я столько хотел для других сделать, я бы стольким помог… а теперь… Не хочу умирать, не хочу!!!

— Ты что, Лёнь, — Тимка отложил книжку, опустился возле больного на колено. — Я тебе отвечаю: ты вылечишься. Серьзно, без балды. Ты просто не знаешь, какая там ведунья. Все эти зарубежные центры ей в подмётки… Вот завтра сам увидишь!

— Почитай ещё, — всхлипнул Лешка, прикрывая глаза. — Я не сплю. Я слушаю.

17. СЛОВО ВЕДУНЬИ

Рокот и Гром на курган не пошли. Они не боялись, не дичились — просто встали намертво. Тимка (ему, если честно, здорово хотелось спать) зачертыхался, потом снял Лешку с вьюка, устроил на траве, расседлал коня и, чертыхнувшись ещё раз, понёс Лешку на руках. Он не знал, что делать. Может, взойти на вершину и кричать? Или ждать у подножья? Лешка смотрел по сторонам и молчал, придерживаясь одной рукой за шею Тима. Кажется, ему было не по себе.

Решать проблему Тимке не пришлось. Полуденица появилась как в прошлый раз — непонятно откуда, она шла себе с кургана и улыбалась Тимке, как старому знакомому. Тимка положил Лешку на траву опять и — сам от себя не ожидая! — поклонился:

— Добрый день, Полуденица.

— Добрый день и тебе, — женщина подошла, опустилась на колено неуловимым движением, положила руку на лоб Лешки — тот закрыл глаза. Лицо Полуденицы стало строгим, она покачала головой: — Плохо дело.

— Умрёт? — спросил Тимка, переминаясь с ноги на ногу. Женщина, не вставая, спросила:

— Что обещал его отец?

— Ну… — Тимка замялся, Полуденица улыбнулась:

— Он спит и не слышит. Так что?

— Рассказать всё Лёшке — ну, вот ему. Он преступник. Пообещал, что во всём признается. Дядя Слава при мне разговаривал с ним.

— Ясно, — женщина легко подхватила Лёшку на руки, встала. — Нет, не умрёт. Ты подожди. Поспи пока. Устал?

— Устал, — признался Тимка. И не стал больше ничего спрашивать — пошёл к опушке, а когда догадался оглянуться — только ветер колыхал траву. Ни Лешки, ни Полуденицы не было и в помине.

— И всё-таки мистика, — пробормотал Тимка, падая на разостланное одеяло. — Мистика, — пробормотал он ещё раз…

…Второй раз Тимка проворонил людей. Он проснулся от потрескиванья сучьев в костре и, приподнявшись на локтях, ошалело уставился на мальчишку, сидевшего около костра. Мальчишка был одет так, как одевались в Светлояре, но незнаком — черноволосый, сероглазый… или знаком? Тимка сонно разглядывал парня, сидящего около небольшого костерка, на котором жарились несколько птичьих тушек. А тот, улыбнувшись белозубо, сказал:

— Добри дан. Како си? — и сам добавил — по-русски, с приятным гортанным акцентом: — А ты должен казат: "Добро сите, хвала. " Ест будэш? Игор сейчас прийдёт. Это он набил рябцев… рябчиков.

— Дано! — Тимка вскочил. — Ты… здоров?! Но ты же только… вот только…

— Волхытка оправила… вылечила меня. Сразу, но я не помню, как, — сербский мальчишка повернул импровизированный вертел. — Мы сбиралис ехат назад, но она рекла… сказала, чтоб ждали. Что будут ещё и мы едем вместе.

— Привет, — Первач, подойдя совершенно неслышно, обменялся с Тимом пожатиями предплечий и сел у огня. — Надо ещё рябчиков набить, тут их сила недалеко… Готовы? Есть хочу.

Игоря Тимка немного стеснялся. Тот был уверенным, решительным — очень взрослым, даже более взрослым, чем Вячеслав Тимофееевич, если можно так сказать. И в Светлояре — если исключить самую первую встречу — Тимка с Игорем контактировал мало. Но сейчас он просил жадно:

— Ты Лешку видел?

— Не, — Игорь мотнул головой. — Да не беспокойся, если бы он мог умереть, она бы сразу сказала.

— Неужели она может его вылечить? — пробормотал Тимка. — У него же рак явно. И вообще…

— Она только мёртвого оживить не может, — серьёзно ответил Игорь. — У неё сила — трудно даже сказать.

— Так, — Дано перекрестился. — Я православец. Может быт, это не так хорошо — принят помощ от волхытки…

— Дурак ты, — усмехнулся Игорь. Дано не обиделся:

— Но сила правда громадная. Я свео… всо вспомнил, что со мной было. И как мат погибла, — он стиснул кулак. — Когда-нибуд станет и я найду тех, кто её убил. И я отомщу. Ойце… отец и я отомстим.

— Месть — святое дело, — согласился Игорь. — Так что, пойдём на куропаток?

— Когда? — поинтересовался Тимка.

— Да вечерком, если известий ещё не будет.

— Я не против, — Тимка посмотрел на серба. — А ты как?

Этим вопросом он как бы включал Дано в орбиту общих забот — и сам себе уже в который раз удивился. Может быть, вспомнилось, как сперва было не очень-то уютно тут — чужому? Хотя серб, кажется, себя чужим не ощущал…

— Мне не с чем, — пожал плечами Дано.

— Возьмёшь ружьё у меня.

Мальчишки обернулись на голос. Полуденица стояла в шаге от их бездельного костерка, и они — все трое — поднялись, не сговариваясь. А женщина, не дожидаясь вопросов, продолжала:

— Мальчик будет здоров. Но ему лучше побыть у меня. Я дам знать, когда его можно будет забрать.

— Он будет здоров? — немного недоверчиво переспросил Тимка. Полуденица не сочла нужным повторяться, она только поманила Дано пальцем:

— Пойдём за ружьём…

…Не слишком-то заладилось дело у Тимки — куропатки ловко маскировались, то притворяясь наростом на ветке, то пучком хвои, да так, что и не отличишь. Раньше он бы разозлился, сейчас это смешило — и, как только он посмеялся над собой, добыча стала попадаться чаще. На огонь вечернего костра он вышел с семью птичьими тушками. У Игоря было одиннадцать, Дано принёс три штуки и с юмором сказал:

— Должно быт, они меня пока плохо знают и не хотят говорит.

— Ничего, наловчишься, — пообещал Игорь. — Тебе всё равно пока у нас жить.

— Я знаю, — кивнул серб. — Как там Весна?

— Во, — Тим выставил большой палец. — Ко двору пришлась, как у нас говорят… — он задумался и повернулся к Игорю, который совершенно бесстрастно разделывал тушки. — Послушай… Я не понимаю всё-таки. У Лёшки был рак, я это точно знаю. И ещё разное… От этого уже нельзя вылечиться. Как же так?

— У него не может быть никаких болезней, — Игорь ловко орудовал пальцами — пока не остыли, щипал. — В нашем возрасте не бывает никаких естественных болезней. Если врождённое что-то — то до нашего возраста человек просто не должен доживать. А приобретенное — это уже не естественное. Приобрести можно что-то от того, что не тем дышал, не то пил, не то ел, не там жил. То есть, это не от природы, это против естества. Если человек дожил до одиннадцати лет — он должен быть здоров. А значит, природа всегда поможет сделать его здоровым, надо только уметь попросить. Полуденица умеет… — Игорь закатал левый рукав и показал тонкий шрам повыше локтя. Тимка видел его и раньше. — Мне было одиннадцать лет. И мне оторвало руку тросом. Почти совсем, она держалась на коже и куске мышц. Пока везли к Полуденице — рука была уже холодная и синяя, — Игорь несколько раз сжал и разжал кулак. — Через месяц я уже и представить себе не мог, что почти её лишился. Вот так. А в Христофоровке тебе ещё и не такие вещи расскажут — и они не врут… Вы мне будете помогать, или всё это одному разделывать?

18. Д О В Е Р И Е

Столкнувшись у входа с Найденом, Тимка опешил. Славка разговаривал с Вячеславом Тимофеевичем, это само по себе было ерундой. Изумляло то, что Найдён был одет в мешковатую майку с какой-то кретинской надписью, джинсовую куртку с обтрёпанными обшлагами, старые джинсы и разбитые кроссовки — от такой одежды Тимка успел напрочь отвыкнуть.

— Ну так я пошёл ждать, — Найдён протянул Вячеславу Тимофеевичу

руку, они обменялись пожатием и мальчишка вышел наружу, явно направившись в сторону импровизированной вертолётной площадки. Дядя, не замечая Тимку, смотрел ему вслед.

Тимка решился. Он и в самом деле был не очень-то развитым мальчишкой — но сообразительным от природы, упорным. И некий инстинкт толкнул его к собирашемуся уже уходить Вячеславу Тимофееевичу

— Я хочу поговорить, — сказал Тимка и, едва он произнёс эти слова, как решимость покинула его, мальчишка почувствовал, что подошёл совсем близко к какой-то пропасти… и дальше — прыгать или падать, потому что сил шагнуть назад уже не будет. Точнее описать свои чувства он бы не смог. И. постаравшись не отводить глаз от взгляда дяди, продолжал: — Я хочу поговорить…

— Слушаю, — кивнул Вячеслав Тимофеевич, не сводя глаз с племянника. — Предположим, ты меня привёз сюда, чтобы устроить мне запоминающиеся каникулы, — Тимка вдохнул поглубже. — Тогда у тебя это уже получилось, спасибо. Серьёзно — спасибо. Но я не слепой и не дурак. Я вижу, что тут у вас дела делаются. И я хочу участвовать. По полной.

— Ради наколки? — без насмешки спросил дядя.

— К чёрту наколку, — прямо сказал Тим. — Я хочу быть… — он осекся, по-тому что опять-таки не хватало слов, и в досаде треснул кулаком по стене. Взглянул на Вячеслава Тимофеевича снова, ожидая, что тот поможет найти эти слова, как уже не раз бывало, но тот не стал помогать и спросил:

— А если я распространяю наркоту? Представь себе на секунду, что это так. Ты и в этом хочешь участвовать?

— Ты не распространяешь наркоту, — без промедления ответил Тимка. — Ты… — он не договорил, и дядя вдруг быстро и почти зло сказал:

— Что ты хотел сейчас говорить, быстро!!! Договаривай!

— Ты воюешь, — закончил Тимка.

Вячеслав Тимофеевич несколько секунд изучал своего племянника. Прикрыл глаза. И так, не открывая глаз, сказал:

— На любой войне бывают потери. На любой, Тимофей.

— Разреши полететь с Найденом, — сказал Тимка. Дядя открыл глаза:

— С Найденом? — переспросил дядя. Тимка продолжал:

— Ты не можешь пожаловаться на меня. Я делал, что мне говорили в поле и на воле, как сказал бы Зима. И не требовал награды.

— А теперь требуешь? — прищурился дядя. — И какую же?

— Доверие, — отрезал Тимка. Вячеслав Тимофеевич то ли сделал удивлённое лицо, то ли искренне изумился:

— Ого…Но люди заслуживают доверие годами, а не неделями. И такой товар в кредит я не отпускаю.

Тимка молчал. Он сказал уже всё и сейчас отчаянно искал ещё аргументы, понимая, что не найдёт их. Вячеслав Тимофеевич доброжнелательно рассматривал его; потом неожиданно спросил:

— Зачем тебе это нужно? Чтобы быть равным среди равных?

— Разве этого мало? — буркнул Тимка. Дядя засмеялся:

— Ничтожно мало. Это значит, что ты в первую очередь думаешь о себе… Найдён! — резко крикнул он. И коротко свистнул.

Славка Найденов быстрым шагом вошёл в коридор через полминуты. Стрельнул глазами, вопросительно поднял брови. Вячеслав Тимофеевич подбородком указал на Тимку:

— Возьмёшь с собой в К…ск?

— Возьму, парень надёжный, — без раздумий ответил тот.

— Тогда веди его переодеваться… Ведиведи, если вертушка прилетит, я придержу…

…Город встревожил и оглушил Тимку. Он и не подозревал, насколько отвык от многолюдства и шума. Всю дорогу в вертолёте Найдён молчал, а Тимка ничего не смел спрашивать. Только перед самой посадкой на каком-то окраинном небольшом аэродромчике старший мальчишка заговорил:

— Если хочешь — сейчас полетишь обратно. Вертолёт пойдёт в Братск. Там по реке тебя ктонибудь доставит до Христофоровки.

Не думай, это не стыдно и ты никого не предаёшь. Просто… нам придётся прожить тут не меньше недели и это будет тяжёлая неделя. Прямо сразу, с ходу. Если будешь мне мешать — или не сможешь помочь — рискуем оба потерять головы. Ну?

— Я с тобой, — решительно ответил Тим. Найдён никак не выразил одобрения — или недовольства — а просто отвернулся к иллюминатору.

Когда они отошли по запущенной аллее на полкилометра от аэродрома (впереди полыхали огни и слышался шум), Найдён остановился и без слов передал Тимке несколько сотенных купюр, раскладной ножпружинник и кастет. Глядя, как Тим рассовывает это всё по местам, сказал:

— В случае чего — всё выбросишь подальше. Деньги тратить не смей, от меня ни на шаг, если не прикажу. Пошли…

Аллея вывела в сквер — небольшой, на городской окраине. Гадостно воняло смесью автомобильных выхлопов и откровенных нечистот. Раньше Тим этого никогда не замечал в городах, сейчас запах терзал ноздри. В сквере было темно и тихо, только впереди цепочкой светили фонари. Тим нарушил молчание:

— Мы туда идём?

— Угу, — отозвался Найдён и опередил второй Тимкин вопрос: — По делу. По беспризоронму делу; мы с тобой и есть беспризорники, понял?

— Понял, — засмеялся Тимка.

На бульваре, в отличие от парка, было шумно и полно народу. Толпы текли туда и сюда, объединённые одним желанием: убить время и по возможности разжиться счастьем в виде халявной прибыли хотя бы на тех же игровых автоматах или в казино, игровых залах — да где угодно и как угодно. Это желание читалось на лицах и группки подростков, и вылезающего из роскошной машины мужика в дорогом пиджаке, и двух женщин, входящих в зал казино…

— Овощи, — пробормотал Найдён. — Двуногие овощи… Сюда, за мной,

Молчи, — коротко приказал он, поворачивая к лавочкам вдоль ограды парка, забитым народом. Толпа обтекала беспризорников, не замечая их, и Тимке вдруг захотелось крикнуть: "Люди! Вы что, не видите?! Тут двое пацанов, им некуда идти и нечего есть, вы понимаете?!"

Но он не крикнул, потому что услышал в общем шуме гитарные аккорды и голос уличного певца:

— Чёрт с ними! За столом сидим,

поёмпляшем…

Поднимем! Поднимем

эту чашу за детей наших…

Молодой парень — лет 20–25 — в потрёпанной джинсе, широко расставив ноги в офицерских сапогах по обе стороны немецкой каски, в которой лежала мелочь и несколько бумажек, подыгрывал себе на гитаре и пел. Около каски стоял плакатик с надписью:

101.

Найдён подошёл ближе. Тимка услышал, как гитарист, не отрываясь от проигрыша между куплетами, тихо сказал:

— Вон там, около фонаря. К ним подъедут минут через десять. Удачи, — и продолжал:

— Родные! Нас в живых ещё

не так мало!

Поднимем! Поднимем

за удачу на тропе шалой…

Около указанного фонаря стояли, переговариваясь и нервно посмеиваясь, человек пятьшесть мальчишек лет по 915. По кругу ходила сигарета. Мальчишки были явно тоже беспризорниками. Найдён, подойдя вплотную, коротко сказал:

— Брысь.

Тимка напружинился, ожидая, что сейчас будет если не драка, то, по крайней мере, шум… но за какие-то десять секунд вся группка рассосалась. Найдён, прислонившись к фонарю, сказал:

— Вот что. Сейчас будет скверное дело, Тим. Тебе лучше отойти к

тому парню, — он кивнул на гитариста, — и сесть рядом с ним. Просто сиди. К тебе никто не станет приставать. Через часок я вернусь. Я справлюсь и один.

— Нет, я с тобой, — тихо ответил Тимка. Он ожидал, что Найдён будет его отговаривать, но опять ошибся — тот только улыбнулся и кивнул:

— Хорошо. Но тогда ничему не удивляйся и ничего не делай без команды. И вообще молчи. Всё время.

Тимка кивнул и присел на корточки.

Толпа текла мимо. Под ложечкой занудливо сосало и хотелось пить. "Как же они так живут всё время? — подумал Тимка про настоящих беспризорников. — Ведь это же… это ужасно. И никому нет дела…"

С треском и шумом остановились трое байкеров — в коже, в металле, они были похожи на рыцарей из технофэнтэзи. Один, откинув матовое забрало шлема — он оказался девчонкой с прищуренными глазами — спросил Найдёна:

— Э, слышь, сколько времени?

— Пять минут, — непонятно ответил Найдёнов. Но этот странный

ответ вполне удовлетворил байкершу — она с приятелями, поставив мотоциклы на подножки, прошла к ларьку и что-то начала пить. Гитарист сменил репертуар, явно обращаясь к байкерше:

— Не пей вина, Гертруда!

Пьянство не красит дам.

Нажрёшься в хлам, и станет противно

Соратникам и друзьям.

Держись смелей за якорь Якорь не подведёт!

А ежли поймёшь, что сансара — нирвана, (1)

То всяка печаль пройдёт!

— Всё, Тим, приехали, — сказал Найдён.

1. В переводе со своеобразного языка песен Бориса Гребенщикова эта строчка означает, что надо принимать жизнь такой, какая она есть и наслаждаться ею.

2. «Жигули» 6-й модели.

Напротив фонаря остановилась "шоха"(2) Из неё выбрался мужик лет 30, подошёл ближе, кивнул:

— Привет… А что, больше никого? — Найдён пожал плечами. — И помладше нету? — Найдён пожал плечами. — Новенькие? — Найдён кивнул. — Такса такая: за вечер работы пятьсот… на двоих.

— Четыреста… на одного, — сказал Найдён. — И только за фотки. За остальное отдельно.

— Ладно, — буркнул мужик. — Там посмотрим.

— Ничего не посмотрим, деньги вперёд.

— Новенький, а наглый, — усмехнулся мужик.

— Это я тут новенький.

— Ну держи, — мужик достал бумажник, вынул пятисотенную, подумал, добавил три стохи. — И не только за фотки, не фиг рожу баловать. Видяшку ещё отснимем, на часок.

— Это всё равно, — Найдён убрал деньги в карман куртки. — Пошли, кивнул он Тимке. Тот, если честно, думал, что не может встать — так ему сделалось страшно. Он бы, наверное, и не встал, но мужик дал время собраться с мыслями:

— Точно больше никого не будет? — спросил он недовольно. — Нам бы ещё девок пару. И когонибудь мелкого совсем.

— Никого не будет, — буркнул Найдён.

— Ладно, поехали…На заднее садитесь и не бойтесь, у нас всё честно, мы не какие-нибудь… — мужик повертел в воздухе пальцами.

В «шохе» пахло ароматизатором. Тут был ещё только водила; дождавшись, пока приятель сядет и захлопнет дверцу, он спросил:

— Двигаем?

— Ага… Вон, только двое.

— Сколько взяли?

— Восемьсот.

— Ого. Гимнасту надо сказать, что его щенки совсем оборзели…

— Да ладно… Это и не гимнастовы, те не пришли… Едем, едем, чего ты?

Машина рванула с места. Тимка, чувствуя себя, как под заморозкой у зубного, прошептал еле слышно Найдёну на ухо:

— Слав, это же… — и получил беспощадный и болезненный тычок локтем.

— Чего? — полуобернулся первый мужик.

— Да ничего. Он первый раз, боится, — пояснил Найдён.

— А… Да ничего страшного, бизнес он и бизнес, не трясись, — обратился он к Тимке. — Заработаете и гуляйте. Этим многие занимаются. Ты читать умеешь? — на полном серьёзе спросил он, и Тимка кивнул. — Про Древнюю Грецию почитай. Там это вообще сплошняком шло, а весь мир их культурой восхищается… Да и не тронем мы вас. Это как кино снимать…Да вон, твой старший всё умеет, верняк, он и покажет.

Если бы в этот момент Тимка мог выбирать, он предпочёл бы оказаться вообще где угодно, только не здесь. Вместо мыслей в голове было месиво, из которого не удавалось выцедить ни единой связной рекомендации — что теперь делать и как быть. Неужели Славка?!. Тимка с отчаяньем посмотрел на него — и увидел, что Найдён чуть улыбнулся, прикрыл и снова открыл глаза.

И Тимка совершенно успокоился. Мгновенно и полностью.

Ехали недолго, но словно в другой мир — в какой-то пустынный "спальный район". Высились дома, почти не было фонарей, редкие прохожие торопились по улицам. «Жигули» свернули в арку и остановились около первого подъезда двенадцатиэтажки.

— Всё, выходим, — скомандовал мужик. Все четверо вылезли наружу.

Лифт в подъезде скрипел и еле полз. Водила пробормотал:

— Полетим мы когданибудь обратно… — приятель ответил ему:

— Не каркай… Ключи достань, а то вечно возишься…

— Да кому какое дело? — но ключи достал.

На восьмом этаже вышли. Тимка машинально отметил, что на дверях лифта — внизу света не было, а тут был — кто-то нацарапал и вошёл следом за Найдёном в квартиру. Дверь захлопнулась, внутри у Тимки всё сжалось.

Квартира была нежилая, но ухоженная, двухкомнатная. Водила сразу вошёл в комнату слева, зажёг там свет и чем-то защёлкал. Первый мужик кивнул мальчишкам:

— Давайте раздевайтесь сразу и в душ, вон там. Вымойтесь как следует и волосы высушите…

— Не, не надо! — крикнул из комнаты водила. — Не надо! Старший пусть

совсем раздевается, а младший майку и носки оставит, носки-то на нём есть?. Надо доснять сначала…

— Мы же договорились… — начал «наниматель», но потом махнул рукой: — Ладно. Делайте, как он сказал, — и ушёл в комнату.

Найдён сбросил куртку и майку, сковырнул с ног кроссовки и зачем-то присел над ними. Тимка онемевшими губами прошептал:

— Слав… что…

— Держи, — быстрым движением Найдён передал Тимке рогатку и два шарика. Распрямился — в руке у него была такая же, и Тимка понял, что это — супинаторы из кроссовок, и резинки прятались там же, а шарики, наверное, в подошвах. — Пошли. Не бойся и не дрожи, воин. Рысь!

— Рысь, — кивнул Тимка, потянув в пальцах упругую резину.

Они вошли в комнату, напоминавшую фотостудию, плечом к плечу. Водила, возившийся с полупрофессиональной камерой на роликах, мельком оглянулся на них, начал:

— Вы чего ещё не… — но тут его взгляд упал на плечо Найдёна.

Тимка никогда в жизни ещё не видел, чтобы люди так бледнели. Водила побелел и спросил своего напарника, чем-то занимавшегося на фоне белой драпировки:

— Ты кого нанял?

— А ч… — тот тоже обернулся и застыл, уронив край занавеси.

Это, наверное, было смешно. Двое мальчишек, на одном из которых были только джинсы, держали на прицеле рогаток двух мужиков. Из-за оборудования всё это казалось кадром какого-то фильма. Но, очевидно, мужикам это не виделось смешным. Они не двигались. Наконец водитель спросил, искусственно улыбаясь белыми губами:

— Ну и что теперь? Мы же вас всё равно найдём. И тогда…

— Никого вы больше не найдёте, — холодно ответил Найдён. — И уже никакого «потом» вам не будет.

Рогатка упруго щёлкнула, послышался короткий хруст, и водитель завалился, опрокидывая штатив с лампой. Его напарник вздрогнул и охнул, потом перевёл взгляд на мальчишек.

— Ты… что? Ты его… у…убил? — неверяще спросил он.

Рогатка щёлкнула второй раз. И теперь Тим увидел, как между глаз мужика с тем же хрустким звуком открылось синеватое отверстие. Он опустил веки, несколько раз схватил воздух руками и рухнул на пол.

— Ты его… убил? — хрипло повторил вопрос Тимка, опуская рогатку.

— Обоих, — буркнул Найдён. — А ты чего хотел?

— Но они же… — Тим сглотнул, чувствуя, как начинает стремитель но кружится голова. — Они же… они нас не собирались убивать, в конце-то кон… концов!

— Нас — нет, — кивнул Найдён. — Заказ был не такой. А скольких они убили, я не знаю. Но не одного и не пятерых. И почти все убитые ими во время съёмок были младше нас… Подойди к окну, посмотри, Мотоциклы стоят?

Двигаясь, как робот, Тимка подошёл к окну, отогнул драпировку, всмотрелся в темноту и увидел на детской площадке три мотоцикла и тёмные фигуры на лавочке.

— Да…

— Молодцы, не упустили, — улыбнулся Найдён. — Чего смотришь? Это наша страховка, на всякий случай… Местные ребята из одного клуба… Тимка, — он подошёл ближе и взял Тима за плечо. — Всё было честно. Я предлагал тебе остаться. Если хочешь, пойдём в соседнюю комнату, там монтажка. Посмотришь куски из фильмов, которые они снимали на заказ. Не надо их жалеть. Они не люди.

— А мы после этого кто? — спросил Тим убито.

— Нами двигала месть, Тим. Ими — только корысть. Даже не похоть…

Нука, встряхнись и помогай, раз уж влез в эту историю.

— Что нужно делать? — Тимка проглотил комок в горле и отвернулся от трупов. Ему было страшно и тошно.

— Сюда, — Найдён отодрал одну из драпировок, открыл шкаф, оказавшийся за ней, бросил на пол несколько папок, достал из бокового кармана джинсов плоский цифровой фотоаппарат. — Перелистывай, я буду фотографировать. Поехали.

Бумаги были похожи на личные дела — с фотографиями. Найдён снимал каждую страницу, потом вдруг — отсняли уже больше половины — задержал руку Тимки и выругался, глядя на фотографию солидного мужчины лет сорока, одетого в какой-то мундир.

— Кто это? — спросил Тимка, борясь с внезапно нахлынувшей тошно-той.

— Городской прокурор… — Найдён, кажется, хотел ругнуться снова, но удержался. — О, а вот первый зам мэра… Листай, давай, давай, я снимаю…

— То есть, они… — Тимка работал руками машинально. — Они что, они были клиентами…

— А чего ж тут удивительного, — криво улыбнулся Найдён. — Свобода и демократия, гуляй — не хочу… А вот глава местного отделения партии "Едим Россию", первый здешний «медведь»… Тоже до малолеток охочий, но этот хотя бы по девочкам… Ангел просто…

Тимка почувствовал, как тело покрывает липкий холодный пот, отвернулся и его вытошнило на пол.

— Извини, — пробормотал он, отплёвываясь. — Мне просто страшно… и противно…

— Ничего, ты листай, листай, — кивнул Найдён. — Так, всё.

Он быстро и аккуратно убрал картотеку в шкаф и придал месту прежний вид.

— Пошли одеваться и валим отсюда.

На пороге Тимка оглянулся и потряс головой. Ему не верилось в эти два трупа, не верилось в происходящее, не верилось в увиденное в этих досье. Как будто рухнули декорации в театре — и он увидел расписанную матерными ругательствами кирпичную стену в сырых подтёках…

…У подъезда Найдён без лишних разговоров запрыгнул на сиденье к той девчонке. Тимке подал мотоцикл какой-то парень; Тим услышал, как девчонка спросила Найдёна:

— Как охота?

— Неплохо, — отозвался Найдён.

— К нам отвезти?

— У вас вечно бензином воняет, токсикоманы чёртовы… Везите на Саженку, там сейчас тихо должно быть.

— Держись за меня, — сказал, не поворачиваясь, парень перед Тимом, и тот вцепился руками в кожаные бока куртки. Мотоциклы со двора выкатили бесшумно, а снаружи отряд сразу набрал скорость, выстраиваясь клином на полупустынном шоссе.

19. ДЕТИ ПОДЗЕМЕЛЬЯ

Когда огни мотоциклов растаяли в ночи, Тимка ощутил себя редкостно неуютно. Город продолжал глухо шуметь, светили огни, но там, где стояли Найдён и Тим, царила темнота, из которой выпячивались монстрами остатки неких конструкций. Совсем рядом неприязненно как-то ворчала речка.

— Где мы? — осмелился спросить Тимка. Найдён с коротким зевком ответил:

— Речка — Саженка. А вообще тут развалины завода грампластинок. Знаешь, что это такое?

— В смысле, виниловые диски здесь делали? — Тимка огляделся ещё раз, уже скорей с интересом. — А мы зачем сюда?

— Заночуем, — ответил Найдён, разворачиваясь. — Шагай за мной. Видишь чтонибудь?

Тимка хотел огрызнуться, что в такой темноте… и вдруг сообразил, что видит! Не так чтобы хорошо, но темнота словно бы расступилась, разошлась, и предметы стали вырисовываться чётче.

— Вижу! — удивлённо выпалил он. — Правда вижу!

— Ну и отлично, — не стал особо восхищаться Найдён. — Тогда за мной. И осторожней, ноги не переломай… и шею.

Предупреждение было не лишним. Может, это и был брошенный завод, н ос тех пор, как его бросили, тут не раз и не два погуляли и любители ничейного добра и просто любители покрушить чтонибудь. О надписях, украшавших стены, и говорить было нечего. Написанные поанглийски (с ошибками!) матерные выражения были самым безобидным.

Однаку, у того места, где Найдён повернул под просевший свод, Тимка увидел — во всю выщербленную панель:

— и это уже не выглядело просто дурью. А ниже — вот странность! — Тимка различил чёрнобелый, отпечатанный на принтере плакат — и в том, что он располагался рядом со знаком свастики, до странности не было ничего несовместимого на сегодняшний день…

Тимка задержался и прочитал это вслух — негромко, но отчётливо:

Проснись, Россия…

Родина-мать зовёт…

И следом за Найденном ступил на бетонную лестницу, уводившую куда-то вниз. Тут стало видно хуже, не очень помогало даже неожиданно открывшееся ночное зрение. И Тимка прямотаки вздрогнул, когда увидел впереди колеблющийся огонь костра — сквозь какое-то сплетение арматуры с повисшими на ней кусками бетона.

Очевидно, и Найдён не ожидал тут увидеть ничего подобного, потому что остановился, как вкопанный — и Тимка услышал его еле слышный шёпот: для самого же Найдёна, ни к кому не обращённый:

— Это ещё что за… новости?

Он сделал несколько осторожных шагов. Тимка опомнился только когда понял: он сам тоже двигается — бесшумно, забирая чуть влево от Найдёна, чтобы не мешать ему действовать правой рукой и в то же время прикрыть его левый бок. Найдён не доставал оружия, но Тимка ощущал боевую напружиненность, как перед дракой.

Они подошли к расчищенному коридору, и Найдён, остановившись, указал подбородком под ноги. Там, на уровне щиколоток, проходила почти незаметная на фоне пыли проволочка. Тимка, бросив быстрый взгляд вокруг, понял, что её обрыв вызовет падение висящего под потолком «ежа» из арматурных прутьев — килограмм сто весом, не меньше. По спине прокрался холодок…

…Около импривизированного топчана из ящиков, накрытого какими-то одеялами и вообще тряпьём, горел костёр — небольшой, но бездымный и яркий. На ещё одном ящике стоял древний проигрыватель и стопкой лежали пластинки. На огне булькала большая банка, пахло чем-то условно съедобным. На топчане сидели двое, и костёр маскировал их лица бегучими тенями. Но было ясно, что это девочка и маленький — лет 6–8 — мальчик, прислонившийся к ней. А через секунду Тимка услышал голос девочки — тихий и нежный:

— воот… А дорога широкаяширокая, и по бокам — деревья, деревья, идти не жарко совсем даже в самый солнечный день. И есть скамьи, а возле них — фонтанчики с водой. И дома… Там живут очень хорошие, добрые люди…

— А злые? — послышался голос мальчика, немного сонный… или усталый? — А если они придут и всё отберут?

— Не придут, — девчонка погладила мальчика по волосам, и он прижался к ней плотнее. — Добрые — это не значит, что слабые. Если кто попробует сделать зло — ему сразу говорят: «Уходи.» А если он не хочет или таких приходит много — то собираются все мужчины и защищают свою страну. И ещё ни разу не было, чтобы они не смогли её защитить… Ни разу они не дали в обиду свои семьи…

— А эти люди — русские? — спросил мальчик. — А то вдруг мы придём, а они нас прогонят… как тогда…

— Они русские, — тихо сказала девочка. — И они никогда не прогонят тех, кто приходит к ним с добром. А ведь мы добрые?

— Добрые, — серьёзно кивнул мальчик и подсунул голову под локоть девчонке. — А поставь ту пластинку…

— Толик, ночь, нельзя… — попробовала возразить она, но мальчик взял её за руку обеими ладошками и попросил:

— Тихотихо…

— Ну ладно, только тихо и её одну, — сдалась девочка и, дотянвшись, покрутила какую-то ручку и положила на диск проигрывателя пластинку, матово блеснувшую в свете костра. Что-то ещё сделала — и Тимка вздрогнул от неожиданно раздавшегося женского голоса — через лёгкую хрипотцу старой пластинки, невесть как сохранившейся тут…

— Жажда уставших коней — да утолится зерном…

Жажда сожжённых полей — да утолится посевом,

Да осенит тишина сердца, разорённые страхом и гневом,

Как осеняют берёзы отеческий дом…

Слёзы горячие наши да одолеют броню,

Души незрячие наши да сподобятся вечного света…

Не погуби, пощади, возлюби человек человека И простится тебе на земле, и воздастся в раю…

Жажда уставших коней — да утолится зерном…

Жажда сожжённых полей — да утолится посевом,

Да осенит тишина сердца, разорённые страхом и гневом,

Как осеняют берёзы отеческий дом…

И Тимка вдруг со странной дрожью услышал, как мальчишка подпевает — тихонько, но стройным голоском:

— Слёзы горячие наши лягут росой на луга,

Лягут росой на луга — высоко поднимутся травы…

И зарастут пепелища, и закроются раны…

И простит нам обиду душа в небесах…

И простит нам обиду душа в небесах…(1)

Тимка искоса посмотрел на Найдёна — тот стоял неподвижно, глядя расширенными глазами. Губы старшего мальчишки шевелились — он то ли знал слова и про себя повторял их, то ли просто что-то шептал неслышно… Но песня кончилась — и Найдён, аккуратно перешагнув через проволочку (Тимка сделал то же секундой позже, с опаской), вошёл в это небольшое помещение, где горел костёр.

Девчонка и мальчишка вскочили на топчане. Она тут же отодвинула младшего за спину, хотя было ясно, что против двух парней, появившихся из темноты прохода, случись что, ей ничего не светит. И теперь Тимка разглядел её как следует.

Она была на полголовы ниже его ростом, но, наверное, ровесница. В бесформенной, но довольно чистой джинсе. Светлорусые волосы на затылке — собраны в хвост. Взгляд больших серых глаз — испуганный — перебегал с одного парня на другого. Тимка различил мелкие белые зубы, которые прикусили губу — верхнюю, чуть выступающую вперёд и пухлую… и поймал себя на том, что не дышит. Тогда он вдохнул и услышал голос Найдёна:

— Да не бойтесь, мы вас не тронем. Нам бы отдохнуть. И вообще… переночевать…

…Мальчишка не спал. Укрывшись одеялом, он в оставленную щёлку подсматривал — Тимка нетнет, да и ловил на себе его взгляд. То ли он всё ещё опасался, то ли просто был таким любопытным. Девчонку звали Катей, и она сидела на краю топчана, глядела, как мальчишки едят лапшу из «бомжпакетов». Сперва ребята хотели отказаться, но Катя показала большой картонный ящик, набитый разносортными пакетиками, и тимка готов был поклясться, что ничего вкусней этой лапши, напичканной тем, что и в руки-то брать нельзя, давно не ел — попробуй, поголодай полсуток!

Катя и её младший братишка Толик два года назад убежали из рабства, в которое попали почти полсотни жителей русской зауральской деревни к назначенному "главе администрации" — чеченцу. Родители брата и сестры спились от безработицы ещё "до чеченцев" и угорели в доме — дети тогда остались живы чудом. А теперь — мотались по БАМу, на что-то надеясь, пока судьба не занесла их в начале лета в К…ск. Здесь они ночевали впервые — вообще старались не ночевать дважды на одном месте. Жили милостыней, иногда Катя подворовывала…

1. Слова Ю. Кима.

Найдён, кажется, особо и не слушал. А вот Тимка… Он и сам не знал, что с ним. С такими историями он познакомился ещё в Светлояре — но там о них говорили, как о деле прошлом. А тут перед ним были два живых человека, девчонка и маленький пацан, выброшенные в безразличный мир… И ещё одно.

Тимка думал, что с таким же вниманием слушал бы всё, что говорила бы ему Катя. Всёвсё, без разбора.

Он не успел особо осмыслить это. Найдён, оказывается, всё-таки слушал, потому что спросил, отбрасывая опустошённую мисочку:

— И не страшно вам тут — одним?

— Привыкли, — пожала плечами Катя и потёрлась носом о плечо. — А так бывает страшно… Сегодня сюда шли, какие-то цыгане, пацаны, пристали, на мотоциклах… Еле убежали…

— Из табора, что ли? — спросил Тимка, сам удивившись звуку своего голоса. Катя засмеялась:

— Да из какого табора, они тут в одном районе живут, всё заселено! Мы туда не ходим. А это вдруг они сами… Ещё хотите?

Ответить мальчишки не успели. Мощные лучи электрических фонариков полоснули темноту где-то неподалёку, послышались неразборчивые крикливые голоса, коридор заполнили шаги и их эхо — звуки просто хлынули в комнатку. Толик сел на топчане, кутаясь в одеяло. Катя вскочила, Тимка вскочил тоже, невольно закрывая её.

Найдён остался сидеть. Более того, когда лучи фонариков оказались совсем близко, предупреждающе крикнул:

— Осторожней, там проволока! Не заденьте!

Катя ахнула. Толик заплакал. Шум на миг затих, потом возобновился с новой силой, и в комнату, осторожно перешагивая проволоку, стали проникать смуглые мальчишки — лет по 12–16. Тим насчитал девятерых — дорого, но неразборчиво одетых, ухмыляющихся и продолжающих о чём-то, хотя и тише, переговариваться на своём языке.

— Доброй ночи, — сказал Найдён вежливо. Все цыганята засмеялись, один — вроде бы самый старший — сказал порусски:

— Да тут на всех хватит! Эй, никто не хочет беленьких пацанов?

Новый взрыв хохота заглушил Толика — он плакал уже навзрыд. Тимка стиснул в кармане кастет, в другом — нож. Найдён, не меняя позы, коротко сказал:

— Лив элон. (1), — и наконец встал. — Я пожелал вам доброй ночи, — повторил он, — и я надеялся услышать ответ. Но я вижу, что слов тут не понимают. Тогда так, скот. Те из вас, кто успеет отсюда унести ноги по счёту «три» — те останутся живы. Остальные умрут.

Хохот. Тимка чувствовал, как по спине катится пот и продолжал, несмотря на команду, сжимать в карманах оружие.

— Раз, — сказал Найдён. И тот из цыганят, который разговаривал по-русски, сделал выпад в его сторону выхваченным из кармана ножом…

1. Оставь (англ)

…Тимка всё-таки кое-что видел. Для Кати (Толик спрятал лицо у неё на груди), наверное, всё слилось в промелькнувшую с невероятной скоростью киноленту. Найдён, легко вывернув руку, перерезал ножом горло его хозяину, вбил оружие в левый глаз другому цыганёнку, буквально сломав третьего пополам ударом ноги в солнечное. Развернулся на пятке, выпрямился, каблуком добивая в горло сбитого подсечкой, одноверменно ребром ладони под кадык сшибая ещё одного. Тим успел увидеть, как изо рта всем телом выгнувшегося вперёд шестого (!!!) выскочил огромный кровавый сгусток, а Найдён, уже стоявший между оставшимися в живых тремя самыми младшими и выходом, скользнул к ним. Послышался дикий вопль, звук, как будто со страшной силой ударили во что-то мягкое и оно лопнуло. Предпоследний сполз лицом по стене, марая её кровью и ещё чем-то. Последнего Найдён держал пальцами за кадык, и тот что-то визгливо закричал — но Найдён сомкнул пальцы и рванул их на себя…

…Двое или трое ещё подёргивались. Найдён отошёл к трубе, из которой капала вода, стал мыть руки. Плакал Толик. Тимка ощутил, что весь дрожит — каждая часть тела в отдельности. Найдён отряхнул руки, сказал:

— Помоги. Заметём следы, чтобы не дрыгались.

— Их надо тас… — Тимка сглотнул. — Таскать?

— Помоги, — повторил Найдён. — Катя, отведи маленького наверх. Подождите нас. Никуда не уходите. И о проволоку не споткнитесь…

…С трудом удерживая в себе лапшу, Тимка рассматривал дело рук — в том числе и своих. Найдён выложил из тел пятиугольник без одной стороны, а внутри — что-то вроде пятиконечное звезды. В том месте, где пятиугольник остался открытым, он кровью нарисовал перевёрнутый крест и какие-то значки. Потом аккуратно вырезал у всех убитых глаза и выложил их рядком вдоль значков.

И опять пошёл мыть руки.

Едва не споткнувшись о проволоку, Тимка опрометью бросился наружу…

…Он думал, что Катя давно убежала. Но они с братишкой стояли возле самого входа.

— Куда теперь идти? — спросила Катя. Губы у неё дрожали; она не знала, что Тимка видит в темноте.

— Погоди, сейчас, — попросил Тим. — Сейчас Найдён выйдет… и мы всё решим, всё придумаем…

…Располагаться на ночлег пришлось на том же заводе, но где-то у чёрта на куличках, на втором этаже полуразбитого корпуса, в окна которого заглядывали вездесущие американские клёны. Найдён, ни слова не говоря, поставил возле Толика проигрыватель и положил стопку пластинок, потом укутал его своей курткой и уложил на груду мусора — мальчишка не сопротивлялся и почти сразу засопел. Тимка, помедлив, снял свою куртку и неловко накинул на плечи Кати. Та кивнула, отошла к Толику и начала устраиваться рядом.

Мальчишки отошли к большому пролому в стене. Найдён устроился на камнях, показал рядом с собой Тимке. Тот сел, свеисл ноги наружу. Хотелось спать, ужасно хотелось. И в то же время Тимка понимал, что не уснёт сейчас.

— Скоро уже светать будет, — Найдён потянулся. Тимка спросил:

— Тебе… тебе их совсем не жалко?

— Зверьков? — спросил Найдён и сплюнул вниз. Раньше за ним такого не наблюдалось. Он покосился на Тимку изпод упавшей на глаза чёлки. — Я их честно предупредил. Скажи, Тим, что такого я сделал неправильного? Очистил землю от девяти будущих уголовников, торговцев наркотой и подонков. Те из них, кто не подонок, на такое дело не пойдут. Эти пошли. Suum quique. Каждому своё. Потвоему, зачем они приходили? Поиздеваться над беззащитными девчонкой и пацанёнком. Покуражиться. А потом убить и закопать в мусор. Благо, искать ник-то не станет. А их станут. И найдут, и меня радует мысль о том вое, который поднимется в их домах — построенных на деньги от продажи наркоты русским ребятам, — и Найдён засмеялся легко и весело. — А по-том менты будут рыть землю носом и найдут сатанистов, которые с радостью возьмут на себя это дело. И вот — бух! — два убитых зайца. Девятью звериками меньше — и сколькими-то сатанистами тоже.

— Я боюсь тебя, — сказал Тимка честно. Найдён положил руку ему на плечо и тихо возразил:

— За тебя — и за любого из наших — я умру, не задумываясь. Пойми, Тимка, — он убрал руку и потёр глаза, лицо, — я если и сделал что-то плохое — то только с точки зрения мира, в котором зло ненаказуемо. Ты привык, что врагов карают какие-то силы — армия, спецслужбы… А если враг — вот он, и ни армия, ни спецслужба не могут его покарать? Мы должны дать такой вот дряни разорвать в клочья себя, своих друзей, свою страну? Только потому, что сволочи не написали закона, позволяющего убивать сволочей? Только потому, что сволочи покрывают сволочей? Не будет этого… И ты знал, на что идёшь.

— Знал, — честно сказал Тимка, вспомнив свои слова, сказанные дяде, что он ведёт войну. — Но мне страшно.

— Нам всем страшно, но это наша земля, — сказал Найдён и поднял руку вверх. — Смотри, вон Полярная Звезда.

20. УЛИЧНЫЕ СОЛДАТЫ

Тимка проснулся от холода. От того, что Найдён поднялся и ушёл. До этого они улеглись спина к спине на той же самой куче мусора, сунув руки в карманы, а тут сзади потянуло стылым ветерком, и Тим сел, обхватив себя за плечи.

Город попрежнему шумел, хотя и меньше, как-то затаённей. Катя и Толик спали под куртками. Снаружи был виден туман и встающее над ним солнце. Тимка зевнул, передёрнулся и встал. Сделал было пару шагов к выходу, но остановился и начал смотреть на Катьку. Понимал, что она может проснуться, и он будет выглядеть глупо. Но всё равно стоял и смотрел.

Какая она красивая… Конечно, всё, что на ней надето, не стоит одной кроссовки некоторых Тимкиных одноклассниц. И они перекосились бы(и перекашивались!), пройди такая даже просто мимо. Странно, подумал Тимка. Я ведь и раньше видел таких девчонок… да и ребят. Но никогда не смотрел им в глаза. Не фыркал, как некоторые, не норовил спихнуть в лужу или просто оттолкнуть с дороги, но не смотрел, не удоставивал вниманием. А вчера, когда они шли сюда, Катькины глаза отражали звёзды. Тимка начал вспоминать, видел ли он раньше такое, потом помотал головой, решительно стащил майку и, осторожно прикрыв локоть и часть спины девчонки (она практически обе куртки потратила на брата), вышел на лестницу, а оттуда — наружу.

Найдён разминался. Без долгих слов Тимка занял место спарринг-партнёра, как бы этим подчёркивая, что о вчерашнем забыто… нет, не так. Что он принял и понял вчерашнее. Принял и понял именно сейчас, когда стоял над Катькой и — каким-то уголком сознания! — представлял себе, что вчера с ней сделали бы.

При мысли об этом он сам готов был убить тех девятерых ещё раз.

Найдён кинул его раз, ещё раз, припечатал по уху так, что в голове зазвенело… Тимка, рассердившись, собрался и врезал Найдёну в солнечное — удачно. Тот, распрямившись, улыбнулся и кивнул:

— Неплохо… Куда майку дел?

— Согрелись, по крайней мере, — проворчал Тимка, не отвечая на второй вопрос. — Что делать будем?

— Ларёк пойдём ломать, — серъёзно ответил Найдён. Тимка пожал плечами:

— Пошли.

— О как, — Найдён поднял бровь, подцепил с куста свою майку. — Пошли одеваться…

… Адрес запомни, — повторил Найдён ещё раз. — Это за пустырём, там не ошибёшься. Приходите вечером туда, не бойтесь, вас там не тронут, а переночуете поудобней.

— Спасибо, мы придём, — кивнул Катя, протягивая Найдёну его куртку. Но смотрела она при этом на Тимку, который влезал в свою. Толик дёрнул сестру за штанину, что-то прошептал. Она засмеялась: — Он спрашивает, вы нас не бросите?

— Конечно, нет! — вырвалось у Тимки, и Найдён отвесил ему подзатыльник — сильный и резкий. А сам сказал:

— Приходите по этому адресу. Пошли, ну?

— Могли бы денег им дать, — буркнул Тимка снаружи.

— Мы не Армия Спасения, — отрезал Найдён…

…Дневной город был не очень похож на вечерний и ночной. Людей было больше, но казалось, что меньше. Они почти так же спешили, но на их лицах не было азарта — только скука, и Тим понял: они не хотят идти на работу, потому что не любят её, а просто зарабатывают на ней деньги ради вечера пятницы и вечера субботы. И от понимания этого становилось почти так же скучно, как им, этим людям. Хотя солнце светило, и было тепло, и зеленели деревья — всё равно становилось скучно.

Найдён широко шагал чуть впереди, и Тимка не спрашивал, куда они идут. Не потому, что было не интересно, а просто потому, что понял: тут не надо спрашивать. Придём — и он всё объяснит. Или покажет.

Нырнув в какой-то переулочек, мальчишки вышли к большой — в смысле, высокой и длинной — серой стене без окон. Вдоль неё шла асфальтированная тропинка, а впереди слышался шум.

— Это университет, — коротко сказал Найдён. И через несколько шагов добавил: — Подыгрывай, но молчи.

Тимка кивнул и подумал об Ирке и Толике. Как они сейчас крутятся возле какогонибудь магазинчика. Но больше об этом думать он не стал, потому что тропинка свернула на большую площадь с фонтаном в центре. Возле стеклянных дверей с табличками над входом стояли, переходили от кучки к кучке, переговаривались не меньше сотни парней и девчонок в возрасте 15–20 лет. Тут и там виднелись свёрнутые знамёна, транспаранты, качались плакаты. Было шумно и царила атмосфера ожидания. Разговоры шли о музыке, о девчонках, изредка — об учёбе.

Найдён походкой никуда не спешащего, но заинтересованного человека — как будто не он минуту назад спешил, как на пожар! — прошёлся туда-сюда и причалил к группе человек из двадцати, стоявшей и сидевшей рядом с фонтаном. Поболтал в воде рукой, сощурился на солнце, и Тим поразился тому, как изменилось его лицо. Беспризорник! Ни вчера. Ни завтра. А в сейчас есть только тёплый денёк и лёгкое любопытство…

— Э, — кивнул Найдён, — чего тут у вас?

Он ни к кому не обращался специально и даже не слишком настаивал на ответе — чувствовалось по тону. Но кто-то бросил:

— На митинг идём.

По двум беспризорным мальчишкам скользнули взглядами сразу несколько человек и отвернулись, только кто-то перевесил пейджер вперёд от заднего кармана джинсов. Найдён хмыкнул:

— Хомячков защищать?

— Антифашистский, — снова снизошли до ответа.

Найдён преобразился. Вытаращил глаза, толкнул Тимку локтем:

— Антифашистский! Слыхал?! — и подошёл вплотную к тем, кто держал плакаты: — Э, пацаны! Мы с вами! Мы тоже фашистов ненавидим!

— Во ещё, — пробормотал кто-то, — делиться… — но его оборвали:

— Да ладно, пусть идут, чего…

— Да конечно пойдём! — возбуждённо говорил Найдён. — Антифашистский — это вещь… А чего это написано? — он остановился возле прислоненного к бортику бассейна плаката с яркой надписью. — За… про… прошедший… год… — с трудом прочитал он. — Это, — он толкнул Тимку. — Давай, чего тут, может, возьмём…

— Это мой, — сказал кто-то, но Найдён отмахнулся:

— Да лааана… Чего там, э?

— За прошедший год фашистами в России убито 38 иностранных студентов из… — и Тим довольно бойко, но тоже сбиваясь, зачитал список из названий десятка стран.

Найдён слушал младшего товарища, приоткрыв рот. Почесал висок и, осторожно оглядевшись, понизил голос, обращаясь к ребятам, заинтересовавшимся происходящим:

— Э… Ну это, пацаны… А вы чего… Эти? Колумбийцы? Или негры?

Вокруг захохотали. Вопрос Найдёна мог бы показаться издевательством, если бы не простодушный вид беспризорного и его щироко распахнутые глаза. Ощущая своё полное превосходство, студенты были настроены добродушно.

— Да не, при чём тут это? — сказал кто-то из них. — Русские мы…

— Во! — Найдён опять приоткрыл рот. — А чего ж вы за них типа вписываетесь? — он нагнулся к плакату и прочёл: — Мь… янма… О, блин, имечко… Тоже негр?

Хохот усилился. Рыжеволосый парень с «хвостиком» сказал:

— Не, это не имя. Страна такая… Как чего вписываемся? Хотим сказать «нет» фашизму. Смотри, сколько они людей убили, прикинь? В Германии тоже с этого начиналось.

— Да, тридцать восемь это офигеть… — покивал Найдён. — Прямо так убили?

— Ну. Скинхеды там разные, нацболы… Всякие такие.

— Это надо же, тридцать восемь за год… — Найдён вздохнул. — И чего?

Это… много фашистов у вас в универе? Типа, махач будет, наверное? Арматурой надо запастись…

Снова хохот. Настроение у всех было хорошее. Рыжий объяснил:

— Да у нас их и нет никого, ты чего? Вопервых, они в основном в центральной России — Москва там, Питер, ну — Воронеж… А вовторых, они же почти все из таких семей, знаешь, ну — предки там безработные, неполные семьи… Так, пройдём до мэрии, постоим и разойдёмся часа через два.

— Во, — найдён заморгал. — А чего тогда протестовать, если их у вас нету?

— Ну как же… — начал рыжий, но замолчал. И все вокруг слегка растерянно молчали, а собралось уже не меньше полусотни человек. Найдён пожал плечами:

— Чё-то я не того… Пурга какая-то… Фашистов нету, а вы протестуете… Фуфлень… Скажи? — он толкнул Тимку.

— Ну, — хрюкнул тот, искренне наслаждаясь происходящим. А Найдён продолжал с тупой основательностью развивать свою мысль:

— Я типа как понимаю это дело? Фашисты — они те, кто для своего народа в первую башку опасный, по телику на вокзале так базарили… Ну там они всякое такое… Я думал, счас тут такая толпень вывалит нам навстречу, все тоже, как по телику, бритые, с цепаками — и пошла махаловка… А их и нету в городе совсем? Чё тогда протестовать-то? — Найдён хмыкнул. — Да и это… — он указал на плакат небрежным движением через плечо. — Тридцать восемь чурок каких-то… Я вот слышал такое, что они, эти Мьянмы, через одного наркотой приторговывают… У вас как в универе? — по толпе прошло какое-то смущённое движение. — Ну, врут может, я не в курсах… Но это. Вот вы говорите — мы русские, в натуре. А чего чужих защищаете? Это не по-пацански. Вписываться надо за своих… Не, ну я понимаю, когда всё нормалёк — тогда чего кипеш подымать… Вон, — Найдён ткнул пальцем через площадь, — во, видали, игрушки стоят? Мне один умный мужик говорил — за прошлый год в России человек двести, что ли, с собой покончили. Ну это — проигрались и того, капец… И это. Опять же, наркота… Сколько от неё поумирали? Тыщи, наверное… Я думал чего — вы против тех фашистов, которые всё это делают. Или которые законы фуфловые принимают… Точно же всё — они и есть фашисты, от них и вред главный народу… Разные там депутаты, ментозавры, чмошники всякие, которые за деньги чё угодно сделают… Во, плакаты у вас, — Найдён щёлкнул ногтем по краю плаката, на котором зверского вида амбал с бритым черепом избивал дубинкой субтильного юношу негритянского вида. — В цвете… За один такой плакат нам вот с ним, — кивок на Тимку, — можно это — трёхразовое ресторанное питание на сутки обеспечить. А вы помашете — и в мусор… Бороться с чем надо? Во, написать бы на плакате — даёшь деньги на детские дома! — и в богатый квартал. Во было бы дело, я б точно пошёл, пусть эти крысы за заборами почешутся! У меня чё — из-за скинхедов, что ли, дома нету? Или вон его семью, — снова движение головой в сторону Тимки, — нацболы ограбили, когда эти — вычучеры, ну…

— Ваучеры, — тихо сказала какая-то девчонка.

— Ну да. Тогда. Один хрен. Не, это вы какую-то лажу затеяли, — Найдён покачал головой и улыбнулся. — Не в тему.

В толпе снова произошло движение — но уже энергичное и резкое, она раздалась, и перед мальчишками оказался хорошо одетый молодой мужчина с жирным лицом и бегающими глазками, спрятанными за очками. По бокам двигались два университетских охранника с дубинками.

— Ну-ка, пошли отсюда, крысята, — с одышкой сказал толстяк. Видимо, он очень спешил. На какой-то миг его глаза замерли, уставившись в лицо Тимке — и тот вдруг с холодком понял, что этот тип его, Тимку, ненавидит. Заочно. Именно так.

— А чего это мы должны идти? — лениво спросил Найдён.

— Вы срываете официальное мероприятие, — прошипел толстяк. Найдён захохотал:

— Об-ба! Признался наконец-то! Что, — он снова обратился к ребятам, — полста рублей за час? Иуда взял тридцать, но серебром — и за один поцелуй, так что продешевили вы с Родиной, могли бы и дороже взять, борцы за достоинство малых народов! Мероприятие-то — официальное! Небось, и денежки из горбюджета взяли — и на плакаты, и на оплату — по статье "социальные расходы", а?!

— Уберите их! — завизжал толстячок. Охранники двинулись вперёд…

— Мужики. — весело и зло сказал Найдён, — не надо. Ваш номер тут тринадцатый и стоите вы с краю, ведь и вас заденет, в одной стране живём и одни Мьянмы нам и вашим детям наркоту продают… ну, как хотите!

Один из охранников словно бы сам врубился пахом в подставленную ногу Найдёна и в дискуссии больше не участвовал. Второй, мгновенно озверел. Секунд десять пытался достать, бросаясь туда-сюда, Найдёна дубинкой. Тимка, подобравшись на всякий случай для рывка, напряжённо следил за ними.

— Оп!. Не туда!. Ещё!. Мимо!. Ну?!. Ай, какой неловкий!. Помахал?. Хорэ.

— Умп! — икнул охранник, складываясь вдвое и валясь на асфальт — Найдён рубанул его по виску ладонью и, на лету подхватив дубинку, нанёс толстячку, не успевшему сдвинуться с места, страшный удар в переносицу. Хрустнули разбитые стёкла. Взвизгнул по-крысиному, падая на спину с залитым кровью лицом, толстячок.

— Привет Грёбаной Федерации от России, — сказал Найдён, зашвырнув дубинку в бассейн. Оглядел застывшую толпу. Спихнул в воду плакат и скривил губы: — Расходитесь, дурачки. И поймите: «фашист», «коммунист», «демократ» — это наклейки на товаре. Ярлыки. И всё. Если на пачку печенья наклеить надпись — «гавно» — вы что, поверите наклейке?. А дома поинтересуйтесь у своих прадедов — хоть раз, у кого ещё живы! — кто такие фашисты. Сравните. И подумайте. Тоже первый раз в жизни подумайте. И ещё. При тех фашистах были полицаи. Устроились за деньги. И думали, что навсегда. Но их Россия покарала куда строже, чем их хозяев. За предательство… Я не слишком сложно говорю? Вы ж студенты, должны понять… Всё. Разошлись по домам.

В немом недоумении Тимка смотрел, как толпа молча расходится с площади. Оставив плакаты, знамёна и транспаранты, всасывается в улицы и переулки. Исчезает.

Вдали взвыла милицейская сирена…

… Ну а теперь займёмся делом, — сказал Тимке Найдён, когда они, пробежав километра два дворами и закоулками, выскочили на берег речи и отдышались.

— А до сих пор было не дело?! — вполушутку ужаснулся Тимка. Найдён пожал плечами:

— Ну, вчера вечером — да, дело. А остальное — этюды на тему…

— Ничего себе этюды, парой слов разогнать митинг… — Тимка присел на траву. — Есть охота.

— Поголодаем… Смотри.

На противоположном берегу стояли ментовская машина, скорая помощь, небольшая группка любопытных. Двое ментов вытаскивали баграми из реки полиэтиленовый мешок, положили на траву. Один распорол полиэтилен — Тимка различил человеческую голову со слипшимися волосами…

— Ещё одна ночь минула без происшествий, — серьёзно сказал Найдён.

— Трупы?! — вырвалось у Тимки. Найдён кивнул, пихнул младшего мальчишку ногой:

— Подъём, пора…

…До самого вечера мальчишки были на ногах. Тимка одурел от усталости (не столько физической, сколько моральной, что ли?), голода и обилия впечатлений, в основном — тяжёлых. Казалось, что город кишит беспризорными мальчишками и девчонками. Они таскали грузы на рынке и у магазинов. Они торговали друг другом на бензозаправках и мыли машины на стоянках. Они покуривали возле памятников и плескались в реке на замусоренных пляжиках. Они шли, бежали, стояли, сидели, лежали, смеялись, плакали, дрались… С некоторыми Найдён разговаривал. Пару раз заходил в какие-то подвалы или на чердаки, оставляя "на стрёме" Тимку. Пару раз мальчишки перетаскивали какие-то сумки. Пару раз убегали от Ментов. И около семи вечера Тимка устало опустился на лавочку возле памятника героям Великой Отечественной. Посмотрел на него снизу вверх — у молодого солдата было печальное лицо. Что ж; Тимка его понимал. Он ощущал себя так, словно его пожевали нечищеными зубами и выплюнули. Даже голод притупился.

— Держи, — Тимка увидел перед своим носом тарелку с шашлыком. Найдён сел рядом, скинул кроссовки, поставил на колено вторую.

— Откуда?! — Тим захлебнулся слюной.

— От него, — Найдён указал на торговца-кавказца, раскинувшего павильончик неподалёку. Тот помахал мальчишкам, иТим подозрительно спросил:

— А что ему надо?

— Да ничего, — пожал плечами Найдён и, видя растерянность Тимки, засмеялся: — Ты только не начни думать, что они все сволочи, есть у некоторых наших такая заморочка в мозгах. Просто хороший человек, точно тебе говорю. И шашлык не из собачины, ешь давай.

Но Тимка уже урчал над кусками мяса — немного недожаренного, с кетчупом и луком. Давясь, он сказал:

— Ну и денёк… Сколько же тут беспризорных?!

— Не так уж много, — Найдён облизал пальцы в очередной раз. — Около пяти тысяч. По сравнению с Москвой и Питером… или даже с Омском или Новосибирском — ерунда, там десятки тысяч… О, кто к нам идёт!

Тимка было опасливо вскинулся, но увидел вчерашнего уличного певца. Он шагал по аллее, держа гитару на груди. Поравнялся с торговцем, махнул рукой:

— Э, гамарджоба, читогурито!

— Пашол ты, — дружелюбно ответил торговец. — Шашилик будэш?

— Потом, всё потом, я ещё работать не начал… — певец присел рядом с мальчишками, бухнул к ногам каску, подмигнул им… и безо всякого предупреждения запел, молниеносно приведя гитару в боевую готовность:

— Усталые пальцы не чувствуют боли,

По струнам холоденым скользят…

Уже две недели, как не был он в школе И домой возвращаться нельзя…

Играет мальчишка на старенькой скрипке,

Но в музыке слышат не все,

Что снег на ресницах — холодный и липкий,

А руки замёрзли совсем.

Мальчишка играет… Играет Вивальди…

Что город подарит взамен?

Лишь пару монеток на скользком асфальте

Да холод бесчувственных стен…

Играет мальчишка мелодию лета

Понятно, что вьюга так зла.

В роскошных витринах всегда много света,

Но в них не бывает тепла!

А он и не ждёт ничего от прохожих

118.

Пускай себе дальше спешат…

Не может мальчишка замёрзнуть… Не должен!

Его согревает Душа…(1)

Оказалось, что уже собралась небольшая толпа — ещё какие-то беспризорники, просто мальчишки, молодые парни, мужики, женщины, пара стариков… Тимке показалось, что взгляд солдатапамятника потеплел…хотя этого, конечно, не могло быть. А гитарист кивнул всем окружающим, как добрым знакомым и сказал:

— А это я посвящаю моим старым знакомым. Они знают.

Степь под копыта бросит ковёр ковыля,

Примет убитых в добрые руки земля,

Там, на дороге — пепел оставших костров,

Древние Боги помнят забытую кровь.

Нам на ладони чертит грядущее рок.

Серые кони, серый усталый клинок.

Там, за порогом — ветра нездешнего вихрь.

Древние Боги в нашей смеются крови.

Там, за закатом — лица, года, города…

Счастье Проклятых дорогой зовётся всегда.

Только немногим душу согреет звезда,

Снова вернёмся — сюда мы вернёмся… когда?

Скрипнут колёса древней телеги времён.

Что-то вернётся, что-то — растает, как сон…

Песня тревоги… Знаки судьбы на крыле…

Древние Боги с нами идут по земле.

Степь под копыта бросит ковёр ковыля,

Тех, что убиты, снова отпустит земля.

Древнего рога звоном поднимутся вновь

Древние Боги — Вера, Надежда, Любовь!(2)

Тимка покосился на Найдёна, взглядом спросил: "О нас. " Найдён прикрыл глаза. А из толпы кто-то попросил:

— Слушай, давай "Шаолиньскую походную"!

— Да за ради бога! — охотно отозвался тот, перебирая струны.

Шёл монах за подаяньем, И стоит монах весь драный,

Нёс в руках горшок с геранью, И болят на сердце раны,

В сумке сутру махаянью И щемит от горя прана,

И на шее — пять прыщей. И в желудке — ничего.

Повстречался с пьяной дрянью, И теперь в одежде рваной

Тот облил монаха бранью, Не добраться до нирваны

Отобрал горшок с геранью из-за пьяного болвана,

И оставил без вещей. Хинаяна мать его!

И монах решил покамест

Обратиться к Бодхидхарме,

Чтоб пожалиться пахану

На злосчастную судьбу

И сказать, что, если Дхарма

Не спасёт его от хама _

1. К осжалению, я слышал эту песню от людей, не знающих, кто её автор. Прошу прощенья…

2. Стихи Н. Никитиной.

То видал он эту карму

В чёрном поясе в гробу!

И сказал Дамо: "Монахи!"

Патриархи в потных рясах!

Ни к чему нам охиахи,

Хватит дрыхнуть на матрасах!

А нужны руками махи

Эй, бритоголовых массы

Тем, кто с ними не знаком!

Все вставайте, от и до!

Пусть дрожат злодеи в страхе,

Тот, чья морда станет красной,

Мажут сопли по рубахе,

Станет красным не напрасно,

Кончат жизнь они на плахе

Не от водки и от мяса,

Под буддистским кулаком!

А от праведных трудов!

Лупит палкой тощий старец

Восемь тигров, девять пьяниц,

Эй, засранециностранец,

Приезжай в наш монастырь!

Выкинь свой дорожный ранец,

Подключайся в общий танец,

Треснись, варвар, лбом о сланец,

Выйди в стойку и застынь!

Бьёт ладонью черепицу!

У кого духовный голод

Коль монах намерн спиться —

Входит в образ богомола,

Крошит гальку кулаком!

И дуэтом или соло

А приспичит утопиться —

Точит острые ножи!

Схватит боевую спицу,

Кто душой и телом молод,

Ткнёт во вражью ягодицу —

Тот хватает серп и молот,

И с хандрою незнаком!

Враг зарезан, враг расколот,

Враг бежит, бежит, бежит!

Шёл монах за подаяньем,

Нёс в руках горшок с геранью,

В сумке — палку с острой гранью,

Цеп железный и клевец.

Повстречался с пьяной дрянью,

Ухватил за шею дланью,

Оторвал башку баранью

Тут и сказочке конец!(1)

— Хорошо спето, — одобрил, вставая, Найдён.

— Да и сделано неплохо, — ответил певец, усмехаясь.

— Пошли, — кивнул Найдён Тимке, который намеревался уже слушать дальше — благо, продолжение концерта явно намечалось.

Они отошли шагов на сто, когда Тим опомнился:

— А куда мы идём ночевать? Туда же, где… ну, Толька с сестрой?

— Нет, — покачал головой Найдён, — в другое место. Шагай живей, нам вставать рано.

21 УЛИЧНЫЕ СОЛДАТЫ

(продолжение)

Подвальчик был непрезентабельный — так, спуск вниз под жестяной наклонной крышей. но вход в подвал украшала надпись с гербом:

1. Стихи Г. О. Хаксли. (переводные)

— Нам сюда, — кивнул Найдён. Тимка поднял бровь:

— Ты уверен? Это не цыганята с ножами…

Около входа стояли и о чём-то разговаривали человек пять молодых мужиков — лет по 25 в полувоенном и трое крепких пацанов одного с Тимкой возраст тоже одетых в камуфляжи.

— Сто процентов сюда, — кивнул Найдён. — Пошли, больше жизни не возьмут, дальше ада не пошлют.

И уверенно двинулся к спуску в подвал.

Тимка уже уяснил вполне, что тут он — слепой щенок. Поэтому надо полагаться на Найдёна. И зашагал следом — так, словно шёл к себе домой.

Мужики расступились, проводили мальчишек взглядами. Тимка краем глаза отметил, что двое пацанов пошли следом, но остались у другой двери — внизу спуска, чем-то напомнившей Тимке дверь в спортзал его последней школы.

За этой дверью оказалось небольшое помещение, больше всего напоминавшее обычный офис, только немного захламлённый (кстати, отсюда вели ещё две двери) и перегруженный воинственноарийской символикой. За столом по обе стороны от компьютера сидели двое — ещё один мужик, сухощавый и высокий, и красивая молодая женщина в гражданском. Оба воззрились на вошедших мальчишек, и мужик сказал:

— Опаньки.

— Переночевать пустите? — уточнил Найдён.

— Да о чём разговор! — мужик вскочил, женщина заулыбалась. — Есть хотите?

— Или, — ответил Найдён, садясь и почёсываясь. — Вши заели… Пока они нам готовить будут, — кивнул он Тимке, — ты подсядь сюда, — он ткнул в стул, — и расскажи про Весну и Дано.

— То есть как? — не понял Тимка. Найдён покривился:

— Просто и подробно.

— Я буду спрашивать, а ты отвечай, хорошо? — уточнила женщина, включая диктофон и улыбаясь. — Не бойся, — она неожиданно подмигнула, — ничего лишнего я не спрошу, да и ты не скажешь…

…Заполночь, поужинав гречневой кашей с мясом, Тимка завалился на постеленный в углу спальник. И, засыпая, видел, как Найдён о чём-то продолжает говорить с хозяевами этого странного места…

…Утро было сырым и дождливым, хорошо ещё — не холодным, но Тимка всё равно не слишком-то был доволен, когда в половине шестого Найдён выволок его наружу, сунув бутерброд с колбасой и полбутытылки спрайта.

— Послушай, — сказал Тимка, запуская пустую бутылку в урну и вытирая пальцы о куртку, — может, всё-таки объяснишь мне?.

— В общих чертах, — неожиданно согласился Найдён. — Но один раз. А уж ты попробуй понять, потому что повторять не буду… Представь себе, что есть многомного людей, недовольных тем, что творится в стране…

— Не удивлён, — кивнул Тимка.

— Ну-ну… — Найдён улыбнулся. — Но все эти люди разные. Есть, например, те, кто ритуально поёт по утрам "Вставай, проклятьем заклеймённый…"… хорэ хихикать, это не о том, о чём ты думаешь!. а есть такие, у которых при звуках этой песни лампасы пламенеют от гнева. Есть такие, кто эсэсовскую форму носит и кайф от этого ловит, а есть — кто каждый праздник к памятнику, около которого мы вчера сидели, цветы возлагает. Есть эльфы, викинги, хакеры, байкеры и тьма околорелигиозных объединений… Казаки есть. Добровольцы с балканских и кавказских войн. Одиночкибультерьеры с кипящим разумом. Общего между ними — ничего кроме того, что они все ненавидят Грёбаную Федерацию, власовский флаг и двухглавого мутанта, а так же все признаки этого государства. Но они разобщены. И есть — выражаясь компьютерным языком — серверы. Место — в нашем случае, люди — где — в нашем случае, через которых — могут встретиться и обменяться мнениями эти самые разнородные группки и одиночки. И по коекаким вопросам придти к соглашению. Во вред Федерации и её хозяевам — и к взаимной пользе. Такой сервер могут закрыть, сам знаешь. А такого человека могут…

— …могут убить, — закончил Тимка. Найдён спросил:

— Страшно?

— Врать не буду — да, — кивнул Тимка. — Хотя сервером я никогда не работал — и это любопытно… Ты только мне скажи, — он остановился, — и не ври, пожалуйста… — Найдён серьёзно кивнул. — Это нужно — кому? Дядя Славе? Какимнибудь олигархам? Или…

— России, — просто ответил Найдён и словно бы вырос. — Это нужно России, Тим. Если не веришь — зайди дома в наш музей ещё раз. Может быть, мы вместе сможем вытащить Россию — смерти вопреки, вопреки этим упырям во власти на всех уровнях. Все вместе. Эльфы и казаки. Нацисты и коммунисты. Военные и хакеры. Всем миром, Тимка. А если даже не получится — в бою умирают легко.

Тимка посмотрел в небо. Оно было серое и сеяло дождь. Но утро всё равно наставало, он чувствовал это.

— Ладно, — сказал Тимка, — пошли, куда нам там сейчас…

…Тимка не представлял себе, что существует такое множество клубов по интересам и объединений по сдвинутости фазы. Кажется, их было даже больше, чем беспризорников. Когда кто-то в одной из таких контор с гордым названием "ВОИНЫ СРЕДИЗЕМЬЯ" заявил Тимке, что он — хоббит, мальчишка лишь вяло кивнул. Ну хоббит, так хоббит…

К трём часам — тучи уже давно растянуло — началась такая парилка, что Найдён сломался и сказал:

— Всё. На пляж, или нам крантец.

Тимка энергично закивал. Мысль о пляже вызвала у него новый прилив сил и он поинтересовался:

— Найдён… а вот если кто-то нас сдаст?

— Тут свой секрет, — охотно отозвался Найдён. — Понимаешь, для подавляющего большинства людей, которых ты видел — и увидишь ещё — мы на самом деле беспризорные. Просто отнеси туда, принеси Сюда, передай это, доставь то… А те, кто знает, что мы из Светлояра… их единицы, и они не выдадут даже под пыткой.

— Ну, этого точно никто не может сказать о себе, — философски заметил Тимка, ощущая приятное чувство сопричастности к большому делу. Найдён неожиданно засмеялся:

— Нет, это ты неправильно говоришь… Всё зависит от того, что представляет собой человек. Как его воспитывали. И до какой степени он любит и ненавидит… Ты ещё узнаешь такие примеры. И не из прошлого…

— Уличные солдаты, — сказал Тимка задумчиво. — Это так называется, я вспомнил, по телику говорили.

— Да, уличные солдаты, — кивнул Найдён. — А вот и пляж…

…Пляж был загаженный и нецивилизованный, но накупаться до озноба на этот раз оказалось настолько приятно, что Тимка даже застонал, падая на песок, расчищенный заранее от мусора. Найдён, лежавший рядом, засмеялся и шлёпнул его сзади по мокрым плавкам.

— Иди вон к девчонкам приставай, — сонно попросил Тимка, вытягиваясь. — Клааассс… О Милке своей помечтай, только меня не забрызгай.

— Ладно, спи, — разрешил Найдён, тоже разлёгшись удобней. — Сегодня ночью спать, может, и не придётся.

И Тимка действительно почти уснул… но что-то такое мешало ему уснуть совсем. Какое-то неопределённое чувство… Он пытался отмахнуться от него и расслабиться окончательно, потом досадливо вздохнул и услышал голос Найдёна:

— Лежи тихо… Приоткрой глаза… Посмотри налево, где съезд…

Тимка так и сделал. И увидел в сотне метров большой чёрный джип, перегородивший машинный спуск на пляж. Около джипа никого не было, но Тимка ощущал: оттуда очень внимательные глаза смотрят сюда, на пляж. Обшаривают купающихся и загорающих… татуировка! Татуировка на плече у Найдёна! Хотя — татуировки тут у многих, самые разные… но с другой стороны — те двое сразу её узнали…

— Найдён, закрой плечо… — тихо сказал Тимка.

— Не надо, спокойно, — Найдён лежал совершенно спокойно. — Это люди Гимнаста. Но в лицо они нас всё равно не знают. Даже если полбульвара опросили вчера. А татуировка — да мало ли…

— Он кто? Гимнаст этот?

— Контроль детской проституции во всём крае. И завязки с производителями порнухи. Наверное, решил, что это малолеточная мафия — убили вчера его людей и грабанули квартиру.

— Мы же ничего не брали… — Тимка похолодел.

— Лежи тихо. Не нервничай, Гимнаст — это мелочь для нас, тут и пострашней есть. И ничего — работаем.

И, словно испугавшись этой уверенности, джип практически бесшумно исчез — откатился назад и растаял за пригорком. Найдён коротко рассмеялся, сел, потом встал и пошёл в воду. Тимка проводил его глазами. А когда посмотрел вокруг — увидел, что по песку к нему идут Катька и Толик. Катька улыбалась и махала рукой, Толик держался за её ладонь.

"Уууххх… уххбум, уххбум, уххбум, уххбум…" — сказало сердце Тимки, и он сглотнул, надеясь, что внешне удалось сохранить небрежнорадостный вид.

Толик тут же полез в воду. А Катя присела рядом на песок и начала передвигать его рукой, образуя какие-то замысловатые валы и лабиринты.

— Я так и не спросила… — сказала она через какое-то время, показавшееся Тимке очень долгим. — Как тебя зовут?

— Тим, — назвал Тимка своё настоящее имя и немного пожалел, что поспешил — Найдёну это могло не понравиться. — Как устроились?

— Хорошо, — она улыбнулась. — Там хорошие ребята… и девчонки, — Тим не стал спрашивать: где это — «там». — А я думала, что вы придёте…

— Да, у нас дела, — Тимка перевалился на бок, лёг щекой на руку. — Поза была с одной стороны естественной, а с другой — не мешала рассматривать Катьку. — Может, придём ещё… — он погрёб свободной рукой песок навстречу катькиной ладони, коснулся её. Девчонка не спешила отстраняться. — Лето кончится… — сказал Тимка. — Что вы делать будете?

— Проживём… — она пожала загорелыми плечами. — Раз уж прошлую зиму пережили… А вы тут останетесь?

— Я не знаю, может, в Москву или ещё куда поедем.

— А он твой старший брат? — Катька кивнула туда, где виднелись головы Найдёна и разыскавшего его Толика.

— Да нет, просто друг.

— А я думала брат. Вы похожи.

— Похожи? — переспросил Тимка. Он так не считал. Нет, у них с Найденом у обоих были русые волосы, серые глаза… ну и всё сходство. Но Катька пояснила:

— Правда похожи. Как держитесь, ходите, смотрите… Я сразу подумала, что вы братья… Пойдём купаться? — она поднялась.

— Пошли! — вскочил Тимка, хотя ещё недавно ему казалось, что он накупался на неделю вперёд.

Оказалось, что Катька здорово плавает. Тимка не мог её догнать в воде, хотя очень старался. Найдён с Толиком мелькали где-то у противоположного берега, Катька тревожно туда посматривала, и Тимка успокоил её:

— Да ничего с ним не случится, точно тебе говорю… Пошли на песочке погреемся…

…В кучках их одежды копался парень — постарше Тимки, помладше Найдёна, с туповатым лицом. Рядом раздевались ещё двое таких же, по виду — не беспризорники.

— Я не понял, — сказал Тимка, подходя. Парень, не глядя на него, буркнул:

— Отвали.

— Я сказал — я не понял, это наша одежда… — Тим осекся. Его взяли за плечо — один из раздевавшихся.

— Какая ещё ваша, — он нагловато улыбался Тимке прямо в лицо. — Чего тут ваше может быть, подзаборник?

В следующую секунду он завертелся на песке юлой, не в силах даже крикнуть от страшной боли — Тимка ударил его кулаками по вискам. Сидевший около барахла здоровяк приоткрыл рот, начал приподниматься — и получил коленом в нос. Последний, не успевший раздеться, молча развернулся и побежал, провожаемый пренебрежительными репликами прочих обитателей пляжа, и не подумавших вмешиваться на чьей бы то ни было стороне.

Тимка от души надеялся, что драка на этом кончилась. Получивший "по ушам" и правда не спешил мстить — он всё ещё пытался определить, не лопнул ли у него череп. Зато дебиловатый погундел, похлюпал, мазнул под носом кровь и ринулся на Тимку из положения с кор-точек, целясь головой под дых. Тимка крутнулся на пятке и приложил мчавшуюся мимо разгневанную тушку локтем в основание черепа.

— Круто, — прокомментировал кто-то из заинтересовавшихся вновь окружающих, глядя, как рухнувший агрессор пашет носом метровую дистанцию песка.

— Садись, он больше не будет, — сообщил Тимка Кате, которая глядела на него с восхищением. Тим почувствовал себя реабилитированным за ночное бездействие. Краем глаза он видел, как здоровяк и «глухарь» поднялись, собрали барахло и, поддерживая друг друга, поплелись с пляжа, даже ничего не пригрозив напоследок. У Тимки слегка отлегло от сердца — он боялся, что сломал дураку шею. А потом он удивился: его тело как будто само производило отточенные, нерассуждающие действия. Как видно, занятия рукопашкой — и дома, и особенно в Светлояре — даром не пропали…

Катька опустилась рядом. Посыпала сухой песок на ноги и грустно сказала:

— Хорошо, когда есть, кому заступиться… Знаешь, как трудно и страшно одной? — она передёрнула плечами и, глядя куда-то в сторону, продолжала: — Пристают то и дело… Когда пацаны, как эти, ещё ничего… Взрослые мужики, менты часто доматываются… А ещё я так за Толика боюсь…

— К нему что… тоже? — неловко спросил Тимка, ощущая в то же время, как от внезапной страшной злобы холодеют щёки и тяжелеют кулаки. Катька кивнула:

— Реже, конечно, но всё равно… Я боюсь, что получится, как там, в подвале — ни убежать, ни защититься… Богатые тётки — мы у одной такой три месяца жили, неплохая была — гордятся: мужики тряпки, я у них главная, они все по струночке ходят… А на самом деле водила — мужик, охранники — мужики, финансовый директор — мужик… У самой только и есть, что хитрость. Как у лисы. А кинь лису к волкам в стаю — и разорвут… Никакая хитрость не поможет.

— Оставайся где Найдён тебе сказал, — предложил Тимка. — Ты же говоришь, там хорошие ребята.

— Да, хорошие… Наверное, останусь. Хотя бы пока Толик не подрастёт… — она вздохнула и улеглась на песок.

"А потом?! — с ужасом подумал Тимка. — Ну потом что?! Какое у тебя "завтра"?! Катька, что потом?!"

Никакого будущего не было. Не могло быть. Они были не нужны, эти ребята, девчонки… Да по большому счёту — был ли нужен сам Тимка, особенно теперь? Неудобный, начавший думать, увидевший изнанку «стабильности», о которой трещал телевизор?

Мальчика посетила страшная мысль. Или даже видение, может быть — он не понял точно. Россия — гигантское умирающее тело, утыканное шприцами, обвитое шлангами, которые выкачивают из неё здоровую кровь, заливая взамен поддерживающие жизнь — и убивающие одновременно! — препараты. Орды вшей и клещей, паразитирующих на беспомощном больном. И — главные стервятники, рассевшиеся вокруг и только ждущие своего часа… У Тимки сквозь зубы вырвался тихий стон, его не услышала даже Катька. Когда плохо — он это знал из уроков истории — государство должно собираться с силами, сплачивать людей, поднимать их на подвиги, на свершения. Тогда беда отступает, уползает за горизонты разбитый враг (Тимка именно так это и представил!). Но государство жило так, как будто никакой беды нет! А это?! Всё это, всё вокруг — это не беда?! Тогда что же?! Закономерность?! План Ост, (1) пришло ему в голову название? Ему неожиданно вспомнилась фотография одного из прадедов, которая висела на стене в комнате родителей — куда бы не переезжала семья. Молодой курносый паренёк стоял в обнимку с бронебойным ружьём. На груди у него были две звезды Славы. А позади чёрной мёртвой глыбой высился танк — громадный, страшный и… беспомощный по сравнению с парнем со звёздами, ярко горящими на груди. На Тимку паренёк совсем не был похож… а был он похож на памятник, у которого они с Найденном отдыхали вчера…

Я не согласен, вдруг холодно и спокойно подумал Тимка. Я не хочу. Я Тим Бондарев, мне четырнадцать лет. Я сильный и молодой. Я не сдамся. Я не предам тебя. Я буду бороться. Я не подчинюсь им ни за что. Никогда, можешь мне поверить. В лес уйду, буду есть кору, буду носить лапти, буду жить под корягами, выть от страха и от тоски, умру на болотной кочке — но своим рабом они меня не сделают. Я клянусь тебе, слышишь?! Я Тим Бондарев, я — русский!

Он сам не знал, кому это говорит. Но был уверен, что его услышали…

…Вечерело. Медленно, неохотно. Найдён и Тим неспешно шагали пустынной окраинной дорогой, в конце которой слабо светили несколько огоньков — кучкой.

— Что там? — устало спросил Тимка. Найдён ответил негромко:

1. Согласно принятому гитлеровцами перед нападением на СССР "плану Ост" предусматривалось не физическое уничтожение славян, как думают некоторые (это было практически невыполнимо!), а создание условий жизни, при которых славяне вымрут сами через 3–4 поколения. Среди прочего — распространение неграмотности, отказ в медицинской помощи, пропаганда разврата и в то же время абортов и контрацепции, разрушение семьи, вытравливанье исторической памяти… Как ни странно, но негласная политика современной власти РФ в точности совпадает с заявленными в "плане Ост" целями.

— Склады. Заброшенные и рабочие, разные. Нам не туда, тут свернём поблизости… Устал?

— Мне не десять лет, — отрезал Тимка. Найдён серьёзно сказал:

— Ну извини. А я устал. И ещё неизвестно, удастся ли сегодня поспать.

— Что ещё? — недовольно спросил Тимка.

— У ментов плановая облава. А нам в неё попадаться ну никак нельзя, я поэтому тут заночевать и решил. Но всётаки… Да и ещё одна причина есть… — он не договорил.

— Да ладно, ничего, обойдётся, — вздохнул Тимка и совсем уже собирался пнуть камешек у обочины.

Но — не стал.

22. Б Р А Т Ь Я

Спать в лесополосе — занятие неблагодарное. Но если вы очень устали, то вряд ли найдутся неудобства, способные вам помешать. Во всяком случае, Тимка уснул, как только надвинул на голову воротник куртки — и проснулся от нескольких лёгких тычков.

Было ещё темно, только горизонт чутьчуть розовел. Найдён сидел рядом и протягивал Тимке пистолет.

— Ты чего? — офонарело спросил Тимка, садясь. — Что случилось?

— Ничего хорошего, — буркнул Найдён. — Это ТТ.

— Знаю, учили… — Тимка взял оружие, проверил патронник. — Да что произошло-то?!

— За мной, молча, делать только то, что скажу, — и Найдён, пригнувшись, заскользил за кустами. Тимка двинулся за ним.

Минут десять они почти бежали через посадки — правее огней. Потом Найдён застыл — Тимка хорошо его видел — и, подняв руку, опустил её; Тимка плюхнулся в начавшую покрываться росой траву и пополз к старшему приятелю.

Оказывается, они добежали почти до дороги. На ней чёрной угловатой глыбой высился фургон — ЗиЛ. Возле него курили двое — в милицейской форме, с укороченными автоматами на бедре. В предутренней тишине Тимка услышал обрывок разговора:

— …одиннадцать. Девять девчонок, двое пацанов.

— Больше, чем заказывали.

— Ничего, выбор будет. А кто не нужен — туда, ты помнишь.

— А точно все бесы?(1)

— А не один х…й? Кто их искать-то станет, хоть бесов, хоть нет…

— Не продешевить бы.

— Всё уговорено. Через часок подъедут…

— Тим, — шепнул Найдён, — слушай. Сейчас я пойду на ту сторону. И один уйдёт за машину. Второго вали насмерть. Как только первый за машиной скроется — насмерть, сразу.

— Ч… — Тимка оскалил зубы и одышливо ответил: — Понял.

— Если дашь слабину — я пропал.

— Понял.

Найдён молниеносно исчез в темноте, а через какие-то секунды послышался металлический стук — такой отчётливый, что Тимка сам вздрогнул, а менты бросили окурки.

1. Беспризорники (жарг)

— Это чего? — спросил один из них и, не дожидаясь ответа, направился за машину.

Не дав себе задуматься, Тимка поднял оружие на уровень головы оставшегося и выстрелил по стволу. Выстрел показался оглушительным. Какой-то странный звук донёсся с дороги, что-то тёмное осело в пыль. Потом послышался голос Найдёна:

— Сюда, быстро.

На негнущихся ногах, далеко обогнув по дуге лежащего на дороге убитого, Тимка пробежал за машину. Найдён, сидя над ментом, руки которого были сомкнуты за спиной наручниками, шарил по карманам.

— Возьми автоматы, за ремни возьми, — не глядя, приказал он Тимке и, пружинисто встав, подбежал к дверце фургона. Постучал, сказал: — Там, внутри. Мы вас сейчас выпустим, не бросайтесь никуда и не бегите пока. Мы свои. Открываю.

Звякнули ключи, лязгнул металл. Тимка увидел в глубине фургона сгрудившихся детей — лет по 810. Кто-то плакал.

— Сюда, на выход, — приказал Найдён. — Скорей, ну?! — он и не подумал помочь коекак выбиравшимся наружу ребятам. — Вот лесополоса, — он ткнул пальцем. — Дальше — поля, городская окраина. Идите на огни, не бойтесь, тут никого не встретите. Там — как знаете. Пошли отсюда! Бегом!

Все выбравшиеся наружу порскнули в сторону деревьев. Тимка, которого начало колотить, озадаченно спросил слишком высоким голосом и с такой интонацией, словно Найдён был во всём виновен:

— Что это?!

— А вот это мы сейчас узнаем, — Найдён присел на корточки около скованного наручниками мента и неожиданно сильно ударил его по носу. Тот охнул и открыл глаза. — Задавлю, сука, — скучным голосом сказал Найдён, ткнув менту в губы нож. — Глаза выну и съесть заставлю. Что за хрень в моих владениях?

От боли и страха мент ничего не соображал. Даже не пытаясь разобраться, что к чему, он затараторил:

— Встреча, встреча у нас с Джигитом… он сейчас подъедет… там дети, он заказывал, ему заказали, из Саудовской Аравии заказали, чтобы… — мент забулькал, выгнулся на дороге, дрыгнул ногами — Найдён перерезал ему горло.

Тимка отвернулся. Его тошнило, и это было не вовремя. Он ничего не мог с собой поделать, хотя отчётливо видел горящий танк, и мечущуюся возле него фигуру в пылающем комбинезоне (ей не нашлось места на фотографии) — фигуру человека, в сто раз меньше виноватого, чем эта дрянь, так легко и просто торговавшая детьми одной с собой крови… Всё равно было тошно и мерзко…

…Трупы Найдён с Тимкой оттащили на обочину, и Найдён куда-то укатил на фургоне, приказав ждать. Вернулся он через сорок минут, когда Тимка уже извёлся от страха и неопределённости. Отдавая короткие распоряжения, вместе с Тимкой загрузил убитых в кабину, туда же сунул автоматы и Тимкин ТТ, поставил фургон над тем местом, где в пыли чернела кровь. Прикрыл обе дверцы, что-то сделал — и сильно отпихнул Тимку, сунувшегося поправить замок на задней двери:

— Не лезь! Бежим, ну?!.

…Взрыв они услышали минут через десять — мощный, хлещущий, раскрасивший заревом полнеба. Мальчишки остановились посреди заросшего сорняком поля, и Тимка увидел широкую улыбку Найдёна.

— Что это? — спросил он, переводя дух.

— Да так… дырка в заборе, сторожалкаш, десять минут таскания тяжестей, селитра, бытовая химия, метр проводов и немного изобретательности — а каков эффект? — Найдён сплюнул. — Мовлади «Джигит» Хаттоев уже… — и он объяснил, что гурии в раю делают с этим Мовлади. — Он обожает на такие встречи ездить сам — "товар смотреть будем, э?" Удачно… — Найдён хлопнул Тимку по спине: — Ты приносишь удачу, брат! Давайка ещё нажмём, а потом заберёмся в одно классное место — и поспим как следует наконец, мы заслужили!.

…"Как следует" оказалось какими-то шахтами или подземными коммуникациями. Хозяин этих райских кущей — невысокий крепкий паренёк лет пятнадцати, по кличке «Крайний» — встретил предутренних гостей, как старых знакомых — поздоровался с Найденом за предплечье, сказал: "Брат!" — и провёл, светя фонарём, обоих мальчишек к каким-то то ли стеллажам, то ли топчанам, переделанным из стелажей. На них уже спали, но Найдён совершенно бесцеремонно распихал спящих в стороны, освободив место для себя и Тимки, скинул кроссовки и завалился.

Тимка последовал его примеру…

…Тимку разбудило солнце — оно светило точно на него через какую-то решётку, болееменее освещая это подземелье. Было почти пусто, только несколько малышей на нарах во что-то играли, да в дальнем конце около костерка возились три или четыре девчонки. "Около одиннадцати, " — подумал Тимка и сел, спустив ноги на пол. Ему вдруг захотелось как следует вымыться. И особенно это желание усилилось, когда он увидел, что от костра (под смешки остальных девчонок) к нему идёт Катька с большой миской. Тимка понял, что улыбается — и его улыбка отражается на лице Катьки.

— Доброе утро, — сказала она, садясь рядом. — На, ешь. Крайний сказал, чтобы я тебя накормила, когда проснёшься.

— Так это вы здесь? — Тимка ещё раз огляделся. — А Толик где?

— А вон он, — Катька кивнул в сторону играющих.

В миске оказался густой суп. Тимка даже не стал разбираться, из чего тот приготовлен — проглотил за какую-то минуту. Добавки просить не стал, хотя поел бы ещё. И только теперь заметил, как на него смотрит Катька.

Она поймала ответный взгляд Тимки и слегка смущённо улыбнулась:

— Ой… Я просто люблю смотреть, как мальчишки едят. Особенно если сама приготовила… Вон, за тобой.

Тимка обернулся. К нему шёл Найдён. Кивком поздоровался с Катькой, ещё раз — кивнул Тимке:

— Пошли.

— Пошли, — Тимка встал, — брат.

23. «RETURN» — ЗНАЧИТ «ВОЗВРАЩЕНИЕ»

"REMEMBER" — ЗНАЧИТ «ПАМЯТЬ»

"REVENGE" — ЗНАЧИТ «МЕСТЬ»

В общем-то Тимка и сейчас не старался разобраться, что там Найдён делает и зачем это нужно. Просто выполнял короткие распоряжения Найдёна — и к пяти вечера они оказались на каком-то железнодорожном перегоне: сидели на ограждении и ели гамбургеры, передавая друг другу бутылку минералки. Громыхали составы. Пахло креозотом и железом, углём и ржавчиной.

— Послезавтра домой, — сказал Найдён. Тимка потянулся:

— Хорошо… — и так и застыл: — Смотри!

По перекидному мосту бежал — отчаянно мчался — мальчишка. За ним следом неслись двое патрульных. Ещё двое рысцой поднимались с другого конца перехода.

— Зажали… — пробормотал Найдён. — Жаль парня…

Мальчишка остановился. Мотнул головой туда-сюда. Замер. Патрульные перешли на шаг, покачивая дубинками.

Мальчишка вспрыгнул на перила. И — махнул вниз с высоты трехэтажного дома, прямо под нос приближающегося поезда.

Найдён с Тимкой вскочили. Поезд начал тормозить. Патрульные наверху, кажется, матерились. Застыла женщинауборщица, прижавшая к губам обе руки.

— Ёмоё… — потрясённо сказал Найдён. — Что ж он…

Тимка тяжело дышал, словно это ему пришлось убегать и прыгать. Сейчас достанут… что? Этого он определённо не хотел видеть и отвернулся. Застыл, глядя вниз, за ограду. И осторожно потянул Найдёна за рукав:

— Э… смотри…

Из трубы дренажа, отводившей воду с путей, выползал мальчишка. Осмотрелся, прислушался — и канул в крапивные заросли.

— С этим надо познакомиться ближе, — сообщил Найдён и махнул через ограду…

…Мальчишка сидел на корневыворотне над вонючей водой и свирепо чесался. Он был грязный, мокрый, в вислой майке, дорогих и невероятно перепачканных джинсах и кроссовках. Тимку он услышал, вскочил… но Найдён положил ему руку на плечо, зайдя сзади. В следующую секунду Найдён взлетел в воздух и грохнулся бы в ручей, если бы не тренированность, позволившая ему в полёте завалить под себя незнакомца. Сидя на его груди, Найдён предложил:

— Ну и кто ты такой ловкий?.

…Когда американская семья Хендерсонов в 1998 году усыновила Женьку Рускина, ему ещё не исполнилось семи.

Никогда не знавшему своих родителей мальчику казалось, что он попал в рай. Усыновление было проведено официально, Женьку продали с соблюдением всех правил и форм. Бездетные супруги любили приёмного сына без памяти. Они даже не настаивали, чтобы он менял имя и фамилию — он сам попросил об этом, чтобы "сделать маме и папе (так он стал их называть почти сразу) приятное" и стал Джонни Хендерсоном. Приёмные родители специально старались, чтобы мальчик не забыл русский язык. "Твоя родина — Америка, но ты сам русский!" — внушительно сказал Хендерсонстарший — и нашёл преподавателя русского, весёлого молодого мужчину по имени Ларри. Женька даже думал, что Ларри тоже русский — так здорово он знал язык, страну, города, природу России. Смышлёный, сильный и любознательный мальчик охотно занимался с этим педагогом. Жизнь шла без особых огорчений и без громких конфликтов — хорошая, сытая, увлекательная жизнь.

Когда Женьке исполнилось двенадцать, родители стали заговаривать о выборе профессии. Все предыдущие годы они обстоятельно и настойчиво подводили Женьку к мысли, что в Америке он должен быть военным и только военным — как был его приёмный отец, с 17 и до 35 лет служивший в корпусе морской пехоты. Ну что ж — военным так военным! Женька любил армию, его комната была завалена журналами, кассетами и книгами о военной мощи США, а одно из лучших кадетских школ страны охотно готова была принять к себе Джонни Хендерсона, как только ему исполнится тринадцать.

После того, как группа мальчиков закончила ознакомительную экскурсию, Женьку отозвал в сторону подтянутый сержант и сказал, что с ним желает побеседовать один из заместителей руководителя школы, майор Брюс. Женька немного недоумённо пошёл вместе с сержантом, сопровождаемый завистливыми взглядами других мальчишек.

В небольшом, но красиво и удобно обставленном кабинете мальчика встретил улыбающийся… Ларри. Его учитель русского языка.

Пока Женька переваривал удивление, майор Ларри Брюс предложил ему сесть и заговорил — так же улыбаясь, как всегда улыбался на уроках.

— Мы тщательно следили за твоими успехами, — говорил майор Брюс. — Ты из тех ребят, которые нам нужны. Умный. Ловкий. Смелый. Американец по воспитанию — и русский по рождению. Настанет час, когда нам понадобятся именно такие люди — знающие в совершенстве язык, родственные по крови жителям России, но наши бойцы по духу. И таких мы воспитываем с детства. Америка оказала тебе великую честь, Джонни. Недалек тот час, когда ты в первых рядах воинов за нашу идею вернёшься на свою первую родину…

Джонни Хендерсон стал кадетом. И через месяц узнал, что его семья усыновила ещё одного ребёнка — семилетнего мальчика из России. "Чтобы мы не так скучали по тебе, Джонни, " — в телефонном разговоре сказала «мама».

В течение года руководство школы не могло нахвалиться каде-том Хендерсоном. Он стабильно входил в первую десятку, не опускаясь ниже пятого места. Спортсмен, отличный стрелок но при этом — куда более быстро соображающий и со значительно более широким спектром интересов в сравнении с большинством своих сокурсников. Грудь парадного кителя мальчика украсила целая гирлянда знаков отличия, не раз он удостаивался чести поднимать государственный флаг на утреннем построении. Когда в конце мая кадетов отпускали по домам на двухмесячные каникулы, ему пожали руку все высшие офицеры школы…

…Они не видели, как кадет Хендерсон, пройдя два квартала от ворот школы, выбросил в канал мобильник, из телефонной будки позвонил «домой» (знаете, я задержусь на месяц — ребята зовут в поход по горам… да нет, всё нормально, конечно — целую!), переоделся под мос-том в гражданскую одежду и, швырнув в воду рюкзак с формой, к ко-торой приложил несколько найденных тут же камней, поймал на перекрёстке такси.

Если честно, он бы не взялся сказать точно, что заставило его поступить так. Он помнил только сон, приснившийся перед самым отпуском — суровое и гневное лицо женщины, вздымавшей левую руку, а правой протягивавшей ему, Джонни Хендерсону, лист бумаги с надписью «ПРИСЯГА». За спиной женщины щетиной вздымались штыки, а над головой была вычеканена надпись:

Женщина ничего не говорила, она даже не шевелилась. Она прос-то смотрела, и в её взгляде было презрение. "Ты думаешь — это ты отказался от меня, мальчик?!НЕТ, это я отторгаю тебя, предатель!" Она — эта женщина — не имела отношения ни к голодному детдому, ко-торый Женька помнил не так уж плохо, ни к чему скверному, что он знал о жизни в России.

Она — просто была Россией. И её зов невозможно стало заглушить ни бравурной музыкой, ни трескучими речами, ни посулами великого будущего для него лично.

Женька был умным парнем. Он понимал, что хватятся его куда раньше, чем через месяц, так как представлял себе очень неплохо, как глобален тот спрут, из щупалец которого он решил вырваться. Движимый каким-то инстинктом, он не стал прятаться в городах, как поступили бы большинство его чисто американских ровесников, уповающих на то, что среди людей затеряться легче. ФБР и полиция, контролирующие в мегаполисах всё и вся, немедленно схватили бы его. Мальчишка выбрался за пределы городской Америки…

Тут Америка была совсем другой. Небогатой и тихой, но с людьми радушными и нелюбопытными. Взгляды местных полицейских скользили мимо, не перегруженные косметикой хозяйки кафешек в маленьких городках кормили обносившегося загорелого пацана за то, что он подметал стоянку перед кафе — а то и просто так ставили перед ним тарелку, молча ставили и уходили за стойку, водители побитых фермерских грузовичков так же молча подвозили, куда он скажет, и не спрашивали денег…

Через месяц он был в штате Монтана, на канадской границе. И тут его арестовали.

Сперва он думал — всё, конец, когда на просёлке из кустов выскочили трое бородачей в полувоенном, с винтовками, и старший из них процедил: "Замри!" Женька понял, что это сектанты, о них немало рассказывали в школе и до этого — ксенофобы, человеконенавистники, живущие общинами в глухих районах страны по первобытным правилам и законам.

Его в самом деле задержали патрульные протестанской религиозной секты, обосновавшейся в этих диких местах. Сопротивлявшегося мальчишку связали, сунули в джип и повезли куда-то. Из разговоров он понял, что его приняли за агента ФБР — эта всемогущая служба уже давно подбиралась к поселению, жители которого были виновны в том, что не допускают к себе негров, учат детей молиться перед уроками и метко стрелять и не хотят, чтобы американские парни гибли за морями ради сверхприбылей корпораций.

Женьку доставили к Преподобному Ричарду. Высокий худой священик с печальным взглядом приказал выйти женькиным конвоирам, подошёл к мальчишке и, глядя тому в глаза, сказал: "Рассказывай правду". Когда же Женька кончил говорить, кивнул: "Подожди здесь, " — и вышел.

Вернувшись через полчаса, он взял Женьку за плечо и молча отвёл в церковь, стоявшую посреди посёлка — простое белое здание с высоко вознесённым крестом. Там собралось не меньше сотни мужчин, женщин и детей — все ждали молча, внимательно и серьёзно глядя на чужака. Женька смутился, но Преподобный Ричард вывел его на небольшое возвышение и просто сказал: "Вот русский мальчик. Он не захотел служить делу нечестивых и спасся из их рук. Теперь он идёт домой и путь его долог и труден. Поможем ли мы ему, братья и сёстры?"…

…Через двое суток Женька выбрался из грузового терминала владивостокского аэропорта, куда прибыл небольшой самолёт с грузом компьютеров и компактдисков из Канады. И в кармане его новой куртки лежала солидная сумма в долларах. К сожалению, он никогда в жизни не читал «Левшу» Лескова и не знал слов, с которыми умер в больнице для бедных главный герой: "Скажите государю, что у англичан ружья кирпичом не чистют, так чтоб и у нас не чистили, а то храни бог войны — а они стрелять не годятся!!!"

В течение почти недели мальчишка пытался достучаться до местных чиновников, чтобы его хотя бы выслушали. Достучаться он не смог, зато достукался — около одного из кабинетов его загребла милиция.

Женька был рад уже и этому. Он всё чистосердечно рассказал и был помещён в одиночную камеру, где его продержали два дня — впрочем, неплохо кормили и даже приносили газеты. Он не обижался и не протестовал — дело такое… На третий день вошедший офицер милиции сказал: "Ну вот, за тобой из консульства. Скоро будешь дома и полечишься. А то ишь напридумал… И надо же — из Америки сюда добраться!"

Женька бежал прямо с крыльца, перемахнув через забор с колючей проволокой — как учили на занятиях. И, окончательно превратившись в одного из сотен тысяч беспризорников, к тому же — в розыске, начал пробираться в Москву…

… Да, теперь видно, что ты русский, — сказал дядя Слава. — Типичное наше поведение — потить к царю и обсказать ему, батюшкемилостивцу, как, значить, евоннаи бояре воруют и хрестьян забижают, а ён их, христопродавцев, накажеть и нас наградить…

— Нет, я по дороге много понял, — буркнул Женька. — Я передумал. Решил искать… ну, когонибудь вроде тех сектантов. Должны же такие и в России быть… Я дополна всего умею. Пригожусь. А там глянем.

Найдён взглянул на Тимку — как на равного. Тимка пожал плечами: "Ты командир. " Найдён кивнул и снова повернулся к Женьке:

— Ну — считай, что сектантов ты нашёл.

24. ТЕ, КОГО МЫ ПРИРУЧИЛИ

Толчок под рёбра заставил Тимку проснуться.

— Хорэ храпеть, — сонно сказал сосед и завозился, снова укладываясь.

Тимка сел, сонно протирая глаза обеими руками.

Было душно, отвратительно воняло. Кто-то стонал неподалёку. Отблески огня плясали на стенах. Найдён и Крайний сидели возле костра на перевёрнутых вёдрах и о чём-то негромко разговаривали.

Тимка вздохнул и посмотрел налевонаправо, потом — вверх. Мальчишки и девчонки спали вповалку, кто — разметавшись, кто — сжавшись в комок. Торчали руки и ноги. Картина была жалкой и страшной. Огонь бросал летучие тени на лица спящих, раскрашивая их в чёрное и алое.

Тимка поёжился. Ему на миг показалось, что… что это и правда его дом. Вот такой. Но это ведь не так…У него есть настоящий дом, у него есть папа и мама (он так и подумал — "папа и мама"), он в конце концов туда вернётся, а ещё раньше вернётся в другой дом, весёлый и дружный… Для него это по большему счёту приключение.

А для этих ребят — нет. Они и правда так живут и никакой другой жизни для них не предусмотрено. И завтра, и послезавтра, и всегда — они будут жить так. И никто — никто! — от этого не застрахован! Если завтра что-то случится с его родителями (Тим попытался себя оборвать, но не получилось), где он окажется? В детдоме. А потом может оказаться и на улице… Ну ладно, ему есть куда пойти. А скольким некуда?! Но ведь так же не должно быть…

Он спустил ноги с нар. Бетонный пол был холодным, в колкой крошке, но Тим пошёл босиком к костру и присел на корточки рядом. Старшие ребята мельком посмотрели на него, но не прервали разговора.

— Двенадцать «ромашек» сожгли и два игровых зала, — сказал Крайний, продолжая разговор. — Только они всё равно отстраиваются. Так что…

— Ничего, и то хлеб, — ответил Найдён. — Главное, чтобы вас не заловили.

— Не заловят, у нас стукачей нет, а так никто не подумает. Мы же

главные игроки, на кой нам это жечь…

Тимка поднялся, прошёл вдоль нар и остановился там, где спала Катька. Толик обхватил её шею обеими руками и уткнулся лицом в ключицу. Тимка взялся рукой за опорный столб и так стоял, сам не зная, сколько, пока Найдён не потрогал его за плечо:

— Пошли, Тим, пора уходить.

— Сейчас… — Тимка покачал столб и вдруг сказал: — Слав, давай возьмём их с собой.

Он ожидал возражений, но Найдён снова положил руку ему на плечо и тихо спросил:

— Жалко?

— Да…

— А всех не жалко?

— Жалко, но… — Тимка вздохнул и спрятал глаза.

— А тех не жалко? — Найдён повёл рукой вокруг. — Мне всех жалко,

Тим. Честно. Я же себя таким помню… Но всем-то мы не можем помочь…

— Но ей-то можем, — горячо сказал Тим, вскидывая глаза. И взялся за рукав куртки Найдёна. — Слав… — в голосе Тимки прозвучало отчаянье. — Ну я очень прошу… Это нечестно, но… но если ты не захочешь… если откажешься… я… я тут останусь, я с ними останусь и вы меня не вернёте!

— Зачем врёшь? — вдруг грубо спросил Найдён. Тимка ощетинился:

— А ты проверь… — но Найдён его перебил:

— Я не об этом. Влюбился?

— Я… — Тим сглотнул и, зажмурив глаза, тихо сказал: — Слав. Я тебя твоей Милкой прошу. Пожалуйста.

— Оторвут мне голову, — нехотя сказал Найдён. Тимка замотал вихрами:

— Нет! Правда нет! Я с дядей сам… обо всём…

— "Сам", — буркнул Найдён. — Ну буди их. Идти надо. И обуйся, Ромео.

Он отошёл, а Тим ещё постоял, потом коснулся плеча Катьки. Она проснулась сразу; Толик тихонько захныкал, не отпуская сестру.

— Кать, — сказал Тимка, переминаясь с ноги на ногу. — Вставай. С нами пойдёшь.

— Ага, — сразу и послушно сказала она, не спрашивая — куда, зачем… но потом сжалась: — А Толик?

— А что, бросать его, что ли? — сердито ответил Тим. — Все вместе.

Мы с Найдёном, Женька и вы…

…Гитарист сидел около входа в ту аллею, которая несколько дней назад привела Найдёна и Тимку в К…ск. Видимо, его рабочий день был ненормирован. Махнув рукой четверым мальчишкам разного возраста и девчонке, он плеснул рукой по струнам и. словно бы перестав замечать остановившихся ребят, запел:

— А я на место лобное

Себя сам приведу…

"Прости, страна голодная!

Шепну я, как в бреду:

— Прости — за что, не ведаю,

Но всё-таки — прости!

И грешному, и бедному

Грехи мне отпусти!"

А пеший конному Да не товарищ,

Сытый голодного Да не поймёт!

Ну а повинную

Мою головушку

Топорсекирушка

Да не сечёт!

— Погоди, — попросил Тимка Найдёна, — давай дослушаем…

— А те на тех наехали…

А эти — вот те раз!

Пирами, да потехами

Неужто дразнят нас?!

Холёные, да сытые

(Им жизнь — что фейерверк!),

Когда над всей Россиею

Свет солнышка померк!

А пеший конному Да не товарищ,

Сытый голодного Да не поймёт!

Ну а повинную

Мою головушку

Топорсекирушка

Да не сечёт!

Прости меня, сердешного,

И грешного — прости!

Дай силы, боже, пешим нам,

Дай веры, чтоб спасти

Россию нашу, матушку,

Надёжу всей земли…

Братушки мои, братушки,

Сестрёнки вы мои!. (1)

…Толик проснулся, когда вертолёт подлетал к Светлояру. До этого он сначала старательно таращился вниз — раньше на вертолётах никогда не летал. Потом устал и уснул (Женька тоже спал, привычно устроившись на жестковатой скамейке), а теперь, прильнув к иллюминатору, почти закричал сестре:

— Смотри, смотри, вот оно, то место! Ты мне про него рассказывала! Оно по правде есть!

Катя оторвала брата от иллюминатора и прижала к себе. Через его голову посмотрела на Тимку. Тимка, разговаривавший с Найденом, ощутил это и повернулся.

Во взгляде девчонки были страх и… восхищение.

1. Стихи М. Евдокимова.

25. ВЛАСТЬЮ ОГНЯ ПЕРУНОВА

— Лёшка, отстань, а то убью. — попросил Тимка, не открывая глаз. У сына олигарха, вернувшегося к жизни, слегка поехала крыша. Он до такой степени свыкся с мыслью о своей смерти, что отказ от её ожидания пробудил в нём способность восхищаться самыми обычными вещами. Он несколько раз будил ребят, чтобы они посмотрели на луну, звёзды, ночных светлячков. Сперва смеялись, потом хотели лупить. Но рука ни у кого не поднялась — уж очень искренней была радость.

Однако, Тимка вчера (сегодня, пожалуй) допоздна возился с Яром, Бориславом и Дано в мастерской — заканчивали планер. И, ещё не открыв глаз, Тимка решил, что сейчас точно треснет Лешку. Легонько. В воспитательных целях. Чтобы тот уехал на попе под соседскую кровать и подумал там над своим поведением.

Но, едва он открыл глаза, как на них легла повязка. Тимку стащили с верхней кровати, поставили на пол и сдёрнули трусы. Он дёрнулся — руки в запястьях и выше локтей охватили прочные живые обручи. Мальчишка рванулся уже не в шутку — бесполезно. Ему не заламывали рук, не били, но держали прочно.

— Что за шутки?! — вскрикнул Тимка — ему стало страшно. Слева и справа дышали двое, и вообще казалось, что знакомая спальня наполнена движением и дыханием. Чужие? Но чужих тут быть не могло по определению, и Тимка решил выждать, когда закончится эта странная шутка.

Или… не шутка?

Лестница… гридница… доски двора под ногами. Ветерок — тёплый и сильный. Земля. Трава… земля… Вокруг шли люди, он это ощущал. Попробовать ещё вырваться? Но в ответ на эту мысль пальцы предупреждающе стиснули руки сильнее — и справа, и слева. Его вели — вели, вели… долго. Потом нога повисла над пустотой, Тимка отшатнулся — и получил толчок в спину.

Он упал на сырую глину, но сгруппировавшись, приземлился удачно — на корточки, тут же вскочив. Сердито сорвал повязку. В первое мгновение ему показалось, что вокруг царит сплошная непроницаемая тьма; потом он понял, что находится в яме. Тимка вскинул голову — наверху глухо. Скорее всего, яму закрывала крышка. Глинистые стены поднимались на высоту не менее трёх метров, а то и более. Было холодно и тихо.

— Эй! — во весь голос крикнул Тимка. — Что за шутки, я спрашиваю?!

Ответом ему стало молчание…

…Определить, день наверху или ночь, возможным не представлялось. По ощущению — прошли почти трое суток. Тимка не понимал, что происходит. Он то испытвал гнев, то страх, то строил самые невероятные предположения. Сперва очень хотелось есть, потом голод перебился жаждой. Её тоже можно было терпеть — в яме царили сырость и прохлада, но зато почти невозможно оказалось нормально спать. Тимка попробовал вырыть в стенках ступеньки, долезтаки до крышки, но она отзывалась прочным деревянным стуком и не поддавалась, а он сорвался и опять грохнулся на дно — к счастью, вновь удачно. Несколько раз Тимка принимался кричать — подозревая, что та же крышка надёжно хоронит его голос. Один раз плакал. Один раз попытался подняться к крышке, обрушивая стены ямы, но плотная глина почти не поддавалась таким масштабным работам при помощи ногтей.

Пить к исходу этих третьих гипотетических суток хотелось несмотря ни на что просто ужасно. Наверное ещё немного — и Тимка попробовал бы свою мочу. Но, когда он в очередной раз забылся отвратительным сном, его разбудило что-то странное, происходившее в этой странной тюрьме…

Когда Тимка открыл глаза, наверху оказалось небо — утреннее, розовеющее, с нагнувшимися к яме кронами деревьев. Тимка всё ещё оцепенело смотрел туда, наверх, когда из этого светлого круга к самым его ногам упал и глубоко вонзился в глину меч.

— Эй!!! — крикнул Тимка.

Молчание. Он поднял меч, осмотрел. Это был один из клинков Светлояра — может быть, именно с этим он учился сражаться. Поразмыслить над происходящими странностями не получилось — жажда вспыхнула с новой силой. Тимка хотел выбросить меч наружу и вылезать, но, помедлив, зажал его зубами и снова ринулся на штурм стены, углубляя прежние ямки…

…Он вылез наружу мокрый от пота, с головокружением, задыхающийся, но счастливый. И сразу узнал место — яма располагалась недалеко от тропинки, ведущей к водопаду. Да, вот и его шум… точно!

Переложив меч в руку, Тимка пустился бегом. Через какую-то минуту он выскочил на тропинку, пробежал по ней до самой площадки над водопадом — и остановился. Пути дальше не было.

Четыре человека преграждали его. Трое стояли по трём сторонам площадки. Четвёртый бесшумно вышел на площадку за спиной Тимки. Все четверо — в коже, головы закрывали кожаные маскикапюшоны. И у каждого в руке был меч — такой же, как у Тимки. Мальчишка не мог понять, кто это, хотя был уверен — это ребята из Светлояра.

И только теперь понял, что это значит. Что это было с самого начала.

Все четверо двигались по кругу, перемещались, держа мечи в опущенных руках. Тимка оставался неподвижен, успокаивая дыхание и следя краем глаза за их перемещениями. И всё-таки прозевал… почти.

Бросок! Тимка над самым плечом отбил нешуточный удар — пальцы онемели. Отскок… бросается другой — отбив. Все четверо нападали по очереди, Тим, вертясь, отшвыривал клинки. О жажде он забыл, как, в сущности, забыл и о том, кто он такой и что здесь делает. Бросок — лязг стали, отбив… снова… снова…

Острая боль обожгла левый бок. Тимка молча вздрогнул, скосил на миг глаза — длинный порез оплывал кровью. Он вскинул меч, готовясь защищаться… но все четверо разом опустили оружие. Двое, повернувшись, пошли к тропинке. Тимка ощутил толчок — двое других подошли сзади и один подтолкнул Тимку следом за уходящими.

По тропинке Тим шёл между четырьмя мерно ступающими людьми, не выпуская меч из руки и прижимая к боку локоть. Рану дёргало, кровь стекала на бедро и по ноге. Опять начало хотеться пить, ото всего разом кружилась голова. Тимка споткнулся — и увидел впереди Огонь Перуна. Но он горел ярче, чем обычно. Правильней даже сказать, он — полыхал. Пламя костра рвало штандарт с тройным изображением

Казалось, полотнище живёт своей собственной жизнью, тоже схожей с огнём. Тимка остановился, покачиваясь. Голова кружилась, но он ясно слышал пение — только не мог понять, кто поёт — сливались в хор сразу несколько голосов, вроде бы знакомых……

— Синь небес так звездна, лунна,

Нам сияет Меч Перуна.

Очищает Души наша,

ЦарьОгонь утеха наша.

Разгорайся ЦарьОгонь,

Коловрат и Посолонь.

Гори, гори ясно,

Чтобы не погасло.

Поднимайся до Небес,

Озаряй, Ты, всё окрест.

Гори, гори ясно,

Чтобы не погасло.

Очищай, Ты, Дух и Душу,

Освещай моря и сушу,

Согревай — Хоромы наша,

ЦарьОгонь утеха наша.

Гори ясно ЦарьОгонь,

Коловрат и Посолонь.

Гори, гори ясно,

Чтобы не погасло.

Поднимайся до Небес,

Озаряй, Ты, всё окрест.

Гори, гори ясно,

Чтобы не погасло.

Со времен далёких Предков

Тебя кормим дуба веткой,

Чтоб сияла — Слава наша,

ЦарьОгонь утеха наша.

Гори ясно ЦарьОгонь,

Коловрат и Посолонь.

Гори, гори ясно,

Чтобы не погасло.

Поднимайся до Небес,

Озаряй Ты все окрест.

Гори, гори ясно,

Чтобы не погасло.

Синь небес так звездна, лунна,

Нам сияет Меч Перуна.

Очищает Души наша,

ЦарьОгонь утеха наша.

Гори ясно ЦарьОгонь,

Коловрат и Посолонь.

Гори, гори ясно,

Чтобы не погасло.

Поднимайся до Небес,

Озаряй Ты все окрест.

Гори, гори ясно,

Чтобы не погасло…

— Кровь — в священный огонь братства! — послышался голос, который Тимка вроде бы узнавал. Он замешкался… но потом вонзил меч в землю около ног, правой рукой коснулся раны на бедре и махнул пальцами над огнём, роняя в него несколько капель… — Пей! — потребовал тот же голос. Тимка увидел, как справа протянулись руки с чашей. Мальчишка принял её и припал к холодной воде. Но сделать успел только первые два или три глотка…

26. ИМЕНА

Уже несколько долгих минут Тимка смотрел в высокое и жаркое дневное августовское небо. Во всём теле была какая-то слабость, голова кружилась и он не мог даже повернуть её, хотя нестерпимо горело правое плечо и он очень хотел взглянуть, что же там такое?

— Вставай, Колохорт, — услышал он. Отхлынула слабость, Тимка пружинисто поднялся на ноги, с изумлением оглядываясь вокруг, словно новорождённый.

Кто-то успел натянуть на него кожаные штаны и сапоги. По периметру площадки над водопадом (он опять тут!) стояли двенадцать человек. Всех их Тимка знал и раньше. Но сейчас каждый из них держал в правой руке штандарт на копейном древке. И сейчас Тимке откуда-то были известны другие их имена.

Не те, что бездумно дали им при рождении. Не те, которые они взяли в Светлояре. И даже не те прозвищаклички, которыми часто тут называли друг друга.

Иные имена. Они отпечатались в памяти Тимки…

Первенцев Игорь — Богодар Найдёнов Станислав — Рысич

Найдёнова Олеся — Сварга Рыжов Владислав — Солонь

Рыжов Ярослав — Яроврат Смехова Звенислава — Маричка

Тишкова Мила — Вайга Светлов Владимир — Радинец

Зимний Олег — Велесовик Пришлый Борис — Остинец

Бесик Славомир — Знич Улыбышев Радослав — Ведаман

И он — Бондарев Тим.

Колохорт.

Тимка посмотрел на своё плечо. Там, в окружении трав и зверей, сплетавшихся друг с другом, катился его знак — навечно с ним…

— Возьми, — сказал Вячеслав Тимофеевич, протягивая Тиму на руках полотнище штандарта — с тем же знаком. — Возьми и будь достоин.

Перед лицом друга и врага. Перед лицом предков и потомков. Будешь ли достоин?

— Да, — коротко, ясным голосом отозвался Тимка, принимая и разворачивая ткань.

— Именем Перуна?

— Именем Перуна, — твёрдо сказал Тим. И покосился на своё бедро.

Там была только тонкая белая ниточка шрама. И всё…

Тимка обвёл взглядом лица друзей, как бы узнавая и запоминая их заново. Может быть, это и было так… А когда он закончил обводить их глазами, получая в ответ на свой взгляд — их, такие же честные и прямые — послышался голос.

Пел Олег. Пел Зима. Пел Велесовик…

— Правду вижу в этом мире я.

Ночь притихла осторожная

Ты спросил мечту мою: и взяла твои слова,

— А за мной придет валькирия, фонари зажгла тревожные

если я умру в бою? одичалая Москва,

продолжалась оккупация,

Русь единым днем жила,

вымирающая нация

на развалинах пила…

Но среди огня и инея…

Знаю, так всегда случается в черной форме, как в броне, там, где нужно Свет сберечь,

— А за мной придет валькирия? — вдруг герой в толпе является,

Повторил ты в тишине. как в золе булатный меч.

Будут песни и предания,

и славянская весна.

Эта жизнь — не ожидание,

дело воина — война.

Из высокой бездны Ирия,

из сияющего сна,

за тобой придет валькирия!

Только верь: придёт она! (1)…

… Я должна тебе кое-что показать, — Олеся положила руку на плечо Тимке. — Пошли, тебе надо это увидеть.

В Светлояре было почти пусто — все на работах, только с кухни раздавались голоса и смех дежурных. Тимка легко поднялся следом за старшей девчонкой в картинную галерею. Он уже знал, что это помещение служит ей одновременно и мастерской и удивился, когда девушка откинула драпировку с подрамника. Обычно она никому не показывала незаконченных картин.

Нет, стоп. Эта картина была закончена. С холста метр на метр на метр смотрел в лицо Тимке чуть улыбающийся рыжеволосый парень — раньше Тимка его никогда не видел.

1. Слова М. Струковой.

— Кто это? — спросил Тимка слегка удивлённо. Олеся, тоже смотревшая на портрет, ответила:

— Он жил тут почти четыре года. И погиб в начале весны… этой весны. Его звали, как тебя — Колохорт, — Тимка вскинул голову. Олеся достала из-за холста и протянула мальчишке газетную вырезку, запаянную в пластик. Это был кусочек одной из газет К…ска. И ниже — уже мельче:

СПЯТИВШИЙ ТИНЕЙДЖЕР

ПОДОРВАЛ ГРАНАТАМИ КАФЕ

И УБИЛ В ПЕРЕСТРЕЛКЕ ТРОИХ БОЙЦОВ ОМОНа!

ОПОЗНАТЬ СУМАСШЕДШЕГО

НЕ УДАЛОСЬ,

НО НЕСОМНЕННО,

ЧТО ОН СВЯЗАН

С

НЕОНАЦИСТАМИ!

— У него была девчонка в К…ске, как у тебя, — тихо сказала Олеся. — Он собирался её сюда перевезти. Но она была не беспризорная, никак не решалась — семья, всё такое… И не успел. Её схватили какие-то кавказцы, когда она шла из школы. Изнасиловали, потом зарезали. А родителям пригрозили, что убьют её младшего брата… Они, конечно, уделались и уехали из города… Это зимой было, когда Олег только-только появился. Игорь… — Олеся кивнула на холст, — он тоже Игорь был — сперва ничего. А в апреле поехал в Омск… ну, по делам. И оттуда — в К…ск. У него были пять гранат. РГД. И «макар» с двумя обоймами. Четыре гранаты он кинул в кафе, где эта дрянь собиралась. Там потом больше двадцати трупов по кускам укомплектовали…

— Погоди! — вырвалось у Тимки. — Я что-то такое по НТВ слышал…

— Говорили, и не только там… Мы потом долго спорили, почему он не ушёл. Я думаю, что он и не собирался. Его окружили на законсервированной стройке. Пригнали ОМОН. Предлагали сдаться. Потом закидали стройку этими подлыми гранатами с газом, оружием трусов — они же знать не знали, что газ на нас не действует, если мобилизоваться. Троих он уложил наповал. Уложил бы больше, но они были в жилетах. Потом выбросил пистолет и взорвал гранату у себя перед лицом. Его так изувечило, что даже возраст определили только приблизительно… В конце мая мы его эксгумировали потихоньку, перевезли сюда и сожгли, как положено. Вот так, — она отобрала вырезку и спрятала её. — А по всем документам — он просто сбежал из детского дома семейного типа. За счастьем подался… — Олеся опустила драпировку. — Вот такое имя тебе досталось, Тим. Мне кажется, он был бы доволен.

27. Т Ы И Я

Неловко приподнявшись на стременах, Ольга осматривалась вокруг, затаив дыхание. Конь переступил ногами и недовольно фыркнул, поражённый таким поведением всадницы.

— Тише, — сказала Ольга, — чего ты?

— Да тише или громче — уже всё равно, — раздался за спиной весёлый голос. Ольга обернулась в седле, тяжеловато хлопнувшись на него мягким местом. Тимка на своём Рокоте сидел буквально в шаге, за кустами. Казалось, что и конь, и всадник улыбаются. — Айайай, уважаемая горожанка, нельзя же быть такой слепоглухонемой.

— Это нечестно! — возмутилась Ольга, хотя сама не знала — что тут нечестного? Тим рассмеялся, качаясь в седле, подал коня вперёд и сказал:

— Не обижайся, я два месяца назад тоже был такой.

— Два месяца… — Ольга похлопала своего коня по шее, толкнула пятками. Тимка двинул Рокота следом, они выехали на узкую тропку. — Ты скоро уедешь? — Тимка кивнул. — Жаль.

— Ну, я вам оставлю своё имя, — сказал Тимка. Ольга засмеялась. Их с Толиком новая фамилия — Тимкины — была предметом для неистощимых шуток. Впрочем, Толик больше был не Толик — он очень просил, чтобы у него было такое же имя, как у Найдёна и стал Станиславом. Для него-то это больше была игра пока, хотя в Светлояре он освоился моментально. Тимка подозревал, что мальчишка и правда верил в сказку, а теперь просто случилось то, что ему давно обещали. Катька превратилась в Ольгу по необъяснённым ею причинам. А вместо Женьки Рускина возник Ратмир Русских.

Но сейчас Тимка думал не об этом. Хотя он и пошутил, настроение у него было паскудное. Он отпросился у Вячеслава Тимофеевича на двое суток исключительно для того, чтобы объясниться с Ольгой. Начались вторые сутки, не счесть было тех слов, которые он ей сказал — но всё это было не то…

— Хорошо, что тебе тут нравится, — сказал Тимка. Ольга кивнула:

— Очень нравится… Но я так расстроилась, когда ты пропал сразу на три дня, я думала, что ты уехал…

Тимка ничего не ответил, и они ехали дальше молча. Откуда-то — как всегда непонятно, откуда — появился Гром и молча побежал рядом, вывесив язык. Тимка смотрел на него и злился на себя за трусость. Ну чего проще сказать: "Я тебя люблю!"?! Он спохватился и опасливо глянул на Ольгу: неужели сказал вслух?! Нет…

А может, никакая это и не любовь? Игорь и Звенислава, Станислав и Милка, Ярослав и Олеся… Володька со своей «староверкой»… Борька и Рада, Верка со Славомиром, наконец! Тимка вспомнил все пары в Светлояре и вздохнул, не сделав никаких выводов. Наверное, это у каждого посвоему. Чужой опыт не годится.

— Смотри, как красиво, — Ольга вытянула руку.

Тимка посмотрел. Они выехали на речной обрыв. Сияло солнце, вокруг не было ничего кроме синеватой тайги и прозрачного неба.

— Никого, — сказала Ольга. — как будто людей вообще нет больше на свете. Только ты и я.

— Да, — эхом ответил Тимка. — Ты и я… Послушай… — он почувствовал ужас и непреодолимое желание замолчать и ускакать прочь, в тайгу, не останавливаясь, но продолжал, — …Оль, я люблю тебя.

В ушах зашумело так, что он не услышал ответа Ольги, хотя она несомненно что-то отвечала — шубы шевелились. Тимка как-то обмяк в седле, уронил поводья (Рокот покосился удивлённо) и просто ждал, когда пройдёт глухота. Она прошла, и мальчишка услышал голос Ольги:

— …пожалуйста.

— Что? — спросил Тимка и облизнул губы.

— Не бросай меня, пожалуйста. — повторила она…

…Двое вели коней в поводу вдоль реки, шагали по мелководью, подвернув широкие штанины. Тимка сказал с комичным сожалением:

— Так я и не научился ходить босиком…

— Я тоже не умею, — утешила его Олька. — В городе особо не походишь…

Тимка увидел на её лице что-то, похожее на чёрную тень и, остановившись, положил свободную руку на кулак Ольги, сжимавший повод:

— Это всё был страшный сон, — тихо сказал он. — Теперь ты всегда будешь тут. Пока сама не расхочешь.

— Я никогда не расхочу! — выпалила Ольга. И смутилась: — Только… вот только ты…

— Я чтонибудь придумаю, обещаю, — твёрдо сказал Тимка.

— Знаешь, — Ольга переложила повод в другую руку, взялась за пальцы Тимки, — я сразу, как только тебя увидела… не Игоря, хоть он и старше, а тебя… я сразу подумала… в общем, ты знаешь, что я подумала.

— Может, я зря тебя потащил сюда на два дня? — спросил Тимка. — Комары, ночёвки у костра…

— Нет, нет, что ты! — замотала головой девчонка. — Тут так красиво… Как у нас в деревне…

Снова тень.

— Но ведь твои родители… — осторожно сказал Тимка. — Они же погибли.

— А знаешь, сколько там людей? — спросила девчонка. — Разных… И хорошие, только беспомощные… А эти — на джипах приедут… как за данью в древние времена, как… как червяки, как мокрицы какие… Нам-то хорошо, а там…

— Таких мест много, — хмуро сказал Тимка. И понял: ещё секунда — и он проговорился бы. Хотя… Олька умная, она, наверное, уже сама о многом догадалась. — Ты не горюй. Может быть, потихоньку мы всё поменяем.

— Мы? — Олька посмотрела без насмешки. — Крайний тоже иногда так говорил — «мы».

— Ты и я, — повторил Тимка. — Разве этого мало? А с нами — небо, лес, реки… Это всё наше. Даже если разгородить всё это заборами и границами — рано или поздно земля их с себя скинет.

— Когда ты говоришь — мне кажется, что так и будет, — задумчиво согласилась Ольга.

— Если бы это было раньше, я бы давно полез к тебе целоваться, — вдруг откровенно признался Тимка. Ольга с неожиданной иронией приподняла бровь:

— И ты ждал столько времени, чтобы об этом сказать?

— Ну… — Тимка пожал плечами, похлопал Рокота по плечу. — Ну как…

— Ну тогда ещё подождёшь, — не без яда сказал Олька, останавливаясь. — Кажется, эта тропинка… домой?.

Возле Светлояра было многолюдно. Тимка сперва и сам не понял, в чём дело, но потом сообразил, что просто собрались ребята и девчонки (да и немало взрослых) из Христофоровки. Играли в лапту, стреляли в цель, кто-то развлекался кулачным боем, а кто-то простонапросто слушал, сидя прямо на траве, какие-то лекции — то по сельскому хозяйству, то по строительству. Тут же были и Науманны — всей семьёй. Тимка и раньше подозревал (а в последнее время был уверен в этом), что СветлоярХристофоровкаферма Науманнов представляяют собой что-то вроде единого организма, хотя с первого взгляда это и не очевидно (светлояровцы, например, учились не в сельской школе, а в городской). Скажем так: Христофоровка — живая сила; Светлояр — центр координации и связи, генератор идей; ферма Науманнов — сельскохозяйственный полигон. Да с тех пор как Тимка получил ещё одно имя, от него и нее скрывали того, на что намекнул тогда в К…ске Найдён: есть некая глобальная сетевая структура ярко великорусской направленности, частью которой являются здешние места. Не партия, не организация, которые можно запретить — именно структура без единого центра, без штаба, который легко ликвидировать…

"Какими понятиями я стал оперировать, — подумал Тимка, качаясь в седле и наблюдая за тем, как в небе кругами парит планер (интересно, кто в кабине?). — А ведь недавно считал, что рядом с Новой Зеландией есть ещё и Старая…"

Но кроме шуток: буквально на днях вокруг Христофоровки закончили монтировать ветряки и отказались от централизованного снабжения электричеством. А сейчас городили какие-то хитрые машинки для локальной сети отопления — Тимка сам скачивал чертежи и спецификации с сайта www. флагманъ. ru на который указал ему Первач. Как и сайт Светлояра www. svetlojar. ru, этот сайт располагался на некоем загадочном сервере с собственным адресом www. newUSSR. su. Тимка подозревал, что это и есть часть той загадочной сети. Он вообще не так уж редко садился за компьютер и знал, например, что разделы светлояровского сайта посещают по нескольку десятков человек в сутки. И не для того, чтобы потрепаться в чате или на форуме. Это были такие… деловые посещения, результатом которых были либо заказы, либо наоборот — доставка чего-то в Светлояр и иногда переправка дальше. В ту же Христофоровку…

…Олька давно ускакала вперёд, не очень-то ловко пока, но с энтузиазмом подскакивая на рыси. Тимка вздохнул и увидел скачущего к нему Олега. Вот уж у кого не было проблем — Карьер шёл невероятно красивым галопом, Зима сидел, как будто был частью коня, его продолжением. И осадил Карьера на месте — колено в колено с Тимкой.

— Вернулись? Чего такой грустный?

— Да так… — Тимка потрепал уши Рокота. — Дурак я, помоему.

— Послала, что ли? — посерьёзнел Олег.

— Да нет… Хотя, что я с тобой о девчонках разговариваю, ты же конями контуженый…

— Ну предположим… Поедешь со мной в Христофоровку, а потом к Науманнам?

— Дождь будет, — Тимка поднял голову.

— Будет, — согласился Олег.

— Ладно, поехали, только переоденусь и дяде Славе скажу.

— Подожду, — Олег вытянул руку в сторону луговины.

— Я быстро… Хоп-па! — Тимка огрел коня ладонью, поднял свечкой и с места бросил в галоп.

"Ты и я, — подумал он на скаку весело. — Ты и я!"

28. ТРИБУНАЛЫ И РАСПРАВЫ

Дождь застал Тимку и Олега на полпути от фермы Науманнов и крепко вымочил. Дождь оказался почти осенний — холодный и резкий, оба парня кляли его, на чём свет стоит, и в гридницу вошли — злые хуже некуда, только на пороге вспомнив, что не почистились сами и вот сейчас девчонки их порвут в мелкие кусочки.

Но странно — хотя в гриднице были почти все обитатели Светлояра, царила необычайная тишина. Только всхлипывала Весна, которрую с двух сторон обнимали Мила и Звенислава. Да Свет, пощипывая струны Олеговой гитары, напевал как-то отстранённо:

— Сейчас по Нью-Йорку холодному,

А может быть — по Лондону,

А может, по Мюнхену бродит он,

Смоленский мальчишка Иван…

— Что случилось? — спросил Зима, останавливаясь на середине комнаты, у стола. Ему не ответили.

— Войной от России отринутый

Слоняется по миру он,

Пока ещё веря заученным

Чужим иностранным словам…

Семья у мальчишки в Смоленске была…

Её в сорок первом война отняла!

И дом разломала, и детство украла,

Взамен не дала ничего!

Давно на чужбину заброшенный,

Всё бродит он, всё бродит он

И знает одно лишь о родине:

Что родины нет у него…

— Что произошло? — спросил уже Тимка, бросая на пол мокрые перчатки для верховой езды.

— Ненастными днями, ночами ли

Он горбится в молчании…

Кто знает, о чём размышляет он,

Смоленский мальчишка Иван?

За годы скитаний измученный,

Издёрганный, приученный

При встречах здороваться левою,

А правую руку — в карман…

Когда-то в Смоленске он в прятки играл,

Пел песни и марки в альбом собирал…

Он помнит немножко ветлу под окошком

И думает вновь: "Для чего?!"

Стало ясно, что спрашивать бесполезно. Олег и Тимка, переглянувшись, просто подсели к столу, не переодеваясь. Тимка шепнул Олесе:

— Олька где?

— Погоди ты… — ответила та.

— Давно на чужбину заброшенный,

Всё бродит он, всё бродит он

И знает одно лишь о родине

Что родины нет у него…

Сейчас по Нью-Йорку холодному,

А может быть — по Лондону,

А может, по Мюнхену бродит он,

Смоленский мальчишка Иван…

Глядит он на небо недоброе

И думает о доме он,

И верит всё меньше заученным

Чужим иностранным словам…

Рекламы в глаза ему плещут огнём

Но видит мальчишка ветлу под окном,

Смоленской весною себя под ветлою

И рядом отца своего!

Сейчас по Нью-Йорку холодному

Пусть ходит он, пусть бродит он,

Всё больше тоскуя по родине

А Родина… есть у него!(1)

Наверху хлопнула дверь. Все разом вскинули головы. Появился Вячеслав Тимофеевич, ещё несколько человек. Вячеслав Тимофеевич вёл, обняв за плечи, Дано. Лешка, шедший чуть сбоку и сзади, говорил громко и возмущённо:

— Но это же неправильно!!! Надо позвонить моему папе, у него есть знакомые газетчики… и вообще, надо что-то делать, это же неправильно!!!

— Да что случилось-то?! — крикнул, вскакивая, Тимка — нервы не выдержали. Ратмир, тоже спускавшийся сверху, ответил:

— Отца Данкиного наши в Гаагу выдали.

— Не ваши… — поправил Дано, не поднимая головы. — Это не ваши… это гады. Они не русские. Они не люди. Вы не виноваты.

— Как выдали? — спросил Олег, тоже вставая. — Почему выдали? Кто позволил? Как они могли… Гаага — это же убойный цех!

— Так выдали, — зло сказал Вячеслав Тимофеевич. Тимка почувствовал, как подошла и коснулась его плеча Олька, положил пальцы ей на руку, но не повернулся. — За преступления против человечности. За геноцид. За бандитизм. Схватили на рабочем месте, как нелегального мигранта и в тот же день выслали прямо в Гаагу.

— Да какого мигранта!!! — захлебнулся Тимка. — В городах полно этих мигрантов, а они…

— Помолчи, Тим, — попросил Вячеслав Тимофеевич. И заставил Дано посмотреть себе в глаза. — Вы будете жить с нами. Ты и Весна. И никто никогда не скажет, что вы тут чужие. И вас мы не отдадим ни властям, ни самому сатане.

Дано весь затрясся и, разрыдавшись, вцепился обеими руками в расшитую рубаху Вячеслава Тимофеевича. А тот, подняв голову, повысил голос:

— Ребята! Только что вы все стали свидетелями ещё одного акта невыразимой подлости нашей власти. На расправу… — он помедлил, фашистам был выдан трусливыми гадами отважный партизанский командир, серб Славко Йован Зенич. У нас его сын и дочь. Так пусть же, пока жив хоть один из стоящих здесь, наша жизнь будет порукой их свободе! Я клянусь!

1. Стихи Л. Дербенёва.

— Клянусь! — вскочил Игорь.

— Клянусь! — закричал Тимка, но его крик потонул в других криках.

Кричали даже самые младшие…

Дано поднял искажённое, залитое слезами лицо. Но странно — губы его улыбались. Тряслись и улыбались.

— Брача… сестре… — сказал он. — Брача… сестре… руси… благо…

И он заплакал снова. Тогда Мирослав — тот самый Мирослав, ко-торого вместе с сестройблизняшкой дядя Слава купил за водку у родителей — вдруг оттолкнулся от стола и. взбежав на лестницу, обнял Дано за пояс и звонко сказал:

— Не плачь, пожалуйста! Я вырасту и мы вместе освободим твоего папку!

Тимка услышал, как ахнула Олька — и прижала к себе замершего около неё Игорька. Толика.

— Пожалуйста, не плачь! — снова попросил Мирослав. — Ты такой храбрый… не плачь, папка не хотел бы, чтоб ты плакал…

Дано всхлипнул и медленно сел на корточки. Так, что Мирослав оказался выше его.

— Брача, — сказал он снова. И обнял маленького русского.

В открытую дверь брызнуло солнце…

…Жизнь продолжается, даже когда кому-то кажется, что жизнь кончена. И есть дела, которые надо делать всегда…

… Бежим купаться! — крикнул Бес и запустил в Тимку комом сухой травы. Тим засмеялся, распрямляясь над колесом минитрактора:

— Пошли хоть переоденемся, ну?

"Не хочу думать, что через двенадцать дней уезжать.»

Мальчишки с поля бегом поднялись на холм. Действительно, до обеда ещё можно было успеть искупаться, но… во дворе Тим и Бес наткнулись на группу ребят и девчонок, рядом с которыми стоял Вячеслав Тимофеевич. Все выглядели удивлёнными. Звонок сказала:

— А вот и они.

— А чего случилось-то? — мгновенно насторожился Бес. Тим улыбнулся — тот явно сейчас перебирал все свои грехи.

— Пройдите со мной, — негромко сказал Вячеслав Тимофеевич и, не оглядываясь, направился в здание. Все, недоуменно переговариваясь, двинулись за ним — внутрь, на второй этаж, в его личные «апартаменты» — две небольших комнатки, где и расселись, повинуясь движению руки Вячеслава Тимофеевича, кому куда получилось.

И только теперь Тимка обратил внимание, что здесь — только… И нехорошее предчувствие кольнуло его. Он заметил, что и остальные явно ощутили то же самое. Все молча смотрели на Вячеслава Тимофеевича.

Он тоже молчал. Довольно долго. Тишина стала вязкой и неприятной, тяжёлой и липкой. Вячеслав Тимофеевич кашлянул и заговорил:

— Час назад мне пришло сообщение… — он положил на стол перед собой несколько листков с распечатками факса. — Прислал один… наш человек. Возьмите и посмотрите…

Наверное, предполагалось, что снимки пойдут по рукам. Но все, уже не в силах выносить ожидание, повскакали с мест и сгрудились у стола.

Никто ничего не сказал. Никто не крикнул. Даже Тимка, хотя ему вдруг захотелось заорать, завизжать, забиться головой об этот стол. Он стиснул зубы и на миг прикрыл глаза, чтобы открыть их снова, твёрдо зная: это никуда не исчезнет.

Факсы были чёткими. Тимка сразу узнал на первом того парня, гитариста. Он лежал около какой-то стены на боку. Лицо было целым, а туловище всё чёрным. И можно было различить, что на груди у него — остатки сожжённой гитары. А сбоку от головы лежали отрубленные по запястье руки. Видно было, что пальцы раздроблены.

На других листках были трупы нескольких мальчишек и девчонок. Они лежали голые, но до такой степени истерзанные, что это не замечалось. И Тимка снова узнал — узнал Крайнего. Живот у него был распорот, внутренности вынуты. А ниже живота… нет, Тимка не смог смотреть.

— Это случилось четыре дня назад, — сказал Вячеслав Тимофеевич и все вздрогнули. — Кто-то выдал их после поджога игрового зала, принадлежащего Салмону Арцоеву. Боевики Арцоева захватили их. На одном из пляжей. Коля оказался рядом и вмешался. Один вмешался. Тогда и его тоже.

"Его звали Коля, — подумал Тимка сквозь немой крик. — Коля его звали. Вот так.»

— Они ничего не сказали, — Вячеслав Тимофеевич одним движением собрал факсы. — Ничего. Кстати, прокурор края замял дело. Разборка между беспризорниками.

Все молчали. Вячеслав Тимофеевич тоже молчал. Потом — потом вдруг начал читать стихи. Тимка дико взглянул на него. Но остальные остались неподвижны…

— Невесёлое время.

И поганое племя

Русских силу сломило…

Утро миру не мило.

Плещут лебедя крылья.

Тучи солнце закрыли.

Мчит Обида из степи,

Русским — рабство и цепи.

Как сражаться с врагами?!

По душе — сапогами…

Точит нож брат на брата

В этом времени клятом.

"То — моё, то — моё же!"

Половецкие рожи…

Чужеземные ханы…

Душат волю арканы…

И кричит о "великом"

151.

Князь пред Господа ликом.

О «великом» — кусочке

Поля, редком лесочке.

О пустой деревушке…

Это время — ловушка.

Где вы, русские братья?

Вместо братства — проклятья,

И резня, и раздоры,

И кровавые горы…

И всё то же, всё тоже

Половецкие рожи,

Победившие ханы

И на шеи — арканы… — и дальше там есть…

Реки потекли для нас болотом.

Поломались на тетивах стрелы.

Будем ли мы завтра живы, целы?

Что нас ждёт за ближним поворотом?

Одевают русские дружины

Саваны из крыл широких птичьих.

Непригляден, подловат обличьем,

Кто там брань гнусавит русским в спины?

Слава дедов — под дождём золою,

Кровью русской в пыль и травы вбита…

Не помогут щит нам и молитва,

Время-время… Страшное и злое!

Пыль одела золотые стяги,

Вместо голоса трубы походной

Словно мыши перед непогодой,

Шелестят чернильные бумаги…

Сами мы раздорами и смутой

Силу чёрную на Русь зазвали.

И поник могучий лес в печали,

И не хочет начинаться утро…

МатьРоссия! Потемнела ликом…

И рука воздетая упала…

Ты сынов к защите призывала

Отвечали дети бранным криком

И пошли искать благую долю

Кто куда — за русские границы.

За чужие правды смертно биться,

За чужие землю и за волю…(1)

— Это стихи одного моего друга по Интернету. Он переложил "Слово о Полку Игореве"… Да. Ещё, — Вячеслав Тимофеевич. — Через восемь дней Арцоев и прокурор будут охотиться в хозяйстве Левая Сопка. Вы знаете, это в ста тридцати километрах отсюда. Будут человек тридцать, если считать охрану и вообще.

— Убить, — сказал Богодар

— Убить, — сказал Яроврат.

1. Переложение автора книги.

— Убить, — сказала Вайга.

— Убить, — сказал Рысич.

— Убить, — сказал Остинец.

— Убить, — сказал Солонь.

— Убить, — сказала Сварга.

— Убить, — сказал Ведаман.

— Убить, — сказал Радинец.

— Убить, — сказал Велесовик.

— Убить, — сказал Знич.

— Убить, — сказала Маричка.

— Убить, — сказал Колохорт.

— Освобождаю вас от всех работ… и всех развлечений, — сказал Князь. — Пять дней тренировок и занятий… Кто за дверью? — повысил он голос.

Дверь распахнулась. На пороге стояли плечо в плечо Ратмир и Дано. Оба были бледны. Дано, сведя брови, сказал:

— Мы нехорошо сделали. Мы подслушали. Это не помужски. Да. Но я прошу… мы просим. Мы с вами. Моля. Моля те, дядо Славо.

— Мы с вами, — эхом откликнулся Ратмир. — Пожалуйста. Я умею. Меня учили убивать… убивать нас. Я хочу — их.

— Богодар, — сказал Князь, — Дано и Руса включи в группу. Я сейчас к Науманнам. А ты знаешь, что делать.

29. КОРОТКОЕ СЛОВО

От стрельбы начинает звенеть в ушах. Пальцы не хотят сжиматься, ноги — двигаться. Лечь бы, полежать лишние пять минут. Но вместо этого тебя тычут носом в карту:

— Звёздочкой отмечено место их обычных пикников. Там всё обустроено для этого. Река в этом месте глубокая и быстрая. Мы закупорим их на мысу и расстреляем. На случай если кто-то уйдёт в лес — добавочно посадим на другом берегу, за мысом, снайперов. Там река шире, но спокойная и мелкая. То есть с мыса им будут два пути: или сразу плыть — тогда их расшибёт о камни, да на плаву их и перестрелять легко — или пересечь лесом мыс и вброд. Под огонь снайперов. Если вдруг вздумают атаковать в лоб — милости просим. Но они не вздумают. Они не солдаты, а бандиты. Сейчас десять минут на изучение карты — и начинаем уточнять состав групп и их позиции.

Тимка откинулся на спину, положив на грудь АК-103 с подствольником. Расстегнул пошире лохматый камуфляж. Мысли тоже были усталыми и медленными. Казалось, что всё это происходит не с ним, не этим летом, вообще не на Земле и не в нашем времени. Он усмехнулся. Младшие делают вид, что ничего не знают. А Науманн почти Переселился в Светлояр и обещал проследить за тем, чтобы всё было нормально…

А если не получится — что тогда? Тимка расстегнул один из маленьких кармашков на жилете. Там уютно лежало зеленоватое… гранаты любят сравнивать с яйцом, но РГД-5 больше напоминала некий бочоночек, старую фишку для игры в лото. Можно и одной рукой — кольцо зацеплено за специальный тросик…

Вообще и снаряжение и вооружение было на высшем уровне. Незаконные закупки, конечно — чуть ли не прямо с заводов. А чего? За хорошие деньги продадут что угодно. Это ж официальная политика и смысл жизни — бабло, бабки, бабулечки…

Ну посмотрим.

— Хошь? — Олег, присев рядом, протянул полплитки шоколада.

— Хошь, — согласился Тимка, принимая мягкие дольки. — Ну что — завтра? Олег пожал плечами. — Честно скажи — не боишься?

— Нет, — ответил Олег. Помолчал и спросил: — А ты?

— Нет, — честно ответил Тимка. — Только странно, что мы это должны делать. Партизанить на своей земле в мирные дни… А дальше что?

— Да ничего особо хорошего, — ответил неслышно подошедший Вячеслав Тимофеевич и оперся на длинноствольный РПКС — у него одного был такой пулемёт. — Постепенно это станет обычной практикой в жизни для тех, кто не хочет, чтобы ему отрезали голову. Наши власти — даже самые разумные среди них, а такие всё-таки есть — уповают на "крепких профессионалов". Но "крепкие профессионалы" твёрдо знают, что война — это работа. Хорошо оплачиваемая. А кто же станет умирать на такой работе? Поэтому их "крепкие профессионалы" то и дело получают по шапке от фанатиков. И рано или поздно будут ими здорово биты в большой войне. Можно сколько угодно говорить о психических заболеваниях, обработке, презрении к человеческой жизни. Можно сколько угодно изобретать научных объяснений, но факт остаётся фактом: тот, кто готов погибнуть и унести с собой врага, всегда побьёт того, кто в критической ситуации начинает искать какие-то выходы для себя. Поэтому-то ставка на профессионалов — бита. Но их проигрыш не будет концом России… да и Европы. Тогда наступит наш час, час тех, для кого бой — не работа, а Служение. И мы померяемся силой и верой с фанатиками. Без дурацких конвенций и правил. Нож на нож, злость на злость, таран на таран. И победим. Потому что мы и наши боги — семья. А они — рабы своего бога и пророка.

— Американцы нам враги, — задумчиво сказал Тим. — И мусульмане, выходит, тоже?

— Не мусульмане, — поправил Вячеслав Тимофеевич, — а мусульманские бандиты. Другое дело, что их очень много… Да и не американцы нам враги, а — США… А чего ты хотел, Тим? У России друзья — только честные люди всего мира… Ладно, хватит болтать. Подъём… Тим, погоди.

Поднимаясь, Тимка вопросительно посмотрел на дядю. Понизив голос, тот спросил племянника:

— Может, останешься?

— Не обижай меня, — ровным голосом ответил Тимка…

… Зачитываю список групп и вооружения, — сказал Вячеслав Тимофеевич

Богодар — ПКМ + ТТ Рысич — ПКМ + ТТ

Яроврат — АК-103 (ГП-30) + ТТ Колохорт — АК-103 (ГП-30) + ТТ

Дано — АК-104 + ТТ Остинец — АК-104 + ТТ

Солонь — ПКМ + ТТ Радинец — ПКМ + ТТ

Рус — АК-103 (ГП-30) + ТТ Велесовик — АК-103 (ГП-30) + ТТ

Ведаман — АК-104 + ТТ Знич — АК-104 + ТТ

Князь — РПКС + ТТ

Сварга — СВУ + п\п "гепард"

Маричка — СВУ + п\п "гепард"

Вайга — СВУ + п\п "гепард"

По четыре гранаты РГД-5. Ножи полным комплектом. На каждый ТТ три обоймы. На каждый «гепард» — по три магазина. На каждый ГП — пять выстрелов. На каждый ПКМ — сто патрон у пулемётчика, ещё пятьдесят — у второго номера. На каждый «калаш» — шесть снаряженных магазинов, седьмой примкнут, у вторых номеров — два магазина, третий примкнут. На каждую снайперку — два полных магазина. Этого хватит. Ещё кое-что — на всякий случай — навьючим на коней. Выезд завтра в пять утра. Сегодня ночью никаких прогулок, клятв, расставаний до утра и прочей чуши. Спать и только спать. Я вас просто запру в одной из гостевых комнат… это не шутки! — повысил голос Вячеслав Тимофеевич в ответ на чей-то смешок…

…Тимка проснулся около пяти. Он это чувствовал теперь. В окно смотрел серый рассвет. На расчищенном полу — на разостланных одеялах — спали остальные. Впрочем — как спали? Как раз начинали просыпаться…

— Доброе утро…

— Слушайте, правда заперто…

— А ты чего хотел?.

Дверь открылась со щелчком. Вячеслав Тимофеевич кивнул всем и указал наружу:

— Умываться, приводить себя в порядок, завтракать. Живей.

В гриднице стол уже был накрыт. Тимка боялся, что там же окажутся и все остальные обитатели, но там сидел только Науманн и пил пиво — он вошедшим кивнул, и всё. Ели молча, только сейчас понас-тоящему просыпаясь. Оружие и снаряжение лежали вдоль стены, и Тимка, когда Игорь поел первым и, находу зацепив свой груз, пошёл наружу, вдруг ощутил неприятные сокращения в животе, едва не выбросившие наружу только что съеденное. "Это не страх, — сказал он себе, — это просто волнение, а кто бы тут не волновался?" Почему-то было страшно другое — поесть и встать последним. Он заспешил, чуть не подавился и услышал голос Яра:

— Ешь спокойней, ты что?

И действительно — никто никого не торопил. "Нет, всё-таки боюсь, кажется, " — решил Тимка уже на ходу, застёгивая липучки жилета.

Выводили и вьючили коней. Тимка буквально заставлял себя контролировать каждое движение, несколько раз тщательно всё проверил и перепроверил прежде чем сесть в седло — и вот тут оказался почти последним. И снова никто ничего не сказал, хотя он вдруг испугался. Рокот покосился удивлённо: ты чего?

Вячеслав Тимофеевич проехал вдоль короткого строя и просто махнул рукой. И вот тогда, за воротами, Тимка увидел остальных ребят и девчонок. Они стояли одной тесной группкой — молча. И смотрели, как мимо проезжают, едва не касаясь их коленями, их друзья. Тимка опустил глаза в гриву. Не он один оставляет тут девчонку. Да и разве лучше было бы, окажись Олька с ними? И всё-таки что-то было не так. Что-то осталось несделанным.

Тимка отчаянно вскинулся. И увидел — глаза Ольги. А в следующую секунду она уже шла рядом, держась за стремя и глядя вверх. Тимка нагнулся с седла…

… Люблю, — услышал он, оторвавшись от её губ и выпрямляясь.

30. ПОСЛЕДНИЙ ПРИВАЛ

Дождь прошёл около трёх часов — где-то наверху, по кронам, так и не проникнув в тайгу. А к вечеру опять было ясно и тепло, хотя август перевалил за середину. И для ночлега сразу нашлась хорошая луговинка с высокой травой, много сушняка, ручей рядом — всё как по заказу.

— Завтра такого ночлега уже не будет, ночуем на месте, — предупредил Вячеслав Тимофеевич. Ему никто не ответил — всё всем и так было понятно. А после ужина он особо никого не стал гонять, хотя сам почти сразу завернулся в одеяло и уснул между корней кедра.

Остальные спать не спешили.

Тимка лежал неподалёку от костра с руками под головой, прикрыв глаза — и слушал, как Олег поёт. Гитару, конечно, никто не взял (не шутки шутим), но для Зимы это помехой не было…

— Маятник качнётся,

Сердце замирает…

Что кому зачтётся?

Кто ж об этом знает…

Что кому по нраву,

Кто к кому в опалу,

Что кому по праву

Выпалопопало?.

Что судьба нам, братцы,

К ночи напророчит?

Станет улыбаться

Или не захочет?

Мы одни — и плети,

Мы одни — уздами…

Мы всегда успеем,

Мы не опоздаем…

Настал час заката,

Маятник качнётся,

А без нас, ребята,

Драка не начнётся,

А без нас, ребята,

Драка не случится

Надо ж нам когда-то

С жизнью разлучиться…

Что судьба нам, братцы,

К ночи напророчит?

Станет улыбаться

Или не захочет?

Мы поставим свечи,

Мы грустить не станем,

Выпал чёт — иль нечет?

Завтра же узнаем…(1)

— Спишь?

— Нет, — Тимка нехотя открыл глаза. Рядом с ним сидел Найдён. — А что?

— Да нет, ничего… Я хотел сказать — ты надёжный парень. Если что-то вдруг случится, а ты останешься жив… Милке и сестре расскажи, что и как.

— Да хватит, — Тим поднялся на локтях. — Ты чего, командир?

— В бою всякое бывает, — заметил Найдён. — Так как?

— Ну… ладно. Тогда ты… — Тим поморщился. — Ты тоже. Ольке.

1. Стихи А. Градского

— Настал час заката,

Маятник качнётся,

А без нас, ребята,

Драка не начнётся,

А без нас, ребята,

Драка не случится

Надо ж нам когда-то

С жизнью разлучиться…

Что судьба нам, братцы,

К ночи напророчит?

Станет улыбаться

Или не захочет?.

— Олег вдруг оборвал себя и

бесшабашно начал другую — Тимка раньше её никогда не слышал:

— Идём лавиной,

Идём всегда вперёд!

Пред волчьей стаей

Любая мощь падёт!

Хэй же, волки!

Хэй же…

— Ойа! — откликнулись дружным хором несколько неотличимых от волчьих голосов (Найдён засмеялся, скаля зубы)…

— Пусть жалость улетает прочь!

Стальные зубы,

Стальная воля,

Врагов России поглотит ночь!

Идём лавиной,

На мир спустилась тень!

Мы волчья стая,

Нас ждёт великий день!

— Юууу… — тоненько вывели голоса финал. Около костра засмеялись, кто-то попросил традиционное:

— Зима, ещё.

— Забудем про книги и споры,

про власть без царя в голове.

Ты купишь оружие скоро —

есть черные рынки в Москве.

Коварством чужого народа

захвачена наша страна,

унижена наша свобода,

без смелости — обречена.

Оружие — высшее благо

На новой священной войне.

Оно без отваги — отвага,

С отвагой — отвага вдвойне.

Покой обойдется дороже,

чем правых побед торжество.

Мир — нашему дому, и все же

готовьтесь к борьбе за него.

Листовок мятежные фразы

нам в жизнь воплощать суждено,

везут автоматы с Кавказа,

все дешево — и решено:

Живешь — так живи только честно.

Шагнул — так иди до конца.

Тем более, что нам известно,

где пулям искать подлеца.

Отбросим бессильные споры.

Россия сказала "Пора!".

Ты купишь оружие скоро,

И станешь сильней, чем вчера. (1)

…Тимка смотрел в небо, уже не закрывая глаз. Найдён сидел рядом и тихонько насвистывал, но это не мешало Тимке.

У костра пели хором:

— Как два различных полюса,

Во всём враждебны мы!

За свет и мир мы боремся Они за царство тьмы!

Пусть ярость благородная

Вскипает, как стена!

Идёт война народная,

Священная война!

31. В О З М Е З Д И Е

Первый раз беспилотник пролетел над лесом ещё затемно, когда все спали, завернувшись в одеяла, кроме часовых. Спали даже кони. В лощине было сыро, душно, сверху её укрывал плотный полог зелени — кусты, кроны деревьев. Когда Олег, бывший одним из часовых, доложил о беспилотнике Вячеславу Тимофеевичу, Тимка, слышавший это, засмеялся. Но Вячеслав Тимофеевич приказал не выходить из лощины. И через полчаса беспилотник пролетел снова. Где-то в высоте нарастало, приближалось стрекотание — зловещее и тонкое. Прошло над лощиной и удалилось

— Чёрт! — вырвалось у Тимки. — Да как же так, таких аппаратов и в армии нет! А тут ради каких-то чмырей на пикнике…

— Вот представь себе, — ответил Вячеслав Тимофеевич. — Шерстят лес на предмет опасности. Ну, нас-то они тут не засекут. Подождём ещё и пойдём. Коней оставим здесь.

Ждали ещё почти час, перекусывая — вопреки правилу не есть перед боем — сухарями и копчёным мясом — и одновременно раскрашивая лица и руки, проверяя снаряжение и оружие. Наконец Вячеслав Тимофеевич поднялся, отряхнул колени от крошек:

— Ну всё, через пару часов они подъедут. Нам как раз дойти и обустроиться… Так. Последнее. От своих не откалываться. Держаться только группами. Салмона брать живым. Остальных — чтоб ни один не ушёл. Огонь — по моей ракете. Разошлись…

1. Стихи М. Струковой

…Ждать пришлось почти три часа, Колохорт извёлся и совсем уж было решил, что всё пошло не так. Но Рысич и Остинец были спокойны и неподвижны. Когда ожидание стало окончательно невыносимым — послышался слитный гул моторов… приблизился, вырос… и на галечную отмель из-за деревьев стали выкатываться машины. Джипы… раз, два… шесть здоровенных лаковых машин. Берег реки сразу заполнили шум, смех, двуязыкая речь. Затрещал огонь, появились раскладные столики, два человека — сухощавый рыжий молодой мужчина иупитанный боровок средних лет в дорогом спортивном костюмчике — уселись возле одного на раскладные стулья и завели разговор. Остальные наводили порядок, слонялись туда-сюда, что-то доставали из машин. У всех было какое-то оружие, много укороченных АКМ-74У. Ружья, очевидно, оставались в джипах.

Колохорт услышал мягкие щелчки предохранителей и сам привёл оружие в готовность. Остинец открыл запасной цинк, достал конец ленты. До пляжа от их позиции было метров двести.

— Готовы? — спросил Рысич.

— Да, — немного одышливо, как после долгого бега, отозвался Остинец. Колохорт промолчал.

Упм! Псссс… оооуууу… Виииии!!!

На пляже все застыли, неверящими глазами глядя на снижающуюся с подвывом ракетусигналку.

Колохорт выпустил первую короткую очередь в задравшего голову толстяка в расстёгнутой камуфлированной куртке…

…Этническая принадлежность пирующих разделила их сразу же. Кавказцы — примерно дюжина — рванули в сторону реки, разворачиваясь на бегу в редкую цепь и строча из автоматов. И примерно полтора десятка бритых мужичков в спортивном рассыпались за камни, машины и гряду валунов, решив обороняться на месте.

И то и другое решения были ошибочными. Дорогу к реке простреливали группы Радинца и Богодара, кроме того над берегом сидели девчонки и Князь. Ну а в лагере не было ничего такого, что могло бы послужить надёжным и — что важнее! — долговременным укрытием от огня нападающих. Кроме того, сильно заметна была разница в вооружении сражающихся. Укороченные «калашниковы», так любимые бандитами из-за смертоубойного действия пули калибра 5, 45 по незащищённой цели на небольшой дистанции, в таком бою оказывались бесполезны — пули давали рикошеты от веток, стволов деревьев, даже просто от листвы и травы, улетая чёрт те куда, только не в и без того не очень-то «светившиеся» цели. А от более мощных и дальнобойных АК-103 и 104 нападавших (не говоря уж о ПКМ!) не смог бы спасти даже армейский усиленный бронежилет — корпуса машин и тонкие жилеты (которые были не на всех) тем более не защищали. Из леса стреляли одиночными или короткими очередями, но сразу из многих мест. То есть — получался вечный итог схватки убийцы и воина, вдруг оказавшихся не в подворотне, не на лестничной клетке, не в тёмном переулке, а в равных условиях настоящего полевого боя.

Итог — гибель убийцы.

Проблемой стала только каменная гряда, за которую и начали стягиваться все, кому повезло или кто сохранил хоть чуть хладнокровия. За этим укрытием можно было чувствовать себя в безопасности от пуль, даже выпущенных из ПКМ. Но лежать на солнце, не иметь возможности даже приподняться и слушать, как эти пули щёлкают по бетону и уныло воют на рикошетах — это не для каждой нервной системы переносимо.

Первым не выдержал секретарь прокурора — главный поставщик мальчиков для своего владетельного хозяина, собственно и попавший на эту должность по старой памяти, через завязки с этим бизнесом. Он вскочил и с поросячьим визгом устремился прочь, куда глаза глядят, делая невероятные прыжки, нелепо подскакивая и крайне громко попёрдывая. Это было забавно. Поэтому ему почти дали убежать. Может быть, он пробежал бы даже и ещё больше, но сослепу нёсся точно на Яроврата, который и влепил две пули очередью в живот секретарю с расстояния в какие-то пять метров. Автоматный семьшестьдесят второй на такой дистанции буквально взорвал внутренности бегущего гидродинамическим ударом. Секретарь отлетел назад и закрутился на земле, издавая долгие вопли, потом затих, но продолжал копошиться — от ран в живот, даже таких, сразу не умирают…

Прикусив губу, Колохорт регулировал наклон автоматного ствола, уперев приклад в землю. Кто-то опередил его — первый тромблон из подствольника разорвался за укрытием, вызвав хор воплей и ругани. Мальчишка промазал, взял дальше — но ещё одна граната влетела точно, и в стороны из-за укрытия сыпанули все те, кто там оставался жив и не контужен. К общему удивлению, куда-то в сторону леса, как будто решившись на прорыв, впереди бегущих гордым полноватым оленем мчался Косоротов И Пэ, прокурор края. Остался жив, значит…

— Солонь! За ним, прокурор уходит! — скомандовал Богодар. Три человека бесшумным намётом сорвались следом…

…Половина группы Салмона осталась валяться на тропе, ведущей к речке. Тут волейневолей бандиты вынуждены были сбиться из рассыпного строя в кучку — склоны по стонам тропы были очень круты — и по ним хлестнули сразу два ПКМ, сносившие кусты, за которыми пытались укрыться кавказцы. Огонь наугад вверх из автоматов результата не дал, да и не мог дать, но примерно половине группы — тем, кто сразу рванул бегом — удалось уйти за поворот, на речной берег…

…Косоротов тяжело карабкался вверх по откосу. Внутри прокурора екало и ухало, как в наполненной водой бочке, по которой лупят палкой. Он ощущал, как заходится, падает и обрывается сердце и ненавидел себя за то, что так разъелся. Безобразно разъелся. Глаза заливал пот, позади продолжалась стрельба, заставлявшая Косоротова вздрагивать и карабкаться быстрее.

Он сделал невероятное — взобрался, на четвереньках отбежал от края и долго так стоял, харкая, кашляя, плюясь, икая и булькая. По-том медленно поднялся и скривил лицо в улыбке. Он спасся. Может быть, даже один. Он опять выиграл, потому что он не мог не выиграть, он не мог умереть… Это для простых людишек или даже для дураков вроде Салмона и его зверей. А он — он будет жить. Он будет жить вечно. И разберётся с тем, что тут произошло…

Короткий свисток заставил его обернуться и присесть. Лес вокруг молчал. Но через секунду свисток повторился. Вроде бы с другой стороны… или ему показалось? Косоротов неожиданно проворно полез под куртку, достал плоский ПСМ… и тяжёлый удар вышиб оружие у него из руки. Лишь в следующую секунду до него дошло, что был выстрел и его обезоружила пуля.

— Ай! — взвизгнул прокурор и пустился бежать вдоль обрыва. Он ожидал выстрела каждую секунду и позволил себе остановиться лишь за кустами, в начале какой-то тропинки. Убежал? Спасся?

Свисток. И ещё один. И ещё. Трое пересвистывались вокруг. Косоротов завертелся на месте и закричал пронзительно:

— Вы не можете! Это противозаконно! Я прокурор края…

Это было последнее, что он сказал. Мир вдруг вспыхнул и с оглушительным грохотом разлетелся в куски…

…Не опуская автомата, Ведаман следил, как тело Косоротова с простреленной головой тяжело падает с высоты пятиэтажного дома на дно промоины. Услышал мягкий удар.

Улыбышев Радослав улыбнулся, опустив оружие. И сказал в сторону кустов своему командиру, застывшему там в рост:

— Готов. Спасибо, что мне отдал. Уж его-то я никогда не забуду… — и, прикрыв глаза, вспомнил: "Улыбайся! Улыбайся, сучонок, улыбайся, шлюха, не делай недовольную рожу!"…

…Вижу пятерых, — сказала Маричка. — На три часа выходят к берегу речки. Расстояние пятьсот. Второй справа Салмон.

— Салмона не трогать, — приказал Князь.

В прицелах снайперок пятеро мужчин с короткими автоматами, отстреливаясь на бегу от невидимой опасности, вбежали на мелководье. Салмон спасался, пожертвовав почти всеми своими. Похожие на группку напуганных, обозлённых и опасных шакалов, пятеро разбрызгивали воду, стремясь перебежать реку и кануть в лес.

— Первый, второй слева — Сварга, Маричка, — послышались слова Князя. — Третий слева — Вайга. Огонь по готовности.

"Тдахтататахххх!" — перекликнулись винтовки, и где-то в лесу запрыгало эхо, удивляясь и переживая: "Ааххх… ааххх… ааххх…" Двое упали сразу, тычком в воду. Третий дёрнулся, пробежал ещё метра два, забирая влево, упал, приподнялся, что-то крича… двое оставшихся не обернулись. Он пополз по воде. "Тдах!" — сказала снайперка, и третий успокоился, поплыл по течению следом за двумя первыми.

Двое последних мелькали на том берегу на фоне зелени.

— Ещё можно достать, — сказала Вайга. — Обоих.

— Отставить, — приказал Князь…

… Что это, эмир?! — последний телохранитель Салмона судорожно втягивал воздух. — Что это такое, кто это?!

— Тише, — сказал Салмон, проверяя автомат. — Тише, не ори.

Телохранитель замотал головой, странно курлыкнул горлом, шёпотом закричал:

— Это спецназ, эмир, спецназ, по почерку чую, нас заказали…

— Заткнись, — Салмон прижал его рот ладонью, поглядел прямо в глаза. — Молчи, дурак. Заказали, не заказали, потом разберёмся. Сейчас главное тихо. Пойдём тихо и выберемся. Понял?

— Понял, — кивнул телохранитель. Из его глаз уходил страх, сменяясь обычной верой в то, что эмир знает, как надо поступать и выведет отсюда. — А куда идти? Тут лес совсем не как у нас.

— Не важно, — Салмон поменял магазин. — Пока не важно. Главное, чтобы стрельба была за спиной. Пошли вон туда.

Он замешкался, прислушиваясь — нет ли погони. А когда повернулся — телохранитель стоял, как будто окаменевший, глядя в одну точку. Прежде чем Салмон успел его спросить, что ещё случилось, телохранитель сказал порусски:

— Ние-нада…

Грохнул выстрел — и он покатился по земле с простреленным лбом. Салмон вскинул автомат, успев различить в кустарнике лохматую от камуфляжа фигуру… но его АКМ74У рванулся из рук, как живой и отлетел на мох с распоротой ствольной коробкой, больно ударив Салмона магазином в пах. Послышался смех и голос:

— Всё цело, вайнах?

Забывшись, Салмон цапнул бедро, где должен был быть пистолет. Но пальцы наткнулись только на ткань модной куртки. Тот же голос заметил:

— Не ищи, чего не терял, — и фигура выступила из кустов, откидывая капюшон. Салмон онемел — на него смотрел высокий, плечистый… мальчишка! Это было невероятно, Салмону легче было поверить, что у русского просто детское лицо, у них у некоторых долго сохранаются такие лица. Салмон не раздумывал — он выхватил из ножен в рукаве кинжал и метнул его в горло русскому, точно зная, что не промахнётся…

…Русский держал кинжал в руке и улыбался. Потом кинул сверкнувший клинок между собой и Салмоном.

— Бери, вайнах.

Как и когда он успел поймать летящую смерть, Салмон не задумался. Не сводя глаз с русского, начал красться к кинжалу. У русского нет оружия в руках. Можно…

— Аллаааакбар!!! — с истошным воплем Салмон прянул вперёд.

Ему показалось, что по левому колену и по правой руке почти одновременно ударили чем-то страшно тяжёлым. Ахнув не столько от боли, сколько от изумления, Салмон ничком полетел в траву. Попытался вскочить — и понял, что локоть и колено раздроблены пулями из пистолета, который держал в руке другой русский, появившийся слева. Непереносимо! Салмон закрыл глаза.

Его подстрелил щенок лет двенадцати, не больше. На этот раз ошибиться было нельзя…

…Больше всего Тимке хотелось сесть, а потом лечь. Усталость навалилась именно сейчас, когда стало ясно, что нет в живых никого из врагов, кроме Салмона — и что среди своих нет ни убитых, ни даже раненых. Но оставалось ещё одно дело, и он это понимал.

Десять человек, опустив оружие и откинув капюшоны маскхала-тов, стояли кругом возле сидящего на земле бандита. Он был грубо, но надёжно перевязан. Богодар, Рысич, Солонь, Радинец, Яроврат и Ратмир — по трое — удерживали за верёвки пригнутыми к земле стволы двух берёз. Эти же верёвки были привязаны к щиколоткам Салмона. Слышался глухой голос Князя:

— …насильник русских женщин. Убийца русских детей. Мы говорим тебе — ты не человек и человечьей смерти тебе не будет. Именем Земли Русской оказываем мы тебе, нелюдь, великую честь размычкой. Пускай!

— Ыааааа!!! — страшно взревел Салмон, взлетая и извиваясь всем телом. Крик оборвался мокрым треском, алый дождь, горячий и дурно пахнущий, хлестнул по траве, веткам и фигурам бойцов…

… Флаг с коловратом — новый щит народа.

Его лучи летят из края в край.

Идет вооруженная свобода

в славянский оккупированный рай.

Как много нас за нацию восстало,

закрыв Отчизну сталью светлых душ.

Назло жестокой власти капитала,

Кремлю и провокаторам спецслужб…

— пел Зима, стоя на откосе. Его волосы развевал ветер, в правой руке он держал автомат. За его спиной на откос один за другим выходили остальные. На отмели взрывалось и горело, на гальке и в воде лежали трупы…

— Того, кто Русь ограбил, ждет расплата,

неотвратима праведная месть.

Есть у врагов наемные солдаты,

но с нами Бог

и верность — наша честь.

Чумою лжи охвачена планета,

отбросы рас ползут на русский трон.

А наша кровь чиста, как луч рассвета.

завет отцов — единственный закон.

Мы победим — не может быть иначе.

Нас пламень крови яростью согрел.

И каждому свое:

Бойцам — удача.

Ворью — тюрьма.

Предателям — расстрел!(1)

ИЗ ВЫПУСКА "НОВОСТЕЙ РЕГИОНА"

от 20 августа 2006 года

Попрежнему неразрешимой загадкой остаётся странное исчезновение в охотхозяйстве Левая Сопка прокурора края, находившегося там на отдыхе вместе со своим частным знакомым, одним из крупных предпринимателей. Бесследная пропажа шести машин и почти тридцати человек гостей и обслуги не поддаётся никаким логическим объяснениям. Местные уфологии предполагают посещение охотхозяйства инопланетными исследователями…

1. Стихи М. Струковой

32. ПУТИ ЛЮДЕЙ

— Тим, тебя к телефону! — заорал с галереи Борька. Тимка вздрогнул и, расцепив свои губы с губами Ольки, рявкнул:

— Иду, да что ж такое, блин!!!

Олька хихикнула:

— Иди, я тут подожду…

… Дядь Слава, можно?

— Заходи, — Вячеслав Тимофеевич кивнул и указал на трубку телефона, лежащую на столе. Вместе с Вячеславом Тимофеевичем в кабинете был ещё один человек — рослый плотный мужчина лет сорока, круглоголовый, одетый в хороший охотничий камуфляж, он с интересом смотрел на Тимку и кивнул ему.

— Из дома, сестричка моя, — усмехнулся Вячеслав Тимофеевич.

— Нуу… — Тимка сразу поскучнел. Завтра ему надо было уезжать. Но, вздохнув, он вдруг понял, что соскучился по матери и отцу и схватил трубку почти с радостью, краем уха услышав, как возобновился разговор:

— Ну, ты помнишь Михалкова

Я видел своими глазами за серой приютской стеной

Детей из Орла и Рязани, забывших язык свой родной,

Детей, потерявших свободу, детей, потерявших семью,

Не знающих, чьи они родом, затерянных в дальнем краю.

Я видел, как девочка Маша в немецкой пивной подаёт,

Как русская девочка наша нерусские песни поёт!

Кем будет малыш изпод Пскова? Солдатом? Шпионом? Рабом?

Лишённым отчизны и крова безмолвным рабочим скотом?(1)

Дальше Тимка уже не слышал. И, когда он положил трубку, лицо мальчика было настолько растерянным, что мужчины оборвали разговор, а Вячеслав Тимофеевич побледнел:

— Что…

— Да нет… так… как… — Тимка потёр лоб. — Дядя Слава… там, понимаете… Короче, часть… её расформировали. Уволили… — и он развёл руками, а потом спросил, моргая недоумённо: — Что делать-то? Мне надо поскорей домой, они мне и так сообщать сразу не стали, а сами уже там в каком-то углу съёмном живут… месяц…

— Погоди, — Вячеслав Тимофеевич поймал Тимку, мотнувшегося к двери. За локоть. Серьёзно посмотрел на него. — Постой. Ты познакомься с человеком.

— Дегтярёв, Вальтер, — представился мужчина. — Писатель и бизнесмен.

— Ага, очень приятно… Дядь Слав, мне скорей надо…

— С ним и поедешь, — кивнул Вячеслав Тимофеевич. — И вот что, Тим. Поедешь не просто так. Ты взрослый парень. Через неделю я жду тебя с родителями здесь. Дело им найдётся. А уговорить их должен ты. Видишь, как всё обернулось?

— Здесь?! — Тимка ошарашено крутнул головой. — Как… здесь… А! Я понял. Да, конечно!. — он просиял. — А вы…

— Я полечу с тобой и помогу уговорить, — улыбнулся Дегтярёв. Тимка неожиданно понял, что этот человек ему нравится. — Я умею убеждать.

— Тогда я побежал! — Тимка рванулся к двери. — Мне ещё Ольке… Оле надо сказать!

Загрохотали шаги по лестнице. Вячеслав Тимофеевич сказал, глядя в дверь:

— Ты слышал? Оле.

— Ну и нормально, — ответил Дегтярёв. Но Тимка тут же вновь всунулся в двери:

1. Строки из пьесы С. Михалкова "Я хочу домой!"

— Дядь Слав… я ещё хотел сказать… Лёшка — он же будет уезжать, пока меня нет, уже скоро? — Вячеслав Тимофеевич кивнул. — Позвоните его отцу. Этому — Ваксе. Скажите, чтобы ничего не говорил. Хорошо? Лешка умрёт. Позвоните…

— Позвоню, — коротко ответил Вячеслав Тимофеевич. — Пошёл отсюда.

— Ур-ра! — рявкнул Тимка, исчезая.

— Позвонишь? — спросил Дегтярёв. Вячеслав Тимофеевич кивнул…

…Самолёт оторвался от бетонки. Тимка откинулся на спинку сиденья и нашарил плеер в сумке — но внезапно его пальцы наткнулись на холодный металл. Недоумённо пожал плечами, достал… подкову.

— Это что такое? — улыбнулся сидевший рядом Дегтярёв. Тимка засмеялся:

— Это Зима. Подкова на счастье… Я музыку послушаю?

— Да конечно.

Сидевшая через проход пожилая женщина поинтересовалась довольно бесцеремонно:

— Возвращаешься домой с каникул?

— Неа, — беспечно ответил Тимка. — Лечу забрать родителей домой.

И, вставив в уши мягкие шарики, услышал голос Зимы — как буд-то Олег стоял радом и пел:

— "Будь же как все!" — тебя просили,

Но Голос Крови все громче пел:

"Парень, гордись, что живешь в России,

И Смутное время — твой удел!"

Нужен покой? Смешайся со стадом,

Лопай отбросы да грязь меси,

Если же нет — становись солдатом

Новой империи — Белой Руси.

Ты еще место в строю не занял?

Помни, оно давно тебя ждет,

Если твой ум никогда не дурманил

Гнилостный запах зеленых банкнот.

В воздухе пахнет боем смертельным,

Рвет тишину мерный стук каблуков,

Кельтский крест — перекрестьем прицельным

Ныне и присно. Во веки веков.

Кто там венцов небесных достоин Это уж пусть Господь разберет.

Помни, ты — Русский, стало быть — воин.

Слава России! И только вперед. (1)

1. Слова Н. Боголюбова

* * *

Не в силах отрицать правдивости нарисованных картин жизни… народа, критики обвиняли писате

ля в том, что он разжигает ненависть в ребёнке, ещё не способном объективно оценить действительность, наполняет душу ребёнка ядом мстильности, вместо того, чтобы воспитывать любовь к ближнему, что его произведения художественно слабы… Фучик… писал, что это честные произведения, дающие истинное представление о современности, воспитывающие бойцов.

Из книги "Зарубежная детская литература. "

Статья о словацком писателе Франьо Крале.

НА 2005 ГОД В РОССИИ:

— 700 тыс. сирот (в т. ч. 650 тыс. при живых родителях);

— ок. 4 млн латентных сирот (тех, на кого родителям просто плевать, но официально они живут в семьях);

— в среднем ок. 3 млн беспризорных (зимой их число падает до примерно 1, 5 млн, летом поднимается примерно до 5 млн);

— около половины русских детей знакомы с наркотиками;

— практически все к 16 годам чаще или реже употребляют алкоголь;

— курят к 16 годам 70 %;

— относительно здоровы всего 5 % детей;

— в колониях находится около двадцати пяти тысяч несовершеннолетних, вина большинства которых несоизмерима не то что со сроками, но и просто с практикой заключения;

— участием в проституции или порнобизнесе так или иначе зарабатывают 4 % девочек и 6 % мальчиков в возрасте 816 лет;

— 8 тыс. порносайтов в Интернете используют в качестве натурщиков русских детей;

— средний срок заключения за сексуальное насилие над несовершеннолетним (если ему не исполнилось 14 лет и если удастся доказать факт насилия) — 1, 5 года;

— средний срок заключения для несовершеннолетних — 3, 5 года (но были случаи, когда за обычную кражу давали до 8 лет);

— ежегодно бесследно исчезают до 40 тыс. русских детей. Большинство из них идут на продажу в рабство (так, в Среднюю Азию за 2003 год было продано около 500 детей), на порностудии, в публичные дома или на органы. Остальные гибнут не столько от рук маньяков, как любят говорить, сколько от рук богатых извращенцев;

— пропавшими без вести официально числятся 300 тысяч детей и подростков в возрасте до 16 лет;

— интересуются чем-то кроме секса, попмузыки и спорта (в качестве фанатов) всего 3 % детей и подростков;

— читают книги регулярно около одного процента;

— 10 % детей неграмотны;

— совершают самоубийства ежегодно до 2 тыс., неудачные попытки — вдвое больше детей и подростков.

Сравнивать эти показатели с показателями "проклятого советского времени" нелепо и страшно. Они лучше чего бы то ни было характеризуют людоедский характер «демократии» РФ.

Правительство не только ничего не предпринимает для борьбы с этими явлениями — его политика открыто способствует их усугублению и расширению.

Проституированный ублюдок Марк Захаров, в своё время немало сделавший для уничтожения СССР, теперь льёт слёзы над судьбой русских детей и твердит, что единственным спасением для любого русского ребёнка является немедленный вывоз за пределы "этой страны". А Владимир Путин по меткому выражению одного нацбола "врёт, как Геббельс" о каких-то «успехах» в стране, где происходит всё вышеупомянутое, о некоем "демократическом выборе русского народа".

Я же считаю, что единственным спасением для этой страны — МОЕЙ СТРАНЫ — будет немедленный вывоз всех Эм Захаровых и Вэ Путиных, всего бомонда, политиков, социологов, правозащитников — на Колыму. Или — до ближайшей стенки. СЛАВА РОССИИ!!!

АВТОР.

Bless the beasts and children…

(Благослови зверей и детей…)

"Carpenters"

К О Н Е Ц.

Content

Александр Мартынов
ПОДКОВА НА СЧАСТЬЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ
МАЛЬЧИК И КОНЬ

1. БОГАТЫЙ ДЯДЮШКА

2. WWW. SVETLOJAR. RU

3. КАНИКУЛЫ — АБАЛДЕТЬ!!!

4. КОГДА ДЕРЕВЬЯ БЫЛИ БОЛЬШИМИ

5. И Г О Р Ь

6. С В Е Т Л О Я Р

7. ПОЧТИ СВОЙ

8. ВСЁ НАШЕ ЗДЕСЬ

9. У ДОРОГИ ЕСТЬ НАЧАЛО

10. ОККУПАНТЫ И СЕКТАНТЫ

11. К О С Т Ё Р

12. К У Р Г А Н

13. Б Р А Т

14. О Х О Т А

15…ТО И ПОЛУЧИЛ

16. П У Т Ь

17. СЛОВО ВЕДУНЬИ

18. Д О В Е Р И Е

19. ДЕТИ ПОДЗЕМЕЛЬЯ

20. УЛИЧНЫЕ СОЛДАТЫ

21 УЛИЧНЫЕ СОЛДАТЫ
(продолжение)

22. Б Р А Т Ь Я

23. «RETURN» — ЗНАЧИТ «ВОЗВРАЩЕНИЕ»
"REMEMBER" — ЗНАЧИТ «ПАМЯТЬ»
"REVENGE" — ЗНАЧИТ «МЕСТЬ»

24. ТЕ, КОГО МЫ ПРИРУЧИЛИ

25. ВЛАСТЬЮ ОГНЯ ПЕРУНОВА

26. ИМЕНА

27. Т Ы И Я

28. ТРИБУНАЛЫ И РАСПРАВЫ

29. КОРОТКОЕ СЛОВО

30. ПОСЛЕДНИЙ ПРИВАЛ

31. В О З М Е З Д И Е

32. ПУТИ ЛЮДЕЙ