Алексей Иванович Слаповский

Пыльная зима

(Сборник)

Я – НЕ Я

Роман

ХОЗ. Мне давно уже надоело жить в своем организме.

А. Платонов.

«14 красных избушек, или Герой нашего времени»

Я писал этот роман с большой неохотой и бросил бы, если б не желание узнать, что же будет дальше.

Из интервью Г.Г. Маркеса Саратовскому телевидению

Чем дальше в лес, тем больше дров.

Поговорка

ГЛАВА 1

Стоит, например, Неделин на автобусной остановке и смотрит на мужчину, грызущего подсолнечные семечки. Мужчина всовывает семечко в угол рта толстыми пальцами (а ногти, короткие и узкие, вросли в мясо), прихватывает семечко мокрыми вялыми губами, шевелит ртом и не выплевывает шелуху, а лениво выпихивает ее языком на нижнюю губу, и прилипшая шелуха шевелится, когда рот жует следующее семечко, и опять лезет изо рта шелуха, вытесняя прежнюю, та падает, но иногда удерживается, и на губе образуется довольно большая пестрая кучка, черно-белая кучка на мокрой губе, и все это шевелится – и даже жаль, когда падает. Кто-то глянул бы мельком: ну, мужик семечки лузгает, делов-то! – а Неделин смотрит неотрывно, и хочется ему, чтобы подольше не приходил автобус, даже пусть из-за этого придется опоздать на службу, черт с ней, со службой, так бы стоять и смотреть на мужчину – в мешковатом пиджаке, в неглаженых штанах, в черной немаркой рубахе, волосы желтые и редкие, глаза бессмысленно-сосредоточенны. Неделин смотрит и смотрит, и ему жаль расставаться с ним, когда подходит автобус, но и в автобусе всегда есть что-то, пригодное для наблюдения. Окажется рядом, например, девушка, и Неделин рассматривает пушок на ее щеке, представляя себя то счастливым мужем девушки, то ее гордым отцом, то ее тревожной матерью, то самою девушкой, и, пока едет, сочинит несколько историй про нее, причем часто бескорыстно, сам не участвуя в воображаемых событиях.

По вечерам он одиноко гуляет по улицам (жена давно уже смирилась с этими прогулками), заглядывает в окна, радуясь, если шторы задернуты неплотно и можно увидеть уголок чужого быта, чужой жизни. Это не болезненное любопытство, Неделин не ловит какие-то интимные или необычные моменты, его как раз интересует будничная обыденность. Однажды он целый час простоял перед кухонным окном первого этажа, наблюдая за стариком, чистящим селедку. Старик был опрятен – в полосатой пижаме, в клеенчатом переднике. Неделин не тому позавидовал, что селедка, он не любил селедку, он позавидовал удовольствию старика, его размеренным движениям, его углубленности. Внимательно проследил Неделин, как селедка была очищена, избавлена от крупных костей, порезана на кусочки, посыпана зеленым луком, как старик накладывал из кастрюльки дымящуюся картошечку-пюре, как он задумался, добавить ли еще ложечку или хватит, – и добавил, как он кладет кусок масла, перемешивает, облизывает ложку, как режет хлеб, как берет вилку и как, наконец, начинает кушать: отправив в рот пять-шесть навильничков картошечки, подцепляет кусочек селедки для сдабривания полости рта, откусывает хлебца и жует, потом еще пять-шесть навильничков – и селедочку, еще пять-шесть – и селедочку… – славно ему!

Неделин попробовал: купил ветчины (вместо селедки), тонко и аккуратно порезал ее, якобы увлекаясь процессом, попросил жену сварить картошки, сам положил ее в тарелку, размял, уснастил маслом, и пять-шесть навильничков картошечки – кусочек ветчины, пять-шесть – кусочек.

Нет, не то. Чего-то не хватает, не приходят довольство и умиротворение. «Не то», – вслух буркнул Неделин. «Может, хрена тебе или горчицы?» – спросила жена. Он, не ответив, угрюмо дожевал картошку с ветчиной, невпопад беря вместо нескольких подряд навильников картошки несколько подряд кусков ветчины.

Брезгуя человеческой мелочевкой, он тем не менее со страстью смотрел на нее, разглядывал, наблюдал – и это не всегда кончалось благополучно. Так, однажды он любовался в магазине хорошенькой кассиршей, у которой был замечательный завиток легких светлых волос над синими, невинно глупыми глазами рано созревшей и опытной идиотки. Он глядел и глядел, хотя семья ждала его с продуктами, а кассирша вроде не обращала внимания, но вдруг встала и взвизгнула на весь магазин:

«Мужик, какого х… тебе надо? Задолбал ты меня! Чего уставился? Кеша, иди сюда, тут козел какой-то!» Тут же явился Кеша и выгнал Неделина из магазина, бесцеремонно пихая окровавленными руками (рубил мясо?). И долго еще в ушах Неделина звучало звонкое матерное слово красотки-кассирши, которое она бросила с чудесной экспрессией – как горсть жемчугов!

Другой раз старушонка в рыночной очереди, аппетитная для глаз старушонка с крючковатым носом и обезьяньими живыми глазами, полными своеобразной смышлености, без проблеска, однако, законченной мысли, вдруг закричала Неделину, который, как ему казалось, наблюдал скрытно, исподтишка: «Хулиган нескромный! Бессовестный какой!» – и ударила пустой матерчатой сумкой по плечу. Очередь ничего не поняла, но в несколько голосов раздраженно заговорила о тех, кто лезет без очереди.

Был случай чуть ли не политический – в строгие времена. Неделин как зачарованный стоял напротив некоего очень серьезного административного учреждения и наблюдал вечерний разъезд служащих высокого ранга. Загадочно, бесшумно подкатывали черные автомобили, загадочно выходили служащие с папками и портфелями, с загадочными лицами садились в машины – и загадочно уезжали, увозя с собой какую-то тайну. И вдруг к Неделину подошел милиционер и спросил, кого он тут дожидается. Неделин растерялся, замялся, сказал, что никого, а так просто. Милиционеру это не понравилось, он привел его в милицейский пункт, находящийся в том же здании, попросил предъявить документы, документов у Неделина, естественно, не было, пришлось ему под конвоем уже двух милиционеров идти домой, предъявлять документы, жену и детей. Милиционеры ушли, сказав на прощание, что людей, которые с неизвестной целью торчат ровно два часа на одном месте (а место государственное, режимное!), ничего при этом не делая, нужно обязательно и даже принудительно лечить. Жена Неделина была полностью с милиционерами согласна.

Кстати, через некоторое время после этого случая Неделину пришлось побывать в данном серьезном учреждении по навязанному службой делу, и все выглядело буднично – кабинеты, люди, бумаги, но он не верил этой будничности, ему чудилось, что как только за ним закрылась тяжелая государственная дверь (сам труд, с которым приходилось открывать эту массивную дверь, уже настраивал посетителей на определенный лад), тут же в здешних людях пробудилось нечто таинственное, исчезнувшее при его появлении, возникли смысл и смак, недоступные ему…

Он старался наблюдать осторожно, но бывали случаи непредвиденные. Однажды он ехал на работу, и в автобус вошел рослый парень, неожиданно для утреннего времени пьяный, грозовой, ищущий шума и ярости. Пассажиры это почувствовали и старались не глядеть на парня. Неделин тоже понимал, что не надо на него смотреть, но как магнитом тянуло полюбоваться безобразием небритой пьяной хари, и он глянул на пьяницу, не удержался. «В чем дело, мужик?» – тут же с готовностью спросил парень. «Ни в чем», – тихо сказал Неделин. «А?!» – крикнул парень. Неделин отвернулся, парень взял его за плечо. Неделин повел плечом. «Что?!» – гневно изумился парень, хотя Неделин ничего ему не сказал, и ударил малахольным кулаком, в кровь разбив губы. Неделин его отпихнул, парень счастливо засмеялся размахиваясь, но тут автобус остановился, Неделин выпрыгнул, а хулиган – не успел.

Неделин вполне хорошо исполнял свои обязанности мужа и отца двух сыновей. Работу не менял, считая, что другие места для него не хуже и не лучше. Схоронил, горюя, мать – запомнив лучше всего бодрую физиономию фотографа, который, хлопнув водочки вместе с могильщиками, сказал с оживленным унынием: «Снимемтесь на печальную память! Прошу родственников! Прошу сослуживцев! Прошу сына и дочь в первый ряд! На печальную память, что ж сделаешь, +зья!» – и, пощелкав фотоаппаратом, взяв вперед деньги, заторопился к очередному катафалку, шустро юлил меж закоулков оград, футляры прыгали, били его по бокам… Отца же Неделин не знал, тот давно ушел от них, подробностей у матери он не выспрашивал.

Казалось, он живет однообразно и тихо, но вы, красивейшие женщины, не подозреваете, что побывали в женах и любовницах этого невзрачного человека, вы, начальствующие, не знаете, что он правил наравне с вами и выше вас, вы, ловкие и умелые, не догадываетесь, что этот вот, проходящий мимо вас, внимания вашего не стоящий, успел проявить мысленно и ловкость и умелость гораздо большую вашей – и убедился, что все – суета.

Убедиться-то убедился, но все же…

ГЛАВА 1,5

Стоя на балконе вечером, Неделин глядел на множество огней города, на окна, окна, окна, за которыми люди, люди, люди, – и желал одновременно быть и там, и там, и там, среди этих глупых людей, которым Бог дал ни за что ни про что умение плотно чувствовать самих себя и окружающие вещи.

ГЛАВА 2

В тот день он шел по одной из центральных улиц Саратова – по проспекту имени Кирова.

Что, кстати, сказать о Саратове? В нем нет Летнего сада, Патриарших прудов, памятника дюку Ришелье, но если поискать, найдутся не менее примечательные достопримечательности, однако я люблю его как раз за то, что он похож на множество других российских городов, попадая в которые чувствуешь себя так, будто никуда не уезжал: те же остатки старины в центре, то же унылое многоэтажие окраин, та же толкотня в таких же троллейбусах и автобусах, такой же пьяница обратится к тебе на углу, как к родному брату, лучшему другу, давнему корешу, прося выручить и добавить на выпивку… Конечно, хочется иногда воскликнуть, что у нас… – но что у нас? У нас великая река Волга, это да, но она и у Казани, и у Самары, и у Астрахани… На что уж Камышин мелкий городок, а и он – на Волге… У нас жил и работал революционный замечательный демократ Н.Г. Чернышевский, но, по моим наблюдениям, в каждом городе в свое время кто-то жил и работал. У нас развитая промышленность и богатые культурные традиции, но опять-таки, где же нет хоть какой-нибудь промышленности и хоть каких-нибудь традиций? Давно, еще до того, как случилось то, о чем я собираюсь рассказать, саратовцы на вопрос о численности городского населения гордо отвечали: около миллиона! Время шло, время идет, а мы все говорим: около миллиона! На самом деле нас уже перевалило за миллион, но официально об этом не сообщают, поскольку город наш хоть и открыт, но как бы еще отчасти секретный, – и по объявленной откровенной численности населения те, кому не надо, сразу догадаются о мощности его военно-промышленного комплекса, того самого, что отходами своими добивает окончательно рыбешку, которая чудом добирается от верховьев до Саратова полудохлой.

Но к чему фельетонность? Ведь очень скоро все будет или хуже, или лучше, зачем же ловить ускользающий момент?

Неделин любил ходить по проспекту имени Кирова, потому что улица эта – молодежная, место встреч, свиданий, знакомств и показа себя друг другу. Здесь своя атмосфера – беспокойная, ожидающая, неуютная для тех, кто пришел сюда без цели. Да еще музыка – из ресторана «Европа», из ресторана «Россия», из ресторана «Русские узоры», из ресторана «Волга» и из того ресторана, который называется просто «Ресторан» (до вечера функционируя как столовая), но люди, не любящие безымянности, назвали его почему-то «Пекином».

Музыка подхлестывает, хочется легкости, праздника, но тебе уже под сорок, в кармане у тебя мелочь, оставшаяся от рубля, выданного женой на обед, повадки у тебя робкие. Однажды Неделину выпала неожиданная премия на работе, тридцать с чем-то рублей, и он решился сходить в ресторан, где не был со времен молодости (а в молодости трижды – два раза на чужих свадьбах и один раз на собственной). Сходить не для того, чтобы покутить – он этого не умел, а просто побыть, посмотреть, соприкоснуться.

Сперва он зашел в «Волгу» – и сразу же испугался зеркального вестибюля и широкой лестницы, устланной красной дорожкой, испугался швейцара. Он понимал, что выглядит глупо: вошел, а не входит, топчется чего-то. Но и выйти сейчас же обратно неудобно, швейцар подумает про него: провинциал убогий, шваль безденежная, а ведь он, между прочим, коренной горожанин, интеллигент в третьем поколении… Неделин подошел к швейцару и спросил спички. Швейцар дал ему спички, и Неделин оказался в еще более глупом положении, он ведь не курил, а значит, зачем ему, собственно спички? Повертев в руках коробок, Неделин похлопал себя по карманам и сказал очень естественно: «Черт, сигареты забыл!» Швейцар, улыбаясь, угостил его сигаретой. Неделин сунул ее в рот, прикурил (пальцы от волнения дрожали), затянулся и – закашлялся. «Посидеть, что ли, в ресторане, что ли, не на что?» – спросил швейцар, какой-то совсем не швейцаристый, добродушный пожилой человек. «Ага», – сказал Неделин. «За трешницу красного стаканчик?» – предложил швейцар. (Тогда это были еще деньги!) Неделин чересчур обрадовался, швейцар повел его в свою каморку, налил стакан гадкого дешевого вина чайного цвета, и Неделину пришлось выпить. Его чуть не стошнило, он поспешно зажевал конфеткой, подсунутой любезным швейцаром, дал ему трешницу и вышел. На улице стало получше, а скоро и совсем хорошо. И в ресторан «Россия» он вошел уже уверенно, бодро, не испугавшись лестницы, которая здесь была еще шире и солиднее, но демократичнее, грязнее – без дорожки. Дождавшись официантки, Неделин заказал, поглядев на соседние столы, то же, что заказывали другие, но принесенную водку пить не стал, он издавна боялся пьяного состояния, у него было предчувствие, что в этом состоянии он сделает какую-нибудь большую глупость. Загремела музыка, появилась на полукруглой эстраде и запела молоденькая голубоглазая девушка, которая показалась очень красивой. Мешало, правда, то, что неподалеку сидела еще одна красавица, совсем другого рода: южанка, смуглая, с черными глазами, в черном атласном платье. Это было слишком для Неделина, он хотел бы, чтобы южная красавица исчезла, чтобы не распылялось внимание, не распалялось воображение – чтобы не раздваиваться. Голубоглазая певица пела наивно и страстно.

Неделину было трудно выдержать этот шквальный напор жизни. Он хотел даже уйти, ничего не съев и не выпив, но тут голубоглазая певица кончила петь и удалилась. Через несколько минут музыканты опять заиграли, без пения, заиграли медленно – для танца. Будь что будет, сказал себе Неделин, выпил большую рюмку водки, торопливо закусил и пошел приглашать южную красавицу на танец. Она посмотрела на сидевшего с ней лысого хмурого человека с усами, тот отпустил. Неделин, сжавшийся, скованный, топтался с красавицей, едва касаясь ее, – и в это время снова запела красавица та, голубоглазая. Неделину хотелось смотреть на нее, он поворачивал партнершу спиной к эстраде, наступил кому-то на ногу, перед глазами возникло принципиальное злое лицо – тоже с усами – и спросило: «Извиняться надо, нет?» Неделин сказал с приветливой хамской улыбкой: «Ну, извинись!» И тут же чьи-то руки схватили его за воротник, поволокли из зала, человек с усами кричал, толпились возле и другие, тоже сплошь усатые, Неделин презрительно говорил: «Цыц! Молчать!» – а его волокли и выволокли из зала, столкнули с лестницы. Он побежал быстро-быстро, чтобы не упасть, ударился о дверь, вывалился на тротуар, тут же выскочила официантка, требуя расчета, денег почему-то не хватило, тут же подоспела милиция.

Он появился дома утром с синяками. Жена, сроду не видевшая мужа таким, даже не знала, как его ругать, но все же – по супружескому долгу – начала и разошлась, разохотилась и в итоге заявила, что хватит ей этого идиотизма, хватит этих вечерних прогулок неизвестно куда и зачем, все, с этого дня он будет сидеть по вечерам дома! Пора и о детях вспомнить, без отцовского глаза растут! Но Неделин, мягкий и уступчивый Неделин, прервал ее, сказав: «Ну нет. Этого ты не дождешься. Вечера – мои». «Я с тобой разведусь тогда!» – закричала жена. «Разводись», – спокойно ответил Неделин, и жена умолкла и не стала даже спрашивать, где он был. Она успокоилась – тем более что ни до, ни после этого Неделин не давал повода для подобных скандалов. Уходил, как и всегда, каждый вечер на час-полтора, но это ведь пустяки по сравнению с настоящими мужскими грехами, о которых жена вполне имела понятие, да и сама она разве не завела несколько лет назад роман с женатым мужчиной – короткий, но яркий, яркий, но мучительный, мучительный, но оставшийся тайной для всех и в первую очередь для Неделина, который ничего не заподозрил и тогда, когда она, сроду не ездившая в командировки (да и зачем нужна командировка корректору газеты?), уехала куда-то на полторы недели. Что было, то было, и осталось лишь в стихах, в тетрадке, которую она прятала в шкафу среди своего белья. Неделин как-то по ошибке залез в этот ящик, увидел тетрадь, взял, полистал, она вошла в это время в комнату, испугалась, а Неделин, рассеянно глядя на столбики стихотворных строк, спросил: «Где чистые носки-то у меня?» – и бросил тетрадку обратно.

Южная красавица забылась скоро, а вот голубоглазая певица не выходила из головы. Каждый вечер Неделин гулял мимо «России», часто слышал ее голос через открытые по летнему времени окна, но заглядывал в ресторан лишь изредка, вставал у двери зала, держал в руке сигарету, будто вышел покурить, дожидался появления певицы на эстраде и смотрел на нее.

Тут не то чтобы любовь, а как бы это сказать – но где начинается вот это «как бы сказать», там, значит, или нечего сказать, или невозможно сказать. Тут уже стихами писать надо, а Неделин не писал и не любил вообще стихов, имея слишком рациональный ум.

ГЛАВА 3

Так вот, в тот день, когда случилось то, о чем мне не терпится рассказать, но все как-то приходится отвлекаться и сбиваться, Неделин начал свою вечернюю прогулку быстрым шагом, потому что наметил выкроить время для посещения ресторана и любования голубоглазой красавицей. Он прошел через сад «Липки», который так называется потому, что там действительно росли когда-то липы, но название держится прочно – и это доказательство того, что слово намного крепче названной им вещи, поименованного предмета, обозначенного явления, и не только в начале было Слово, но Словом, боюсь, все может и кончиться. О «Липках» студенческий поэт сказал: «Мимо сада, мимо “Липок” шел я весь от страха липок». Или – «от страсти липок». Оба варианта оправданны: в тенистых аллеях сада можно назначить свидание, посидеть в любовных объятиях, а можно и нарваться на тех, кто, размяв ноги на летней танцплощадке возле Дома офицеров, хочет размять и руки. Впрочем, сейчас, говорят, стало тише а было время, когда там активно действовали учащиеся индустриального техникума. Их ради дисциплины на военной кафедре стригли почти наголо (какие, однако, пасмурные были годы!), а они, в свою очередь, заботились о гигиене других: ходили с ножницами и всем длинноволосым обрезали патлы, иногда при этом назидательно давая в зубы. Отдыхали они от этой дидактической работы в кафе, в котором всегда было свежее пиво и которое мы с друзьями называли «постиндустриальным» – в честь учащихся индустриального техникума. Нас они не трогали, мы тоже были из-за своей военной кафедры лысоголовыми – но безропотно, не мстя за это никому, все ж таки университетская молодежь с понятиями о свободе как осознанной необходимости. Вы свободны брить нам головы, а мы свободны пить пиво по восемь-десять бутылок на нос, а под столом бутылка водки для «ерша». В этом кафе к нам однажды подсел грязный старик и, напрашиваясь на угощение, моргая красными веками, спел песню, переделанную народом из «Ландышей», и как это всегда бывает, у народа получилось лучше:

Ты сегодня мне поднес

Шиш большой под самый нос

И сказал, что это ландыши.

Но меня не проведешь,

Шиш на ландыш не похож —

Шиш большой, а ландыш маленький.

Побежим-ка в камыши,

…….. от души! —

На фига ж нам эти ландыши?

– и т. п.

Итак, Неделин быстро прошел через «Липки», миновал памятник Н.Г. Чернышевскому (саратовцы любят задавать вопрос: какая рука поднята у памятника? Спрошенный, если сам не знает этой шутки, надолго задумывается, а потом наугад говорит: «Правая? Левая?» Задавший вопрос торжествует: «Никакая! Он руки скрестивши держит!» – и это действительно неожиданно, ведь мы привыкли, что наши памятники обязательно протягивают куда-нибудь руку, указуя и направляя), достиг угла улиц Горького и Кирова, где и находится ресторан «Россия». Он подгадал к тому времени, когда ансамбль и певица уже начинают работу, но публики еще немного, в дверях ресторана не толпится очередь, она появится позже, когда во всем городе закроются винные магазины.

Неделин стоял у входа в зал довольно долго, вернее, прохаживался – для конспирации, ансамбль играл пока без певицы, что-то разминочное, необязательное, но вот вышла и она, голубоглазая красавица, и запела.

Кто-то отстранил Неделина – он встал, увлекшись, на самом ходу. В зал вошел высокий молодой человек в белом костюме, черной рубашке, на шее у него был повязан полосатый черно-белый платок. Он направился к эстраде. Красавица, не переставая петь, улыбнулась ему, он указал ей кивком на дверь. Певица ответно кивнула, музыканты заметно убыстрили темп, молодой человек вышел из зала и уселся в кресле, ожидая. Но тут же встал, нетерпеливо прошелся мимо Неделина, посмотрел на него как-то очень неприятно, будто именно Неделин виноват в том, что ему приходится ждать, глянул после этого на часы. Неделин тоже посмотрел на часы. Ему тоже хотелось ждать, как этому уверенному молодому человеку, нетерпеливо ждать, чтобы дождаться, – он ему завидовал.

Неделин посмотрел на часы – и не увидел их, то есть увидел чьи-то чужие часы, не со стрелками, а с цифровым электронным табло, с миниатюрной клавиатурой под ним. Неловким пальцем Неделин стал зачем-то нажимать на кнопочки, возникали то месяц и число, то температура воздуха и атмосферное давление, то вдруг цифры заскакали, умножая, вычитая и складывая, а после нажатия на кнопочку со скрипичным ключом послышалась игрушечная мелодия, кукольный мотив.

Неделин не мог этого понять. От понимал также, что чего-то еще не понимает. С усилием оторвав взгляд от часов, он понял, что не понимает вот чего: почему-то вместо привычного рукава своего серого в мелкую клеточку пиджака он видит рукав пиджака белого и лацкан пиджака – белого, и ощутил подбородком шелковую материю шейного платка. Осторожно подняв глаза, Неделин увидел: человек в сером костюме, до ужаса знакомый, шел в зал – навстречу закончившей петь певице. Она хотела обогнуть его, но он встал на пути, бесцеремонно взял ее за плечо, девушка вскрикнула, мужчины всего зала бросились на помощь, девушка побежала, он было кинулся вдогонку, но уже двадцать храбрых мужчин крепко держали его, он возмущенно взвился, ударил кого-то, началась свалка, а испуганная девушка бежала к Неделину и, схватив его за руку, повлекла за собой по лестнице вниз, на улицу. Только там она, отдышавшись, заговорила:

– Это кошмар, каждый день скандал какой-нибудь. Ты видел? Хорошо, что ты его убить не успел.

Пьяный какой-то, ты не ввязывайся. Ему сейчас и так больно сделают, ты не лезь, Витя. Ну, привет, что ли? – и подставила щеку для поцелуя.

Неделин дотронулся губами и сказал:

– Привет, – и поразился голосу: какой-то мягкий, слабый голос с сипотцой. Положим, сам Неделин не чтец-декламатор, но голос у него нормальный, достаточно звучный; когда он, не нажимая, рассказывает анекдот, его слышит даже глуховатая Крупова из дальнего угла их служебной комнаты на пятнадцать столов. Неделин пошевелил языком – будто протез вместо языка тычется в резиновые губы.

– Я отпросилась, – сказала голубоглазая певица. – Ты куда пропал, сто лет тебя не видела. Соскучилась. Поедем куда-нибудь?

Неделин хотел все сказать, все объяснить – и подняться в ресторан, где бьют ни в чем не повинного человека, разобраться в этой нелепости, а красавица уже взяла его под руку.

– Где всегда машину оставил? – и повела, и Неделин покорно пошел. Угадывая ее движения, он свернул на улицу имени Яблочкова, где возле дома номер девять стоял автомобиль серебристого цвета. (Я для того упоминаю эти необязательные детали, чтобы сомневающиеся в правдивости данного рассказа могли проверить: в Саратове действительно есть улица имени Яблочкова, на ней дом номер девять, а во дворе этого дома – это уж для особенно дотошных – вы найдете сквозной подъезд, через который можно попасть на все тот же проспект имени Кирова. Пожалуйста, проверяйте!)

Девушка встала возле машины, ожидая, когда Неделин откроет. Он порылся в карманах, достал связку ключей, поковырялся в двери, подбирая ключ, открыл дверь, сел на водительское место, впустил красавицу, посмотрел на руль, на приборную панель, на рычажки и педали и подумал: ну вот, кончилось это дикое приключение.

Он не умел водить машину.

– Ты какой-то заторможенный, – сказала красавица. – Устал? – и приблизила лицо. Неделин взял в ладони ее лицо и стал своими губами прижиматься к ее губам, никак не находя удобства и удовольствия, не чувствуя еще чужие губы своими. Но красавица помогла – приоткрыла рот и что-то такое стала делать, от чего и рот Неделина стал действовать уверенней, уже с удовольствием.

Нехотя оторвавшись, Неделин наугад вставил один из ключей в замок зажигания, оказалось – нужный ключ. Он повернул его, и тут же ноги сами стали нажимать педали, а правая рука сама ухватилась за какую-то штуковину с набалдашником, машина дернулась, мотор взвыл.

– Это ты от меня очумел! – радостно сказала красавица. – А может, я поведу?

– Ты умеешь?

– Здрасьте! – фыркнула красавица. – Шути смешней. Куда поедем?

– Куда и в прошлый раз, – слукавил Неделин.

– Опять ко мне? У меня мать дома. А у тебя – жена. Когда разведешься?

– Скоро, – пообещал Неделин.

– Да мне плевать, – сказала красавица. – Поехали.

Они приехали в окраинный микрорайон под названием Шестой квартал, и это странное название, потому что Пятый квартал по соседству еще есть а вот где Четвертый, Третий, Второй и Первый, этого вам никто не скажет. Нету их.

– Сейчас я ее гулять отправлю, – шепнула красавица в прихожей. (Выглянула.) – Она на кухне, проходи в комнату.

Неделин прошел, скромно сел в кресло. Из кухни слышалось:

– Опять жулика своего привела?

– Привела. Завидно?

– Доиграешься до сифилиса!

– Доиграюсь. Завидно?

– Я тебя, Ленка, выгоню. В публичный дом.

– Их у нас нет, а жаль. Тебя на час как человека просят.

– Это моя квартира.

– Это наша квартира. Я тебя прошу, мама. По-доброму пока.

– Нахалка!

И т. п.

Неделин, оглядывая комнату, удивился: хоть раньше он не думал об этом, но как-то само собой предполагалось, что красавица (Леной зовут, хорошее имя, жена вот – тоже Лена, но применительно к красавице это имя звучит совсем по-другому) живет если не в роскошестве, то в красивом девичьем уюте. Здесь же – вон шкаф допотопный, без одной ножки, вместо которой подложена стопа книг, вон трюмо с лопнувшим зеркалом, платок брошен на продавленный диван, старушечий платок, темный; наверное, мать Лены – это и по голосу слышно – почтенного возраста, родила Лену поздно.

Мать Лены прошла в прихожую, не взглянув на Неделина, он успел только заметить, что она не старуха, но, очевидно, больная женщина: лицо желтое, волосы седые, глаза безнадежные. Хлопнула дверь.

– Вот сука какая, – проворковала Лена, нежно обнимая Неделина. – На час, говорит, и ни минуты больше, говорит. Вот сука противная, правда?

– Конечно, – сказал Неделин, чувствуя, что понемножку овладевает чужим языком. – Но она тебе мать.

Лена пожала плечами и сказала:

– Ну?

Неделин огляделся. Похоже, местом действия должен стать вот этот продавленный раздвижной диван, похожий, кстати, на их с женой Еленой супружеское ложе, тоже раздвигаемое на ночь. Неделин взялся за низ, потянул на себя, диван заскрипел, но не поддался.

– Ты что? – спросила Лена.

– А?

– Он не раздвигается, ты забыл?

– Я так, попробовать…

– Снимай шкуру-то, время идет.

Над диваном висела мохнатая шкура, медвежья, что ли? И ведь заметная вещь, а он хоть видел ее, не придал значения, не задумался о ней. На шкуре, значит? Вполне эротично.

Он снял шкуру, расстелил на полу.

Лена быстро, без жеманства разделась.

Неделин глядел и не глядел на нее, видел и не видел.

– Ну, – сказала Лена, красавица, голубоглазая певица. – Ну? Время мало. В чем дело-то?

– Да, – сказал Неделин и стал раздеваться.

Лена легла на бок, подставив руку под голову, ждала, посмеивалась. Неделин торопился, скидывая с себя чужие вещи: все красивое, чистое, но, оказавшись голым, не мог не увидеть подробно чужое тело. Он увидел волосатые ноги с когтистыми кривыми пальцами, выпирающие кострецы бедер, бледного цвета кожу живота, груди, рук, увидел нечто еще…

Вид чужого тела, запах чужого тела. А Лена закрыла глаза, ждет. Неделин, торопясь, присел на корточки, потом из этой позиции лег, приткнувшись к Лене коленками, грудью, головой. Рука ее прошлась по его бедру, по животу – окружая, приближаясь, – и удивленно замерла.

– Ничего, ничего, – сказала Лена. – Сейчас.

Но сейчас не получалось.

– Витя, Витя, Витя, – шептала красавица, и звуки чужого имени добавились мешающим грузом к впечатлению от чужого тела, чужого запаха. Надо бы отстраниться и, не глядя на себя, глядеть только на нее, но отстраниться – значит, обнаружить свое убожество, которое пока укромно о нем знают, но его не видят, делают вид, будто все в порядке. Прошло бог весть сколько времени, Неделин лежал, словно окоченев, только однообразно гладил грудь Лены, но чужая рука плохо чувствовала наготу сквозь чужую кожу – как сквозь перчатку. Лена, устав ждать, стала целовать его в губы, в подбородок, в ключицы (щекоча распущенными волосами), в грудь, в живот… но тут Неделин застыдился и удержал руками ее голову.

– Ты что? – спросила Лена. – Витя, что случилось? У тебя кто-нибудь еще есть?

– Жена.

– Жена – это хренота! Еще, что ли, бабу нашел?

– Я устал просто.

– Мы же месяц не виделись! Нет, я ничего. Ничего страшного. Но учти, первый и последний раз!

Она – умная женщина – сказала это просто, почти весело и легла с ним рядом, не прикасаясь, только поглаживая его волосы. И Неделин уткнулся лицом в ее плечо, ничего больше не желая.

Послышались какие-то тихие странные звуки, что-то капнуло ему на щеку. Плачет. Стало ласково жалко ее, и от этого он забыл про чужое естество, а забыв, почувствовав себя сильным, потянулся к Лене, но в это время прозвенел звонок в дверь – длинный, раздраженный.

ГЛАВА 4

Они вышли из подъезда молча.

– Вернусь, попою еще, – сказала Лена, когда отъехали. Она опять села за руль.

И слава богу, подумал Неделин. Надо ехать в ресторан, разбираться с этим несчастным Витей, делать что-то, пока все это не зашло слишком далеко. Жаль только – утрачена возможность. Ведь ты был не ты, а тот, другой, ведь мог делать все что заблагорассудится, все самое бесстыдное, самое голое, нагло-нагое, нежно-нагое, мучительное, до взаимного счастливого страдания, все мог – и ничего не сделал, олух ты царя небесного, теперь не придется уже тебе, олух, держать в руках такую красавицу как свою собственную, олух, ведь ты был не ты, а он – и даже больше, чем он, свободнее, чем он.

– Может, покатаемся еще? – спросил Неделин. – Заглянем куда-нибудь.

– Тебе отдохнуть надо.

– Ну, и отдохнем.

– Уже отдохнул. Ничего, не бери в голову.

– Я и не беру.

– Странный ты сегодня. Я не про это самое, а вообще.

Неделин посмотрел на ее чистый печальный профиль и подумал, что Витя, не будучи странным, скорее всего не ценит эту девушку, не понимает ее. Что он за человек, интересно, чем занимается? Мать Лены сказала о нем: жулик. Давно уже чувствуя тяжесть во внутреннем кармане пиджака, Неделин сунул туда руку и достал бумажник – большой, старый, антикварный, из настоящей кожи с тиснением: «Бремингъ и K°». Он открыл его и увидел толстую пачку денег. Долларов.

– Ого! – сказала Лена. – Хороший бизнес?

– Это не мои, – сказал Неделин.

– Я же не прошу, – усмехнулась Лена. И эта тонкая умная усмешка – для Вити, явного негодяя? Несправедливо.

– Это не мои, – сказал Неделин. – И вообще, все не мое. Выслушайте меня, Лена. Произошло черт знает что. Что-то несуразное. Дикое что-то.

– Это точно, – сказала Лена. – Играть опять начали? Вы все играете, Витя, ох, игрун, ох, забавник!

– Да послушайте!..

– Приехали, – сказала Лена. – Извини, Витя, ты мне сегодня не понравился. Не из-за этого, ты не думай. Чокнутый ты сегодня какой-то.

– Я вообще другой, неужели не видно?

– Ладно, ладно. Пока.

Лена открыла дверцу, но кто-то резко захлопнул ее с улицы. И тут же на заднее сиденье с двух сторон сели два плечистых парня.

ГЛАВА 5

Началась чушь какая-то. Плечистые сказали ему, что нехорошо разъезжать неизвестно где, когда его ждут вместе с Леной по заранее обговоренному делу. Приказали ехать, и Лена, всерьез напуганная парнями и беспомощным видом Неделина, повезла их почти за город, к какому-то Кубику, который, сказали парни, ждет Витю уже третий час, для Вити первый раз такое западло, чтобы опаздывать. Кубик очень огорчается.

Подъехали к большому двухэтажному дому за высоким забором. Вошли в дом и увидели там застолье во главе с небольшим квадратным мужчинишкой, который и оказался Кубиком. Этот Кубик подскочил к Неделину, чего-то требуя, угрожая, о чем-то спрашивая. Неделин почувствовал себя зрителем, включившим телевизор на середине какого-то глупого детективного фильма, – он ничего не понимал. Кубик требовал, остальные гомонили. Кубик о чем-то решительно спросил, Неделин, не думая, ответил отрицательно и тут же получил сбоку от одного из плечистых парней удар по морде. Боль чувствовалась основательно, будто не в чужое лицо били, а в его собственное.

– Да привез он, привез! – закричала Лена. – Он сегодня какой-то… Привез, я видела!

Неделину заломили руку, залезли в карман, достали бумажник. Сразу все как будто прояснилось, утихло.

– А говоришь – нет, – удивился Кубик. – Ты что? – И при общем внимании стал считать деньги.

– Тут половина, – сказал Кубик. – А остальное? Значит, плюс Леночка? Я правильно понял?

– А я не поняла! – сказала Лена.

– Разве Витя не объяснил? Все очень просто: Витя мне должен деньги. Сумма икс – до сегодня, до двадцати четырех ноль-ноль. (Публика засмеялась изяществу выражения.) Мы договорились: или полностью сумма икс – или половина суммы плюс ты.

– Сволочь, – сказала Лена то ли Неделину, то ли Кубику. На всякий случай (если Кубику) одна из присутствующих девиц выругала ее матом.

– Причем столько она, конечно, не стоит, – куражился Кубик, обращаясь ко всей компании. – Но я хочу заплатить именно столько. Всякая вещь стоит не столько, сколько она стоит, а столько, сколько за нее платят. Она по себестоимости на одну ночь стоит – ну, сотни две от силы, в пересчете на доллары. Я же плачу в десять раз больше, мне приятно, что я могу позволить себе удовольствие за такие деньги. Потому что звучит. Двести долларов – не звучит, две тысячи – звучит. А я любитель красивых звуков.

Кубика слушали уважительно, перестав жевать.

– А если я не соглашусь? – сказала Лена.

– Витя сказал, что согласишься. Что ты его любишь и согласишься. А иначе я его в порошок сотру. Я из него обувной крем сделаю. Я Витей буду ботинки чистить.

– Ладно, – сказала Лена. – Ладно, Кубик, тварь противная, сволочь. И тебе, Витя, спасибо. Только после этого вот тебе (она показала), а не любовь. Спасибо.

Неделин видел, что она соглашается не только из-за любви к нему (к Вите), а из чувства просто обычного страха, да и ему жутковато: явно ведь тут пахнет преступным миром, а может, даже и мафией!

– Че-то Витька седня кислый, – жеманясь, сказала девица, которая выругала Лену матом. – Че-то он какой-то не гордый. Ты че, Витя? Заболел?

Неделин ухватился за эту подсказку.

– Ша! – сказал он гордо. – Кубик, слушай меня! До двадцати четырех ноль-ноль у тебя будут остальные деньги. Жди. А ее не тронь. Не то… – он попытался с угрозой сдвинуть брови.

В ответ раздался общий хохот.

– Ступай, Витя, с богом, – сказал Кубик. – Я тебя понимаю. Потом скажешь: не достал, не успел. А она поверит. Любовь! Благородное чувство! Ступай.

Неделин вышел.

ГЛАВА 6

Он, как ни странно, действительно мог достать две тысячи. Полгода назад муж его сестры Наташи Георгий, инженер, получил за рационализацию совершенно неожиданные и чрезвычайные деньги.

Придумал он эту рационализацию как бы мимоходом, случайно, не особенно интересуясь своей инженерской работой, а все больше приятельскими посиделками с разговорами о жизни, литературе, о кино и политике – и т. п. Песни под гитару пели. Наташа была такой же – и тоже инженер, на нищенскую судьбу не жаловалась. И вообще, имея дочь-старшеклассницу, они жили по-студенчески безалаберно: то в театр побегут, бросив все дела, то на последние деньги всех друзей угощают шашлыками средь пригородных чахлых лесов, а оставшиеся от последних денег самые последние деньги ухлопают на выписку литературно-художественных журналов – потому что нельзя же не следить, не читать!..

То есть существовали необремененно. Получив же такие деньги, словно испугались, насторожились: за что так испытывает судьба? Шальную сумму долгое время не трогали, ухитрялись укладываться в прежний бюджет. Размышляли. И вот буквально позавчера Наташа сказала, что решились наконец – покупают машину с рук, почти новую. Уже и деньги приготовлены, чтобы не мешкать. Нужно сегодня уговорить их дать взаймы, чтобы Кубик не трогал Лену, а завтра он что-нибудь придумает.

Размышляя об этом, Неделин не замечал, что ведет машину легко, автоматически: ноги и руки все делают сами, но как только он обратил на это внимание, тут же что-то изменилось, руки будто судорогой свело, машина вильнула и чуть не врезалась в автобус, идущий по соседней полосе. Неделин постарался расслабиться, довериться своему – то есть чужому – телу и кое-как стал справляться.

Невероятно, но он до последнего момента не сообразил, что его просто-напросто не узнают.

Наташа открыла, посмотрела настороженно:

– Вам кого?

– Нам вас! – весело сказал Неделин.

– А вы кто?

А я дурак, мысленно ответил Неделин.

– Я от вашего брата, – сказал он.

– Георгий! – позвала Наташа.

Вышел Георгий.

– Тут от Сережи…

– Да, – сказал Неделин. – Понимаете… Ему срочно нужно… Как бы это вам объяснить… Две тысячи, так сказать, в долларовом исчислении. До завтра.

– В каком исчислении? – спросил Георгий.

– В долларовом. Но, наверно, можно и в пересчете на рубли.

– И на том спасибо.

– Он через неделю отдаст.

– Конечно, – сказал Георгий. – Сейчас. Погоди минутку. – Ушел на кухню и тут же вышел с длинным хлебным ножом. Выглядел он при этом смешно и страшно.

– Отойди, – отстранил Георгий Наташу.

– Жора!

Георгий пошел на Неделина, тот вжался в угол прихожей.

– Ясно, – сказал Георгий. – Чужих денег захотелось? Заработанных? Горбом? Кто тебя навел? Отвечай!

Нож был близко, у самой груди, а в незнакомых глазах Георгия была детская опасная обида. Запросто зарежет, подумал Неделин.

– Прирежу! – истерично закричал Георгий, подтверждая его мысли.

– Меня брат ваш послал. Неделин Сергей Алексеевич. Уберите нож. Он попал в трудное положение.

– Вранье! – крикнула Наташа. – Георгий, отпусти его, пусть он уходит. У нас денег нет, мы уже потратили.

Неделин стал медленно, по стенке приближаться к двери.

– Ваш брат в трудном положении, – сказал он на пороге. – Его не отпустят, если я не принесу деньги. Понимаете?

– Вали, вали! – приказал Георгий, вытесняя его дверью. В полутемном подъезде Неделин стоял некоторое время растерянно, потом пошарил в карманах. Записная книжка, ручка. Он вырвал листок и написал:

«Наташа, верь этому человеку и выполни его просьбу. Сережа. Иначе мне конец. Умоляю. Завтра попытаюсь вернуть. Поверь ему. Иначе конец».

– В чем дело? – спросил из-за двери Георгий, когда Неделин позвонил вежливым коротким звонком.

– Извините, это опять я. Я забыл. Сергей же дал мне записку. Записка же для вас есть!

После паузы дверь открылась на ширину цепочки.

– Быстро! – крикнул Георгий. Неделин кинул в щель записку. Молчание. Тихие голоса.

Дверь приоткрылась и захлопнулась. К ногам Неделина упал скомканный листок.

– Я вызвала милицию! – крикнула Наташа. – Это не его почерк!

Неделин расправил записку. Второпях он даже не перечитал ее, а теперь увидел, что почерк действительно странный – вроде его, а вроде и нет, какой-то шаткий, будто спьяну написано. Но чему удивляться, если чужая рука пишет под диктовку его мозга?

Хватит, решил Неделин.

Но, понимая ужас всего происшедшего, ловил себя на том, что ужаса не испытывает и, если совсем честно, пока не хочет заканчивать эту жуткую игру. Лену жалко, обидно за нее, но ведь она сама виновата: зачем связалась с Витей-мошенником, почему оказалась такой неразборчивой?

В опустевшем бумажнике Вити был паспорт. В паспорте авиационный билет, на который он не обратил внимания. Важнее вот что: фамилия Вити, его адрес. Фамилия – Запальцев, не подарок. Адрес такой-то. И Неделин поехал по указанному в паспорте адресу. Он все так же неровно управлял машиной, но уже начал сознательно учиться: вот рука потянулась к рычажку перед поворотом, значит это переключатель указателей поворота, а это, конечно, педаль скорости, а это переключатель скоростей, важно довериться телу и спокойно, как бы со стороны, наблюдать.

Дверь открыла молодая женщина с сонным лицом.

– Обязательно будить? – спросила она. – Ключи забыл? Почему так поздно?

– Да я там у одного приятеля… – поспешно начал Неделин, и женщина, уже направлявшаяся в комнату, остановилась, обернулась, посмотрела с удивлением. Неделин понял, что взял неверный тон. – Где надо, там и был! – грубо сказал он.

Женщина усмехнулась с привычным равнодушием и ушла в комнату. Рядом была еще комната, Неделин заглянул в нее: пусто. Потом прошел на кухню. Сел за стол, задумался.

Надо все рассказать этой женщине, жене Запальцева. Пусть она вызовет милицию, пусть его заберут, но пусть найдут и Витю, чтобы как-то обменяться, чтобы…

Он приоткрыл дверь в комнату женщины и тут же услышал раздраженный голос:

– Виктор, имей совесть, мне вставать в шесть утра. Иди к себе.

И Неделин пошел в другую комнату. Раздеться и постелить постель он стеснялся – придется рыться в чужих вещах. Он сел в мягкое глубокое кресло, вытянул ноги и заснул, вцепившись в сон, как утопающий цепляется за оказавшееся рядом бревно, и как бревно крутится в слабеющих руках, так сон Неделина крутился, кружил сновидения, показывая то что-то смутно знакомое, то вовсе невиданное: крыльцо какого-то деревенского дома, доски крыльца осязаемо, как наяву, прикасаются к босым ступням, потом тропинка, речка – и ничего этого Неделин никогда не видел, он понимал это даже во сне – что не видел.

ГЛАВА 7

Проснулся он в тишине, в пустоте.

Пошел в ванную. Умылся. Поглядел в зеркало на чужое лицо, заросшее утренней щетиной: Витя был обильно черноволос. В пластмассовом стаканчике торчал бритвенный станок, Неделин брезгливо повертел его, сменил лезвие, взяв новое из коробочки, которая была тут же, на полке под зеркалом.

Потом ему захотелось есть, в холодильнике он нашел сыр и колбасу, вскипятил чай. Стояли на плите какие-то кастрюльки, но он не стал даже открывать их: не для него приготовлено.

Зазвонил телефон.

Неделин снял трубку. Молчали.

– Да? – спросил Неделин.

– Ты один? – женский голос.

– Один.

– Через полчаса буду.

Положив трубку, Неделин сообразил: это ведь Лена звонила. Она провела ночь с Кубиком и теперь едет к нему – ссориться, ругаться, рвать отношения. Так. Утешить ее, повиниться, покаяться, сказать, что подлец он и негодяй – лишь бы простила. Быть нежным. А вдруг как раз это насторожит? Вдруг Витя совсем не такой, и Лена его любит, паразита, как раз за подлость, и самое верное будет сказать: «Да, я дерьмо, не нравлюсь? – проваливай!» И тут она заплачет, скажет, что не может без него, что не вынесет, что простила его, то есть не простила, а поняла, вникла в его положение ведь он ведет полную опасностей жизнь, только надо было все заранее сказать. «Витя, я бы согласилась, почему ты не сказал, Витя, хороший мой, не бросай меня!..» Нет, это вряд ли. Тут надо как-то в шутку все перевести. Вот этот букет бумажных роз, поставленный на кухонный шкафчик для антуража (хорошо, что бумажные – смешнее), взять и, открывая дверь, грохнуться на колени, протянуть букет: «Прости!»

Звонок в дверь.

Схватив букет, заулыбавшись, Неделин пошел открывать. Открыл, упал на колени, склонив голову.

– Ты очумел, Витя? – раздалось над ним. (Вместо «очумел» было употреблено гораздо более грубое слово.)

Подняв голову, Неделин увидел толстую женщину лет пятидесяти с вытаращенными глазами.

– Это я так, – сказал Неделин, поднимаясь.

– Чудак! – сказала женщина (употребив более грубое слово). – Я за него дела делаю, а он с ума сходит.

Она по-хозяйски прошла на кухню, тяжело села, закурила и потребовала:

– Выпить дай.

Неделин сунулся в холодильник, в шкафчики.

– Не проспался, что ли?

Женщина пошла в комнату, открыла там что-то (бар?) и пришла с бутылкой, на бутылке – яркая наклейка, что-то иностранное.

– Выпьешь?

– Выпью, – вдруг захотелось Неделину.

– Радуйся, – сказала женщина разливая. – Продала.

– Молодец, – сказал Неделин.

– Как думаешь, за сколько?

– Не знаю.

– Вот сука, а? – обиделась женщина (употребив гораздо более грубое слово). – Так ведь не интересно. Угадай, говорю, ну!

– Ну, пятьсот.

– Это даже не смешно, скот ты такой, – сказала женщина. – На! – Она стала выкладывать из сумочки пачки денег в банковской упаковке. Опять деньги. Ах, шустрый этот Витя!

– Себе беру двадцать процентов. За такой риск – это даже мало. Согласен?

– Согласен, – сказал Неделин.

– А поцеловать тетю Лену?

Что ж, Неделин поцеловал ее, а она вдруг мощно к нему рванулась: потащила с собой, вернее, собой в комнату, где началось: шепот, щекотание, вздохи, отвращение… Неделин вырвался. Женщина вышла из комнаты через несколько минут, уже одетая, с сырым лицом.

– Значит, без меня решил обойтись? – спросила она.

– Да нет, почему… – начал Неделин и вдруг удивился: с какой это стати он должен оправдываться за другого? С какой стати он должен с ней церемониться? – Проваливай, – сказал он.

– Мерзавец! Пошляк!.. Обманщик!.. Неблагодарник!.. – Женщина употребила именно эти слова, а не какие-то другие.

ГЛАВА 8

И опять один в чужой квартире. Сидит на кухне, отхлебывает иностранного напитка и вертит в руках билет на самолет. Билет в Сочи. «В городе Сочи темные ночи, темные, темные, темные…» – всплыла в памяти песенка (хотя всплыть никак не могла, потому что еще не была сочинена). Витя, значит, должен лететь в Сочи. По делу или просто промотать деньги? А Лена? Может, с Леной? Нет, он знал, сволочь, чем кончился визит к Кубику, и решил смотаться в Сочи, чтобы пока тут все улеглось. Он ее просто подставил Кубику, ведь наверняка он мог заплатить Кубику долг сполна. Витя – подлец, это однозначно. Что меня, впрочем, не касается. А вот в Сочи я ни разу не был. Подлец и мошенник Витя, живущий на нетрудовые доходы, бывал там наверняка не раз, а я, честный работник и семьянин, там никогда не был.

Кстати, пора, чтобы легче воспринимать предыдущее и нижеследующее, уточнить время действия. Начало второй половины восьмидесятых – вот какое время. Человек, рассказавший мне эту историю, в некоторых местах путался, мешая понятия прошлого и настоящего. Например, я не уверен, что речь шла о двух тысячах долларов, американские деньги в ту пору в таком легком и свободном обиходе не обращались. Скорее, речь шла о двух тысячах рублей.

Послышались звуки: кто-то открывал дверь. Неделин почувствовал себя застигнутым врасплох вором. Вскочил – куда? – в туалет, заперся, сел, притаился. Для правдоподобия даже штаны снял, хотя дверь заперта и нужды в этом не было.

– Ты где? – спросил женский голос. Вроде бы жена Вити.

– Я тут.

– Помочь собраться?

– А? Нет… (Знает, что он летит.)

– Можешь не выходить. Я так, на минутку.

В голосе была давнишняя обыденная горечь.

Неделин вышел, посмотрел на женщину. И чего только не хватало Запальцеву: женщина тихой домашней красоты и, очевидно, мягкого характера. Вот взять сейчас и сказать ей все.

– Думаешь, я в командировку лечу? – спросил Неделин.

– Надо тебе, ты и летишь.

– Я еду туда отдыхать. А полчаса назад я тебе чуть не изменил. С женщиной, которая мне деньги принесла. Она – старуха.

– Прекрати… Что за удовольствие так врать? Так идиотски. Я ничего не слышала. Я знать ничего не желаю о твоих делах.

– Ваш муж вор и жулик, – сказал Неделин.

– Скорее всего, – согласилась женщина. – Когда самолет у нашего мужа?

– Как вы можете с ним жить в таком случае?

– А разве я с ним живу?

– А разве нет?

– А разве да?

– Слушайте внимательно. Произошел обмен. Я не виноват. Неизвестно, кто виноват.

– Я уже сказала: знать ничего не хочу о твоих делах.

– Чьих – моих? Вы даже не понимаете, с кем говорите! Вы думаете, что говорите со своим мужем Виктором – как его? – Запальцевым! А я – Неделин Сергей Алексеевич. Понимаете? Я сейчас все объясню.

– На меня уже не действует твой юмор, Витя.

– Ладно, – сказал Неделин, жалея женщину. – Не беспокойся. Я скоро вернусь. – И поцеловал ее в щеку, как поцеловал бы свою жену при расставании, правда, ему никогда не приходилось уезжать одному то есть не было случая целовать при расставании, но, представляя иногда, что он куда-то едет (куда-то очень далеко по важному делу), он всегда видел, что стоит у двери с чемоданом и целует жену. В щеку. Женщина отпрянула, схватилась за щеку, будто он ее ударил.

– Гад, – сказала она. – Так ты еще никогда не шутил. Н у, достал, достал, больно сделал, будь доволен, скотина!

И ушла – так и держась рукой за щеку.

ГЛАВА 9

Он прибыл на юг молодым, упругим, хорошо одетым, готовым ко всему, он заранее подумал о том, что скажет тем, кто его рано или поздно поймает: я ничего не помню, я переселился – и с тех пор ничего не помню. Я не понимаю, где нахожусь, что делаю, зачем делаю, ничего не понимаю.

Шальная странная мысль вдруг пришла ему в голову, когда он стоял на площади перед аэропортом и высматривал такси до Сочи. Ему захотелось вдруг посреди площади, среди машин и людей взять и помочиться на глазах у всех. А почему нет? Н у, пусть его заберет милиция. Он заплатит штраф, вот и все. Почему нет? Сделай, сделай, очень ведь хочется, уговаривал себя Неделин, и чудилось, что кто-то отвечает: «неудобно…» Неудобно штаны через голову надевать! – вспомнил Неделин детскую присказку. И еще одну: Неудобно на потолке спать – одеяло падает. Ну?!

И, нетвердо переставляя ноги, вышел на середину площади. Там, не глядя на то, что делает, он исполнил свой замысел – и по мере исполнения плечи расправлялись, насколько это было возможно в таком положении, глаза наблюдали почти спокойно. Он ждал скандала. Но ничего не было. Да, многие увидели его действия, но если были близко, отводили глаза, а если далеко, глазели – сами невидимые в людях – молча. Видимо, было что-то в лице и позе Неделина, разительно убеждающее в необходимости совершаемого поступка, поэтому никто и не усомнился. Лишь девочка лет пяти запищала: «Мама, смотри, дядя писает!» – а мама ответила: «Значит, он хочет. А ты не хочешь?»

Не получилось ни фурора, ни скандала. Зато возле лужи, аккуратно ее обогнув, остановилась машина и веселый водитель спросил: «Куда едем?»

– На!.. – грубо ответил Неделин.

– Значит, по пути! – откликнулся водитель, скаля зубы, и, не спрашивая больше ни о чем, взял чемодан Неделина, поставил в багажник, а самому Неделину пригласительно распахнул дверь:

– Прошу!

Итак, аналитично подумал Неделин, мне предлагают уже роль гуляки-отпускника, какого-нибудь шахтера-заполярника, который горбился целый год ради отпуска на юге, человека с девизом «один раз живем – и то летом». Это – подойдет.

– Что новенького в Сочах? – спросил он таксиста.

– А все то же! Смотря по запросам. Море, солнце, вино, бабы. Куда едем?

– В гостиницу.

– Значит, не по путевке? В какую гостиницу?

– А в любую. Меня везде поселят.

Таксист глянул уважительно, но недоверчиво:

– И туда, где иностранцы?

– Обойдусь без иностранцев, – сбавил Неделин.

– Может, в частный сектор? – предложил таксист. – Хоть к моей тетке.

– В гостиницу, – приказал Неделин.

Ему хотелось комфорта и уюта. Все ведь просто, он об этом в газете читал. Даешь взятку администраторше, то есть, к примеру, четвертную в паспорте – и никаких проблем.

ГЛАВА 10

Проблемы, однако, начались сразу же, в вестибюле гостиницы, которую таксист рекомендовал как «люксовая». Во-первых, за барьером с табличкой «Администратор» оказалась не администраторша (заранее почему-то представлялась полнолицая блондинка взыскующих лет), а именно администратор, симпатичный молодой человек, странно, до приторности благопристойный, похожий на комсомольского работника, профессиональное лицемерие которого перешло в новое качество и стало неискоренимым убеждением в истинности социализма. Как к такому подступиться? Но раз вошел с вещами, то не торчать же у двери, нужно подойти, спросить. Неделин подошел, спросил, администратор вежливо и корректно – и даже, кажется, без скрытого презрения! – ответил, что мест, к сожалению, конечно, нет и как таковых не бывает, только по брони, по предварительным заказам, заявкам и т. п. И даже, заботясь о Неделине, администратор посоветовал ему не ходить по гостиницам, толку не будет, лучше сразу подыскать комнату или койку.

Но мимо прошел человек в спортивном ярком костюме, прошел по-хозяйски, кивнул администратору, вызвал лифт и уехал куда-то в прохладу гостиницы, и Неделину захотелось так же: среди вещей Вити, взятых в дорогу, есть, кстати, и спортивный костюм ничуть не хуже, чем у этого бездельника.

– А если постараться? – доверительно спросил он.

– Старайтесь, – не был против администратор.

Неделин досадовал на себя: ведь только что совершил поступок, после которого, кажется, и черт не брат, облил площадь на глазах у всех из природного неприличия, – но вот опять стоит и мнется. Да скажи ты ему прямо, что он, съест тебя, что ли? Не возьмет – и ладно, пойдешь в другую гостиницу, где будет администраторша-блондинка взыскующего возраста.

– Я тебе денег дам, парень, – сказал Неделин. – Мне очень нужно.

– Зачем вы? – сделался строгим администратор. – Зачем вы глупости говорите?

– Какие же глупости? Сколько, ты скажи? Сто? Двести?

– До свидания, – сказал администратор.

– Тысячу! – И Неделин бросил перед администратором пачку десятирублевых купюр в тугой банковской упаковке. – Сто листов, можешь проверить.

Тот посмотрел на деньги с неестественным равнодушием.

– Уберите.

Он мне не верит, понял Неделин. Он меня считает… бог весть кем, вряд ли даже проверяющим, проверяющие не действуют так в лоб, он просто понял, что я НЕ ТОТ, – это по его глазам видно: я для него не тот, не из его системы понятий, я странный, а он, очевидно, странных людей боится, да и кто их любит?

А может, действительно нет мест? Может, этот человек в самом деле не берет взяток? Да нет же, невероятно это! – вон в газетах пишут: сплошные безобразия на почве нехватки гостиничных мест даже в провинции, что уже говорить о столицах и курортных городах.

– Слушай, парень, – сказал Неделин. – Ты не подумай. Мне эта гостиница нравится, вот и все. Я из Воркуты, шахтер, деньги есть, хочу отдохнуть нормально, понимаешь?

– Все понимаю, ничего не могу сделать.

– Дерьмо ты в таком случае.

– Вероятно, – спокойно сказал администратор.

– Дерьмо! – Голос Неделина граждански зазвенел. – Честного из себя строишь, а сам… Скажешь, не берешь, да? Не берешь?

– Беру, – сказал администратор и посмотрел в зеркало на свою гладко причесанную голову.

– Ну и возьми, не кобенься!

– У тебя не возьму. Не нравишься ты мне.

– Врешь! Две тысячи! Три! А?

Неделин в азарте досчитал до пяти, администратор все разглядывал свою голову и равномерно отвечал: «Нет. Нет. Нет», – и вдруг, утратив весь свой лоск, рявкнул простецки:

– Отвали, мужик, в зубы дам!

И зря он это произнес, потому что Неделина его фраза словно подбросила, и администратор сам незамедлительно получил в зубы, да так крепко, что отлетел к ящику с застекленной дверкой, где висели ключи, ударился головой о стекло, стекло посыпалось на пол, администратор осел.

Неделин перегнулся через барьер, увидел полулежащего администратора, по щеке его полз ручеек крови. Неделин перепрыгнул через барьер, стал поднимать его говоря: «Извини, парень. Черт, неприятность… Не больно?»

Рана оказалась небольшой, в сущности – царапина, администратор провел пару раз ваткой, смоченной в одеколоне, и остался только тоненький красный след, на одежду кровь не попала, так что материального ущерба не было, кроме разбитого стекла. Администратор молча смел осколки и вывалил в ведро. Выглянула из какой-то двери тетка в цветастом платье (между прочим – блондинка взыскующего возраста), администратор махнул ей рукой, она скрылась. После этого он еще раз внимательно оглядел себя в зеркало.

– Извини, – сказал Неделин и взял чемоданы. – Извини, у меня, брат, нервы не в порядке.

– Бывает, – сказал парень.

Неделин уже открыл дверь, чтобы уйти – администратор его окликнул.

– Чего? – издали спросил Неделин. Администратор поманил его пальцем. Он вернулся.

– Есть одно бронированное место. С утра должны занять, не заняли. Но учти, если человек появится, освободишь.

Судя по его искреннему лицу, это была явная ложь, никакой человек не должен появиться.

– Ты не сердишься? – спросил Неделин.

– Будем вселяться?

– Конечно. Ты скажи прямо – сколько?

– Нисколько.

– Ну за стекло хотя бы?

– Стекло? Рублей десять, не больше. Уплатишь потом, под расписку.

– Ты серьезно?

– Абсолютно.

Смутно, плохо было на душе у Неделина, когда он ехал с ключом от номера на двенадцатый этаж, думая о загадочности администратора. За что он его ударил? – и так быстро, не успев даже пожелать этого, рука сама поднялась и ударила; тут Витино наследство сказывается, не иначе.

ГЛАВА 11

Для него настали дни свободы и одиночества, он был волен делать все что заблагорассудится и первое время ничего не делал: лениво валялся на пляже, лениво читал газеты и журналы, купленные в киоске, и размышлял, что бы такое учудить. Хотелось – необычного. Например, отбить телеграмму Лене на адрес ресторана «Россия» с приглашением в Сочи. Но – не поедет. Да и влюбленность помешает, ведь он в нее, если признаться, все еще немного влюблен, а хочется чего-то без влюбленности, легкого, пусть даже и развратного, но без утомительности, которая всегда сочетается с настоящим развратом. Чего-то похожего на эту вот обложку журнала, где красавица в купальнике у берега моря. Есть море, есть красавицы, есть деньги, нужно выбирать.

– Смотри, Вася, какая баба!

– Баба классная!

Такой разговор услышал Неделин на пляже и обратил внимание на объект обсуждения. Сказанное было правдой. Но было сказано и еще:

– Это, Вася, не про нас.

– Почему?

– Я ее сто раз видел, это проститутка валютная. Только с иностранцами.

– Уж прям! Дай ей пару сотен – и с тобой пойдет.

– Дай попробуй.

– Заразы боюсь. И у меня Люська есть, мне хватает.

– Твоей Люськи троим хватит.

– Гы. – (Счел за комплимент.)

Неделин встал и пошел к ней, медленно переступая длинными волосатыми ногами, он, кстати, понемногу стал привыкать уже к чужому телу, особенно после того, как порезал на пляже ногу, смазывал ее йодом, искал для ног в магазинах резиновые тапочки. Но на полпути свернул, кругом, кругом вернулся к своему месту, оделся и, расстроенный, ушел с пляжа.

Он отправился выпить. У кафе, где всегда было приличное сухое вино, стоял понурый гражданин лет сорока. Неделин не раз уже встречал его здесь, всегда пьяного, полупьяного или с похмелья, всегда в дешевых джинсах, ширинка которых застегивалась на одну пуговицу, всегда в одной и той же серо-зеленой рубашке в клеточку. Не раз уже он подходил к Неделину, дрожа и говоря откровенно: «Мужик, дай сколько-нибудь. Умираю. Хоть двадцать копеек». И Неделин давал – сколько рука из кармана захватит мелочи. Подошел гражданин и теперь.

– Ты вчера у меня просил, – напомнил Неделин. Пьяница посмотрел на него с обидой, грустно сказал:

– А сегодня я что, уже не человек?

– Пойдем в кафе, – пригласил его Неделин.

– Зачем?

– Посидим, выпьем.

– Кончай шутить.

– Кроме шуток.

– А зачем тут сидеть? – оживился пьяница. – Тут дорого, зачем это? Хочешь нормально выпить, так?

– Так.

– Тогда пошли, все тебе будет.

И он повел Неделина и через минуту привел в какой-то двор, они поднялись на второй этаж двухэтажного дома, прошли сквозь квартиру, которая казалась брошенной, нежилой, на просторный балкон с чугунными, старого литья перилами, балкон устилали грязные подушки, два или три засаленных одеяла, засоренные крошками, бумажками; стаканы и бутылки из-под вина тут же лежали. Убрав стаканы и бутылки, пьяница поднял одеяло, встряхнул и положил обратной стороной. Стало относительно чисто и даже своеобразно уютно.

– Давай башли и жди, – сказал пьяница.

Через полчаса они пили, полулежа, глядя в листву дерева, нависшего над балконом, и – сквозь листья – в синеву неба. Неделин рассказывал о себе. Он рассказал все: кем был, кем работал, как жил, как влюбился в ресторанную певичку, как превратился в ее хахаля непонятным образом, как попал сюда, как тут тоже влюбился в валютную проститутку и не смеет к ней подойти. Пьяница попросил описать ее, и оказалось, что это его двоюродная сестра и он хоть завтра устроит им встречу, можно здесь, можно в номере у Неделина, договорились, завтра же! – и тоже рассказал о себе.

– Я был капитаном КГБ и МВД, – сказал он. – Я убивал, но меня тоже убивали. У меня не было личной жизни. Я сижу в театре. Опера. Вдруг открывается дверь. И на весь театр. Там Борис Годунов поет. Но на весь театр: «Майор Куролапов (это моя фамилия), майор Куролапов, на выход!» А я с любимой тоже девушкой. Говорю ей прости и еду. Срочно. Еду. Дом. Подвал. В подвале вооруженный преступник. Вооружен ножом и пистолетом Макаров. Знаешь? Нет? Двадцать шесть патронов непрерывного боя. У меня тоже пистолет Макаров. И фонарь. Это главное. У меня фонарь, а у него нет. Я иду. Он стреляет по слуху. Пули бьют возле головы. Я ориентируюсь и посылаю ему в глаза луч света. Он слепнет. Стреляет наугад. А я прицельно. Как в тире. В середину лобной кости. Сразу. С одного выстрела. Выхожу. Усталый. Смотрю, у входа лежит Сеня. Лейтенантик. Корешок. Шальная пуля. Я так плакал. Я железный человек, но я плакал. Он мне был как сын. Я его хотел женить на своей дочери. У меня была дочь-медалистка, золотая медаль за школу. Плавала в море… И не вернулась. Никто не знает. Я второй раз в жизни плакал. Больше никогда. Сейчас плачу – это не то. Это не слезы. Это пот души. Слезы – пот души, ты это знаешь? Плакать полезно и нужно. Мне врачи посоветовали: плачь. Я плачу. Могу плакать полчаса – на бутылку. Спорим? Я на коньяк один раз плакал полтора часа без перерыва. Ручьем лилось. Могу и сейчас, если на коньяк. Полтора часа.

– А почему ушел со службы? Выпивать стал?

– Ни в коем случае. Ты думаешь, ты один такой? Я тоже превратился.

– Брось.

– Не веришь? Все не верят! А я тоже. Догонял алкаша. По линии КГБ. Обратно сижу с девушкой в кино. «Фантомас». Открывается дверь, билетерша орет ее убирают. Кричат: «Старший лейтенант Куролапов, на выход!» Я бегом. Пистолет Макаров всегда при мне. Тридцать два патрона, автоматическая стрельба. Приказ: алкаш ограбил овощную палатку, унес ящик марочного вина, выпил и в пьяном виде совершил налет на продавщицу газировки, отнял деньги. Вооружен гранатой. Итак, я в погоне. Я догоняю. Он поворачивает на бегу свое звериное лицо, заросшее безобразной щетиной. Я бегу ровно, как на дистанции, бегу с достоинством, одет по форме, в белой рубашке с галстуком. Смотрю, это не я бегу, а на меня бежит ментяра, а я держу гранату. Ты понял? То есть как у тебя. А все не верят. Ты-то веришь?

– Верю.

– А я доказать не могу. Я на самом деле подполковник Куролапов, подполковник МВД, ты понял? У меня универсальные права: от мотоцикла до вертолета могу управлять всеми видами транспорта. И пистолет именной. Показать?

– Покажи.

– Ничего подобного! Обязан хранить в полном секрете. С какой целью засланы в город? Кто с тобой работает? Кто с тобой работает? Признавайся, кто с тобой работает?!

– Опять орешь, Куролапов? – раздалось снизу. – Милицию вызвать?

Куролапов угомонился, отвалился от Неделина, которого уже вознамерился душить слабыми пьяными руками, – Неделин, смеясь, отпихивал, – и упал на подушки, захрапел. А Неделин долго еще лежал, попивая вино, глядя на темнеющее небо и проявляющиеся звезды, и мечтал о завтрашнем свидании с валютной проституткой.

Проснувшись, он нашел Куролапова бодрствующим, веселым: вино со вчерашнего осталось. Неделин напомнил Куролапову о двоюродной сестре.

– А что? – удивился Куролапов.

– Ты же обещал меня с ней познакомить.

– А-а-а… Обещал так обещал. Если Куролапов обещал, это железно. Тебя когда познакомить? Прямо сейчас?

– Вечером.

– Тогда в семь часов вечера здесь же. Подкинь деньжат, чтоб я не скучал!

Неделин оставил денег столько, чтобы можно было на них выпить, но не напиться, а сам отправился в гостиницу, где принял ванну, побрился, поспал – и оказался в полной боевой готовности.

Ему всегда было неловко проходить через вестибюль и видеть администратора. Хотелось еще раз извиниться перед ним, сказать что-то. Но когда он набирался решимости сделать это, администратора не оказывалось на месте или была не его смена, а когда администратор появлялся – исчезала решимость. На этот раз Неделин сумел, подошел, сказал просто и задушевно:

– Парень, ты все-таки на меня сердишься, да? Извини дурака.

– Да бросьте вы! – улыбнулся администратор. – С кем не бывает. У всех нервы! – И вздохнул, сожалея о всеобщей нервности, сожалея как патриот, как человек.

ГЛАВА 12

Неделин помнил, что дверь в квартиру Куролапова, если это обиталище уместно назвать квартирой не запиралась, поэтому не стал звонить или стучать, а пошел прямо на балкон.

Куролапов возлежал на подушках в окружении трех красавиц. Подобным народ дал прозвище «синюхи» или «синеглазки». Первое прозвище оправдано синевой их подбитых своенравными кавалерами скул, синевой также, но уже с багровым оттенком, их алкогольных носов и щек, синевой дешевых косметических теней, которыми они густо намазывают веки, а второе – тем, что они в действительности в большинстве своем почему-то синеглазы. Красавицам было: младшей – около тридцати, старшей – не менее сорока. Средняя выглядела одновременно и на тридцать, и на сорок, и дело тут не во внешности, а в том, что глаза ее смотрели тускло, вне момента, как бы из всей прожитой жизни разом. Устало.

– Альберт пришел! – закричал Куролапов. (Какой еще Альберт ему приснился?) – Сейчас выпьем! Альбертик, дай денежку. Сейчас, девчонки! – и вытеснил собой Неделина в комнату, закрыв двери на балкон.

– Ты кого привел? – спросил Неделин.

– Я не понял! – возмутился Куролапов. – Ты просил бабу, а я тебе сразу трех! В чем претензии?

– Мы говорили о двоюродной сестре. Которая это самое. Проститутка.

– Все правильно! Любка и Сонька, сестры мои двоюродные, они проститутки, как заказано. А Нинка, иха подруга, она не проститутка, но выпить любит, а если захочешь, то пожалуйста. Все со справками, никогда не болели. Отличные женщины, я тебе говорю!

– Валютная проститутка, – напомнил Неделин, уже понимая, что Куролапов наврал.

– Можно и без баб обойтись, – сказал Куролапов. – Что нам, умным людям, поговорить не о чем?

– Беги за вином, – сказал Неделин.

Он улегся на балконе среди подушек, не стесняясь разглядывал красавиц, изумляясь их уродству, их нелепым потасканным нарядам, их жадности к вину, их мутному хмелю, их грязным загорелым рукам, их беззубым ртам, их попыткам говорить при постороннем культурно, но попытки эти не удавались, дамы срывались то и дело на привычный мат. Куролапов, мигом обернувшийся, блистал, рассказывая срамные анекдоты.

– Музыки нету, – пожалела Нина, старшая. – Зачем проигрыватель пропил, Куролапов?

– Я сам музыка! – сказал Куролапов и принес из комнаты гитару, на которой уцелело только три струны.

Женщины, однако, отнеслись к гитаре серьезно, сели поудобнее, но и строже: приготовились.

– На Муромской дороге! – сказал Куролапов и стал нащипывать струны, верно и чисто выводя мелодию песни. Начала тихим грудным голосом Нина, подхватила Соня, средняя, тоже тихо и глубоко, а на припеве высоко, но без баловства и лишнего ухарства, как это бывает в пьяном застолье, вступила младшая – Люба. Куролапов аккомпанировал, сам не пел, только изредка вплетал в песню низкую басистую ноту, он глядел на женщин внимательно, а они старательно, как школьницы, следовали указаниям его головы, он дирижировал ею, показывая и такты, и необходимую высоту звука.

Песня кончилась, и только тогда женщины дали себе волю – заплакали. Куролапов зарыдал. Неделин почувствовал, как щиплет в глазах.

– Вы, – сказал он Любе, взяв ее за руку и проникая в ее синие глаза, – кто по профессии?

– Минетчица! – ответила за нее Нина.

– У вас есть дети? – не обратил внимания Неделин.

– Детей топим в унитазе! – опять ответила за нее Нина.

Куролапов ударил ее гитарой по затылку (струны загудели):

– Не лезь, дай человеку пообщаться!

– А чего тут общаться? – сказала усталая Соня. – Шли бы в комнату. Любка, видишь, мужчина не терпит. Не динамь.

– А я что? – Любка шустро подхватилась, потащила за руку Неделина. – Пойдем, любимый! – кричала она. – Пойдем, золотой! Сю-сю-сю, холосенький маль-сик! Ся-ся-ся! Бу-бу-бу! Ня-ня-ня!

И потащила, повалила в комнате на какой-то топчан, заскрежетавший пружинами, стала грубо лапать и хотеть. Неделин отворачивался от ее мокрых губ.

– Бабы, он отлынивает! – хохоча, закричала Люба.

Хохоча, вбежали Соня и Нина, тоже стали хватать, тормошить, стаскивать штаны и прочее. Куролапов, стоя в балконной двери, громко одобрял.

– Не хочу я! – закричал Неделин.

– Он не хочет! – закричал Куролапов и закрыл дверь. – Бабы, он не хочет. Мы ему поможем! Ты не хочешь?

– Нет!

– Момент! Бабы, держи его!

И он возник перед Неделиным, которого бабы распяли на топчане, держа в руках ножницы.

– Ты… что? – выговорил Неделин.

– Ты же не хочешь? Мы тебе раз – и нету!

– Что за шутки! – заорал Неделин.

– Какие уж тут шутки! – заплакала, заголосила Нина, лаская и теребя. – Какие уж тут шутки!

Неделин рванулся, но женщины держали крепко, особенно Соня, лицо которой стало сосредоточенным и злым.

– Чик – и нету! Чик – и нету! – бодро кричал Куролапов и щелкал ножницами все ближе, ближе. Неделин вырвал одну руку и стал бить кулаком по синеглазым лицам, расшвырял, бросился на Куролапова, неистово ударил его несколько раз – и побежал из квартиры, на ходу натягивая штаны.

ГЛАВА 13

Два дня он пролежал в номере, выходя только в буфет взять минеральной воды и бутербродов: боялся чего-то. На третий день стало стыдно собственного малодушия, оделся в легкое и светлое, пошел к морю. По пути купил местную газету, где прочитал заметку, называющуюся «Городу-курорту – моральное здоровье». В этой заметке туманно говорилось (времена были еще подцензурные) о необходимости оздоровления кое-где в отдельных случаях нравственного климата как среди отдыхающих, так и среди местного населения. Есть случаи спекуляции. Есть случаи пьянства, ведущие к последствиям. Например, в квартире нигде не работающего гражданина К. произошло совместное распитие спиртных напитков вместе с женщинами, что привело к драке, участники получили взаимные побои, ворвался некто незнакомый и тоже пьяный, причинил увечье хозяину квартиры: сотрясение мозга с временным расстройством рассудка. Госпитализирован. Пусть это будет всем уроком.

Чтоб ты сдох, мстительно пожелал Неделин Куролапову.

Весь день он ходил по пляжу, разыскивая валютную женщину, но безрезультатно. Причем Неделину не хотелось от нее чего-то определенного и плотского, он хотел просто поговорить с ней, просто побыть вместе, он ей расскажет о себе, и оба поймут, почему так недовольны жизнью.

Лежать и жариться на солнце не хотелось, купаться тоже. Неподалеку катер катал всех желающих на водных лыжах. Красиво, заманчиво, Неделин раньше видел такие катания только по телевизору и всегда завидовал, но теперь, когда мог сам испробовать это изящное морское удовольствие, не было охоты, к тому же он еще не доверял вполне телу предшественника, боялся, что в какой-то момент оно выйдет из-под контроля, и это может кончиться плохо: вон с какой скоростью лыжники скользят по волнам, так недолго и голову свернуть. И вообще, хрупок человек, страшно сказать: любой шальной камень, попавший в висок, может прекратить жизнь. Ходячий мешок крови. И как нелепы эти руки, эти ноги, как, в сущности, нелепо все устройство человека, как он уродлив, если вдуматься! И привык к своему уродству. И совершенствует его – как этот вот лежащий вверх животом дядя, наевший, кроме живота, и щеки, и шею, и три подбородка, все тучное, белое, но уже схваченное кое-где первым красным загаром. Толстый человек убрал газету с лица, и Неделин увидел Андрея Сергеевича Гаралыбина, заместителя директора учреждения, в котором он работал. Он чуть было не поздоровался с ним и уже улыбнулся – независимой от службы улыбкой, простосердечной, ему приятно было встретить здесь, среди чужих людей, кого-то своего.

– Вы мне солнце загораживаете, – сказал Гаралыбин сварливо.

– Я вас спасаю, – сказал ему приязненно Неделин. – Вы обгорите.

– Это мое дело, – сказал Гаралыбин. – Отойди, говорят.

Привык грубить, подумал Неделин. Но тут тебе, брат, не учреждение, тут подчиненных нет.

– Не отойду, – сказал он.

– Хамство какое-то, – сказал Гаралыбин вполголоса, так как кругом люди, зачем привлекать внимание.

– Сам хам, – озорничая, срифмовал Неделин. Подцепил ногой камешек, камешек скакнул на живот Гаралыбина, спружинил и упал на лежащую рядом женщину.

– Вы чего это бросаете? – подняла женщина сонное лицо.

– Это не я, – сказал Гаралыбин. – Это тут какие-то идиоты ходят.

– Это он, – сказал Неделин и присел возле Гаралыбина. – Молчи, Гаралыбин, – шепотом произнес он. – Ты разоблачен!

– Вы кто? Я вас не знаю.

– Зато я тебя знаю. Пока ты тут отдыхаешь, там, – он указал пальцем в небеса, – решается вопрос о твоем снятии с заместителей. Тебя хотят сделать рядовым работником, а потом сплавить на пенсию. Ты обречен. Стой, слушай дальше. Ты сам виноват. Зачем ты развалил работу? Почему ты такой невежливый, Гаралыбин? Почему ты не здороваешься с сотрудниками низового звена? А они ведь издали, издали с тобой раскланиваются. Понимаешь ли ты глубину своего падения, Гаралыбин?

Гаралыбин, приподнявшись на локтях, ошалело слушал Неделина, жевал губами, но когда Неделин сделал паузу, предоставив ему возможность что-то сказать, он молчал, только все жевал губами.

– Нечем крыть? Ну отдыхай, Гаралыбин. Набирайся здоровья перед пенсией. Будь счастлив. – И похлопал ладонью по гаралыбинскому налитому животу.

Оставив Гаралыбина, который так и не вымолвил ни слова, Неделин пошел искать свободное место. Он блуждал между тел, и ему было нехорошо. Зачем-то обидел человека. Ну, положим, сказал-то правду, Гаралыбин никогда не отвечает на приветствия, будто не замечая здоровающихся с ним людей, но, может, он просто сосредоточенный человек, может, думает о чем-то важном, производственном или научном, он ведь кандидат наук. Однако будь ты хоть доктор наук, ты хотя бы по должности обязан замечать людей. Их оскорбляет твое невнимание. И вообще. Нет, все правильно, дураков надо учить. И вообще…

Неделин представил: Гаралыбин возвращается в учреждение. Возможно, он сегодня же возьмет билет. Вернувшись, он как человек прямолинейный в лоб спросит: кто и за что его собирается перевести в рядовые работники и отправить на пенсию? Выяснится, что – недоразумение. И это недоразумение могут связать с исчезновением Неделина, со странным случаем, наверняка ведь об этом случае говорит весь город, наверняка Неделина уже ищут по приметам Виктора Запальцева, который в обличье Неделина был, вероятнее всего, задержан в ресторане милицией и все рассказал. То есть, значит, Неделин идиотским образом обнаружил себя. То есть нужно срочно, сегодня, в крайнем случае завтра уезжать из Сочи. Поэтому нужно немедленно найти валютную женщину, он не может уехать, не встретившись с ней. Нет, тут не влюбленность, говорил себе Неделин, а черт знает что, – да и разбираться не буду, что это, отчет я давать никому не обязан, в том числе и себе самому. На фиг, на фиг, некогда и неохота!

Валютную женщину он увидел в одиннадцатом часу возле интуристовской гостиницы. Она была в красном платье, в красных ажурных колготках, в красных туфлях, с красной помадой на губах, ослепительно красивая, но без похабства в лице, наоборот, с чистыми лукавыми девичьими глазами. Изредка проходили группами иностранцы, валютная женщина их не трогала. Но вот от группы приотстал господин средних лет в клетчатом пиджаке, женщина тут же подошла, что-то сказала, мило улыбаясь. Иностранец вдумчиво нахмурился, слушая, а потом воскликнул, оттолкнул женщину и ушел. Она улыбалась ему вслед незамутненно.

Неделин стоял неподалеку за декоративной кустарниковой оградой. Оглядев себя (одет вполне модно, сойдет и за иностранца), он прогулочно направился к входу в гостиницу. Но валютная женщина не подошла, не окликнула. Неделин остановился, медленно обратил внимание на женщину. Подойти к ней и сказать что-нибудь с иностранным акцентом. С английским. Даром, что ли, в школе и в институте учил? Неделин подошел и, глядя в лицо женщины с простодушной бессовестностью, сказал вдруг вовсе не с английским акцентом:

– Паслушай, дарагая, пойдем со мной?

– Чего? – изумилась женщина, вперившись в славянское лицо Неделина, соображая, почему это славянское лицо заговорило с южным акцентом.

– Ми шутим! – сказал Неделин. – И уже без акцента: – Ночь, говорю, скоротаем?

– Отвали, – сказала женщина.

– Советскими деньгами не берем, значит?

– Никакими не берем. Я подругу тут жду. Ясно?

– Послушайте, – сказал Неделин. – Мне от вас в общем-то ничего не нужно. Просто посидеть, поговорить. Но я заплачу сколько положено.

– Отвали, мусор!

– Вы думаете, я, как бы это сказать… провокатор. Вы ошибаетесь. Я из Воркуты, работаю на шахте инженером. Деньги есть, а пообщаться не с кем.

– Засунь себе в задницу свои деньги.

– Почему вы так? – мягко сказал Неделин. – Вы же не такая. Вам самой уже надоело, правда? Вам хочется человеческого общения, ведь так? – чтобы к вам отнеслись как к человеку, а не орудию удовольствия. А я как раз это и предлагаю.

– Да хоть в ванной с шампанским меня искупай, все равно… – и тут она запнулась. И вдруг сказала: – А в самом деле, мальчик! Искупай меня в шампанском, тогда сговоримся. А, Вася?

– Я не Вася.

– Это без разницы, Вася. Искупаешь?

– Наверное, какую-нибудь вашу подругу искупали, и вам тоже хочется? – предположил Неделин.

– А что, слабо? Не жмись, если нравлюсь. Слабо? Только без дураков, шампанское водой не разбавлять!

– Нет, но где я вам его возьму? Поздно.

– Давай считать, – оживилась валютная женщина. – Бутылка – червонец, дешевле не найдешь. Десять бутылок – восемь литров. Для ванной нужно литров сто, так? Сколько бутылок?

– Так… Сто бутылок – восемьдесят литров… Плюс еще двадцать литров…

– Бери десять ящиков – не ошибешься, – подвела итог валютная женщина. И отвернулась.

– Думаете, я не смогу? – спросил Неделин.

– Отвали.

– Нет, вы только подскажите, где шампанское взять.

Валютная женщина, смеясь и все еще не веря, отвела его в ресторан, там говорила с официантами, Неделину было предложено заплатить за шампанское и за работу две тысячи (рублей), он выложил, через полчаса к нему в номер потянулись веселые шустрые ребята с ящиками, в ванной слышались беспрерывная пальба, шипенье и бульканье. Неделин не участвовал, поглядывал на часы: женщина обещала быть ровно в полночь. Шустрые ребята, веселея на глазах, управлялись быстро.

– Готово, хозяин! – наконец услышал Неделин.

Выпроводив шустрых ребят, он зашел и увидел ванну, наполовину заполненную шампанским. Светло-желтая жидкость шипела, пузырилась, источала густой запах, ударяющий в нос, и запах, надо сказать, не такой уж приятный. Неделин представил валютную женщину в этой жидкости, заволновался.

Женщина пришла. Заглянула в ванную, восхищенно выругалась и, не обращая внимания на Неделина, быстро разделась (он хотел выйти, но передумал), упала в ванну, заплескалась, забилась, как большая рыба, легла, отпила глоток, крякнула:

– Годится! Вася, ты гений! Ты – человек! Я тебя даже люблю. Слушай, это такой кайф, это такая балда, это… – Она отпила шампанского, и еще, еще.

– Как я тебя полюблю! Ты заслужил, Вася! Иди ко мне. Ну!

Неделин пошел к ней. Залезая в ванну, поскользнулся, бухнулся, волна шампанского окатила женщину, она радостно завизжала, стала плескать в Неделина, и он тоже стал плескать, и они долго дурачились, обдавая друг друга брызгами шампанского. Голова кружилась.

Хлопнула дверь. Послышались шаги.

На пороге ванной стоял администратор. Его лицо закоренелого комсомольца было спокойно и неотвратимо.

– Вы знаете, что после одиннадцати часов вечера принимать гостей у нас запрещено? – спросил он.

– Вася! – закричала женщина. – Лезь к нам!

Вошли шустрые ребята, те же, что носили шампанское, молча и деловито помогли женщине выбраться из ванной, она, уже в стельку пьяная, ругательски ругалась, выпроводили ее, а потом стали не спеша, толково издеваться над растерявшимся и даже не пытавшимся подать голос Неделиным: окунали его в шампанское, били по щекам, драли за волосы. Долго.

Устали.

– Значит, мстишь? – спросил Неделин наблюдавшего администратора.

– Сейчас я позвоню в милицию, – сказал администратор. – Дебош в гостинице. Купание в шампанском с проституткой. И так далее.

– Не надо, – сказал Неделин.

– Тогда завтра чтобы я тебя тут не видел, падла.

– Хорошо, – сказал Неделин.

– Пожалуешься – прибьем, – сказал администратор.

ГЛАВА 13,5

Неделин выполз из ванной одуревший от побоев и шампанского, у него едва хватило сил, чтобы добраться до постели.

Утром, опохмелившись шампанским, которое выдохлось и имело противный вкус, Неделин стал собираться и обнаружил, что нет половины вещей и, главное, нет денег. Только сиротливая трешница в кармане брюк.

Вояж окончен.

Он даже обрадовался, когда увидел в вестибюле милиционера, о чем-то говорившего с администратором.

– Прошу предъявить документы, – козырнул милиционер.

– С удовольствием, – сказал Неделин. – Вы по вызову этой сволочи или давно меня ищете? Из Саратова сообщили?

– Документы! – сказал милиционер, а Неделин вдруг бросил в него сумкой и побежал.

Он бежал со страхом, но и с азартом, мчался по улицам и закоулкам к морю, надеясь там, среди пляжного многолюдья, укрыться, спрятаться, затеряться. Он обернулся на бегу…

ГЛАВА 14

А что же с Запальцевым, где он?

Виктор Запальцев, схваченный в ресторане десятком рук, увидел удаляющуюся от него подружку и стал вырываться, чувствуя, что тело почему-то плохо его слушается, будто он вдруг стал пьяным. Один из державших был особенно ненавистен: лысый тощий человечишко с гневом правды в глазах. Запальцеву до смерти захотелось въехать ему в рожу, он все совал, совал в его сторону кулаком – и вдруг застыл с поднятой рукой, разглядывая руку.

Всех удивила его поза. Стали понемногу ослаблять хватку – и вскоре вовсе отошли, глазея.

Запальцев медленно оглядел руку и всего себя.

– Ничего не понимаю, – тихо сказал он и пошел из ресторана.

Он долго бесцельно блуждал, будто во сне, стоял подолгу перед каждой витриной, разглядывая отражение невзрачного человека с очумелым лицом. Он уже начал что-то понимать, о чем-то догадываться. Он вспомнил этого невзрачного, вспомнил свои мысли, с которыми глядел на него в ресторане, когда ждал Лену. Примерно такие были мысли: вот вышел из зала покурить свободный скромный человек, он свободно и скромно пропивает здесь раз в месяц какие-нибудь двадцать или тридцать рублей, ему не надо никуда ехать, не надо отдавать долг плюс Лену, бедняжку, ему не надо благодарить любовью тетю Лену, которая должна ему завтра принести деньги, не надо лететь в Сочи, надоел этот б…дский город хуже горькой редьки! – он чист и спокоен, этот убогий человек. Вот тут-то, наверное, это и произошло.

Ноги сами вели Запальцева куда-то, и вот он оказался во дворе какого-то дома, здесь он никогда не был, откуда же такая тяга именно сюда? Он побрел к детской площадке, сел на сломанной карусели, озираясь.

На балконе третьего этажа появилась женщина, постояла, с усмешкой глядя на Запальцева, и сказала:

– Ну? Чего сидим? Не нагулялся еще?

Эта женщина, вероятно, имеет отношение к тому, кем он стал. Жена? Надо ей все рассказать.

– Какая у вас квартира? – спросил Запальцев.

– Что-о?

– Да нет, я так… У меня что-то с ногой. Кажется, вывихнул.

Через полминуты женщина выбежала из подъезда, помогла Запальцеву подняться, с насмешливыми причитаниями повела в дом.

– Подвихнули ноженьку, миленькие мои! За красотками так быстро бегали, что ноженьки не успели! Мы ведь любим за красотками побегать, на красоток поглядеть, мы такие! Донжуаны мы нереализованные!

Запальцев обхватил женщину за талию и позволил привести себя в квартиру. Квартирка была так себе: тесная кухня, две комнатки, обстановка стандартная, но, впрочем, все довольно чисто, аккуратно. Да и женщина мила: светлые волосы, светлые глаза и симпатичная такая насмешливость на губах играет. Очень приличная особь, решил Запальцев.

– Поймите меня правильно, – сказал он, и женщина упала на диван, заливисто смеясь.

– Вы не смейтесь, я все объясню. Я не ваш муж. В это поверить трудно, но вы послушайте сначала.

Мне нужно знать, кто ваш муж. Перестаньте смеяться! Хорош смеяться, дура! Кто твой муж?

– А в самом деле? – отсмеявшись, сказала женщина. – Кто мой муж? Ладно. Пошли ужинать.

Запальцев иронично съел тарелку жареной картошки с рыбной котлетой, морщась, запил эти яства кефиром и вновь приступил:

– Я был в ресторане.

– Неужели? На какие шиши?

– Я был в ресторане. И там был ваш муж. Мы друг на друга смотрели.

– Ты выпил, что ли?

– Потом… Короче говоря, я вижу вдруг – вот эта рубашка, эти, так сказать, штаны… – Он брезгливо потрепал ткань брюк.

– А в чем дело? – спросила она. – Тебе не нравится, как ты одет? А ты обратил внимание, в чем я хожу? Опомнился, увидел, что мы нищие?

– Вам нужны шмотки? Я вас одену с ног до головы, – нетерпеливо сказал Запальцев. – Только слушайте.

– Ах, ах, ах! – было ответом. – С ног до головы! А в чем дети ходят, ты посмотри! Я-то ладно, мое время кончилось. А дети?

– Сколько? – спросил Запальцев.

– Чего сколько?

– Детей сколько?

Женщина посмотрела на него тревожно.

– У тебя нога сильно болит?

– Совсем не болит. Я пошутил.

– Сволочь ты, – печально сказала женщина. – Я устала до предела, а он – шутит. – И ушла в комнату.

Темнело. Они молча сидели у телевизора.

А дети где? Видимо, в пионерском лагере или в деревне где-нибудь: лето, каникулы.

Можно опять и опять пытаться ей объяснить, рассказать, но, пожалуй, самое большое, чего он добьется, – она вызовет психбригаду, посчитав его сошедшим с ума. И пусть. Пусть вызовет. А пока передохнем. Кресло уютное. Еще бы под рукой иметь столик, а на нем холодное пиво и креветки. Но тут в заводе такого не бывает, это ясно. Картошка и кефир – будь счастлив. Впрочем – ну и что? Зато покой. Не нужно ехать к Кубику, видеть его рожу, не нужно отдавать деньги.

Деньги!

– Деньги! – воскликнул Запальцев.

– Какие деньги? – Женщина вздрогнула от его крика.

– Я так. Ничего.

Пусть. Ни денег, ни Лены, ни Кубика, ничего. Тишина и покой. Может, пока вообще ничего не предпринимать? До завтра. Я же не виноват ни в чем. Что говорит народ? Народ говорит: «Утро вечера мудренее».

ГЛАВА 15

И пришло утро. Виктор Запальцев, наполненный сладкой дремотой, приоткрыл глаза. Шторы задернуты, очертания предметов таинственны. Вот старый комод, бабушкин комод, рухлядь, которую давно пора выбросить. Но когда-то это считалось вещью. Ведь не из прессованной фанеры, из настоящего дерева, украшен резьбой. Рисунок резьбы, конечно, примитивный: виноградные гроздья, листья, груши яблоки… С любовью и старанием делалась эта мебель мастером-кустарем, желтые стружки длинными спиралями опадали на пол, кропотливая неспешная работа с уважением к дереву и к самому себе. А можно было и лучше сделать: узор в виде, например, дельфинов. Дельфины в волнах, а на дельфинах, например, грудастые такие русалки… Нет, русалки – это не актуально: ног нет. Просто – девушки с распущенными волосами, в профиль.

Нет, ей-богу, в этой семейной неприхотливости есть свой шарм. Своя «сермяга», как говорит Лена, певичка ресторанная. Взять и остаться здесь на некоторое время. А где тот чмурик, с которым он обменялся? А где сама женщина, с которой?..

Женщина вошла в комнату, опустилась на колени возле постели, погладила Виктора по щеке.

– Ну, Сережа… – прошептала она.

– Что? – усмехнулся Виктор.

– У меня такое чувство, будто ты из подполья вышел.

– Возможно.

– Нет, действительно.

– А если так, то надо отметить. У нас есть вино?

– В пять утра? И нам на дачу к детям ехать.

– Ну и что? Хочу вина.

– И плевать на дачу, – подхватила женщина. – Там родители мои, пусть нянчатся, им в радость. Приедем позже, правильно?

– Правильно.

Женщина принесла бутылку кагора (на случай большого праздника хранился этот кагор!), выпила с Виктором, смеясь, удивляясь своему настроению. А выпив еще рюмку – закрыла глаза и тихо заплакала.

– Ну что? Что? – спрашивал Виктор, целуя мягкие руки.

– Ничего. Где ты раньше был?

– Неважно. Теперь я тут. С тобой, – сказал Виктор и полюбил женщину, и они стали жить счастливо и умерли в один день.

Это, конечно, шутка, а всерьез: Виктор остался в этом доме. Он каждый день ждал появления хозяина и большого скандала, но хозяин все не появлялся. Может, увяз в той суматошной жизни, от которой освободился сам Запальцев? Дай Бог ему удачи в таком случае! (И вдруг холодок по спине: а что, если этот чмурик по неопытности нарвется на серьезные действия друзей-врагов Запальцева, что, если покалечат его, Запальцева, тело, что, если вообще погибнет? – навсегда оставив двойника в своем теле, а оно и старее, и хуже, но с другой стороны, лучше спокойно жить в таком теле, чем умереть в молодом и упругом.)

Виктор поражал жену ласками, был необычайно внимателен к детям и скоро всей душой привязался к ним.

Правда, сначала ему пришлось попугать домочадцев: сказал, что ощущает смешные провалы в памяти. Например, дорогу вот на службу забыл, чудеса! Лена переполошилась, Виктор ее кое-как успокоил, сказал, что уже был у врача, ничего страшного, это восстановится, главное – не фиксировать на этом внимание, а окружающим – помочь вспомнить то, что забылось. Они помогали – Виктор умудрился сделать это веселой игрой. «Куда это я портфель засунул?» – бродил он по квартире, а дети радостно кричали: «Холодно! Теплее! Горячо!» – а потом признавались, что портфель отдан в ремонт – ручка отвалилась. И все в таком же роде.

На работе он довольно быстро вошел в курс дела, проявив минимум энергии, которой наделила его природа, не прошло и месяца, как его выдвинули небольшим начальником, и уже руководство намекало на возможности дальнейшего повышения, но Запальцев остерегся такой стремительной карьеры, поубавил прыти. Он увлекся другим. Сначала он доказал соседу из квартиры тридцать два, что тот совершенно напрасно владеет двумя сараями во дворе, один из которых искони принадлежал квартире номер тридцать три, и если он, хозяин квартиры тридцать три, какое-то время не заглядывал туда, то это еще не давало соседу права сломать перегородку и увеличить свой сарай вдвое за счет чужого. Если бы к соседу, пенсионеру Ивану Исааковичу Суцкису, с такими претензиями обратился сам Неделин, то Суцкис в два счета отшил бы его, доказав, что имеет право в связи с заслугами и на два, и на три сарая, а Неделин аксиоматически (Суцкис был математик, бывший доктор наук) не имеет права ни на сарай, ни, если подумать, на проживание в квартире тридцать три, ни, если совсем всерьез, на жизнь вообще, поскольку обыватель и больше ничего. Неделину этого хватило бы. Но Запальцев, выслушав, сказал:

– Я не понял, козел старый. Тебе разве жить не хочется? Аксиоматически?

И сделал такие глаза, что Суцкис в полчаса освободил сарай – и с этого дня издали здоровался, улыбкой показывая, что он еще полон сил и жить ему хочется.

Аксиоматически.

Виктор озаботился сараем не ради принципа. За несколько дней он преобразил его, привез откуда-то верстак, инструменты – Лена не могла наудивляться его расторопности – и занялся совершенно неожиданным делом: изготовлением мебели. Уже его первое произведение вызвало восхищение всего двора: шкафчик-бельевик, в котором современная четкость линий сочеталась со старинным кружевом резьбы, а особенно всем понравились дельфины с красавицами. Бельевиком не только восхищались, но готовы были и купить за хорошие деньги, Виктор, однако, не согласился, он хотел работать для души. По крайней мере пока. А там видно будет.

– Это в нем талант дремал, – объяснила соседям жена Неделина. – Читали в «Науке и жизни»? – в каждом из нас дремлет какой-то талант!

Соседи расходились задумчиво, спали неспокойно. Со снами.

ГЛАВА 16

Неделин шел по бесконечно длинному сочинскому побережью. Он был в плавках – одежду сбросил, когда, спасаясь от преследователей, добежал до пляжа, где и пропал среди людей. Он шел давно и долго. В городе в таком виде появляться нельзя. Очень хотелось есть и пить. Неделин не мог припомнить, чтобы у него было подобное чувство голода, да и откуда взяться этому чувству при его размеренной семейной жизни? Найденные среди пляжного мусора, газетных и полиэтиленовых обрывков вареное яйцо и половинка печенья только раздразнили аппетит, а жажду и подавно. Но закрыты киоски с напитками, а море, до этого воспринимавшееся как вода, открылось вдруг как уродливый объем горько-соленой бесполезной жидкости, налитой в лохань земли, видимо, в насмешку над людьми.

Звезды над головой тоже издевались – бесполезной красотой.

Люди – враждебны: нельзя постучать и попросить глоток воды и кусок хлеба. Нет, попросить-то он может, но дадут ли? Неделину оставалось одно: сквозь все нарастающее чувство жажды и голода радоваться свободе и пустынности. Несколько раз впереди показывались люди, Неделин уходил с берега, прятался в тени домов, где не светились окна, прятался в аллеях и кустарниках, окружающих высотные дома санаториев и пансионатов. Можно было, конечно, прикинуться ночным купальщиком, но вдруг это милицейский наряд, вдруг его ищут по всему берегу?

Город, кажется, кончился. Или это незаселенное место, пустырь, а дальше – там ведь огни какие-то? – опять город или бесконечная курортная зона?

А вон палатка. За палаткой свет и дымок от костра – полуночничают. Смех, треньканье гитары. А с этой стороны на веревке сушится то, что ему нужно: тренировочные штаны и майка. Если не в самом городе, то в околопляжных местах можно ходить в такой одежде без стеснения. А в городе пробежаться: тренируюсь, граждане, бег трусцой!

Было все-таки страшновато. Все-таки в первый раз. Но – необходимо. Неделин стал приближаться на цыпочках, приседая, замирая, слушая. Вот он уже возле веревки, протянул руки, сорвал штаны. Тут же присел, прислушался. Голоса, спокойное треньканье гитары. Торопливо надел штаны, протянул руку за майкой – и тут же его схватил кто-то сзади.

Неделин обернулся и увидел добродушного с рыжей бородой толстяка лет тридцати, мокрого, он, наверное, ходил купаться и незаметно подкрался к Неделину.

– Извините, – сказал Неделин, а добродушный бородач жизнерадостно изумился:

– За что? Бери майку-то.

Неделин снял майку с веревки.

– Пойдем.

Он привел его к костру, где сидели две женщины и мужчина, лирически перебиравший гитарные струны.

– Позвольте представить, – сказал добродушный бородач. – Вор!

– Я не вор, – сказал Неделин.

– Вор, вор! – сказал бородатый. – Я его на месте преступления застал.

– Штаны мои слямзил? – удивился мужчина с гитарой и отложил гитару, став – без гитары.

– Мы его сейчас судить будем, – сказал бородатый и, дождавшись, когда смущенный Неделин снимет штаны, быстро и крепко связал ими Неделину руки за спиной.

– Перестаньте, мальчики, – сказала одна из женщин. – Может, человек пошутил. А вы пьяные. Перестаньте.

– Мы не пьяные! – сказал человек без гитары. – А за такие шутки морду бьют!

– Связанных не трогают, – сказал бородатый. – Мы его допросим и отпустим. Кто такой? Что тебя побудило стать вором? Понимаешь ли ты, что это гадко? Представляешь ли, как была бы огорчена твоя мать? В то время когда люди изобретают синхрофазотроны и бьются, расщепляя ядро атома, ты воруешь!

Лирические физики – угадал Неделин их социальную принадлежность. Опасный народ, непредсказуемый.

– Меня раздели, – сказал Неделин. – Украли одежду.

– Врать-то, – сказал человек без гитары.

– Нет, допустим, это правда, – сказал бородатый. – У тебя украли верхнее платье. Ты обездолен. Но значит ли это, что ты должен в ответ на воровство красть сам и обездоливать другого? Ты представь: у меня убили друга. Что же, я обязательно должен убить убийцу друга? А друг убийцы моего друга должен обязательно убить меня? А мой еще один друг должен опять убить моего убийцу за то, что он убил меня, за то, что я убил его друга, за то, что он убил моего друга? И так без конца? Ты соображаешь, к чему мы тогда придем?

– Он просто алкоголик, – сказал человек без гитары.

– Он иностранный шпион, – сказала одна из женщин. – У него тип лица иностранный. Ален Делон, ухудшенный вариант. Он вынырнул из подлодки без всего, теперь ищет одежду. Ду ю спик инглиш? Парле ву франсе?

– Дайте попить что-нибудь, – попросил Неделин.

– Сейчас, – сказал человек без гитары. Налил и поднес к губам Неделина пластмассовый стаканчик. Неделин отхлебнул, обжег рот, выплюнул. Он уже знал вкус этого напитка: чача.

– Просто воды вы можете дать?

– Дайте ему воды, в самом деле, – сказала женщина, которая приняла его за шпиона.

Другая женщина, молчаливая, с рассеянными глазами, открыла термос, налила чего-то в тот же стаканчик, хотела подать Неделину, но упала, выронив стакан, засмеялась:

– Я такая пья-а-аная! – и так и осталась лежать, подставив лицо свету костра.

Неделин сидел, привалившись спиной к какой-то бетонной глыбе, и потихоньку шевелил кистями рук. Эластичная ткань понемногу растягивалась, еще чуть-чуть, чуть-чуть. А пока надо терпеть, пусть болтают и делают что хотят.

– Так кто же ты, неведомый избранник? – спросил бородатый. – Зачем ты хотел нас обокрасть?

– Сдать его в милицию, – проговорил человек без гитары.

– Почему он молчит? – смеялась и возмущалась лежащая женщина. – Почему он не говорит? Давайте его пытать!

– Ничего другого не остается! – вздохнул бородатый. – Кто какие пытки знает?

– Влить ему в горло бутылку водки, а завтра не дать опохмелиться! – сказал человек без гитары.

– Твои песни хором петь! – откликнулась женщина, заподозрившая в Неделине шпиона.

– Пусть сам споет. «В лесу родилась елочка», – сказал бородатый. – Мужик, согласен? Спой от начала до конца «В лесу родилась елочка», и мы тебя отпустим. Слово джентльмена!

– Я не знаю от начала до конца, – сказал Неделин. – Я всего один куплет знаю.

– Не пойдет, – сказал бородач. – А что ты знаешь от начала до конца?

– Песню из «Трех мушкетеров», – сказал Неделин, младший сын которого, Сережка (Сергей Сергеич, милый очкарик), записал эту песню с телевизора на магнитофон и крутил каждый день по десять раз. Поневоле запомнишь.

– Годится, – сказал человек без гитары. – Только споешь как следует. Театрализованно. – Он взял уголек, подошел к Неделину и нарисовал ему мушкетерские усы. Бородатый одобрил и, сбегав в палатку, принес соломенную шляпу с широкими полями, которую напялил на Неделина вместо мушкетерской. Женщина, заподозрившая в нем шпиона, взяла длинный парниковый огурец и засунула в плавки Неделину. Это вместо шпаги, объяснила она. Лежавшая женщина совсем упала со смеху, валялась, охала – так ей было смешно.

– Начинай! – сказал бородатый.

– «Пора, пора, порадуемся на своем веку красавице и кубку, счастливому клинку», – сказал Неделин.

– Ты не халтурь, ты пой! – потребовал человек без гитары.

– У меня нет голоса.

– Голос у всех есть. Главное – громко.

Неделин молчал.

– Тогда придется пытать его действием, – с сожалением сказал добродушный бородач. Достав из костра ветку с тлеющим рдяным концом, он стал водить ею перед лицом Неделина, перед грудью и животом, перед плавками. Лежащая женщина даже закашлялась от смеха и молила:

– Бросьте! Не надо!

Неделин, конечно, не верил, что бородатый будет тыкать его тлеющей веткой, но стало очень не по себе.

– Хватит, – сказал он. – Что вам от меня нужно?

– Кто ты такой?

– Я уже сказал. У меня украли одежду.

– Врешь.

– Ну, тогда я шпион.

– Врешь, – и добродушный бородач ткнул веткой в живот Неделина, Неделин вскрикнул.

– Не орать! – сказал человек без гитары.

– Мальчики, вы разыгрались, – сказала нележащая женщина, но посмотрела с любопытством на красное пятно ожога.

– Ты христианин или иудей? – спросил бородатый.

– Вы идиоты, – сказал Неделин. – Я вас посажу, скоты!

– Ты христианин или иудей? – повторил бородатый.

– Да тебе-то что, дурак?

– Если христианин, – объявил бородатый, – то я выжгу тебе крест. А если иудей – звезду Давида.

– Звезда больше, – сказал человек без гитары. – Скажи, что христианин.

– Я неверующий.

– Значит, коммунист?

– Нет. Беспартийный.

– Кто не верующий, тот коммунист, – сказал бородатый. – Ты коммунист. Ты должен все вытерпеть ради идеи. Я выжгу тебе пятиконечную звезду, а потом серп и молот.

– Что-нибудь одно, что-нибудь одно! – закричала лежащая женщина.

Рядом с ней валялось сломанное весло, хороший увесистый обломок. Глядя искоса на этот обломок, Неделин все высвобождал и высвобождал руки.

– Видит Бог, я этого не хотел! – сказал небу добродушный бородач и сунул погасшую ветку в костер.

– Убей его! – истерично завопил человек без гитары. – Отомсти ему за наши муки! Кровь за кровь! Грех за грех!

Женщина, заподозрившая в Неделине шпиона, смотрела на пятно ожога. Ждала.

Добродушный бородач с печальным и строгим лицом сердобольного судьи поднес огонь к животу Неделина. И в этот момент Неделин наконец освободил руки. Но они затекли, их надо было незаметно размять. Он сказал:

– Постой. Минутку. Я сейчас спою песню. Про мушкетеров. Хорошо спою, громко.

– Поздно!

– Я расскажу анекдот. Очень смешной. Очень тонкий. Английский анекдот.

– Пусть расскажет! – закричала лежащая женщина.

– Ну-ну, – сказал бородатый. – Послушаем.

– Вот такую историю расскажу я вам, джентльмены, – начал Неделин. – Шел я однажды домой по некой темной стрит и увидел лягушку…

– Я знаю этот анекдот! – заявила лежащая женщина. – Я его никогда не слышала, но знаю! Хочу другой!

– Ладно, другой. Слушайте…

И тут Неделин бросился к веслу, схватил его и первым делом обрушил на голову добродушного бородача. Тот схватился за голову, но не упал. Неделин ударил его ногой по болезненному месту, бородач закричал и повалился. Человек без гитары вскочил, побежал, споткнулся, упал, удар весла пришелся ему по спине. Удар плашмя, звучный. Лежащая женщина хохотала, ничего не понимая, ей казалось, что шутки продолжаются, а другая женщина начала дико верещать, Неделину пришлось отвесить ей несколько пощечин. Добродушный бородач, кажется, не был покалечен, он лежал и снизу испуганно, трезво смотрел на Неделина. Неделин поднял весло.

– Убью, если кто двинется!

Держа весло в одной руке, свободной рукой он подобрал давешние неудачно украденные штаны и майку, запихал их в полиэтиленовый пакет, вытряхнув из него пучки зелени, туда же положил найденную у костра еду: хлеб, колбасу, две бутылки минеральной воды.

– Я из тюрьмы сбежал, суки, – сказал Неделин. – Я вас замочу, если вы тронетесь. Слыхали? Сидеть тут до утра, никуда не уходить. Иначе я вас потом найду и всем кишки выпущу. Чего лыбишься? – заорал он на бородатого, который вовсе не лыбился, а морщился от боли. Но Неделин не принял это во внимание и для острастки ударил его ногой в живот, а потом, перевернувшегося, в спину. А человека без гитары – ногой же, в лицо, с удовлетворением увидев, как потекла кровь из носа. Хотелось что-то сделать напоследок, и Неделин, взяв щепку из костра, поднес к бороде бородатого, держа над ним весло.

– Не бойся, – сказал он. – Я только подпалю. Чтобы помнил.

Бородатый закрыл глаза, губы его дрожали. Волосы тихо затрещали, сворачиваясь, словно убегая от огня. Бородач дернулся – огонь достал до кожи.

– Вот так-то, – сказал Неделин.

Он ушел не спеша. Лишь тогда, когда, по его предположениям, у костра не могли слышать его шагов, пустился бежать и бежал долго, пока не выбился из сил, тогда упал, лежа открыл зубами бутылку с водой, выпил ее всю, судорожно двигая горлом. Напившись, встал. Оделся и пошел дальше, решив поесть потом, на рассвете. Впрочем, как ни странно, чувство голода исчезло.

Под утро он увидел множество лодок под навесом. Забравшись под одну из лодок, заснул; небо уже светлело сквозь щели в борту лодки.

Проснулся он от странного шума, вскочил, ударился головой, покрутил ею, не сразу сообразив, где он и что с ним. Выглянул. Шел дождь. Ливень.

Он всегда любил дождь. Стоял у окна и смотрел. Улица пуста, но все же изредка появляются люди, которые не имеют возможности переждать дождь. Вон женщина под зонтом спешит. Может, у нее заболел ребенок, она спешит за лекарством. Или она сама врач и торопится к больному. Или это неотложное свидание, последний шанс, он ждет ее ровно в три часа дня, значит надо прийти именно в три, пусть знает обязательность ее характера, ее верность. А вот пьяный поплелся, которому не страшны ни дождь, ни буря. А вон юноша и девушка стоят в подъезде, юноша шутя выталкивает девушку под дождь, она вскрикивает, смеется и обижается на шутника. В это время у Неделина возникало неизбежно то, что можно назвать чувством дождя. Это не уютное удовлетворение от того, что ты дома, в тепле и сухости, это не чувство открытия: природа, о которой ты давно забыл, вдруг напомнила о себе громом неба, и ты с радостью вспомнил о ней, подошел и посмотрел в окно: небо, деревья, тучи, струи дождя. Мир велик, жизнь прекрасна и т. п. Это – у Неделина – было чувством тревоги, желанием куда-то пойти, поспешить куда-то, где его встретят испуганными и веселыми криками, переоденут в сухое, усадят пить чай, скажут: «Спасибо, что ты пришел, мы так ждали!» Однажды он не выдержал этой тоски и засобирался, а время было неурочное, не вечернее, когда выход можно было объяснить необходимостью обязательной прогулки, и дождь был редкостный для Саратова – густо-ливневый, уже ручьи потоками потекли по улицам, уже радостная пацанва выскочила побегать по этим ручьям, не боясь теплого дождя, и на вопрос жены Неделин ответил: «Мне срочно нужно. Меня ждут». – «Кто?» – с усмешкой спросила она. – «Тебе какое дело?»

Он почти бежал по двору, зная, что она смотрит в окно. Но бежал и по улице, без ее наблюдения, – были ведь и другие люди, которые тоже глядели на него из окон, сочувствовали ему, сопереживали, задавались вопросом, куда спешит этот встревоженный человек, завидовали ему. А он стремился в никуда – и оказался на троллейбусной остановке. Подъехал троллейбус, двери открылись, пассажиры в освещенном сухом уютном салоне посмотрели на него, будто приглашая к себе просохнуть, согреться, поехать с ними, но Неделин остался на месте. Троллейбус не дождался, закрыл двери, уехал. Дождь перестал. Неделин вернулся домой вымокший до нитки, счастливый от сознания выполненного долга.

ГЛАВА 17

Он разделся и выбежал из-под навеса, бегал по берегу под дождем, ринулся в море, упал в теплую воду, долго плескался, плавал, потом вернулся под навес сел на лодку и стал есть колбасу с хлебом, запивая минеральной водой. Оглядел окрестности. Окрестности были пустынными, только метрах в двухстах высилось здание с буквами наверху: «Горный утес». Какой-нибудь профсоюзный санаторий.

Что ж, для отдыхающего вид у Неделина вполне подходящий.

Никто не обратил на него внимания, когда он вошел, когда прошелся по первому этажу здания, где были тренажерные комнаты, столовая, бильярдный зал, безалкогольный бар, в котором, однако, заговорщицки сидели несколько мужчин. Побродив, Неделин зашел в бильярдный зал, сел на скамью у стены и стал наблюдать за игрой.

Играли худенький молчаливый паренек и высокий дородный дядя, нервный, шумный. Паренек аккуратно вбивал шар за шаром, партнер ругался и обещал сейчас же догнать, но вместо этого все больше отставал. В заднем кармашке у него торчал бумажник. Кармашек был маленький, а бумажник – большой, высовывавшийся больше чем наполовину.

– Верняк идет! Верняк! – закричал дородный и встал к Неделину мощным задом, резко наклонился, бумажник выскользнул из кармашка и упал, звук его падения совместился со звуком удара кия по шару, и тут же – шара по шару, и тут же – досадливого крика:

– Опять, чтоб тебя!..

Неделин быстро подгреб бумажник ногой под скамью, не прямо под себя, а чуть в сторону. На лбу выступил пот. Как теперь наклониться, как подобрать и куда спрятать бумажник? А вдруг там только мелочь да какая-нибудь санаторно-курортная карта? Хоть бы несколько рублей…

Нащупав пяткой бумажник, Неделин отодвинул его в сторону двери и немного подвинулся сам. Так, незаметно перемещаясь, он оказался у самой двери. Пот на лбу высох, но руки подрагивали. Дождавшись, когда оба игрока окажутся к нему спиной, Неделин быстро нагнулся, схватил бумажник и сунул его в плавки. Посидел еще немного, встал и, зевая, вышел из зала. Не спеша прошел по длинному, очень длинному коридору, свернул за угол, сел в кресло возле журнального столика. Никого. Быстро выхватил бумажник, открыл, увидел какие-то документы и деньги, взял деньги, сунул их в плавки, а бумажник сунул под кипу газет.

Все. Пора сматываться из этого «Горного утеса». Только попить чего-нибудь. Он зашел в сумрачный бар, присел к стойке на высокий стул, сказал бармену:

– Попить чего-нибудь.

Бармен, кавказец, но прекрасно разбирающийся в тонкостях русского языка, дружелюбно переспросил:

– Попит или выпит? Э?

– Выпить, – сказал Неделин.

Бармен что-то сделал под стойкой, и перед Неделиным оказался граненый стакан с коричневатой жидкостью.

– Напиток! – сказал бармен. – Пят рублей.

Неделин достал из плавок пятерку, сунул бармену, отхлебнул напитка, сморщился: это оказался дрянной портвейн. Второй глоток дался уже легче, в голове приятно заволокло. Неделин допил стакан и хотел выйти, но в коридоре послышались смятенные голоса, топот ног. В бар вбежали паренек и владелец бумажника. Неделин посмотрел на них прямо и открыто.

– Проиграли? – спросил он владельца бумажника.

– Ты был сейчас в бильярдной?

– Да, а что?

Обворованный оглядел Неделина.

– В чем дело? – улыбаясь, спросил Неделин.

– А ну встань!

– Прашу бэз никаких бэзобразий! – предупредил бармен.

– Чудак… – Неделин встал. Деньги в плавках были незаметны, бумажник обязательно обнаружил бы себя.

– Ты ничего не видел? – спросил обворованный.

– Где?

– А может, в коридоре выронили? – подал голос паренек. – Или в бассейне?

– В бассейне? – повернулся к нему обворованный. – Ты вот что, Миша. Побудь с ним, чтобы никуда не уходил. А я пойду посмотрю.

– Ладно.

Паренек, стесняясь, сел в уголке и сделал вид, что не глядит на Неделина. Через пару минут Неделин пошел к выходу. Паренек поднялся.

– Вам нельзя, – сказал он.

– Чего нельзя? – улыбнулся Неделин.

– Подождите немного. Вы, конечно, ни при чем, но нужно подождать.

– Ничего не понимаю! – сказал Неделин. – Оставь меня в покое, мальчик!

Он шел по коридору к выходу из здания, а паренек поспевал следом и говорил:

– А вы в каком номере живете? А вы куда? Надо подождать, вы слышите? Вы куда?

– Купаться.

– Вам нельзя.

– Это почему же?

– Вам нельзя! – Паренек ухватил его за руку, когда Неделин уже открывал дверь. Неделин ударил его по руке, тот ойкнул.

– Отстань, щенок! – сказал Неделин. Ему жалко стало безусого паренька, глаза которого наполнились слезами боли и обиды. Но паренек не отставал, шел за ним по аллее, ведущей к морю.

– Вы промокнете, – говорил он. (Опять начал накрапывать дождь.)

Неделин шел берегом.

Неделин поднял камень.

– Убью же дурака.

– Вы отдайте деньги и идите, – сказал паренек. – Вас же все равно поймают. А я скажу, что нашел деньги в коридоре, и он успокоится. А так он заявит, и вас найдут.

Неделин кинул камень, промахнулся. Впрочем, он и не собирался попасть, он хотел лишь попугать.

Некоторое время шли молча, преследователь не отставал.

– Сейчас отойдем, – не оборачиваясь, сказал Неделин, – и я тебя пришибу. Иди домой, пацан. Иди, я сказал.

– Отдай деньги. Стой! Стой, говорю!

Неделин обернулся и увидел в руках паренька камень. Злобно вскрикнув, он бросился на него, тот опустил поднятую руку, но тут же опомнился, хотел защититься – и не успел. Неделин сшиб его на землю, вцепился, стал в бешенстве рвать на нем рубашку, тискать и мять его. Парень обхватил его руки, они стали кататься по гальке и скоро оказались в воде, волны небольшого прибоя то и дело накрывали их с головой, был момент, когда Неделин чуть не захлебнулся, в ярости насел на паренька, подмял под себя, держал его голову под водой. Отпустил.

Тело безжизненно шевелилось в воде. Неделин схватил его под мышки, вытащил на берег. Глаза паренька были закрыты, лицо посинело. Неделин бил его по щекам, разводил и сводил руки, не зная толком, как делать искусственное дыхание. Вспомнил: нажимать на грудь. Начал действовать. Изо рта паренька наконец хлынула вода, потом его вырвало, он застонал и открыл глаза.

– Дышишь? – спросил Неделин.

Паренек кивнул.

– Жив?

Паренек кивнул.

Неделин немного посидел возле него. Тот лежал, обессиленный, но вот приподнялся, сел, покачиваясь, туманно глядя красными глазами.

– Отдыхай, – похлопал его по спине Неделин. – А я пойду. До свидания, мальчик. Не сердись.

ГЛАВА 18

Под вечер, успев дважды промокнуть и высохнуть, он подошел к обрывистому месту, которое нельзя было миновать берегом, только через территорию очередного пансионата, стоявшего в глубине старого парка, и само здание было старым, в духе пятидесятых или даже тридцатых годов – с порталом, с финтифлюшками всякими. На здании значилось: «Тюльпан». Донеслись запахи кухни. Должно быть, ужин скоро. Как есть хочется… Может, проникнуть в столовую? Народу много, легко смешаться. Но ведь столы, как это обычно бывает, все закреплены за отдыхающими… Что-нибудь придумаем…

Неделин вошел в здание и попал как раз в ручеек людей, собирающихся со всех этажей на ужин. Столовая была большая, из двух залов. Неделин прошел во второй. Там он увидел несколько несервированных столов. А у входа в зал были для желающих различные закуски и хлеб – кому покажется мало того, что на столах. Тут же и чистые запасные тарелки. Неделин взял тарелку, набрал ложкой фасоли, взял побольше хлеба, сел за свободный стол и, не думая об осторожности, жадно опустошил тарелку. После этого он ел еще квашеную капусту, морковный салат и опять фасоль – и только после четырех полных тарелок почувствовал, что желудок набит, хотя ощущение голода, как ни странно, еще осталось.

Оглядевшись – кажется, никто не обратил внимания? – Неделин отправился бродить по зданию. В холле на одном из этажей он включил телевизор, сел в кресло, вытянул ноги, задремал. Дремал недолго, около часа. Предстояло решить проблему ночлега. Для настоящего Виктора Запальцева этой проблемы, пожалуй, не было бы. Элементарно: соблазнить одинокую женщину, напроситься к ней в номер. И остаться на ночь. Вон где-то музыка играет – это танцы, какой пансионат или санаторий без танцев? Правда, одеяние не бальное, но тут все попросту, как дома.

Танцевальная площадка была вне здания, крытая, с деревянным полом, увитая плющом. Неделин не успел осмотреться, к нему подошла симпатичная женщина лет под сорок.

– Извините, – сказала она. – Я сигареты оставила. Не угостите?

Именно то, что нужно, подумал Неделин. Вон как смотрит. Не сигарета тебе нужна, милая, другое тебе нужно!

– Я тоже в номере оставил, – сказал он. – Сейчас стрельну для себя и для вас.

Стрельнул, угостил женщину, угостился сам. (Постоянно курить ему не хотелось, но иногда возникало желание.)

– Я и танцевать не собирался, – сказал Неделин. – Видите, одет как. А сейчас захотелось потанцевать. Вас вот увидел, и захотелось.

– Тогда танцуем, – сказала женщина и потушила едва начатую сигарету. Они стали танцевать.

Не умея говорить, Неделин решил сразу действовать – время дорого! Прижал женщину к себе очень тесно и поцеловал в шею, благо освещение зыбкое, неверное, со стороны не разберешь: то ли целует, то ли просто сомлел человек и склонил голову.

Женщина ничего не сказала. Неделин прямо посмотрел ей в глаза – она выдержала, ответила взглядом спокойно, согласно. Неделин взял ее за руку и повел. Привел к морю. Стал обнимать, целовать, женщина отзывалась послушно, с тихим смехом.

– Это надо же! – сказал Неделин. – Где ты раньше была?

– А ты?

– Искупаемся?

– Прохладно.

– Пройдемся?

– Уже поздно. Мне пора.

– Что значит – пора? Ты свободна?

– Как ветер. Но пора. Я вчера ночь плохо спала.

– Почему? Предчувствовала?

– Что?

– Что меня встретишь?

– Нахальничаешь.

– Еще нет.

– Мне пора.

– Я умру, я тебя не отпущу.

– Мне пора. Какой ты… Мне пора!

– Я провожу.

Танцы кончились, но где-то еще слышалась музыка.

– Где-то музыка, – сказал Неделин.

– Это в баре.

– Зайдем, выпьем что-нибудь?

– Там только сок, ты же знаешь. Сухой закон объявили в этом сезоне, идиоты.

– А вот мы посмотрим!

В баре Неделин сказал бармену, очень похожему на бармена из «Горного утеса»:

– Попить хочется чего-нибудь особенного.

– Попит или выпит? – тихо переспросил бармен.

– Выпит, дорогой, выпит!

Бармен поставил перед ними два стакана с коричневой жижей.

– Портвейн? – утвердительно спросил Неделин. – Пят рублей?

– Шест, – сказал бармен.

Неделин, подняв стакан, вспомнил наконец, что нужно представиться:

– Петр.

– Лена.

– Да?

– А что? Жену так зовут?

– Я не женат. За знакомство!

Они выпили и поговорили. Лена рассказала, что муж у нее – недотепа, что работа у нее нудная, что зато теперь-то она пришла к мудрости: не требовать от людей больше того, что они могут дать, но не упускать того, что они могут дать на самом деле и без усилий. Неделин с ней согласился.

– Ну что ж… – сказала Лена, посмотрев на часы.

– Я провожу, – сказал Неделин.

Лена засмеялась. Они поднялись в лифте, прошли по слабо освещенному коридору, Лена вдруг остановилась, прижалась к Неделину, сказала глубоким волнующим шепотом: «Боже мой! Боже мой! Боже мой!» Глаза ее сверкали неведомыми драгоценными камнями, волосы разметались по плечам, она была прекрасна, и все неистовее возила и елозила она по телу Неделина своим гибким телом. Не помня себя, Неделин стал стаскивать с нее кофточку, но она отпрянула и сказала:

– Я пришла. Вот моя дверь.

– Мы пришли, – уточнил Неделин.

Лена мягко остановила его:

– Завтра.

– Не выдержу. Хочу к тебе.

– А что муж скажет?

– Какой муж?

– Спит который. Нарезался и спит. Теперь часов четырнадцать будет спать, не меньше. Но чутко. Так что – до завтра.

– До завтра, – уныло сказал Неделин.

ГЛАВА 19

Он спустился в бар – ловить безнадежный шанс. Но в баре никого не было, кроме лысого аккуратного гладкощекого гражданина, который пил апельсиновый сок под холодным взглядом бармена. Неделину же бармен улыбнулся.

– Выпит? – спросил он.

– Выпит!

Выпить, а там видно будет.

Сбоку что-то появилось. Отпив глоток, Неделин повернулся: гражданин со стаканом сока.

– По какой причине пьем? – спросил гражданин.

– По причине отсутствия причины. Мне одному хорошо, извините.

– Я вас видел сегодня в столовой. Вы не из «Тюльпана». Вы бродяга? Кто вы?

– Рецидивист.

– Для рецидивиста у вас слишком культурная внешность.

– Я валютной спекуляцией занимаюсь. Интеллигентная работа.

– Сомневаюсь.

Неделин вгляделся в умное лицо собеседника – и вдруг захотел рассказать ему все. Но удержался, рассказал лишь часть. То есть часть выдуманного приключения.

– Вы угадали, я бродяга. Поссорился с друзьями. Понимаете, я приехал на их машине. Палатку разбили. И они стали относиться ко мне как к нахлебнику. Подай, принеси, порежь. Мне стало обидно. Я сказал: «Мне это не нравится». Они сказали: «А куда ты денешься?» То есть так получилось, что перед отпуском я оказался без копейки. Долги отдал. И они сами уговорили меня поехать. «Мы обеспеченные люди, нам ничего не стоит!» И вот. Я ушел от них – без копейки. Уже неделю хожу по берегу. Не на что уехать. Нет, теперь есть на что. Я украл деньги. Можете сдать меня в милицию. (По глазам видел: не сдаст. Понимает и жалеет. Настоящий человек.)

– Зачем вы, – сказал настоящий человек. – Меня Евгением зовут.

– А я – Петр.

– Очень приятно. Как дальше, это ваше дело, а ночь можете у меня переночевать. У меня приличный номер – постель и диван-кровать для гостей. Диван-кровать, правда, без белья, но придумаем что-нибудь.

– Мне неудобно.

– Пустяки какие.

– Я возьму с собой вина?

– А вы не пьяница? Не напиваетесь?

– Нет. Я и для вас.

– Я не пью.

* * *

В номере Евгения Неделин с наслаждением принял ванну, за это время Евгений соорудил небольшое застолье, у Неделина не хватило сил отказаться. Через полчаса он сидел, ублаготворенный, потягивал, смакуя, мерзкое вино, затягивался сигаретой – у Евгения нашлись сигареты, хотя сам он не курил, – и слушал тихие слова Евгения, любящего, как выяснилось, пофилософствовать.

– Люди привыкли жить в одномерном мире. Ну вот вам пример. Сможете из шести спичек построить четыре равносторонних треугольника?

Он высыпал на стол спички, Неделин нехотя поковырялся и бросил.

– Видите, вы даже не даете себе труда поразмыслить. Вы пытаетесь сделать это на плоскости, исключительно на плоскости.

– А-а! – догадался Неделин.

Положив на стол три спички треугольником, он тремя остальными выстроил пирамиду, грани которой, включая нижнюю, и образовывали четыре равных треугольника.

– Вот именно! – сказал Евгений. – А другие и после подсказки не понимают! Привыкли, понимаете, привыкли к одномерному миру! У нас все – единое для всех. Даже партия – и та одна на всех. Даже…[1]

– Даже к духовным ценностям человека мы относимся одномерно, – продолжал Евгений. – Мы говорим о нравственных обязанностях человека, а человек ненавидит то, что он обязан делать. Надо говорить о нравственных ВОЗМОЖНОСТЯХ! Они невелики? Но надо строить мир с учетом их, настоящих, а не пытаться сперва переделать человека. Надо использовать в первую очередь эгоизм человека во имя всего общего блага. И надо отвыкать от одномерности. Знаете этот избитый пример о художнике, который увидел лондонский туман розовым – и после него таковым увидели туман сами лондонцы? Но дело в том, что туман-то вовсе не розовый! Он – всякий! Предметы не обладают цветом, цвет им дает солнечное излучение. Я хотел бы стать дальтоником. Какой это, должно быть, странный, СВОЙ мир!

– Вы художник? – спросил Неделин.

– Нет.

– Физик?

– С чего вы взяли?

– А кто, извините?

– Разве это важно? Ну, руководитель струнного ансамбля при городском Доме пионеров. Вам это что-нибудь говорит?

– Конечно. Вы любите детей.

– Да, дети. К ним мы тоже относимся одномерно. Вы заметили, что мальчики часто влюбляются в мальчиков? Более красивых, сильных. И это надо понимать, это естественные порывы детской души. Не надо видеть в этом ничего дурного. Дети ведь не имеют понятия о грехе, понятие греха им прививают взрослые. Они надеются, что прививают им как вакцину, как спасение от болезней, на самом же деле они заражают их, потому что никто не знает настоящей дозы! Понимаете?

– Понимаю… У меня у самого в детстве был кумир… Ну, или что-то в этом роде.

– Я думал, вы сами были кумиром. Наверное, вы были сильный и красивый мальчик.

– Что вы! На физкультуре в строю предпоследним стоял. Замурзанный такой, хлипкий, жутко вспомнить. А доставалось мне сколько!

– Невероятно! У вас же рост метр восемьдесят пять, не меньше.

– Вроде бы… Да, где-то так.

– Когда же вы выросли?

– Потом. Я очень хотел вырасти. Страстно хотел, вот даже как. И вырос. Уже после школы рос.

– Что ж, верю. Надо очень захотеть, и все возможно.

Евгений дружески похлопал Неделина по плечу.

Добрый, чудесный человек, подумал Неделин – и сладко зевнул.

– Да, пора спать, – сказал Евгений. – Белья вот только нет для дивана. И жесткий он. А постель у меня вон какая, аж двухместная почти. И мягкая. Вполне уляжемся. А?

Глаза у Неделина слипались, он с аппетитом посмотрел на белизну простыни и подушки, захотел туда и кивнул.

Легли.

– Господи, страшно в этом мире! – как молитву, проговорил Евгений. – Страшно! И радостно! – когда с тобой близкий человек. Который тебя поймет. – И ткнулся в плечо Неделина.

А Неделин вдруг подумал о том, чего никогда не знал близко, о чем только слышал или читал. Неужели вот оно, это самое?

Словно подтверждая его догадку, мягкая, почти женская рука Евгения легла ему на грудь. Дыхание Евгения стало учащенным.

– Ты что? – спросил Неделин.

– Ты понял, – сказал Евгений.

– Ну, знаешь…

– Ничего не говори, только слушай. Что с тобой сделается? Ведь ничего! Ведь абсолютно ничего! Тебе будет даже хорошо, я уверяю! Что изменится? Ведь ничего! Только одно случится: ты дашь человеку счастье. Тебе жалко? Ведь ничего не изменится, ты пойми! В сущности, ничего не случится. Ты ведь не одномерный человек, я чувствую. Переступи этот фальшивый порог. Его даже и нет, этого порога, его выдумали. Все называется одним словом: любовь. Это у всех есть, понимаешь? У всех живых существ это есть. Это любовь, все забудь, только помни, что это любовь.

Рука стала сползать, трясясь.

Неделин отпихнул от себя Евгения так сильно, что тот упал на пол. Сел возле постели и тихо зарыдал.

– Ну почему нет? Почему? За что, Господи? За что эти муки? Почему нет? Ведь с тобой ничего не случится, ты пойми! Ведь ничего! А мне – счастье!

– Молчи, убью гада! – Неделин начал одеваться.

– Убей! Убей! – Евгений на коленях пополз к нему, сунул тупой столовый нож, взял его руки в свои, стал тыкать закругленным концом ножа себя в грудь:

– Убей! Режь!

Нож выпал, Евгений целовал руки Неделина. Тот отшвырнул его, Евгений упал ничком и затих. Неделин выпил разом стакан вина. Сидел и смотрел на это неведомое, непонятное ему горе.

– Ложись в постель, – сказал он.

– Да? – поднял голову Евгений. – Да, да, сейчас. – И торопливо лег. – Я больше не буду, – сказал он. – Только не уходи, ладно? Я буду просто на тебя смотреть. И ничего не надо. Просто буду смотреть.

И он уставился на Неделина грустным любовным взглядом.

Нет, хватит, подумал Неделин. Украл одежду. Драка. Украл бумажник. Опять драка. Влип в странную историю, опять побил человека. Боек, слишком боек, видимо, был Витя Запальцев! Хватит. Признаться первому встречному милиционеру.

Евгений что-то шептал.

– Что? – спросил Неделин.

– Стихи, – сказал Евгений. – «Когда за спиною любимый, глаза открываются шире, и суть представляется мнимой того, что есть сущее в мире. И солнце на западе всходит, и вечно пребудет в зените. “Эй, там свое место займите!” Но места никто не находит».

И все плакал тихими слезами.

– Перестань, – сказал Неделин. – Все образуется. Найдешь кого-нибудь.

– Кого-нибудь!.. А ты?

– Нет.

…

– Жаль.

– Извини.

– Жаль…

…

– Я пойду.

– Куда – ночью?

– Мне нужно идти.

– Подожди до утра.

– Не могу.

…

– Я засну. Выпью сейчас две таблетки снотворного и засну.

– Все равно. Мне пора.

– Тебе надо поспать.

– Не хочу спать. Честное слово. Прощай, Евгений.

– До свидания. Вдруг встретимся?

– Вряд ли.

– А я буду верить. Ты откуда, из какого города? Не говори. Зачем?

– Я пошел.

– Прощай.

– Не расстраивайся, Женя.

– Постараюсь.

– Спасибо за все.

– Шутишь?

– Нет, в самом деле. Мне с тобой было хорошо… Поговорили…

– Уходи, подлец!

– Ты что?

– Уходи! Вон! Прочь!

ГЛАВА 20

Миновало десять дней. Неделин был все еще на черноморском побережье, но уже в Пицунде, где снимал комнату. Линялые джинсы (пляж в окрестностях Сочи), голубая футболка (пляж в Гагре), удобные, по ноге кроссовки и сумка через плечо (пляж там же), в сумке сигареты, бутылка вина, две сотни рублей. Деньги – честные, на рынке в Гагре метался человек и искал кого-нибудь срочно разгрузить машину с фруктами. Оплатил весьма щедро, Неделину это понравилось, он разгрузил еще три машины, но его приметили местные грузчики, побеседовали с ним, пришлось убраться. В Пицунде Неделин намеревался отдохнуть дня три и двинуться дальше, у него созрел дикий план перейти границу. Вовсе не из политических соображений, как это бывало в те годы, а просто – захотелось увидеть мир. О том, как будет там блуждать, не зная языка и нравов, не имея денег, пока не задумывался.

Сегодня намечался небольшой пикник в окрестных лесах с дамочкой, которую он подцепил накануне на пляже. Дамочка была, как и Лена из «Тюльпана», замужем и звали ее, кстати, тоже Лена. Мужа правда, оставила в Москве, приехала отдыхать с подругой – снимали на двоих комнату.

На этот раз Неделин был твердо уверен в себе. Залог успеха был уже в том, что эта Лена очень быстро согласилась на прогулку.

Они шли по тропкам и тропинкам, наткнулись на какой-то бесконечный забор, свернули. Лене все хотелось подальше, подальше, она говорила разные пустяки, очень оказалась разговорчивой. Вышли на небольшую полянку с мягкой густой травой.

– Все, прибыли! – сказал Неделин.

– Прибыли, так прибыли, – согласилась Лена. – Тут и позагорать даже можно! – Живенько осталась в одном купальничке-бикини и села напротив Неделина, ожидая, когда он откроет вино. Пластмассовая пробка не поддавалась, Неделин, не имея ножа, рвал ее зубами, поджигал спичкой, чтобы оплавилась. Лена смеялась, он посмотрел на ее белые зубы, на запрокинутую смуглую шею с обозначившимися рельефно впадинами возле горла, отбросил, так и не открыв, бутылку, упал на Лену, впился губами в шею.

– Да! Да! Да! Конечно! – и помогала ему снять с себя купальник, помогла ему освободиться и от своей одежды.

– Да! Да! Да! – бормотала и смеялась, и уже Неделин готов был, и уже предвкушал он первый счастливый вскрик ее, и вот…

– А ну встать! – услышал Неделин хлесткий окрик над собой – и отскочил от Лены, упал, запутался в кустах, бросился к одежде, прижал ее, скомканную к себе, увидел, как Лена торопливо надевает на себя купальник и все прочее.

Перед ними стоял коренастый человек в совершенно диком для этих мест виде: в костюме с галстуком, в черных лаковых туфлях.

– В чем, в чем дело? – опомнился Неделин.

– Неважно, – почему-то полушепотом сказал гражданин в костюме.

– Мы муж и жена, между прочим, – сказала Лена.

– И это неважно. Идите отсюда быстро.

– Ну и уйдем, – сказала Лена. – Тоже мне! А что тут такое, почему нельзя? – И вдруг: – А-а-а… Тут же…

– Бэ-э! – передразнил, но и одобрил ее улыбкой костюм.

– А что? – не понял Неделин.

– Объясни ему, – сказал Лене костюм.

– Да, конечно. Пойдем, потом объясню.

Сожаление о том, что не произошло, обернулось в Неделине злобой.

– Почему мы должны уйти?

– По кочану! – сказал костюм и переглянулся с Леной. – Жаль, конечно, нарушать ваш… семейный союз. Но…

– Нет, вы объясните! Мы делаем что-то противозаконное?

– Вы делали все нормально. Можете продолжать, но не здесь.

– Почему?! – требовал ответа Неделин.

– А ты знаешь, что тут находится? – Костюм кивнул куда-то головой.

– Не знаю и знать не хочу!

– Тогда хватит рассуждать, марш отсюда!

– Что это за нахальство такое! – закричал Неделин и демонстративно уселся на землю. – Я никуда не уйду!

– Что?!

Послышались какие-то голоса. Костюм побледнел.

– Я добром прошу! – сказал он.

– А я ТЕБЯ, – подчеркнул Неделин, – тоже добром прошу: вали отсюда. Понял?

– Так… – Костюм тревожно оглянулся. После этого он быстро достал красную книжечку-удостоверение и хотел показать ее Неделину, но Неделин отвернулся.

– Плевал я на твои корочки. Тут государственная территория, а не частная.

– Заповедник! – напомнил костюм, становясь все тревожнее.

– Ну и что? Веток не ломаем, костра не жжем.

Голоса стали слышнее.

– Ну, ребята! – сказал костюм и достал откуда-то из-под мышки неправдоподобно настоящий пистолет.

Лена вскрикнула и вцепилась в руку Неделина:

– Пойдем! Тут же… Я тебе потом скажу. Неужели не знал? А я, дура…

– Стреляй, – сказал Неделин. – Стреляй! Ну?!

Костюм растерялся.

– Слушайте, вас просят на двадцать метров отойти. С этой полянки уйти, вот и все. Разве трудно? Приходите через полчаса и сношайтесь хоть до утра, мне-то что.

– Как ты сказал?

– Ну, любите друг друга.

– Извинись!

– Ну извините.

– Без «ну».

– Извините.

Костюм торопился, ежесекундно оглядываясь. И сказал:

– Ну, падлы! Дождались… – и спрятал пистолет под мышку.

На поляну выходили люди – десятка два. Впереди шествовал тяжеловесный грузный старик в белых брюках, в белой рубашке, а на плече у него было ружье. За ним и около него шли какие-то одинаковые служебные.

Костюм переминался, бледнея. К нему подскочил другой костюм с гневным лицом, но ничего не сказал, только глянул на приближающегося старика.

Старик, не вникая в ситуацию, подошел к Неделину и Лене – и вдруг протянул руку для пожатия. Они пожали.

– Гуляете? – спросил старик.

– Да… Знаете, как-то… Воздух… Природа… – смущенно сказала Лена. Засмущался и Неделин, в старике он узнал Главного человека страны, который, очевидно, отдыхал на здешней правительственной даче. Ясно теперь, почему гражданин в костюме требовал их удалиться: освобождал Главному маршрут прогулки.

– Сосны тут великолепные! – произнес Главный, и все из его окружения заулыбались и посмотрели на сосны одобрительно, как бы хваля их за то, что они так постарались и угодили старику.

– Это ваша вещь? – Главный указал на верхнюю часть купальника, лежащую на траве, Лена второпях забыла надеть ее.

– Да, – сказала она и сделала движение поднять, но чьи-то руки ее удержали, потому что сам Главный уже сделал шаг в том направлении.

Главный поднял и, держа двумя пальцами, преподнес Лене.

– Спасибо, – сказала Лена.

– Ничего. Как отдыхается?

– Нормально, – сказал Неделин.

– Как снабжение здесь? Хватает покушать?

– Хватает, – сказал Неделин и бодро махнул рукой: чего уж там!

Лица сопровождающих прояснели.

– Но можно было бы и лучше? – с народной лукавинкой спросил Главный.

– Нет предела совершенству! – удачно ответил Неделин, и лица сопровождающих стали совсем ясными.

– А вы-то на диете, наверное? – обратился Главный к Лене. – Вот ведь стройненькая какая!

– Я такая сама по себе, – сказала Лена.

– Тебе повезло! – сказал Главный Неделину как мужчина мужчине и подмигнул.

Сопровождающие тоже мужчински посмеялись.

ВДРУГ:

– Откуда здесь зеркало? – спросил Неделин неровным голосом.

Главный на это сказал голосом тоже зыбким:

– Вы же сами этого хотели!

– Что это? Что это? – потерянно спрашивал Неделин.

– Счастливо оставаться! – сказал Главный. И пошел прочь, следом двинулись сопровождающие, озадаченные странным диалогом.

– Куда?! – закричал Неделин. – Задержите его! Что такое? Что случилось?

– Идемте, – говорил Главный. – Идемте, им одним остаться нужно.

Неделин рванулся за ним, но на его пути встал человек в костюме, обнял его железными руками.

– Ты что? Ты сдурел, что ли?

– Ты меня – на «ты»? – затрясся Неделин, который, как вы уже поняли, был не Неделин, а перевоплотившийся в него Главный – и упал в обморок.

– Займитесь им, девушка, – сказал человек в костюме.

ГЛАВА 21

Лена кое-как привела своего спутника в чувство, он очнулся, но, очнувшись, такое стал говорить, что Лена ахнула. Он сказал, что он – Главный, что произошло какое-то недоразумение, ему срочно надо на правительственную дачу, в двенадцать часов у него государственный телефонный разговор, затем встреча с министром тяжелой промышленности, затем обед, затем игра в настольный теннис, затем написание резолюций, затем… А что скажет супруга, которая приедет завтра вечером?

Лена поняла, что в результате необыкновенной встречи ее несостоявшийся любовник сошел с ума. Первой ее мыслью было бежать, но она была все-таки добрая женщина и, рискуя своей репутацией, довела Главного до Пицунды, утешая его и во всем соглашаясь с ним, из автомата вызвала «скорую помощь». Через полчаса приехала «скорая» и увезла Главного. О происшествии обязаны были сообщить в милицию – и сообщили, а милиция и рада – в сумасшедшем был опознан находящийся во всесоюзном розыске Виктор Запальцев, спекулянт, перекупщик краденого, связанный с наркобизнесом и многими другими махинациями. На его след вышли уже давно, и уже саратовская милиция протягивала к нему руки, но он буквально за день до ареста скрылся, сказав жене, честной женщине, что летит в Сочи. Для очистки совести – потому что не может же преступник ехать туда, куда объявил, – попросили сочинскую милицию подключиться, та скоро отыскала его в одной из гостиниц с помощью администратора, указавшего на живущего не по средствам человека, но он опять скрылся, и след его был на некоторое время потерян, – и опять стал сужаться круг, но тут матерый опытный преступник решил упредить и прибегнуть к методу, далеко не новому в преступном мире, – спрятаться в сумасшедшем доме.

Следователь, пожилой и видавший виды человек, был, однако, удивлен тем, насколько искусно Запальцев вошел в роль, не боясь того, между прочим, что, избежав уголовного наказания, может нарваться на серьезные политические обвинения – ишь ты, кем себя называет, это и настоящему сумасшедшему непозволительно!.. Но вдруг и в самом деле свихнулся? Вызванному психиатру поставили четкую задачу: уличить симулянта. Психиатр был в смятении: с одной стороны, все реакции пациента были нормальными, а с другой – он не сбился ни в чем, что касалось его мании. Да и в самой повадке, в манерах исследуемого, в проявлениях его державного гнева было столько натурального, что психиатру становилось не по себе. Он сказал следователю:

– Кажется, этот Запальцев… если он Запальцев…

– ?!

– Ну пусть без «если». Кажется, ваш Запальцев в самом деле съехал с катушек. В конце концов, он ведь будет в изоляции – не у вас, так у нас, от нас тоже не убежишь. Понадобится – придете к нам.

– Смотри, – сказал следователь. – На твою ответственность.

– Я вас когда-нибудь подводил? – риторически спросил психиатр.

Вколов Главному умиротворяющие средства, его, уже осознавшего трагическую необратимость происшедшего, представили больным. Больные приняли его спокойно: Главный так Главный… Только какой-то тощий субъект начал беспокойно кружить вокруг него и наконец приблизился.

– Будем знакомы, – сказал он. – Маркс-Энгельс-Ленин-Сталин! Посмотрите на меня в профиль!

Главный посмотрел.

– Похож?

Главный не стал разубеждать.

Под вечер тощий проявил активность: сгруппировал людей и заставил их маршировать мимо Главного, выкрикивать здравицы и приветствия, махать флажками, вздымать транспаранты. Вместо флажков были ложки, вместо транспарантов – развернутые книги больничной библиотеки. Потом сочинил Главному приветственную телеграмму и призвал взять повышенные обязательства, кто-то начал отказываться – приструнили энергично и кратко, виновный взял на себя сверхповышенные обязательства, крикнули «ура». Потом тощий завопил: «Броневик мне!» Подкатили стоящий в углу черный рояль, напевая хором «Вихри враждебные веют над нами» с припевом: «Эх, яблочко, куды котисся, в психдурдом попадешь – не воротисся!» Тощий вскочил на рояль и объявил: «Товагищи! Геволюция, о необходимости котогой так долго говогили большевики, свегшилась!» А после этого рассвирепел и закричал, указывая на Главного: «Свергнуть паскуду! Сбросить с корабля современности! Убейте его! Разоблачите его, дерьмо такое, и реабилитируйте!» Все бросились на Главного, тот хотел объяснить товарищам их ошибку, не соответствующую данному моменту истории, но в это время вошел дюжий санитар.

– Опять шум? – зычно спросил он и пошел на тощего с краткой фразой: – Караул устал!

Тощий соскочил с рояля и закрыл голову руками. Главный вздрогнул: по Гоголю и по Чехову он знал, что сумасшедших бьют. Но не в советской же стране! Санитар, однако, бить тощего не стал. Встав над ним, он траурно произнес:

– Работают все радиостанции Советского Союза! Важное правительственное сообщение. Сегодня в пять ноль-ноль по Гринвичу умер сами понимаете кто!

Тощий задергался и упал на пол. Застыл. Санитар снял белую шапочку. Больные заплакали. Одни выстроились в почетном карауле, другие подняли тощего, недвижимого, понесли на руках, положили на рояль. Санитар остался доволен. Выходя, он, однако, добавил:

– Ввиду запланированного парадокса истории произвести перезахоронение покойника. В почетную его кремлевскую, суку, стену.

Тощий живо вскочил и побежал куда-то; наверное, он знал, что процедура перезахоронения очень неприятна. Понурые больные, лишенные удовольствия, разбрелись по углам.

День и ночь, день и ночь думал Главный о том, что произошло, и не находил объяснения. Смутно вспоминал он что-то о переселении душ. Что-то индийское, что ли… Но это же глупости. Это религия, это ненаучный взгляд на мир. Нет, лучше не ломать над этим голову, а подумать, как доказать, что он – Главный, Главный! Он каким-то образом вселился в тело случайного человека. Разыщите, разберитесь, примите меры! Но нужно что-то такое, что убедило бы всех. Главный вспомнил детскую книжицу «Принц и нищий». Какой-то американец написал. Его, Главного, детство было трудное, активное, и как-то не довелось ему в свое время читать этой книжки, а собрался однажды подарить внуку (роскошное издание, выполненное в единственном экземпляре) – и зачитался, зачитался и все никак не мог оторваться. Уже позвонили и сообщили, что машина у подъезда, чтобы ехать на именины к внуку, а он все читал, уже позвонила из соседней комнаты жена: мы едем или нет? – а он, сказав, что собирается, все читал. Уже позвонил академик медицины Менгиг и спросил, как он себя чувствует, и он ответил, что чувствует себя вот именно неважно, о чем просит известить всех. Никакой помощи не требуется, я просто полежу, все отлично, но нужно полежать, жене скажите – пусть едет без меня, подарок купит по пути где-нибудь.

Он читал всю ночь, с досадой ощущая сгущавшуюся вокруг своего домашнего кабинета тревогу, слышал далекую суету. Но никто не посмел его обеспокоить, только жена звонила через каждый час. Ей он сухо отвечал: работаю. Это было правдоподобно, потому что на завтра назначено важное совещание, и одновременно неправдоподобно, потому что давно он уже не работал по ночам, главная подготовка к мероприятиям заключалась в том, чтобы хорошо и свежо выглядеть. Он читал всю ночь и все-таки не успел, поскольку читал всегда серьезно, медленно, вдумчиво. Позвонив утром соответствующим людям, он указал перенести заседание на два часа позже. Случайно об этом узнал министр сельского хозяйства, он заподозрил, что Главным получено какое-то важное внешнеполитическое сообщение и об этом уже наверняка знают все, а вот его, министра сельского хозяйства, как всегда, держат в черном теле. Поэтому он поспешил намекнуть министру обороны, что и он, промежду прочим, в курсе некоторых событий. Министр обороны подумал, что недаром у него с вечера немела левая часть головы, почему это вдруг какой-то министришко сельского хозяйствишка знает то, о чем не знает он? – нет ли тут происков министра легкого машиностроения? – и не упрекнут ли его, министра обороны, в нерасторопности? Поспешив в свои апартаменты, он тут же отдал приказ о приведении войск в готовность номер один. Во многих частях и подразделениях готовность номер один была понята как полная боевая готовность, потому что все давно запутались, какая готовность номер один, а какая полная боевая, считая, что номер один боевая и есть. Возможно, так оно и было. Открылись шахты, показались головки ракет. Это моментально было зафиксировано спутниками-шпионами, информация поступила в штабы вероятного противника, вероятный противник открыл свои шахты и поднял в воздух стратегические бомбардировщики, которые стали хищно кружить возле наших границ, ожидая приказа. В ответ была поднята вся штатная авиация наших войск, подлодки пошли куда было указано, троцкисты объявили о начале мировой революции, отдыхавший в Каннах российский престолонаследник получил телеграмму с одним только словом: «Скоро!», на международных биржах творилось черт-те что, акции компаний, в цикле производства которых была советская нефть, стремительно падали, банки лопались один за другим, кто-то застрелился, военные заводы в Саратове получили предупреждение о возможной эвакуации, саратовские старушки, абсолютно ничего не зная об этом, стали покупать десятками буханок хлеб на сухари, в очередной раз пропали плавленые сырки, а корреспондент Саратовского телерадио Алексей Слаповский, выслушав сплетни о летящей на Саратов из Флориды атомной бомбе, сел со скукой сочинять очередную передачу по письмам и жалобам трудящихся, в которой нещадно бичевал коммунальных и прочих начальников среднего звена, время от времени выходя в коридор покурить и подумать над замыслом веселого и грустного романа «Я – не я», но вдруг кто-то позвонил, поболтав с кем-то в зажатую ладонью трубку, он сказал своей начальнице, пряча глаза: «Я срочную жалобу проверить…» – и ушел.

К назначенному сроку Главный вошел в зал заседания. Был бледен. Собравшихся прошиб холодный пот.

– Сердце прихватило, – сказал Главный. – Ну что ж, начнем?

…Был объявлен отбой готовности номер один, ракеты спрятались в шахты, самолеты вернулись на аэродромы, военные чины рассматривали седые волосы, прибавившиеся за эти часы, престолонаследник, выехавший уже в Париж, получил телеграмму: «Будем ждать еще», акции упомянутых компаний опять подскочили, лопнуло вследствие этого еще несколько банков, кто-то опять застрелился, саратовские бабушки кормили голубей размоченными сухарями, плавленые сырки, правда, так и не появились, а корреспондент Саратовского телерадио Алексей Слаповский независимо от этих событий явился домой поздно, дыша духами, туманами и вином и, тыча пальцем вверх, мычал, кривя мокрый рот:

– Я – не я! Прошу запомнить!

– Я все запомню, – терпеливо отвечала его жена Лена.

Так вот. Главный, вспомнив книжку «Принц и нищий», вспомнил про то, как принц убедил всех, что он действительно принц, указав, где хранится большая королевская печать, которой он колол орехи (или это нищий колол орехи, надо бы перечитать). То есть и ему, Главному, следует припомнить нечто такое, что знает только он один и что докажет его права. Но у него не было большой королевской печати. У него не было даже какого-нибудь ключа от потайного сейфа, да и самого сейфа не имел, жил открыто, простодушно. Разве что обнаружить свое знание какой-нибудь большой государственной тайны? – но какой?

Были тайны, они поступали на стол Главного в виде черных папок с пятью звездочками на обложке – знак предельной секретности. На титульном листе подпись: «Сведения строжайшего характера, ознакомлены…» – и подписи пяти-шести ответственных лиц; кроме них, никто в мире не знал о содержании документа. Но Главный сейчас признался себе, что ничегошеньки не помнит из этих тайных схем, таблиц и карт. Помнит, что на карте то ли Восточной, то ли Северной Сибири он увидел кружочки, расположенные в виде созвездия Малой Медведицы, и указал на эту дешифрующую оплошность. Его замечание было воспринято оперативно, через полгода сообщили, что объекты передислоцированы с минимальными затратами в пять там или в восемь миллиардов рублей и уже ничего не напоминают своей конфигурацией, специально по звездному атласу проверяли. А вот что за кружочки, что за объекты – теперь хоть убей…

Главный поинтересовался больничной библиотекой и – вот удача! – нашел там «Принца и нищего» писателя Марка Твена. Два дня он наслаждался. Потом прочитал «Таинственный остров» Жюля Верна – пять дней удовольствия. Потом «Дети капитана Гранта» того же автора. И на этом хорошие книги в библиотеке, занимавшей половину стеклянного аптечного шкафа, кончились, остались лишь зачитанные, но не представляющие для Главного интереса: два-три зарубежных романа издательства «Прогресс» – на иностранных языках, два-три детектива, четыре экземпляра девятисотшестидесятисемистраничного романа М. Доломахамова «Цветенье гор», три экземпляра «Капитанской дочки» А. Пушкина и восемнадцать разрозненных томов советского писателя Мудаевского, которому Главный, кажется, несколько лет назад вручал Государственную премию. Тома были не тронуты. Главный тихо и скромно, чтобы не раздражать персонал, пожелал попасть на прием к главврачу, его допустили. Главный попросил позвонить по вертушке в Кремлевскую библиотеку, чтобы в порядке шефской помощи для нужд психически недомогающих выделили книги Жюля Верна, Марка Твена, а также того писателя, который про Незнайку написал. Каково же было удивление Главного, что в клинике нет вертушки! – и главврач помочь никак не может. Да, он согласен, библиотека скудна, он просил, он обращался, но единственное, чего добился: психбольнице пообещали прислать полное собрание сочинений Ленина.

Главный искренне огорчился, и психиатр, пожалев его, принес ему книгу своего сына: «Урфин Джюс и его деревянные солдаты». Главный принял ее обеими руками и чуть не с поклоном, тут же сделал обертку для книги и вскоре за свою аккуратность стал получать от главврача регулярно книги из его домашней библиотеки: и Жюля Верна, и Герберта Уэллса, и про Незнайку.

Главный стал самым тихим обитателем клиники, о мании своей не вспоминал, просыпался рано утром с ясной улыбкой под пение птиц, бодро умывался, завтракал и жадно приступал к очередной книге чудес и приключений.

Однажды в телевизоре он вдруг увидел себя, то есть того, кем он был раньше. Он забеспокоился, начал озираться, санитар подошел ближе. Главный закрыл глаза ладонями, что-то закричал и убежал от телевизора.

Другой раз, обертывая книгу газетой, он опять увидел свое лицо на первой странице, а под этим лицом – текст важного государственного выступления. Он прочел несколько строк, и с ним вдруг сделались судороги.

С этого времени он не подходил к телевизору, не брал в руки газет, отыскал где-то специальную книжную дерматиновую обложку и берег ее как зеницу ока; когда больной по кличке Пожарник начинал бегать по коридору и кричать: «Пожар! Пожар!» – он не спешил, как другие, выносить из палаты скудное свое больничное барахлишко, брал только книгу с обложкой и спокойно пережидал – или окончания пожара, если он действительно начнется, или когда тревогу объявят ложной.

Он был счастлив.

ГЛАВА 22

Неделину же вживание в роль Главного далось без особого труда: бытие Главного определялось не сознанием, а распорядком, который обеспечивало множество людей. Надо было только наблюдать и подстраиваться.

Если люди охраны появлялись с ластами и масками в руках, значит, время идти к морю купаться в мелком огороженном месте или кататься на небольшом военном катере, удить рыбу: она ловилась на удивление споро, Неделин подозревал, что аквалангисты в глубине нанизывают на крючки заранее пойманных рыбин, но, впрочем, радость ловли от этого не уменьшалась – аквалангисты были не дураки, выжидали некоторое время, давали возможность поволноваться – с приятностью, а потом уже насаживали рыбу и – дерг, дерг!

Если охрана и другие служебные лица появлялись все сплошь в официальных костюмах, значит – прием или еще какое мероприятие.

Регулярно Неделину приносили папки с документами, которые ему следовало рассмотреть, то есть поставить свою подпись или не поставить. Большей частью это были наградные листы, и подписи он ставил охотно, натренировавшись перед этим расписываться так, как расписывался Главный.

Но хотелось больших дел, хотелось скорее в Москву.

И вот отпуск закончился. Неделина привезли в Москву.

И ему тут же представилась возможность показать себя: на другой день следовало состояться важному совещанию с участием делегатов от народа – мероприятие ответственное, многолюдное, он должен выступить с речью.

День настал.

Было жарко, Неделину хотелось снять к чертовой матери пиджак и галстук. И он подумал: а почему бы и нет? Он представил: двенадцать первых людей государства выходят в белых рубашках со свободно расстегнутыми воротниками. Уже одно это побудит людей подумать: не новые ли времена на носу? Вселит оптимизм.

– Жарко, – сказал Неделин.

С ним согласились.

Неделин снял пиджак, галстук – и расстегнул верхнюю пуговицу.

Подхватливый министр сельского хозяйства сообразил первым – и живенько сделал то же самое. Смущаясь и отворачиваясь, будто не пиджаки снимали, а раздевались прилюдно догола, остальные последовали его примеру. Замешкался министр обороны, так как был в парадном мундире, не допускающем снятие кителя. Но он что-то шепнул ординарцу-генералу, тот исчез и тут же принес летний полупарадный костюм с батистовой рубашкой нежно-зеленого цвета и погонами. Дольше всех держался идеолог, то расстегивал, то застегивал пуговицы, теребил лацканы, глядел на Неделина умоляюще. Но Неделин лишь неодобрительно покривился. И идеолог снял пиджак – и впервые в жизни покраснел.

Вид у всех стал гражданский и необыкновенно свойский. Прозвучал звонок к началу. Все сгрудились у двери, оставив проход для Неделина. Предстояло подождать еще несколько минут, чтобы атмосфера ожидания накалилась и позывала к овации при появлении членов президиума.

И слушая этот тихий прибой за дверью, Неделин занервничал, забоялся чего-то. Ему стало неловко. Пальцы сами застегнули верхнюю пуговицу рубашки, руки шарили по груди… – кто-то тут же подал галстук, он надел галстук, повел плечами… – подали пиджак, он надел пиджак.

Взмокшие от пережитого потрясения первые люди страны наперегонки бросились одеваться.

Неделин, рассердившись на себя за эту неожиданную слабость, решил отыграться. Сейчас он открыто всему народу скажет: «Абзац, братцы! Приехали! Угробили страну!»

Он вышел на трибуну. Аплодисменты все не стихали. Переросли в овацию. Зал встал.

Начал скандировать здравицы всякие.

Как было бы приятно, подумал Неделин, если бы все это было заслуженно. Если бы он заработал такое уважение. Как было бы приятно любить эту любовь к себе. Наш народ добросердечен, он умеет быть благодарным. Он, собственно, аплодирует не ему, а величию государства. Разве оно не велико? Разве этот зал – Неделин окинул взором державный объем зала – не символ величия? Поднял руку, усмиряя овацию, сделал паузу и сказал:

– Товарищи! В этот знаменательный день… – без бумажки сказал, от сердца. И горло сжало спазмом волнения. Далее пошел по тексту – чтобы успокоиться.

Нет, думал он после этого, просматривая видеозапись своего выступления, если у людей такое единодушие – не все еще потеряно. Нужно это единодушие направить в рациональное русло. Многое и даже очень многое плохо, но… Но необходимо еще прислушиваться к мнению простых людей. А как прислушаешься, если всегда окружен официальными людьми, если всегда – в официальной обстановке?

И ему захотелось прибегнуть к старинному способу всех правителей, желающих узнать мнение о себе и посоветоваться с простыми людьми о государственном благоустройстве: пойти в народ тайно.

Он вызвал начальника охраны и приказал принести густой седой парик, накладные усы и бороду, темные очки. Начальник охраны исполнил приказание.

– Хочу по улицам пройтись, – объяснил Неделин.

– Без сопровождения, извините, нельзя!

– Ладно, только под ногами явно не путайтесь.

– Есть!

Начальник охраны побежал за Неделиным, обежал его аккуратно, чтобы не задеть, и загородил собой выход из правительственного здания.

– Извините! Человека без документов и с незнакомой внешностью ни впустить, ни выпустить не можем!

– Ты что? – удивился Неделин. – Это же я!

– Так точно. Но инструкцию нарушить не могу.

– На, смотри документ, на! – Неделин сунул ему партбилет.

– Извините! Тут другая внешность.

– Я же в парике, чудило! Я же при тебе, так сказать, маскировался!

– Возможно. Но ввиду несоответствия внешности и документа…

– На! На! – Неделин сорвал парик, усы, бороду, снял очки.

– Проходите! – козырнул начальник охраны.

Неделин опять напялил парик, усы, бороду.

– Извините – нельзя! – тут же заступил ему путь начальник охраны. – Ввиду незнакомой внешности. Инструкция…

– Идиот!

Неделин сорвал маскировку и вышел беспрепятственно из здания. Подъехала машина, начальник охраны открыл дверцу.

– Я пешком хочу, – сказал Неделин.

– Извините, невозможно. Люди обступят, признательность будут выражать. А в толпе мало ли что.

– Что? Кто в моей стране на меня покуситься может, дубина? Любят меня или нет?

– Конечно. Но по улицам иногда алкоголики изредка ходят, маньяки всякие. Иностранные агенты. И момента ждут.

– А парик-то на что? Борода-то на что? – и Неделин в который уже раз замаскировался.

– Извините, вынужден вас задержать за нахождение возле правительственного здания в незнакомом виде.

– Козел ты несуразный! – закричал Неделин. – Это же я!

– Понимаю…

– Все. Иду гулять!

– Нельзя! – отчаянно воскликнул начальник охраны.

– Как же нельзя, если уже иду?

Неделин успел сделать три шага, начальник охраны скомандовал, подбежали два молодца, одинаковых с лица, схватили Неделина, заломили ему руки, повели. Они завели его в какую-то комнатушку без окон, где не слишком больно (уважая его старость), но чувствительно намяли ему бока. Неделин невнятно восклицал и срывал с себя бороду, парик, усы. Молодцы, узнав его, отпустили, встали навытяжку, но без боязни, потому что какая может быть боязнь у человека, честно выполнявшего приказ начальника?

Охая, держась за поясницу и страшно ругаясь, Неделин пошел к правительственному подъезду, собираясь тут же уволить к чертовой матери начальника охраны, сослать его в исправигельно-трудовые лагеря сроком на пятьдесят лет! Тот ждал его – бледный, но бравый. Взял под козырек:

– Разрешите проинформировать! У подъезда задержан человек неизвестной внешности с неизвестными намерениями. Приняты меры, опасность ликвидирована!

– Чтоб ноги твоей… Чтоб духу твоего… Чтоб ты… – Неделин схватился за сердце. Подбежали люди, подхватили его, осторожно подняли и понесли.

Надо сказать, что Неделин с каждым днем чувствовал себя хуже. В здоровом теле здоровый дух, утверждает пословица, следовательно, здоровье духа обеспечивает и здоровье тела, поэтому Неделин, переселившись в Главного, поначалу будто и не заметил, что физически как-то онедужил. Конечно, приходилось привыкать к чужому телу, старому, обрюзгшему, но особой немощности не ощущалось, все окружающие находили, что после отпуска Главный посвежел, помолодел и на удивление полон энергии, сволочь. Но после утомительного и ответственного выступления он как-то сразу услышал в себе печень, почки, сердце, суставы…

Едва отойдя от сердечного приступа, Неделин потребовал информации о текущих правительственных делах. Не то чтобы ему и впрямь сильно хотелось заняться делом, но он уже чувствовал себя обязанным, он должен был и болея держать в руках нити и приводные ремни мирового процесса, он не имеет права на расслабление. Из событий особой важности одно было важнейшим и горьким: взрыв на крупном предприятии, нанесен большой ущерб, погибли люди. Неделин вызвал министра соответствующей промышленности и, держась за сердце, сказал ему:

– Ну?

– Несвоевременные профилактические… Стечение объективных и субъективных обстоятельств… – забормотал министр.

– Ты! – бешено завопил Неделин, и глаза его округлились, как у заглавного героя из фильма «Петр Первый». – Вор! Вор! – Скрежетнув зубами, он рванул ворот пижамы, трясущейся рукой схватил чашку, бросил в министра. – Людей угробил! Пес! Собственное стерво жрать будешь, тать!

Все, кто узнал об этой беседе, а узнали каким-то образом многие из первых лиц, и из вторых, и даже из третьих лиц государства, сказали себе: ого! – видно, опять пришли крутые времена, и исполать, и давно пора! – и сочли необходимым назвать своих подчиненных псами, ворами, татями и кинуть в них при этом чем-нибудь. Это пошло и пошло – до самых низовых звеньев, где было кому на кого орать, и долго еще по всей стране слышались заполошные крики, летали разные предметы в повинные и неповинные головы, а дети, зачатые в эту пору, родились с совершенно круглыми глазами, широко раскрытыми то ли от гнева, то ли от изумления.

А сердце болело все сильнее, и он вдруг понял, что игра зашла слишком далеко, что он ведь на полном серьезе может умереть. Вся мощь болезни навалилась на его сознание, будто Конь Бледный каким-то чудом неслышно прошел по анфиладам и вот открыл неожиданно дверь, ударив чугунным копытом, и заржал, обнажив большие красные зубы. Страшно, Господи, страшно!

Он позвонил. Послышались торопливые шаги.

– Умираю… – шепнул Неделин.

И умер.

ГЛАВА 23

– Ничего, старый, – говорила жена Главного, Елена Андреевна. – Ты у меня дуб крепкий, меня еще переживешь. Ну, помер разок, с кем не бывает. Кто раз помирал, тому уж смерть не страшна! Верно?

Неделин благодарно сжал ее руку, говорить ему пока не разрешали, нельзя было и двигаться, он лежал на спине, мучительно переживал естественные позывы, терпел неизвестно для чего, ведь в итоге все равно приходилось поднимать руку и показывать санитарам на места необходимейших потребностей, интеллигентные санитары (наверное, сплошь кандидаты наук) приходили на помощь, после чего меняли белье. Лица их были непроницаемы, но Неделин догадывался, что им было удивительно видеть физическое голое тело рыхлого старика с сединой уже в паху в сочетании со знакомой всей стране головой государственного деятеля. Голова же была такой, как всегда: умыта, побрита и причесана Еленой Андреевной, которая находилась при больном почти неотлучно, спала в соседней комнате, не закрывая двери, при ночнике.

Неделин чувствовал: конец скоро. Он понимал, что стоит врачам хотя бы на час оставить его, не кормить таблетками, не делать инъекций, отстегнуть провода датчиков, непрерывно фиксирующих работу сердца, – он умрет.

Боли не было, но была вяжущая слабость во всем теле, он чувствовал себя чем-то вроде студня, напичканного размягченными костями и волглым мясом.

– А помнишь… – рассказывала Елена Андреевна, чтобы развеять мужа, о том или другом событии их долгой жизни. – Помнишь, тебя в Улуйск назначили? Тебе двадцать два было, мне двадцать. Тебе перед людьми надо выступать, а ты пиджак утюгом сжег. А пиджак-то единственный! Как ты ругался! Орешь на меня, а я разве виновата? Ну, не умею я пиджаков гладить, не умею!

Смеялась.

– …А в пургу в машине застряли, помнишь? Ты тогда меня зачем-то взял. Думали – все, гроб. Хорошо – вездеход выслали, отыскали нас…

Неделин чуть раздвинул губы – улыбался.

Он подумал, что если бы Елена Андреевна рассказывала это Главному, тот наверняка попросил бы ее перестать. Приятно ли умирающему слышать о самом себе – молодом и здоровом, о событиях тех лет, когда он жил безмятежно, не помышляя о завтрашнем дне, не веря да и не думая о том, что он, высокий, красивый, с широким лбом, умными глазами, крепкими белыми зубами и выносливым задом, когда-то окажется не в состоянии самостоятельно подняться с постели, подняться что! – повернуться даже!

Неделина навестил сын Главного, только что приехавший из длительной зарубежной командировки. Для Неделина его лицо было новым, чужим, ему не мешала родственная пригляделость, поэтому он свободно читал это лицо.

– Ну, как ты? Все в порядке? – заботливо спрашивал сын, равнодушно поправляя и без того хорошо лежащее одеяло.

Неделин шевельнул пальцами.

Помолчали.

Если бы это была обычная больница, было бы легче, нашлись бы дела и разговоры: посетитель достанет принесенные продукты, рыночные фрукты и овощи, если тонкий человек – цветы, больной что-то принимает, а что-то с благодарностью отвергает – врачи запретили. Размещение принесенных продуктов в тумбочку и в холодильник, больной ужасается: и несут, и несут, невозможно всего съесть, на-ка вот, отнеси апельсины деткам. Разговоры о всяких будничных делах за пределами палаты, о том, не нудные ли оказались соседи больного, вежливы ли медсестры и санитарки, вовремя ли и в нужном ли количестве колют уколы? – а какие? – а хороший ли, внимательный ли лечащий врач? скоро ли собираются выписывать? какой диагноз ставят?… – идет время, незаметно и нетягостно посетитель проводит возле больного и час, и два и уходит с радостным сознанием своей доброты.

Но тут все по-другому: больной не просто больной и посетитель не просто посетитель. Не просто сын отца, а Сын Отца, вот тут какие категории. Ему уже за пятьдесят, наверное, но выглядит моложе, пахнет жизнерадостно заморским одеколоном, в манжетах золотые запонки, надетые не для случая, а обыденно.

– Ты меня любишь? – спросил Неделин.

– Тебе нельзя много говорить.

– Ты меня любишь?

– Странный вопрос. Конечно.

Однако не называет его «папа» или «отец». Никак вообще, обращается безымянно: ты.

– Раньше вот писали… – сказал Неделин. – Или говорили. Готов отдать жизнь… Жизнь за царя, – усмехнулся Неделин. – Ты бы смог?

– За царя? – улыбнулся сын, не желая, чтобы разговор стал серьезным.

– За меня. Если бы тебе сказали… Что есть возможность… умереть вместо меня. Ты бы смог?

Сын не понимал. Решил просто отшутиться.

– Запросто!

– Я серьезно, – сказал Неделин. – Я тебя уверяю: если ты внимательно на меня посмотришь и пожелаешь стать мной – ты станешь. Ну?

Сын растерялся. Решил наверно, что отец съехал с последних мозгов.

– Ну? – настаивал Неделин. – Попробуй.

Сын, потакая державному сумасшествию отца, посмотрел на него серьезно, грустно, преданно, будто и впрямь захотел разделить его боль, став им.

– Врешь, – прошептал Неделин. – Ты ради меня и одной клеточкой своего организма не пожертвуешь. И ты прав.

– Это у тебя просто настроение. Все будет хорошо.

– Конечно…

Нельзя требовать таких вещей. От своих ведь сыновей не потребовал бы. Что они поделывают сейчас? Уроки ли готовят, гоняют ли по улице? Что там известно о нем, пропавшем? Почему розыск не объявлен? Или – как он сумел худо-бедно исполнить роль Запальцева, так и Запальцев каким-то образом затесался в его семью? Невероятно. Но что на самом деле? – жена тревожна или успокоилась, дети плачут или забыли? Или не плакали и жена не тревожилась? Нужно вернуться домой, вернуться в себя. Но как? – для обмена необходимо взаимное желание.

Через несколько дней разрешили говорить, хотя состояние не улучшилось. Это был недобрый знак: видимо, уже не надеются на выздоровление, поэтому – пусть его, болтает – авось помрет быстрей, хлопот меньше.

Он вызвал идеолога, того самого, который дольше всех не мог снять пиджак.

– Послушай, – сказал ему. – Ты ведь мог бы меня спасти. Ты мне предан?

– Безусловно.

– Нужно лишь одно: посмотреть на меня и пожелать стать мной.

– Это невозможно. Я этого поста недостоин.

– Чудак! Я не пост имею в виду, я себя как человека имею в виду!

– Тем более невозможно.

– Да ты не думай, возможно или невозможно. Ты просто смотри на меня и думай: «Хочу им стать, хочу им стать!» Начали!

Идеолог смотрел старательно, не моргая, и видно было: действительно желал, честно выполнял задание. Неужели сам Неделин виноват? – и ему не хватает искренности в пожелании переместиться в тело идеолога? Или смущает, что идеолог – сам старик? Но ведь он будет только временным вместилищем, откуда предстоит в несколько приемов перейти обратно в себя самого. Нет, не получается!

– Я знаешь что сделаю, – сказал Неделин. – Я напоследок речь произнесу. Я скажу, что я… А впрочем… Глупо все, брат…

– Что именно?

– Все. И ты глуп. Иди.

Его навещали первые люди страны, которые наверняка связывали с его ближайшей кончиной свои надежды или опасения: в любом случае все они ждали его смерти, потому что устали жить и трудиться в одном направлении, всем хотелось чего-то иного. Хотелось перемен – и даже не обязательно к лучшему, но перемен, чтобы взбодрилась их старческая кровь, чтобы почувствовать интерес к жизни – положительный или отрицательный.

Пришла жена сына с отпрыском лет девятнадцати (внук, значит), отпрыск был нагл, трепал Неделина по плечу и фамильярно говорил:

– Хорош валяться, дед! Не симулируй! Страна без тебя пришла в упадок, поезда не ходят, самолеты не летают!

Неделин невпопад спросил, как учится внучек. Невестка переглянулась с сыном. Напомнила:

– Мы же после школы отдыхаем. На будущий год поступать будем на дипломата.

– Почему же он не в армии, как в его возрасте положено? – жестко спросил Неделин и, не получив вразумительного ответа, прогнал родственничков, сетуя в душе на коррупцию или как это называется.

Наверное, для его смягчения был прислан другой внук, смышленый парнишка, который явно тяготился своей обязанностью, и Неделину это понравилось.

– Ты меня прости, если что не так, – прослезился вдруг Неделин совсем по-стариковски. – Но помни, я вам всем только добра хотел! Прощаешь меня?

– Да я что… Я это… Брось… – бормотал внук.

Все ждали его смерти, а если кто и надеялся на выздоровление, то это были бодрые люди, боявшиеся утратить некие благоприятствия в жизни и быту, связанные с его существованием.

Лишь Елена Андреевна не хотела его смерти бескорыстно, по-супружески, по-человечески. Неделин видел это и был рад, что она постоянно рядом. От других посетителей все чаще отказывался и наконец попросил никого к нему не пускать, кроме лечебного персонала.

– Как же? А вдруг война? – спросила Елена Андреевна.

– Ну и что?

– Как же без тебя-то? Ты же председатель этого, как его… Комитета обороны.

– А какой с меня, полудохлого, толк?

– И то правда, – кивнула Елена Андреевна. Потом вздохнула: – А в общем, нам бы вместе помереть.

Она посмотрела на него печально, как бы даже завидуя: ты, мол, почти уже готов, а мне еще предстоит мучиться, и к чему эта отсрочка?.. Неделин почувствовал в себе странное тяготение, но сказал себе: ни-ни, не думай об этом, нельзя! Это же ужас – перейти в старушечье женское тело, это, может, еще хуже самой смерти, стоит только представить… – нет, нельзя и представить этого! – И он вскрикнул, увидев перед собой лежащего старика с ввалившимися глазами, старик тоже разевал рот, но беззвучно.

– Нет! – крикнул Неделин тонким женским голосом и потерял сознание.

Очнулся весь в поту, боялся открыть глаза. Решился это сделать лишь тогда, когда почувствовал себя лежащим. Увидел белое лицо Елены Андреевны.

– Что это такое было-то? – прошептала она.

– А что?

– Непонятное что-то. Показалось… Будто я как в обморок упала, как шибануло меня чем-то… Будто лежу как каменная…

– Ничего. Ты иди, отдохни. Я посплю.

– Поспи…

ГЛАВА 24

И настал момент, когда в Неделине все возмутилось: с какой стати он должен принимать на себя смерть, предназначенную другому? Он, если хотите, даже не имеет на это права – ни морального, ни юридического. Слишком ответственная смерть, слишком не по чину будут похороны.

И он отдал приказ: найти человека по имени Виктор Запальцев родом из Саратова и срочно доставить к нему. Указал приметы и возможное место пребывания: тюрьма.

Нашли не в тюрьме, а в психушке, быстро доставили к Неделину. Он потребовал, чтобы при их беседе никто не присутствовал.

Вид у мнимого Запальцева был лукавый и всепонимающий – как у настоящего маньяка.

Неделин сделал ему знак отключить телефон. Тот понял, отключил еще и радио, задумчиво посмотрел на провода пожарной сигнализации.

– Вряд ли… – сказал Неделин.

– А кто их знает! – сказал двойник. И рукой (как бы хвастаясь своей молодой силой) оборвал провода.

– Будем говорить, – сказал Неделин.

– Есть о чем?

– Без шуток у меня!

– Какой строгий! Ты не цыкай, ты мне никто и звать никак!

– Ты хоть понимаешь, что случилось? Понимаешь, что я – это ты?

– Я – это я, – мудро ответил двойник.

– Ты ведь сам виноват. Вспомни: ты посмотрел на меня, позавидовал, что у меня молодая красивая женщина, захотел стать мной – и стал.

– Но, однако, и ты захотел стать мной. Разве нет?

– Пора восстановить справедливость, – сказал Неделин.

– И всегда-то справедливость в таком виде, что ее восстанавливают! – воскликнул двойник. – Вот что: ищи дурака. Скоро у меня будет интересное удовольствие: смотреть по телевизору собственные похороны. Дикторы скажут, что умер великий сын великого народа. Объявят траур. Весь день – печальная музыка. Красиво! Увижу свою неутешную вдову. Фальшиво плачущих детей и внуков. Соратников, которые будут стоять с мрачными рожами, а один из них, председатель похоронной комиссии, уже будет предвкушать, как завтра он займет мой кабинет.

– Ты, оказывается, не такой уж дурак. Для пожилого человека мыслишь довольно остро. – Неделин постарался сохранить равновесие духа.

– Оттачиваю ум, – парировал бывший Главный. – Читаю мудрейшие книги. Ты читал «Тысячу и одну ночь»? Нет, ты не читал «Тысячи и одной ночи»! Несчастный человек!

– Перестань юродствовать! Ты говоришь: увидеть свои торжественные похороны. А разве ты не знаешь, что бывает потом? Восхваления в адрес покойника умолкают через неделю. Через месяц о нем забывают. Через полгода опять вспоминают – для того уже, чтобы упрекнуть в ошибках. Через год все чаще обвиняют в них. А через два-три года публично развенчивают, смеются, оплевывают прах. Хочешь это увидеть?

– Это уже ко мне не будет относиться.

– Как же ты можешь? Как у тебя хватает совести – открещиваться от самого себя?

– Невелик барин, и открещусь. Много книг еще не прочитано.

– И не будет прочитано! – придушенно закричал Неделин. – Ты света белого не увидишь! Я пока еще жив и имею власть! Через неделю тебя выкинут в тундре на снег на съедение росомахам!

– Пугай, пугай! – посмеивался двойник.

– Думаешь, не сделаю этого?

– Я бы не сделал. Я людей любил. Серьезно говорю. По-божьи: и хороших любил, и плохих любил. Все мы люди – и ничто человеческое нам не…

– Ты негодяй! Я сейчас вызову…

– Молчи, а то подушкой придушу. Не успеешь. Спокойно выйду, скажу, что ты велел меня пропустить, а себя некоторое время не беспокоить. Я буду нести впереди руку и говорить: «Ее пожал Он!» И это будет лучше всякого пропуска. Понял?

– Постой. Давай без эмоций. Почему ты вообще решил, что я умираю?

– Вижу. Чувствую.

– Пусть так. Но неужели ты сам не устал от жизни? Ведь ты старик.

– Я?

– Ты плохо выглядишь. Это закономерно. Через полгода ты окончательно одряхлеешь и умрешь. Бесславно! А тут… Ты не представляешь, как это все… Ты умираешь, да, но как государственный человек! Ты чувствуешь значимость каждого сказанного тобой последнего слова. Это откликается в людях болью и торжеством! Ты чувствуешь себя не просто умирающим человеком, а закрывающейся страницей истории. Пусть она будет перевернута, но ее уже не вырвать, не вычеркнуть!

В глазах двойника замерцало любопытство – как в густом тумане далекий огонек.

– Читать какие-то там книги – это хобби у тебя такое? – это многим доступно, – продолжал Неделин. – Но есть что-то, доступное лишь единицам, ради чего люди иногда идут на все. Жить Главным и умереть Главным – разве не манит эта судьба? Разве не хочется до конца, до последнего момента ощущать свое величие, свою значимость? И это, в конце концов, долг – священный долг, если хочешь. Разве ты не убежденный коммунист? Разве не готов был отдать всего себя делу партии до последней капли крови? Разве ты не клялся? А теперь получается – уклоняешься?

Двойник, слушая Неделина, только хмыкал – и даже не счел нужным ответить на глупые слова.

– Значит, в тундру? На мороз? На смерть? – спросил Неделин. – Этого тебе хочется?

Двойник привстал, но не знал он, что под рукой Неделина, прикрытая одеялом, – кнопочка в стене. Дверь тут же распахнулась.

– Ничего, ничего, – сказал Неделин, – это я случайно.

Дверь закрылась.

– Нет у тебя выхода, – сказал Неделин. – Сейчас тебя схватят, и пропадешь без следа. Хватит, попил кровушки из народа. И это будет не просто тюрьма, где тебя вместо жулика Запальцева держат – а ты все не признаешься, да? – это белое безмолвие, ледяная гибель.

– Я не в тюрьме, а в психушке.

– Не вернешься ты в психушку. Сдохнешь еще раньше меня. И то, что ты умрешь, будет справедливо.

– Ладно, – сказал двойник. – В конце концов, в почете лучше сдохнуть, чем в психушке или в твоем белом безмолвии. Хотя это произвол. Значит, меняться будем? Ты сядь, я иначе не смогу. Не получится.

Неделин радостно зашевелился, двойник стал помогать, увидел, где находилась кнопка, отодвинул Неделина от стены, вскочил сверху, замкнул тело коленями и стал одной рукой душить, другою закрывая рот.

– Нет, ты раньше подохнешь, скотина! Ты сейчас подохнешь!

Лицо Неделина посинело, глаза выпучились, рот под рукой тяжело шевелился, и двойнику, увидевшему так близко это лицо – бывшее свое, – стало страшно, будто он душил самого себя.

И тут же он увидел над собой мокрое красное лицо душителя, физическое состояние мощной ярости сменилось свинцовым удушьем, он рванулся из оставшихся сил – именно оставшихся от молодого тела, – Неделин отпустил его, встал над ним, сказал, переводя дыхание:

– Ну вот и все.

Главный лежал обессиленно, не мог произнести ни слова. На шее проступили багровые пятна. Неделин накрыл его одеялом до подбородка, поцеловал в лоб.

– Прости.

Людям, стоявшим за дверью, он сказал:

– Не велел беспокоить. А меня… Кто здесь, так сказать?..

– Я! – догадался начальник охраны. Неделин отвел его в сторону.

– Вам поручено проводить меня. И чтобы никакой слежки! Я – его внебрачный сын.

ГЛАВА 24,5

Через несколько дней страна прощалась с Главным. Играла траурная музыка. На пять минут была приостановлена работа. Ревели гудки. Дети и внуки Главного были торжественно печальны. Елена Андреевна по-простому утирала глаза уголком платка, и ей почему-то все хотелось погладить мужа по щеке, погладить (вспоминая, как хороша была его кожа после бритья)… а во дворе саратовского прижелезнодорожного почтамта было солнечно, веселая снежная слякоть, женщины плакали, Алексей Слаповский, бывший учитель, работающий грузчиком,[2] морщась от воя гудков, бросал посылки в дверь почтового вагона, где их подхватывал напарник и передавал проводнику.

– Вы что же это! – политически крикнул начальник смены Самсоныч, отплевываясь от вкуса только что выпитого поминального вина. – А ну прекратить!

– А пошел ты! – в два голоса ответили грузчики: вагон вот-вот угонят к составу, им нужно спешить, ведь платят-то им по количеству сданных посылок, сдельно!

И может, никто не плакал в тот день так искренне и сложно, как худой, плохо одетый молодой человек в грязном углу вокзала города Полынска.

ГЛАВА 25

Неделин ехал зайцем домой, в Саратов. Ехал уже двое суток, потому что трижды его выгоняли, приходилось ждать следующих поездов, втираться, бегать по вагонам от проводников. И вот застрял в Полынске, где и застала его траурная трансляция.

Поплакав и умывшись в грязном сортире, Неделин пошел в буфет. Осмотрелся, нет ли где милиционера. Прошелся меж круглых высоких столов для кормления стоя. Люди ели черствые булки, вареную вонючую колбасу, всяческий минтай, яйца вкрутую, пили мочевидный чай. Неделин подошел к столу, за которым никого не было, но еще не убрали, в тарелочках из фольги лежали объедки. Он взял огрызок булки, откусил, стал сдирать шкуру с копченой рыбешки, которую оставил нетронутой кто-то шибко привередливый. Отпил из стакана холодной сладковатой жидкости.

Он заметил, что на него глазеют юноша и девушка. Девушка засмущалась, отвела глаза. Милая! – голод не тетка, при чем тут стыд, да гляди ты хоть сколько, а я – скушаю.

Но тут девушка, мгновенно забыв о Неделине, ткнула локтем парня:

– Смотри!

Обернулись, перестали жевать и прочие, кто был в зале. У входа стояла группа молодых людей, одетых вольно, артистично. Впереди, неожиданный в Полынске, был Владислав Субтеев, певец-эстрадник, один из самых знаменитых, а может, и самый знаменитый певец последнего года.

– Жрать нечего, пить нечего! – громко сказал кто-то из группы – так громко, как никогда не говорит русский человек на людях, если он не пьян, но эстрада, как и вообще всякое большое искусство, – вне традиций, вне национальности, впереди прогресса, даже если самого прогресса и нет. Об этом мимоходом подумал Неделин.

– Жрать им, видите ли, нечего, – буркнул парень.

– Как думаешь, это его жена? – спросила девушка, имея в виду находящуюся близко при Субтееве пышноволосую брюнетку. – А писали, что он неженатый.

– Так, б… попутная, – выразился парень.

– Вечно ты ругаешься.

– Ну иди цветы ему поднеси. Поцелуй его. Или вообще ехай с ним. Валяй.

– Как хочешь, а я его обожаю. В смысле голоса, конечно.

Хотя эстрадники издали определили, что жрать и пить нечего, они все же приблизились к прилавку, чтобы уже вблизи увидеть, что жрать и пить действительно нечего.

– Хоть ситра дай, тетенька! – сказал один.

– А пива не надо, дяденька? – обиделась молодая продавщица. Пусть и дебеловатая не по летам – ну так что ж?

Неделин, когда случалось, не без удовольствия слушал и смотрел по телевизору певца Субтеева, всегда сожалея, что тот глуповат, да и песни глупы, причем глупость текста, музыки и самого исполнения часто просто самоотверженная. Не имея голоса, Неделин любил иногда мурлыкать под нос что-нибудь легкое, а бывало, и классику, романс какой-нибудь, изредка ему удавалось спеть громко и от души – когда, например, никого не было дома, а он чистил пылесосом старый плешивый палас, пылесос выл, как реактивный самолет, а Неделин сладко кричал: «Вот мчится тройка почтова-а-а-я-а…» – и из-за шума пылесоса свой голос казался даже неплохим.

Нет, в певца он, конечно, превратиться не пожелает, да и певец ни в коем случае не захочет стать каким-то там явным бичом,[3] собирающим объедки. Только глянет с презрением. И, будто уже отвечая этому презрительному взгляду (а Субтеев действительно глянул на Неделина), он стал без стеснения собирать объедки с соседних столов.

Рассортировал и хладнокровно продолжил трапезу, поглядев на Субтеева с видом: да, жру отбросы и плевать на всех хотел, и горжусь этим!

– Пошли, пошли, – сказала пышноволосая брюнетка, спутница Субтеева. – Отправление уже объявили.

– Да? – и Неделин послушно пошел, глядя, как замызганный человек с огрызком капустного пирога в руке закашлялся, заперхал, опуская голову, давясь и перемогаясь.

Они оказались с брюнеткой в купе на двоих. СВ то есть. Комфортно и уютно. Собственно говоря, ничего еще не случилось. Сейчас прибежит Субтеев, закричит, я не буду упираться, спокойно объясню, что от него требуется, и мы безболезненно вернемся каждый на свои места.

Поезд тронулся.

Субтеев все никак не мог прокашляться, содрогался до слез, пытался проглотить что-то застрявшее, кто-то стал колотить его по спине (парень, который с девушкой). Субтеев наконец пришел в себя, вытер слезы.

– Выпей вот, – подставил ему парень стакан с чаем.

– А?

– Выпей, пройдет.

– Да? – Субтеев выпил чай, недоуменно огляделся. – А где?.. – спросил он.

– Ушли, – сказала девушка.

– А я?

Девушка засмеялась.

Субтеев неровной походкой вышел из вокзала на перрон. Увидел отходящий поезд. Побежал. Но когда бежал, увидел свои бегущие ноги и остановился как вкопанный.

– Это что же такое?! – заорал он, перекрывая все шумы и звуки.

– В чем дело? – появился перед ним милиционер.

– От поезда отстал. И вообще…

– Пройдемте.

ГЛАВА 26

А Неделин уехал в поезде, в спальном вагоне, наедине с пышноволосой брюнеткой.

Ну что ж, сказал он себе.

Так тому и быть, сказал он себе.

Судьба, сказал он себе.

– Устала, – сказала брюнетка. – Жутко не высыпаюсь. Не могу спать в вагонах, и все. Нервы лечить надо.

– Лучшее лекарство от бессонницы – это любовь, – сказал Неделин, разглядывая красавицу.

– Это в каком смысле?

– В самом прямом, – хихикнул Неделин.

– Железный человек – сам над собой издеваешься. Я бы так не смогла. Если честно, я бы на твоем месте застрелилась.

– А в чем дело?

– Ладно, брось. Я представляю, как тебе обидно.

– А что?

– Ничего. Хочу спать. Главное паскудство в чем: пока сижу – умираю хочу спать. А лягу – хоть бы черт! Но спать-то надо…

Брюнетка разделась и оказалась образцово-стройной, с изгибами, которые очень взволновали Неделина, правда, волнуясь, он смутно чувствовал какую-то недостаточность.

– Иди ко мне, – сказал Неделин.

– Перестань.

– Иди, говорю.

– Зачем? Сам будешь мучаться и меня мучить. Не школьники же – просто целоваться.

Неделин нетерпеливо повалил ее, стал целовать повсеместно – исполняя, наконец, желания, которые в нем обострились из-за множества неудач, что он претерпел в шкуре жулика Виктора Запальцева.

И лишь когда разделся, он понял, о чем говорила черноволосая женщина.

С ужасом оглядев увечье, он спросил:

– Это как же?

– Не понимаю, зачем так себя растравливать?

– Кошмар…

– Ничего. Медицина развивается. Может, еще придумают что-нибудь. Сердце вон протезное уже ставят. Ничего, Владик, ничего. Успокойся, давай начнем спать.

Она легла, укрылась с головой одеялом, повернулась к стене.

Неделину, естественно, не спалось.

Вот так влип, думал он. Попробуй теперь заставь Субтеева поменяться обратно… Меняться же с кем-то другим – слишком подло… Не нужно волноваться, рано или поздно он сумеет выпутаться. И что страшного, ведь был же он недавно в обличье дряхлого недееспособного старика? Но старик и есть старик: что для старого человека просто огорчительно (а может, и освобождает, наконец, от проклятия пола), то для молодого – несчастье. А почему он знает, что несчастье? Может, Субтеев вполне счастлив своим самозабвенным глупым творчеством? Славой, успехом. А эта женщина кто ему? Жена? Вместе выступают, а заодно – любовница? То есть изображает любовницу, чтобы все думали, что у Субтеева с этим все в порядке? В таком случае она наверняка извлекает выгоду из этого положения, ведь может в любой момент выдать секрет. Бедный Субтеев!

Вдруг Неделину стало по-настоящему жутко. Ему пришло в голову, что его способность превращаться в других, появившаяся так внезапно, может внезапно и прекратиться. И что же тогда? – навечно оставаться ущербным человеком?

Хотя навечно – дурацкое слово. Вечности нет ни для кого из живущих, да и послезавтрашний день – тоже довольно далеко. А вот завтра – вдруг произойдет что-то интересное? Доживем до завтра. Все будет хорошо.

Неделин, утешая себя, представил: вот он на сцене перед многочисленным залом, он покоряет зал, он приводит его в неистовство. Вспомнив одну из песенок Субтеева, он стал напевать ее, радуясь голосу, который достался ему в наследство.

– Ну и дерьмо, – сказала брюнетка. – Я ведь совсем уже спала!

– Я репетирую, – сказал Неделин.

– Идиот.

Выступления – три дня по три концерта в день – должны были состояться в Саратове – в Саратове! – во Дворце спорта «Кристалл». Вникая в разговоры сопровождающей группы, Неделин выяснил, что концерты идут под фонограмму – и пение, и музыка, так что особых хлопот не предвидится.

Родимый Саратов встретил Неделина хмурой слякотной погодой, с вокзала сразу же поехали размещаться в гостиницу «Олимпия».

Тут Неделин сказал, что отлучится на часок – и помчался на такси к своему дому. Чуть было не подумалось – бывшему своему дому.

Он стоял во дворе, глядел на окна со знакомыми голубыми шторами, на облупленный зеленый балкон, который он вот уже лет пять собирается перекрасить… Зайти, позвонить? Проверка газа, мол. Какой Лена стала, какими дети стали? Неделин направился к подъезду – и резко остановился.

Из подъезда выходило образцовое семейство. Отец был уверен в себе, молодежно одет, несмотря на возраст, жена ему соответствовала в этом отношении, два симпатичных мальчугана шли не сами по себе, стесняясь родителей, как это обычно бывает при совместных прогулках, а рядом с родителями, смеясь и оживленно беседуя. Отцом был – Неделин, женой и матерью – Лена, а мальчуганы – его сыновья. Так, значит…

Они уже проходили мимо.

– Здравствуй, Лена, – сказал Неделин.

Семья остановилась. Лена удивленно посмотрела на Неделина.

– Здравствуйте… Но…

– В чем дело? – строго спросил отец семейства.

– Ничего… Ошибся… – сказал Неделин.

Семья продолжила путь. Через некоторое время обернулись. «Нет, просто похож», – донеслось до Неделина.

Кто похож? Ну да, я похож – на певца Субтеева. Так, значит, Леночка? Так, значит, Витя Запальцев? А впрочем, скорее всего он ей ничего не объяснил. И что он сам понял? Чехарда какая-то! Но он теперь спокоен, он спокоен. Да, представьте себе, спокоен. Можно не спешить возвращаться, вот что главное. Семья – в надежных руках.

За час до концерта в номер к Неделину и его брюнетке (ее, кстати, тоже Леной звали) буквально вломился молодой человек с репортерским магнитофоном через плечо.

– Субтеев интервью не дает! – стала выгонять его Лена.

– Всего пять минут, – робко напирал молодой человек.

– Пусть, – сказал Неделин. – Пять минут – можно.

Лена пожала плечами:

– Сам же говорил… – и ушла в ванну.

– Алексей Слаповский, корреспондент областного радио, – представился молодой человек. – Честно говоря, это мое первое задание, я всего два дня работаю. Говоря языком эстрады – премьера!

Он и смущался и старался быть развязным. Присоединил микрофон, наставил на Неделина и задал вопрос, старательно выговаривая, глядя на какой-то индикатор со стрелочкой. Странно, как его взяли на радио: шипящих звуков у него было втрое больше, чем положено.

– Шькажьите, пожалушта, – шькажял… тьфу, черт!.. сказал он, но вдруг перебил себя и повторил вопрос сносно: – Скажите, пожалуйста, вы ведь не первый раз в Саратове? Как он вам понравился в этот приезд?

– Гнусный город, – сказал Неделин.

– Да? – Корреспондент растерянно заглянул в блокнот. – А что именно вам больше всего понравилось?

– Ничего мне не понравилось, – ответил Неделин.

– Оригинально… Услышат ли саратовские любители эстрады что-то новое в вашем репертуаре, чего еще не было на грампластинках, что не транслировалось по радио и телевидению? – упорно старался корреспондент.

– Будет все та же гадость. Слушай, парень, тебе что, нравятся эти идиотские песни?

– Как сказать… – замялся корреспондент. – У эстрады свои законы…

– Я тебя не о законах спрашиваю. Я тебя спрашиваю конкретно.

Корреспондент обиделся:

– Не хотите давать интервью – так и скажите.

– Я хочу.

– Это чисто служебное, так сказать, интервью: необязательные вопросы, необязательные ответы.

– А зачем?

– Ну… Надо же чем-то эфир заполнять.

– Ты только начал работать и уже так рассуждаешь?

– Кто у кого берет интервью? Надо, чтоб вы прозвучали, а что именно вы там скажете вашим поклонникам – все равно. После этого запустим пару ваших песен. Будет нормально.

– Ага. Вроде того: город понравился, встречи с публикой жду с нетерпением, приготовил несколько новых песен, творческие планы – съемки в музыкальном фильме. Так, что ли?

– Совершенно верно. Слушателям это интересно.

– А тебе лично?

– Тоже, в общем-то…

– А без в общем-то? Что тебе самому во мне интересно?

Корреспондент, видимо, был терпелив и вежлив до определенного предела. Он сказал:

– Мне самому – в вас – ничто не интересно.

– Вот! Это уже разговор! Ты держи микрофон, не убирай! И смотри, чтобы стрелку не зашкалило.

– А вы сами, – продолжал корреспондент, – понимаете всю глубину дебилизма ваших песен?

– Понимаю, – сказал Неделин.

– Но вы же сами сочиняете и музыку, и тексты. Вы что, не можете лучше или не хотите?

– Не хочу.

– А знаете ли вы, – судейским голосом сказал корреспондент, – что это безнравственно – сознательно халтурить? Быть глупее самого себя? И может быть, смеяться над ерундой, которую сам и делаешь?

– Точно, смеюсь.

– Тогда зачем же?

– Люблю дешевую громкую славу. И деньги.

– Так просто?

– Владислав, пора одеваться, – вошла Лена.

– Это Лена, моя любовница, – представил Неделин.

Корреспондент встал, неуклюже и галантно раскланялся.

– Вот ты, – сказал Неделин, – имеешь таких красивых баб?

Корреспондент хотел что-то ответить, но не успел.

– Не имеешь, – сказал Неделин. – А я за свою глупость и бесталанность – сколько угодно. Я сейчас выйду – и несколько тысяч дураков заорут от счастья. Тебе приходилось это испытывать?

– Я не певец.

– Но хотел бы им быть?

– Таким, как ты, – нет.

Врет! – по глазам увидел Неделин и почувствовал вдруг знакомое тяготение. Поспешно отвернулся: нет, нельзя делать этому ни в чем не повинному юноше такие сомнительные подарки. Нехорошо. Пакостно. И пора идти на пиршество славы, о котором он только что с таким аппетитом говорил. (Предвкушая.)

– Всего доброго, – бросил через плечо. – Жаль, что не получилось интервью. Хотя, на мой взгляд, именно получилось.

– На мой взгляд, тоже. Но есть законы жанра. До свидания. (О всесилии законов жанра Неделин узнал вечером, когда по местному радио услышал: «Как вам понравился город?» – «Город помолодел, он строится, что же касается публики, то в Саратове меня всегда встречают тепло, волжане вообще гостеприимны», – говорил кто-то за Владислава Субтеева. Наверное, корреспонденту надо было во что бы то ни стало выполнить свое первое задание, и он его выполнил, заставив кого-то из друзей наговорить на магнитофон за Субтеева самим корреспондентом составленные ответы.[4]) Публика в огромном Дворце спорта была накалена, свистела и требовала. Конферансье в смокинге с лицом продавца пива, как умел, ублаготворял шутками эту ораву в перерывах между танцевальными номерами. Дело в том, что Росконцерт или Союзконцерт присобачил в нагрузку к Субтееву танцевальную группу «Спектр» – пятерых вечно похмельных танцоров и пятерых девушек с удовлетворительными фигурами. Публика после первого же танца пресытилась их искусством – и выкриками, свистом требовала Субтеева. Суб-те-е-ва! Суб-те-е-ва!

– Сволочи, – сказал Неделину, вытирая пот, конферансье. – «Спектр» тоже кушать хочет, но я-то при чем? Как я вас разводить должен? В меня сейчас стулом бросили. Жидким.

Пошутив бесплатно, он опять пошел отрабатывать деньги.

– Ну, чего свистим? – спросил он зал. – От радости, что ли? А давайте узнаем, кто у нас самый большой дурак? Знаете кто? А тот, кто свистнет громче всех. Ну?

Кто-то, не вникнув в ситуацию, свистнул. Зал поощрительно заржал.

– Ага! – воскликнул конферансье. – Первый претендент на звание короля дураков этого зала! Кто еще? Кто громче?

Зал молчал.

– Странно. Один дурак в зале? А мне казалось – го-ра-а-а-здо больше! Ничего, приятель, ты не один! – И конферансье, заложив в рот пальцы, свистнул – оглушительно, мастерски, отчего дрогнули сердца милиционеров, соблюдающих порядок.

– Итак, только для умных! – танец-пантомима «Дикий Запад»! Группа «Спектр»!

И на сцене появились кривоногие красавцы ковбои в шляпах, сапогах, с деревянными большими револьверами, и красотки, потряхивающие юбками с застенчивым бесстыдством.

– И зачем мучаться? – с ненавистью говорил конферансье Неделину. – Устроить бы сейчас на сцене групповой секс, и никакого Субтеева вообще не надо. Не сердись.

– Да нет, ты прав, – сказал Неделин.

Он волновался.

Во-первых, надо быть в образе. Субтеев – он видел по телевизору – легок, подвижен. Во-вторых, необходимо попадать в текст. Хорошо, что среди вещей Субтеева оказался магнитофончик и кассеты с его песнями; Неделин успел прослушать их, шевеля губами, вызывая удивление Лены, – разучивал.

– Я понимаю, – звучал голос конферансье, – вы согласны весь вечер провести с группой «Спектр». (Зал взревел). Но теперь… (Зал взревел еще.) На сцену выходит… (Зал ревел не умолкая.) ВЛАДИСЛАВ СУБТЕЕВ!!!

Неделин побежал на сцену, следом побежали музыканты, зазвучала фонограмма, музыканты стали изображать, что играют, Неделин побежал к микрофону, не видя зала, была только черная дико ревущая масса. «Вла-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-адик! Вла-а-а-а-а-а…» – перекрикивал даже этот вой чей-то погибающий девичий голос.

Неделин запнулся о провод и упал.

Он упал и больно ударился головой о стойку микрофона, микрофон тоже упал. А фонограмма тем не менее уже звучала.

Наконец Неделин сумел встать, поднять стойку, всунуть выпавший микрофон. И подхватил – добавляя к фонограмме живого голоса:

………………………….

………………………….

………………………….

………………………….

и т. д.

Зал умолк, ошалело слушая, как Субтеев надсадно орет в микрофон мимо музыки и мимо текста, громыхающих сами по себе.

А опомнившись – засвистал в тысячи ртов, затопал тысячами ног, замахал тысячами кулаков. Хамство уверенное, наглое и самодовольное по отношению к себе он терпел, но терпеть не мог хамства непрофессионального.

Фонограмма резко оборвалась. Подбежал конферансье.

– Владик, ты что? Ты пьяный?

– Все в порядке. Просто споткнулся.

– С ума вы меня сведете. (И в микрофон.) Дорогие друзья! Как вы знаете, Владислава Субтеева часто пародируют. Ему это не очень нравится. И то, что вы сейчас видели, пародия на то, как пародируют Субтеева, исполненная самим Субтеевым!

Зал ответил ревом восторга.

– А теперь всерьез!

– Дорогие друзья! – догадливо подхватил Неделин. – Теперь то же самое, но всерьез, вот именно, по-настоящему. Прошу. – Он кивнул музыкантам, и пошла фонограмма.

– Микрофон пусть отключают, – сказал Неделин конферансье.

И пошел, и пошел крутиться и разевать рот. От песни к песне он все больше заводил зал, он взмок от труда и от радости единения с залом. Юноши свистели, девочки кричали, изнемогая. Впрочем, и они свистели тоже.

Потом вдруг пауза. Неделин стоял, тяжело и счастливо дыша, поднимая руки.

– А теперь сюрприз! – объявил конферансье из дальнего угла сцены. – Кое-кто думает, что мы тут все под фонограмму делаем. Но следующий номер вас разубедит.

И понес, дурак, Неделину гитару, пощелкал пальцем по микрофону: работает! Сказал Неделину: «Валяй!»

Неделин повесил на себя гитару. Взял аккорд, провел по струнам. Струны нестройно, но мощно пророкотали в усилителях. Зал, восхищенный тем, что любимый певец, оказывается, чего-то и на гитаре умеет, взорвался овацией.

Неделин провел еще.

Он должен был что-то спеть, но что?

Когда-то давно, студентом, будучи на картошке, он перенял три-четыре аккорда и мог под них кое-что – Высоцкого, например. Но здесь должно быть нечто свое, оригинальное – а на кассетах Субтеева он ничего такого под сопровождение одной лишь гитары не слышал.

Что ж делать-то?

С другой стороны – это ведь не его конфуз, это Субтеева конфуз, и, если освищут Субтеева, значит, может быть, одним пошлецом станет меньше. Возможно, в том и задача – раз оказался во плоти певца, сделай добро, уничтожь пошлость ее собственными руками, развенчай фальшивого кумира!

Но необходимо все-таки что-то сказать. Извините, мол, я сегодня не в форме.

Еще раз проведя по струнам, Неделин сказал:

– Извините, я сегодня немного…

И не сказал, а спел голосовыми связками Субтеева. Публика замерла. Неделин взял другой аккорд, пропев:

– Я сегодня немного, немного, я сегодня немного, чуть-чуть…

– Атас! – услышал он чей-то громкий выдох.

– Я немного сегодня, совсем немного, – уже ради баловства пел Неделин. – А если кто много, то мне наплевать, главное, я немного, немного, немного, чуть-чуть, дураки те, кто много, а я немного, немного, немного, совсем немного, совсем чуть-чуть…

Так, используя известные ему аккорды, он пел минут пять и закончил, когда самому надоело.

Боже мой, что после этого творилось в зале! Гром и молния, штурм и натиск. Крики «бис»! Корреспондент местного радио, пришедший на концерт, несмотря на нелюбовь к Субтееву, тихо сказал: «Ни фига себе…» Виктор Запальцев, пришедший на концерт с женой и детьми Неделина, тоже одобрил: «Отлично!» Некий товарищ из КГБ, пришедший на концерт не по службе, а ради отдыха, обрадовался, что приятное сочетается с полезным, и громче других закричал «бис!» – чтобы еще раз послушать слова и запомнить. Слова-то ведь явно с тайным смыслом. (А время еще было хоть и на излете, вязкое, цепкое.)

Неделин спел на бис – то же самое. Он никак не думал, что после концерта разразится скандал. Музыканты пошли ужинать в ресторан, а Субтееву ужин был заказан в номер. На ужине присутствовали Лена и конферансье.

– Ну и что это значит? – спросил конферансье.

– Это феноменальный успех! – враждебно по отношению к конферансье сказала Лена.

– Я тебя штрафую, – сказал конферансье Неделину, – за то, что ты шлепнулся на сцене. Не хватало еще, чтобы подумали, что ты пьяница или наркоман. Штрафую на двести рублей.

– Ты жлоб, Барзевский, – сказала Лена.

– Попрошу молчать.

– Попрошу на нее не кричать! – крикнул Неделин, ничего не понимая. Кто он, этот Барзевский? Значит, не просто конферансье?

Барзевский усмехнулся и начал загибать пальцы:

– Я тебя нашел (первый палец), я тебя обул (второй палец), одел (третий палец), от пьянства спас (четвертый палец), я тебе репертуар делаю – музыку (пятый палец), тексты (шестой палец), которые якобы сочиняешь ты, я тебе делаю рекламу (седьмой палец), устраиваю концерты в самых больших залах (восьмой палец) самых крупных городов (девятый палец), я тебе бабу, наконец, уступил (десятый палец и кивок в сторону Лены). – Все пальцы оказались сжаты в кулаки. Потрясая ими, как закованный в цепи невольник, Барзевский продолжал: – А ты мне свинью решил подложить? Заигрался? Что ты мне за самодеятельность устроил? Откуда у тебя это? Кто сочинил?

– Но ведь всем понравилось, – сказала Лена.

– Договор дороже денег, а мы условились, что он поет только мое. Конечно, пока он Субтеев, будет нравиться все, хоть он коровой мычи. Но! – одна, две, три таких песенки – и он уже не Субтеев, а самопальщик. По первому разу съедят, но потом зрителей будет все меньше и меньше.

– Ну и что? – сказала Лена. – Останутся настоящие любители.

– И он будет выступать в актовых залах учреждений? И подо что будет петь? Под брень-брень? Кстати, ты что, играть разучился? Я тебе, скотина, сделал имидж, ты понимаешь это? Утратишь имидж – потеряешь все!

– Он создаст новый, – сказала Лена.

– Это еще никому не удавалось. Нет, хамство какое! Я в него столько сил вложил, столько средств!

Чем продолжительней молчание, тем удивительнее речь, поэтому Неделин и молчал, давая возможность Барзевскому наговорить как можно больше дерзостей. А удивительная его речь была такова:

– Пошел вон!

– Что? – не поверил Барзевский.

– Пошел вон! – повторил Неделин.

– Ладно. – Барзевский посмотрел на часы. – Через двадцать минут у тебя второй концерт. После поговорим.

– Я в ваших услугах больше не нуждаюсь! – четко произнес Неделин.

– Ну-ну. Посмотрим.

Посмотреть Неделину пришлось очень скоро.

Запущена была фонограмма, но на этот раз без голоса. Неделин долго впустую пританцовывал у микрофона, пока не сообразил, что произошло.

Пришлось запеть живьем.

Мало этого, в середине песни фонограмма оборвалась, публика шумно возмутилась. Музыкантам срочно пришлось подключать инструменты. Подключили, заиграли, но вразнобой, мимо ритма, а часто и мимо нот, зал хохотал, негодуя. Но мало этого; взяв микрофон в руку, Неделин хотел пройтись вдоль сцены, и вдруг под ним обломились доски, он провалился, едва успев зацепиться руками, уронив микрофон. Он вылез, исцарапанный, в разорванной одежде. Зал весь был свистом, но это, пожалуй, уже был не свист гнева, а свист травли, многие зрители получали удовольствие от незапланированного зрелища не меньше, чем от концерта.

Конферансье вынес гитару.

– Скотина, – сказал ему Неделин.

– А я при чем? – удивился Барзевский. – Технические накладки! Давай спасай положение. То же самое спой. Они наслышаны, они ждут.

Публика, видимо, действительно была наслышана – все умолкли, приготовились, готовые простить.

Неделин ударил по струнам – в усилителях задребезжало что-то несуразное. Гитара была расстроена, а настраивать Неделин, понятное дело, не умел.

Выбежал Барзевский с другой гитарой.

– Шутки кончились! – объявил он в микрофон. – Прошу!

Неделин взял гитару, осторожно провел по струнам, глянул на мстительное лицо Барзевского и запел:

Я сегодня немного,

немного совсем,

очень мало…

– Это подло, Барзевский! – сказала Лена после концерта. – Это свинство!

– Я прекращаю концерты, – сказал Неделин. – Я заболел. Могу я заболеть?

– А неустойка?

– Кому?

– Мне.

– Обойдешься, – сказала Лена. – И пошел вон, тебе сказали!

– Ладно, – сказал Барзевский. – Посмотрим.

Лена после его ухода долго и красиво стояла у окна, потом произнесла не оборачиваясь:

– Знаешь, если честно? Я впервые пожалела, что ты такой… Ты – человек, Владик. Ты талантливый. Почему ты скрывал, что сочиняешь такие песни?

– Да я, собственно…

– Больше ты не споешь ни одной попсятины. Я тебя уверяю: тебя назовут родоначальником русского интеллектуального рока. А на Барзевского плюй.

И она увезла Неделина из Саратова, Барзевский же в качестве неустойки выговорил себе право еще полгода использовать имя Субтеева, для этого случая он давно уже держал в группе музыкального сопровождения парня, очень похожего на Субтеева. Парень, слегка для сцены подгримированный, успешно провел оставшиеся гастроли в Саратове, а потом концерты в Волгограде, Астрахани, Ставрополе, Тбилиси, Баку, Ереване, Батуми, Сухуми, Сочи, Ялте, Донецке, Кривом Роге, Кишиневе, Киеве, Курске, Минске, Вильнюсе, Риге, Таллине, Ленинграде, Петрозаводске, Мурманске, Архангельске, Ярославле, Нарьян-Маре, Свердловске, Магнитогорске, Ашхабаде, Душанбе, Ташкенте, Алма-Ате, Караганде, Омске, Томске, Новосибирске, Новокузнецке, Красноярске, Иркутске, Чите, Бодайбо, Якутске, Оймяконе, Магадане, Верхоянске, Анадыре, Хабаровске, Владивостоке, Петропавловске-Камчатском…

А Неделин, уезжая из Саратова, купил в поезде у проводницы местную газету «Коммунист», где прочел обличительную заметку: «ТОРЖЕСТВО ПОШЛОСТИ». «Многим залетным гастролерам, – говорилось в заметке, – видимо, невтерпеж показать “провинциалам”, насколько они их презирают. В Саратове продолжаются гастроли Субтеева, и эстрадное диво от концерта к концерту демонстрирует пошлые трюки на потребу той незрелой части зрителей, которая эти трюки радостно приветствует. Больно становится за певца, когда он демонстрирует неизвестно зачем мастерство клоуна-эксцентрика. И это тем более обидно, что В. Субтеев продемонстрировал, что может писать и исполнять неплохие песни, что, однако, тем более обязывает его более ответственно относиться к своему дарованию». Подписано было: А. Слаповский. «Шустрый парень, работает на всех фронтах, – подумал Неделин. – Колотильщик тот еще!»

Ему было любопытно: где он живет в Москве? Оказалось, вовсе и не в Москве, а в Люберцах, на улице Гоголя, в пятиэтажном панельном доме номер двадцать два, вокруг которого много деревьев и благоустроенных кустов. (Эти подробности для тех, кто до сих пор сомневается в подлинности описываемых событий; можете специально съездить в Люберцы и убедиться, что там есть и улица Гоголя, и дом двадцать два, и деревья вокруг него.) Постепенно Неделин выяснил, что родом он (Субтеев) из небольшого южного города, что там у него мама-учительница и папа, отставной военный, который приказал ему не появляться на глаза с тех пор, как случился скандал: Владик соблазнил дочь хороших родителей, она нечувствительно забеременела, хорошие родители ударили в набат, Владик все отрицал, дочь хороших родителей вдруг объявила, что она не в претензии, заманила как-то Владика к себе домой, говорила, что ее любовь к нему – ошибка, что у нее есть курсант военного училища, готовый взять ее с ребенком, Владику же нужно делать карьеру (он уже тогда начал петь в одной из городских популярных групп), и, усыпив таким образом его бдительность, предложила на прощание в знак примирения полюбить друг друга. Тогда-то это и случилось: она, осатанев от злой девичьей обиды, отгрызла все начисто в один миг! Субтеев дико орал, на крик вошел с улыбкой папа девушки, врач, быстренько обезболил, наложил швы и сказал, что если он вздумает жаловаться, то тут же будет подан встречный иск об изнасиловании – защищаясь от которого, бедная девочка и приняла необходимые меры обороны. К тому же охота ли Субтееву, чтобы об его комическом позоре узнал весь город? Субтеев плакал, просил прощения, требовал пришить.

– Поздно! – сказал папа. – Что ж теперь поделаешь, за все, голубок, надо платить!

Потом, когда Субтеев стал знаменитым, девушка из южного города рассказала своим подругам об увечье, те рассказали прочим, слухи расходились, трансформируясь, и в окончательном варианте выглядели так: Субтеев гермафродит, он и мужчина, и женщина, поэтому одну неделю он живет с женой, дочерью посла какого-то арабского государства, а другую неделю живет с мужем, солистом Большого театра.[5]

Лена, как оказалось, проживала отдельно, в Москве, с больной матерью и маленьким братом. Но регулярно приезжала в Люберцы – или Субтеев приезжал в Москву, имея всегда бронь в одной из центральных гостиниц.

Лена настоятельно советовала Неделину сделать новую программу из пятнадцати-двадцати песен. Он занялся этим, для начала освоив с помощью самоучителя еще несколько гитарных аккордов.

ГЛАВА 27

А что с Субтеевым, который оставлен нами на перроне города Полынска в затруднительном положении?

Опытный вокзальный милиционер сразу же определил, что перед ним бич, бомж, бродяга. А может, и преступник, скрывающийся от розыска. Документов нет. Денег нет. Отстал от поезда? Старая песня! Куда направлялись?

– На гастроли. Я – Владислав Субтеев.

– Очень приятно. А это кто в таком случае? – И милиционер пригласил Субтеева оглянуться. На сцене возле двери был прикреплен кнопками плакат-календарь с Владиславом Субтеевым в полный рост.

– Кто это? – спросил милиционер.

– Это я.

– Тогда я – чемпион мира по шахматам Анатолий Карпов, – представился милиционер. Он в самом деле был похож на Анатолия Карпова. И на подоконнике, кстати, лежала шахматная доска.

– Меня подменили! – закричал Субтеев. – Я не знаю как, но меня подменили!

– Разберемся. А пока придется у нас погостить. Вы не против?

– Против!

– Жаль…

И несмотря на то что задержанный был против, милиционер вызвал наряд. Субтеева препроводили в правоохранительное учреждение, которое было очень правильным и первым делом направляло своих клиентов на медицинский осмотр. Войдя в небольшой кабинет, где все процедуры осмотра должна была проделать женщина-врач с синими добродушно-циничными глазами, он по ее приказу разделся донага и, увидев доставшееся ему, воскликнул:

– Ого!

– Что такое?

– Смотрите!

– Думаете, я этого не видела?

– Нет, но это же… Если бы вы знали!.. И действует!

Это было правдой. Женщина глянула с любопытством.

– А что, были трудности?

– Милая вы моя! Если б вы знали! Если бы ты… Если бы…

Субтеев пошел на нее, ласково раскинув руки, в глазах не было бешенства насильника или маньяка, только мольба – нежно-неистовая, нестерпимая.

– Ну-ну, не надо волноваться, – сказала женщина, отступая к ширме, за которой была кушетка.

– Спаси меня! Или я рехнусь!

Охранник был за дверью и войти не мог, это она установила такой порядок, ей не нравилось, когда эти парни торчали в кабинете врача якобы для безопасности, а на самом деле – чтобы полюбоваться унижением раздетого тела. К тому же симпатичные бабенки попадались.

– Какой странный, – сказала она. – Нетерпеливый какой.

– Спаси, прошу!

И она спасла – удивляясь порыву, подобного которому она никогда в жизни не встречала.

После этого Субтеев попал в камеру предварительного заключения, где томился и метался, глядя на толстые прутья зарешеченного окна, а само окно было высоко, не допрыгнуть. И все же вечером, когда не было уже сил терпеть, он разбежался и каким-то чудодейственным образом допрыгнул, подтянулся, выглянул. Окно выходило на уровне пятого или шестого этажа на глухую улочку. Вот старуха проковыляла. А вот девушка идет под тусклым светом фонарей, и хоть лицо ее почти неразличимо, но ясно, что она красавица, по походке ясно, по той смелости, с которой идет она по пустой улице, не веря, что может произойти что-то плохое в ее красивой судьбе. Субтеев застонал, ухватился за прутья решетки покрепче, стал разгибать их. Прутья туго, но поддавались. Девушка вот-вот скроется из глаз. Субтеев рванул прутья – и раздвинул так, что стало можно пролезть. Вылез, сел на краю, посмотрел вниз. Высоко. Но лучше гибель, чем такие муки. Он прыгнул, упал, вскочил и, прихрамывая, побежал к девушке.

– Не пугайтесь, – сказал он. – Я вас люблю.

И она поверила.

Через несколько лет после описываемых событий вся страна подло потешалась над словами, гневно произнесенными некоей женщиной в телевизоре: «У нас секса нет!» Конечно, это можно считать одним из гениальных советских афоризмов, в котором – душа массы и ее понимание предмета. Но смех тем не менее подл. Во-первых, ясно же, что женщина совсем не то имела в виду. Во-вторых, она, вероятно, была родом из города, схожего с Полынском, а в Полынске секса воистину не было. Причин тут несколько.

1. В моду вошли изящные супружеские раздвижные диванчики, которые были почему-то полутораспальными, и разместиться на них можно было только «валетом» – широкие плечи советских мужчин и женщин рядом никак не умещались. Супруги терпели эти неудобства ради роскоши модной мебели, но…

2. Женщины Полынска искони привыкли носить синтетический вид белья под названием «комбинация», это одеяние так наэлектризовывало тело, что при малейшем прикосновении мужчин бил разряд.

3. Любовные свидания полынцы издревле привыкли сопровождать вином и водкой, но если раньше, выпив рюмочку, кавалер приступал к делу, то во времена строгих правительственных ограничений он, увидев бутылки, забывал обо всем, набрасывался на них и не успокаивался, пока не прикончит все и не упадет на стол.

4. Впрочем, полынцы всегда считали такие отношения неприличными.

5. К тому же – климат ли Полынска виноват, рабочие ли условия жителей, еще что-то? – к вечеру у них пробуждался аппетит, целыми кастрюлями поедали они холодную картошку с подсолнечным маслом, луком, чесноком и квашеной капустой, потом пили чай с булками и батонами и, добредя до постели, могли только тяжело вздыхать, икать, впадая в тяжкую дрему, а потом и в сон.

6. Секс мог и должен был существовать в молодежной среде, но отцы города, заботясь о благоустройстве, вырубили единственную рощицу на окраине Полынска, чтобы посадить культурный парк с каштанами, каштаны не прижились; больших домов с темными подъездами в Полынске не было, в каждой квартире денно и нощно сидело по бабушке, – где тут найти место влюбленным? – они ограничивались целованием на последнем ряду кинотеатра «Космос».

7. В кинотеатре, кстати, показывались сплошь индийские фильмы с такими красотами любовных отношений, что долго после этого мужчины Полынска глядели на своих женщин с ненавистью, а женщины на мужчин – с презрением.

8. Полынцы всегда были слишком мнительными, и если, прочитав в газете слово «злоупотребления», каждый, даже самый честный житель, вздрагивал и оглядывался, то при словах «разврат» и «моральное разложение» он ярко краснел, опускал глаза и мысленно обещал себе больше этого не делать.

9. К другим причинам можно отнести: дефицит стирального порошка, плохую работу дантистов производство абортов в местных больницах только без наркоза – чтоб неповадно было, тесноту в общественном транспорте, из-за которой каждый житель с малолетства приучался прижиматься к представителям другого пола и очень скоро терял трепет, а потом и всякий интерес… Ну и так далее, это, собственно, всем известные вещи.

А то, что дети все же рождались, это… Это я даже не знаю, чем и как объяснить. По крайней мере, женщины, обнаружившие в себе признаки, тяжело и надолго задумывались…

Субтеев ничего этого не знал.

Хищно, жадно, пружинисто ходил он по городу, негодуя и удивляясь, что столько красивых женщин (а ему каждая вторая казалась красивой) тратит время на чепуху, вместо того чтобы, взявшись за руки с мужчинами, бежать, бежать с ними куда-нибудь.

Безошибочно угадывал он тех, у кого в отсутствии мужья, или совсем одиноких, подходил и говорил мягко:

– Пойдем!

И такое что-то было у него в глазах, что женщины шли, по пути говоря, что они не такие, они признают только серьезные отношения! Субтеев с тихой досадой отвечал:

– Да нет же, нет! Ты – женщина, я – мужчина, больше ничего помнить и знать не нужно!

Разврат! – вспоминала женщина страшное слово, дрогнув, однако, всем телом.

Субтеев усмехался и шел все быстрее, он до того был горяч ожиданием, что асфальт дымился у него под ногами. И женщина теряла память о всяких страшных словах и вела Субтеева к себе домой. Потом она чудодейственным образом забывала о Субтееве, но была уже другой, как и все, кого Субтеев любил до нее или после нее, – и именно с этого времени в Полынске появился секс как таковой, но это уже другая история, требующая изложения или возвышенного, или скабрезного, чего автор, привыкший ходить посередке, не умеет.

ГЛАВА 28

Несмотря на старания Лены, ни Росконцерт, ни Союзконцерт, ни другие серьезные государственные организации не взяли Субтеева под свою опеку. Росконцерт сказал, что, извините, налицо явное недоразумение, настоящий Владислав Субтеев успешно гастролирует по стране и имеет, как всегда, стабильный творческий и финансовый успех, поэтому не надо подсовывать двойника, пусть похожего внешностью и голосом, но мало ли похожих людей, не пудрите мозги! Союзконцерт сказал, что, конечно, верит такой очаровательной девушке и по стране, возможно, гастролирует не настоящий Субтеев, а поддельный, но как объяснить, что настоящий Субтеев, судя по представленным фонограммам, ударился в явную самодеятельность, меж тем якобы поддельный поет уже новые песни, сочиненные в истинно субтеевском ключе? Прочие государственные организации сначала хватались за имя Субтеева с радостью, выделяли музыкантов для подыгрывания и девушек для подтанцовки, но музыканты и девушки после первой же репетиции отказывались работать, говоря, что на концерте их разнесут в клочья вместе с Субтеевым, потому что это дремучая дребедень и больше ничего.

Лена решила пойти другим путем.

Существуют признания официальное и неофициальное, и второе у нас искони почетнее первого, тем более что, слава богу, оно уже теперь не чревато ссылкой и лагерем. Лена решила добиться для Неделина неофициального признания. Был устроен его авторский вечер в одном из заводских клубов. Неизвестно каким образом об этом вечере прослышала вся Москва, к назначенному времени возле клуба толпились не массовые, но многочисленные зрители, спрашивали лишние билетики. Среди них выделялся пышной шевелюрой музыкальный критик Семен Арнольдович Берендей, человек строгого вкуса, 18 лет, сотрудник самиздатовского журнала «Стрема» (не пугать со «стремой» из воровского жаргона, означающей стояние на шухере).

Неделин вышел на эстраду в ватнике, в пижамных штанах, с серьезным самоуглубленным лицом, заросшим пятидневной щетиной, которую Лена велела ему отпустить, чтобы отличаться от прежнего гладкого красавчика Субтеева, она жалела, что нельзя его загримировать так, чтобы глаза были поменьше, нос побольше и покривее, рот тонок, некрасив, ироничен, она даже всерьез уговаривала Неделина сделать пластическую операцию, но не мог же он так вольно распоряжаться чужой внешностью!

Кстати, к этому времени он по настоянию Лены взял себе псевдоним.

– Бушуев! – предложила она, подразумевая мощь и энергию.

– Нет, – сказал Неделин. – Лучше – Неделин.

– Как?

– Неделин.

– А что? Неделимость, цельность! Замечательно!

И Неделин стал Неделиным.

Он вышел, не зная, что будет петь. На сцене идея сама собой явится. Он вышел, постоял, значительно оглядывая зал, провел по струнам и, переливаясь голосом, запел:

– Четырнадцатое место в третьем ряду, четырнадцатое кресло, старое кресло с потертой дерматиновой обивкой, а остальное – дерево, дерево, дерево, дерево…

– Дерево, дерево, дерево, дерево… – вторили юные слушательницы, тихо сходя с ума от блаженства и транса.

Критик же Семен Берендей думал о статье в журнале «Стрема», где концепция творчества Сергея Неделина будет охарактеризована как соединение в музыкальном плане чего-то схожего с додекафонией (но более медитативного) и – в плане текста – обериутивного мышления на современном этапе.

Лена впоследствии как могла отблагодарила Берендея, сама же послала в ряд центральных газет серию статей, где под разными псевдонимами громила творчество Неделина с таких ортодоксальных позиций, что после их опубликования популярность Неделина возросла необычайно, его наперебой стали приглашать различные рок-клубы, клубы самодеятельной песни и даже филармонии разных городов.

Началась бурная жизнь: поездки, выступления, интеллектуальные попойки, общение со многими неофициальными знаменитостями страны, от глубоких суждений которых его неизменно подташнивало; не то чтобы он не соответствовал их уровню, но уставал быть на этом уровне с утра до вечера. Лена считала, что все происходящее – лишь этап первый и предстоит теперь открыть в себе какую-то новую грань творчества.

А Неделин не хотел. Ему надоело. Ему приелось то, что его все узнают на улице (его ведь уже и по телевидению три раза показывали: времена теплели на глазах! – неофициальные кумиры табунами выходили из подполья раскланяться с благодарным народом), причем узнавали его, уже не путая с поп-Субтеевым, звезда которого за год закатилась и пала, пришла мода на певцов-мальчиков, совсем желторотых и безголосых, но симпатичных, двух таких мальчиков вывел на орбиту, бросив лже-Субтеева, Барзевский, они были похожи и выступали в разных местах под одним именем (Барзевский, наученный горьким опытом, заранее подстраховался). Неделин понял теперь, что скорее всего как раз невозможность спрятаться от любопытных назойливых взглядов и довела Владислава Субтеева до желания превратиться в бича, который питается объедками и не привлекает к себе ничьего внимания. Неделину надоело надевать ватник, драть струны и выть непредсказуемым голосом. Надоело, что все ждут от него чего-то необычного. Трюки только сначала тешат. Однажды он, не спросясь Лены, вышел на сцену в ширпотребовском костюмчике коричневого цвета (пылились тогда во всех магазинах, стоя при этом всего 80–100 рублей), в белой нейлоновой рубашке (купил в уцененке за три рубля), в широком цветном галстуке. Против его ожиданий, это вызвало фурор, ширпотребовские костюмчики и нейлоновые рубашки исчезли из всех магазинов, пришлось многим шить эти вещи на заказ, прося, чтоб – талия под мышками, плечи узкие, брюки коротковаты и уже с бахромой…

Он стал отказываться от выступлений. Лена возмутилась, говорила, что его долг – существовать в режиме самосожжения, и чем быстрее он сгорит, тем ярче будет свет. Неделин уступал ей, но однажды, после очередной ссоры, даже ударил ее, закричав, что исчезнет неведомо куда. (Он мог бы, конечно, бежать из своей шкуры в любую другую, много нашлось бы охотников поменяться, но он считал себя обязанным вернуть эту шкуру владельцу и намеревался для этого попасть в Полынск, чтобы там отыскать следы Субтеева.)

Лена заплакала, как обиженная сестра, Неделин приласкал ее.

– Нет, действительно, тебе надо отдохнуть, – сказала она. – Набраться сил перед новым всплеском. Поживем где-нибудь в избушке, в глуши, а?

Глушь и избушка нашлись в Подмосковье, на даче подруги Лены, дочери министра или замминистра, одинокой, но доброй молодой женщины Лины. Неделин со страхом ждал от Лины мудрых бесед, но она, при том что была кандидат искусствоведения, не курила, не пила водки, не ругалась матом, могла целыми днями не упомянуть ни разу ни Малевича, ни Джойса и даже не имела пятнистого дога – и вообще собаки не имела. Зато любила выращивать землянику, огурцы и вкусно готовила.

Неделин отмяк душой, ходил купаться и загорать к мелководному пруду, гулял по березовому лесу. Раздражали только понукания Лены. «Видишь, – говорила она на вечерней заре. – Кровавый закат. Но он умиротворяет. Правда? Кровь – умиротворяет! Тебе нужно об этом написать. Только ты сумеешь». – «Ладно», – хмуро обещал Неделин, испытывая отвращение ко всем стихам мира и к гитаре, которая лезла на глаза, желтая крутобедрая стерва, как бесстыдная бабища, воспылавшая чистой романтической любовью к юному голубоглазому пушистощекому похабнику. С Леной вообще творилось что-то странное. Она часто оставляла Неделина и Лину наедине – и вдруг неожиданно входила: лицо в пятнах, глаза – мрачные. Как-то сказала, что ей нужно срочно в город, навестить брата и мать, уедет вечером на электричке, вернется завтра к обеду. Вернулась же на самом деле ночью. Ворвалась в комнату Неделина:

– Уже ушла?

– Кто? – не понимал Неделин, продирая глаза.

– Эта тихая тварь? О, я знаю этих тварей! Уже успели?

– Что успели?

– Все, что нужно! Я знала! Я чувствовала! Я среди ночи проснулась, сердце бьется, ясно вижу – ты и она! Как будто вы в двух шагах! Нестерпимо! Так что можешь не запираться. Тихая стервочка, красоточка! Я ей харю серной кислотой сожгу!

– Опомнись!

– Молчи! Я бы простила, но зачем тайком? Ты пойми, тебя это недостойно! Ты должен делать все открыто!

Неделин был так изумлен, что даже не смеялся.

– Объясни, – сказал он. – В чем ты меня обвиняешь?

– Не ясно разве? В том, что ты – с ней.

– Что? И – как?

– Это уж я не знаю!

– Ты соображаешь, что говоришь?

– Не прикидывайся! Учти: ей рожу сожгу кислотой, сама отравлюсь. А ты – живи. Тебе, скотина, надо жить.

– Дура, – сказал Неделин. – Я же ничего не могу. О чем ты?

Лена помолчала.

– Прости, я, действительно… Дура… Я забыла…

И проплакала до обеда, не вставая с постели.

Причины такого ее поведения стали отчасти понятны Неделину, когда он наткнулся в ее вещах (искал таблетки от головной боли) на толстую тетрадь. Обложка сама открылась, и то, что было написано на первой странице, не могло не заинтересовать его. Крупными буквами, черными чернилами: РОК НЕДЕЛИНА. Все остальное тоже было написано черными чернилами, а некоторые слова – красными. Это выглядело жутковато. Пользуясь тем, что Лена и Лина ушли купаться, а потом собирать грибы после вчерашнего дождя, Неделин сел у окна – чтобы видеть их возвращение – и стал читать.

ЕГО РОК, начинала Лена красными чернилами, четким почерком и продолжая черными, а потом опять красными, двузначен, это и МУЗЫКА, и СУДЬБА.

* * *

Я не буду обозначать даты. Может, потому, что годы, проведенные с НИМ, слились в один год, в один месяц, в один день.

* * *

ОН спит всегда только на спине. Это гордая и открытая поза. Я всегда стараюсь дождаться, когда ОН заснет, и подолгу при свете ночника (ОН спит только со светом) рассматриваю ЕГО лицо. ОНО некрасиво, но могуче. ОНО спокойнее, чем днем, но ОНО живет. Вот поднимаются удивленно брови. А вот нахмурились. Это самое характерное для НЕГО выражение. Многие считают, что ОН просто уродлив, они не понимают, что это КРАСОТА ДИСГАРМОНИИ. Это печать избранности, хотя мы и отвыкли от этого слова. Давно сказано: МНОГО ЗВАНЫХ, НО МАЛО ИЗБРАННЫХ. ОН И ЗВАН И ИЗБРАН. А я при нем не Мария Магдалина, не спутница и даже не та, кто омыла ЕГО ноги мирром, я только лишь тень. В НЕМ я уничтожаю себя, ибо когда солнце ЕГО было низко, я – тень – была большой, иногда больше ЕГО самого, но я сама сделала так, чтобы солнце ЕГО стало высоко, при этом я – тень – все уменьшалась. Когда же солнце ЕГО будет в зените, я – тень – исчезну совсем. Господи, дай мне силы!

* * *

Концерт в Якутске. Усталый, вымотанный до предела. Лежит в номере и плачет от страшного перенапряжения. (Неделин, читая это, весьма удивился. Впрочем, дальше удивление его стало еще больше.) Вдруг стучат в дверь. Молодые бородачи. Извинения. Это геологи, приехавшие тайком от начальства на вездеходе за 400 километров по тундре, чтобы попасть на концерт Неделина. Но из-за пурги не успели. Теперь до рассвета им нужно вернуться назад. Умоляют: хотя бы одну песню. Я выталкиваю их. «ПУСТЬ ВОЙДУТ!» – сердито говорит ОН. И поет час, другой, третий – для пятерых человек, я не в силах вмешаться, очарованная, как всегда, звучанием ЕГО голоса. Геологи сами просят ЕГО закончить и ТИХО уходят. ОН идет в ванну. Запирается. Я стучу, требую открыть. ОН открывает, пряча руки. Я хватаю руки: так и есть, кожа на пальцах содрана до мяса струнами. Я причитаю, отмачиваю ПАЛЬЦЫ в марганцовке, смазываю кремом, бинтую. Ругаю ЕГО. Говорю: «Теперь спать!» ОН смеется, притягивает меня к СЕБЕ… Я поражаюсь ЕГО выносливости, в том числе любовной.

Встаю через три часа – ЕГО уже нет в номере. Бегу к музыкантам – ОН уже среди них, с воспаленными ГЛАЗАМИ, разучивает новую композицию, которую сочинил (или сотворил? совершил? выплеснул? – все слова будут ложью), когда я уже заснула.

* * *

Меня мучают ЕГО постоянные измены, но я не подаю виду. Я помню слова ЕГО песни: «ПЕРЕПЛЫВАЯ ИЗ ОДНОГО МОРЯ В ДРУГОЕ, НЕ ИЗМЕНЯЕШЬ МОРЮ». (Неделин ничего подобного не сочинял.)

* * *

ТРИ ГОДА С НИМ. (Разве? – удивился Неделин.) Взлеты творчества, когда он по пять-шесть суток подряд без сна сочиняет и репетирует, сменяются приступами жестокой ипохондрии. Тогда ОН везет меня на своей «Тойоте» (никакой «Тойоты» у Неделина не было, да и другой машины тоже – не любил) по улицам, не обращая внимания на светофоры и свистки милиционеров, привозит в какой-нибудь старый московский двор, собирает друзей детства (а как же южный город, где прошло детство Субтеева-Неделина?): слесаря-сантехника, дворника, кочегара котельной, пьет с ними самогон, закусывая репчатым луком. Он не поет, поют слесарь и кочегар, поют что-то дворовое, пошлое, а ОН твердит: «ВОТ ПОДЛИННОЕ ИСКУССТВО!» Я спорю, а потом соглашаюсь: искренняя, прочувствованная пошлость лучше холодного, выдуманного рафине. Больше всего в искусстве он любит ЕСТЕСТВЕННОСТЬ.

* * *

Едва приехали в Саратов, даже не вышли из вагона, сообщают: концерт отменен по распоряжению свыше. ОН взбешен. А люди, знающие о ЕГО приезде, заполнили перрон. Скандируют. Возмущены. ОН лезет на крышу вагона и, стоя там, поет во всю силу голосовых связок. Поезд не могут отправить, застопорились и другие поезда. Два часа длился этот концерт. Мелькали в толпе фуражки милиционеров, но им не давали приблизиться. Напоследок ОН сказал: «ПУСТЬ НЕ БУДЕТ ИЗ-ЗА МЕНЯ УЩЕРБА МОЕЙ БЕДНОЙ СТРАНЕ И ЕЕ НИЩЕЙ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ! ПРОШУ ЗРИТЕЛЕЙ КИНУТЬ ВОТ СЮДА (БРОСИВ В ТОЛПУ ФУТЛЯР ГИТАРЫ) КТО СКОЛЬКО МОЖЕТ В ВОЗМЕЩЕНИЕ УБЫТКОВ! ПРОЩАЙТЕ!

Я вздрогнула. Почему-то в ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ он говорит всегда не «до свидания» или «до новых встреч», а именно «ПРОЩАЙТЕ». Денег, кстати, было собрано, нам сказали, 456 тысяч 932 рубля.

(Что за бред? – поразился Неделин. Не было ничего этого – ни концерта на крыше вагона, ни 456 тысяч 932 рублей, да и слово «прощайте» вовсе не говорит он после концертов!)

* * *

ЕГО НЕДОСТАТКИ – ПРОДОЛЖЕНИЕ ЕГО ДОСТОИНСТВ.

* * *

Вчера ОН сказал: «ЖИЗНЬ КОРОТКА, НО ДЛИННЕЕ, ЧЕМ МОГЛА БЫ БЫТЬ!»

* * *

Или такая фраза: «СУМЕРКИ, А СПАТЬ НЕ ХОЧЕТСЯ». Всю ночь думала, почему ОН сказал «сумерки», а не «вечер». ОН спал.

* * *

Еще одна фраза: «ЕСЛИ ЦЕНИТЬ БОЛЬШЕ ВСЕГО ЛЮБОВЬ, ТО САМЫЕ ЦЕННЫЕ СУЩЕСТВА – СОБАКИ». (Неделин не помнил этих слов, но допускал, что мог такое сказать.)

* * *

Черный юмор у НЕГО всегда наготове. На экране телевизора титр передачи «Камера смотрит в мир». Он: «ЛЮБИМАЯ ПЕРЕДАЧА ЗАКЛЮЧЕННЫХ».

В другой передаче кто-то из «больших» писателей важничал: «Я должен об этом писать, потому что это всех волнует». ЕГО грубоватый комментарий: «НУ И ХРЕН ЛИ ПИСАТЬ, ЕСЛИ ВСЕХ ВОЛНУЕТ? ТЫ ПИШИ О ТОМ, ЧТО ПОКА НЕ ВОЛНУЕТ, ТЫ ВЗВОЛНУЙ!» (Да, кажется, что-то в этом духе Неделин говорил.)

* * *

«ОДИНОКИМ БЫТЬ НЕЛЬЗЯ».

* * *

«НАДО ОБЯЗАТЕЛЬНО КОГО-НИБУДЬ ЛЮБИТЬ, ХОТЬ СОСЕДСКУЮ КОШКУ».

* * *

«КАЖДЫЙ ЖИВЕТ ТАК, БУДТО ОТБЫВАЕТ ПОВИННОСТЬ – ПРИЧЕМ ЗА ДРУГОГО».

* * *

Два счастливых и мучительных года подходят к концу. (Только что было три? – не понял Неделин.) У НЕГО появилась зловещая песня:

«ЕСТЬ ИСКУССТВО ВОВРЕМЯ УЙТИ, ТОЛЬКО КТО ОПРЕДЕЛИТ ТО ВРЕМЯ? ДЫМ ОСТАЛСЯ БЕЗ ОГНЯ, НЕБО НЕ КОПТИ, БЛЕДНЫЙ КОНЬ МНЕ ПОДСТАВЛЯЕТ СТРЕМЯ!» (И этой песни у Неделина не было!)

* * *

Он понимает, что его полностью оценят потом, после. Говорит: «КОГДА МЫ ВСТРЕТИМСЯ ТАМ, ТЫ РАССКАЖЕШЬ, КАК ТУТ ОБО МНЕ ГОВОРИЛИ ПОСЛЕ МОЕЙ СМЕРТИ?» Я пообещала. Проплакала весь день. Предчувствия.

* * *

Что делать? Прятать от НЕГО ножи, бритвы, все, чем можно отравиться? Не поможет. Рядом электричка, пятиминутное дело дойти и – под колеса. ОН боролся с тупостью, с непониманием, косностью, ОН СДЕЛАЛ ВСЕ, ЧТО МОГ, И ДАЖЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ МОГ, И ЧУВСТВУЕТ ЭТО. «ЕСТЬ ИСКУССТВО ВОВРЕМЯ УЙТИ…» Я жду. Я заранее стараюсь быть мужественной.

* * *

Чувствую – на днях, может, даже сегодня. Ночью он был нежен ко мне, страстен необычайно. Словно прощался.

ГЛАВА 29

И смешно, и грустно было Неделину, когда он закрыл тетрадь. Да, Лена приукрашивает его. Но, право же, приятно. Ведь это от любви. Эти лирические записи станут, вероятно, основой будущей книги, такой, какую, например, написала о Высоцком Марина Влади, правда, у русской француженки все более, так сказать, точно.

Пришли Лена с Линой, с грибами, с хорошим настроением, с аппетитом.

За ужином Неделин тоже был весел, острил, говорил с черным юмором о жизни и искусстве. Но вдруг подумал, что настроение у него, несмотря на значительность всего сказанного, все-таки тривиальное, бытовое, благополучное. И разом умолк. Помрачнел. Лина пошла за чайником.

– Как нам хорошо было бы вместе, – сказала Лена.

– Да, – сказал Неделин.

– Не будем об этом, – сказала Лена.

– Как хочешь, – сказал Неделин.

– Проклятая жизнь, – сказала Лена.

– Да, – сказал Неделин. – Самое странное, что я тебя действительно полюбил. Зачем мне это нужно?

– Пить хочется, – сказала Лена.

– Да, – сказал Неделин.

– Тебе тоже? – спросила Лена.

– Да, – сказал Неделин.

– Будет теплый вечер? – сказала Лена.

– Копеек восемьдесят, – сказал Неделин.

– Разве это важно? – сказала Лена.

– А ехать в трамвае без адюльтера? – сказал Неделин.

– Жаль, – сказала Лена.

– Ничего не поделаешь, – сказал Неделин.

– Как хочешь.

– Оставим это.

Вошла Лина с чайником. Лена разливала чай. Ароматен был чай. Вкусен и горяч. Парил. «Бери, Сережа, сахар». – «Спасибо, возьму». Лена бледна.

Но и положив три ложки сахара, Неделин чувствовал какую-то горечь. Лена смотрела на него внимательно и грустно. И Неделин обжегся, фыркнул вскочил, стал отплевываться: он вспомнил дневник Лены, ему стало почему-то страшно.

– В чем дело? – спросила Лена.

– Ничего, – сказал Неделин, борясь с тошнотой. – Обжегся.

– Тебе плохо? – Лена заглянула в чашку и увидела, что он отпил совсем немного. – Подожди, пока остынет, и выпей еще.

Неделин наотрез отказался.

Вечером пошли гулять – по березовому леску, по дачной улице, вдоль железнодорожного полотна. Приближался поезд.

– Поддержи меня.

Опираясь на Неделина, Лена сняла туфлю, стала что-то оттуда вытряхивать. Зачем она для прогулки обула туфли, а не обычные свои босоножки без каблуков?

– Давай помогу, – сказал Неделин.

– Сейчас. Попало что-то.

Поезд приближался. Совсем близко.

– Надо отойти! – прокричал Неделин.

Лена кивнула, нагнулась, обувая туфлю.

Поезд налетел грохотом, Лена вцепилась в Неделина и толкнула к рельсам, он удержался, упал вбок, она оказалась очень сильной, тащила его к поезду, толкала, кричала и плакала. Было мгновение, когда Неделин оказался совсем близко у колес, он ударил Лену, отполз, вскочил – и прочь, прочь, не разбирая дороги…

ГЛАВА 30

Около часа ночи Неделин был в Люберцах, подходил к дому номер двадцать два по улице Гоголя. На лавке у подъезда терпеливо и тихо сидели какие-то молодые люди. Один из них встал перед Неделиным и оказался даже не молодым человеком, а мальчишкой лет двенадцати, с пухлыми детскими губами, которыми он сжимал сигаретку.

– Ждем его, ждем, – сказал мальчик, – третьи сутки дежурим. Ты где мотаешься?

– Тебе что? – спросил Неделин.

– Получены сведения, – сказал мальчик, – что тебя хотят ограбить. А мы хотим тебя защитить. – Он засмеялся. Остальные хмуро молчали.

– Я не нуждаюсь в защите.

– Не надо отказываться, – сказал мальчик. – Ты получаешь большие деньги, тебе нужна охрана. Мы тебя уже три дня охраняем, значит, ты уже нам должен три тысячи.

– А не дороговато?

– Если сразу – будет дешевле. Пятьдесят тысяч – и охрана на всю жизнь, – сказал мальчик.

– У меня нет таких денег.

– Начинается! – вздохнул мальчик и достал большой ужасный нож. – До чего все не любят по-хорошему договариваться! – Взмахнув ножом, он ловко разрезал на Неделине куртку.

– Сопляк! – высокомерно сказал Неделин, который никак не мог поверить, что это все серьезно.

– Сам сопляк, – откликнулся мальчик. – Завтра в это же время придем. Пятьдесят тысяч, понял?

И они ушли.

Дома Неделин долго и тупо сидел на кухне, уставившись в темное окно. Потом стал лихорадочно собираться, побросал в сумку все более или менее ценное (не взяв при этом ничего, что принадлежало Владиславу Субтееву, только заработанное своим трудом) и вышел из квартиры. В подъезде он долго стоял, прислушиваясь, осторожно выглядывая. Но ничего не услышал и не заметил. Подъезд был близок к углу дома, и Неделин свернул за дом, решил обойти его с тыльной стороны. Он шел, ступая на цыпочках, в узком коридоре, образованном стеной дома и высоким кустарником.

Из кустарника вынырнула небольшая бесшумная тень. Тот же мальчик с ножом в руке.

– Домой! – тихо приказал мальчик. – Не то порежу идиота. Куда собрался? Мы тебя все равно найдем. Кыш домой, я сказал!

Смертельная тоска и злоба нахлынули на Неделина. Ненавидя – не мальчика, а темную безмозглую угрозу, исходящую от него, Неделин опустил сумку и сказал:

– Ладно. Дай прикурить.

Достал сигарету дрожащими руками, мальчик поднес зажигалку, усмехаясь, и тут Неделин выбросил руку вперед и вниз, мальчик вякнул по-детски и упал, Неделин яростно содрал с него рубашку, разорвал на несколько полос, стянул ему руки и ноги, крепко завязал рот. Схватил выпавший нож мальчика, сумку – и побежал. Он бежал быстро, держа нож в руке, готовый ко всему.

Вот кто-то кинулся наперерез – страшный. Убийца. Сейчас сшибет, повалит, зарежет. Крикнув что-то диким голосом, Неделин сделал выпад и сунул в нападавшего ножом, оставил нож и побежал дальше безоружный, уже не думая, что его еще кто-то может встретить…

ГЛАВА 31

И вот Полынск. Зал ожидания. Неделин, выспавшийся в поезде, ест в буфете какую-то рыбу, запивает какой-то жидкостью. Вокруг тускло, грязно, неуютно. Он приехал искать Субтеева, но теперь уже и сам не знает, вправе ли требовать обратного размена и возвращать прежнему хозяину не только его увечье, но и подарить ему новую биографию. «Медитативный рок» – это еще цветочки, а вот в Люберцах человек, возможно, зарезан – это серьезно.

Выйдя из вокзала, он сел на лавку возле привокзального садика, вернее, палисадника, обнесенного низкой чугунной оградой. В палисаднике среди кустов что-то лежало бесформенной грудой, Неделин присматривался, но в сумерках никак не мог понять, что это. Странное в его положении любопытство, но он встал, подошел поближе. Это был человек. Лицо в ссадинах и засохшей грязи, землистые веки мертвенно обтянули крупные глазные яблоки, признаков дыхания не было заметно. Неделин испуганно встряхнул человека за плечо. Тело не отзывалось, поднялась только голова, замычала – и тут же пала на землю.

Но пробуждение уже состоялось. Голова поднялась опять, зашевелилось и остальное. Одна рука коряво оперлась о землю, приподнимая туловище, а вторая вытерла рот, размазав слюну, и тоже уперлась после этого в землю, человек стал подтягивать под себя ноги, становясь на четвереньки. Не рассчитав, он завалился набок. Отдохнув немного, снова зашевелился. На этот раз он ухватился рукой за хилый ствол акации и, перебирая руками все выше, стал отталкиваться ногами, ползя щекой по стволу. Видимо, все это человек проделывал для того, чтобы вступить в беседу с неизвестным, который так неожиданно и без спросу разбудил его. Наверное, у него были свои понятия о хорошем тоне, и он не мог начать разговор лежа. Обняв деревце, он уставился на Неделина и задал угрожающий вопрос:

– Какого?

Неделин промолчал.

– Какого тебе? – уточнил человек.

– Ничего, ничего… – сказал Неделин и вышел из палисадника.

Вот кому еще хуже, чем мне, подумал он. Мне плохо в чужой шкуре, я наделал глупостей, мне надоело чувствовать, что я – не я. Он же – вообще никто. Полная потеря себя. У меня есть выбор, у него – никакого.

А смог бы ты перейти в него? Ты ведь выбирал только тех, кому лучше, так тебе, по крайней мере, казалось. А этому несчастному – страшно плохо, помоги ему. Он законченный алкоголик, это видно, он мучается, освободи его.

Но необходимо взаимное желание.

«А почему этому желанию не возникнуть? Ему скверно, он может позавидовать твоему приличному виду, твоим ясным глазам, твоему чистому, здоровому дыханию. Возможно, он сам не осознает, но завидует. Выручи его».

«Я устал. Я хочу домой – к жене и детям».

«Твое место занято. Ты, оказывается, легко заменим».

«Ну, это мы еще посмотрим».

«Значит – домой?» «Домой».

«Или – в тюрьму. Того человека в Люберцах убил не Владислав Субтеев, а ты, хоть и в его был теле. Разве нет?»

«Отстань…»

– Эй! – крикнул Неделин.

Голова алкоголика вскинулась. Как прощальный последний осмысленный взгляд умирающего – глаза алкоголика блеснули искоркой сознания.

«Халтура, брат. Ты глядишь на него, но не собираешься меняться местами. Хочешь представить, какие выгоды в его положении? Изволь: забытье. Не чувствовать себя человеком, только организмом, жаждущим опохмелки. Когда же опять пьян – никаких угрызений совести, ничего. Это даже… – любопытно!»

И тут Неделин почувствовал настоящее желание перейти в алкоголика – и испугался своего желания, но, как загипнотизированный, все смотрел в бессмысленные глаза (которые тоже уставились). И последнее, что успел сделать, – судорожной рукой вынул из кармана и бросил возле ограды палисадника сколько-то денег…

ГЛАВА 32

Что-то острое впилось в спину под лопаткой. Сучок? Но нет сил пошевелиться. Когда он упал? Окружающее туманится и подергивается вместе с толчками крови в разбухшей голове. Надо встать, встать, уцепившись за дерево… Кто-то мимо сознания прошел вправо, влево. Удаляется. Остановить! Непонятно зачем, но – остановить!

– Ты! Ты какого? – клокочет в горле. Тело стремится к уходящему, деревце надламывается, и Неделин опять валится на землю.

Он проснулся ночью.

Губы запеклись, он с болью разлепил их. Он чувствовал, как набухли мешки под глазами, они, казалось, оттягивали голову вниз – так были тяжелы.

Мучила жажда. Было, вернее, две жажды, первая – воды, вторая – вина. Сначала напиться. Нет, сначала что-то вспомнить. Что-то обязательно надо вспомнить. Неделин замычал, обхватив голову руками.

Чьи-то шаги. Это опасность. Бежать. Неделин встал, побрел, с трудом перелез через ограду, опираясь на нее руками, выпрямился и увидел перед собою милиционера.

– Тебе сколько раз сказано, – прозвучал спокойный голос милиционера, – чтобы ты пил дома? А, Фуфачев? Зачем ты своим видом людей пугаешь? Марш нах хаузе!

– Да, иду… – хрипит Неделин, но идти не может, ему нужно что-то вспомнить – и именно сейчас, не отходя от палисадника.

– Ну! – велит милиционер.

– Сейчас, сейчас…

Деньги! Он же бросил здесь деньги. А деньги очень нужны, на них можно купить чего-нибудь, чтобы стало легче. Сначала, конечно, просто пить, от такой жажды можно с ума сойти, а потом – чего-нибудь.

– Я тут деньги, – бормочет Неделин, – деньги тут уронил.

– Неужели? – не верит милиционер. – Ну, посмотрим.

Он включает фонарик, обшаривает палисадник лучом света, и возле растоптанного стаканчика из-под мороженого высвечивается смятый комочек. Милиционер поднимает деньги. Расправляет. Десятка, пятерка, трешница, несколько рублей.

– Хочешь сказать, твои?

– Мои, честное слово, мои! – клянется Неделин.

– Врешь, – говорит милиционер, сует десятку себе в карман, а остальные деньги отдает Неделину. – Смотри, поймаю на чем-нибудь. И не вздумай у меня сейчас за вином рыскать. Отконвоировать тебя, что ли?

Наверное, милиционеру нечего делать, если он решил прогуляться вместе с алкоголиком. Он идет сбоку и чуть впереди, время от времени оборачивается и с улыбкой глядит на Неделина. А ночь хороша, тепла, тополи шелестят юношеской любовной тоской, девичьим испуганным и радостным шепотом, громко блаженствуют сверчки, на душе у милиционера грустно и легко, он вспоминает, как десять лет назад сидел ночами со своей невестой на качелях, привязанных к толстой ветке дерева, что росло возле ее дома. Они медленно раскачивались, он обнимал ее за плечи и говорил обо всем на свете, а в сущности – все об одном, все об одном… И милиционер опять оглядывается на алкоголика, то ли жалея его, то ли чувствуя свое превосходство истинного человека, которому есть что вспомнить в такую ночь, есть о чем и помечтать – о Тоне, например, с которой, конечно, не покатаешься на качелях на виду у всех, но как славно приходить к ней предутренней порой, стучать условным стуком в окно, и тут же, буквально в ту же самую секундочку слышать свежее: «Кто? Кто?» – и немного попугать ее, играя, изменить голос и сказать басом: «Храпишь, хозяйка, а дом горит!» Хороша жизнь – если не испохабить ее, как этот бедолага, который придет сейчас в свой срамной грязный угол к сожительнице. Фуфачева и в вытрезвитель-то давно не забирают, потому что корысть с него невелика, до него и дотронуться-то можно разве только ногой, да и то потом сапоги чисть…

Милиционер привел Неделина к ветхому кирпичному дому, они вошли в темный подъезд, милиционер пинком открыл дверь, у которой не было замка – или он был сломан, – и крикнул:

– Встречай Фуфачева, Любка Яковлевна!

Он тронул Неделина сапогом: двигай! Хотел дать пинка напоследок, но передумал: очень уж лирическое настроение. Вздохнул, плюнул с омерзением и ушел.

Затхлые запахи, в которых было что-то совершенно незнакомое, новое для Неделина, ударили ему в нос.

«Ничего! – сказал он себе. – Это тебе и нужно – для последней черты, для последнего итога. Этого ты и заслуживаешь!»

В темноте кто-то зашевелился, застонал.

– Явился, гад! – протянул женский страдальческий голос. – Тебе, гаду, поверили… И ведь не принес, скотина, знаю, что ничего не принес! Зажги свет! Зажги, говорю! Или совсем готовый?

Заскрипела кровать, что-то поднялось, прошло мимо Неделина. Зажегся свет.

Перед ним стояла женщина лет пятидесяти с опухшим лицом, глаза смотрели в щелочки, шея женщины была грязна, белели только складки морщин жидкие волосы мокро висели по щекам. Женщина была одета в рваную сиреневую кофту, в зеленую юбку из нетленного доисторического кримплена, ноги босы, желтые отросшие ногти загибались.

– Проспался уже где-то? Гад! – Женщина плюнула в Неделина, но так слабо, что плевок не долетел, упал на пол. Шаркая ногами, она побрела к постели, легла, покрылась грязным красным одеялом, из дыр которого торчала вата, поправила, кряхтя, под головой подушку.

– Ничего не принес? – безжизненно спросила она.

Неделин не ответил, думал о воде. Увидел дверь, вошел: кухня. Долго и жадно пил воду из-под крана. Вернулся в комнату, огляделся, где бы сесть.

Но, кроме постели, круглого стола без скатерти, шкафа и радиоприемника, в комнате ничего не было. Постель, очевидно, служила и лежачим, и сидячим местом. Неделин сел на пол.

– Скотина, скотина, скотина! – выла женщина.

А Неделин, чувствуя себя во власти второй жажды, думал: она наверняка знает, где сейчас, ночью, можно достать.

– Деньги есть, – сказал он.

– Правда?

– Я говорю.

– Что ж ты не взял-то ничего?

– Не могу. Сердце болит.

– Сердце! Сволочь ты последний, а не сердце! Сходи к Светке!

– К какой Светке?

– Не тяни душу, гад, не придуривайся! К Светке-парфюмерше. Поругается, но даст. На дешевый-то хватит?

– Не знаю.

– А то скажет: только дорогой, и что тогда? Иди, гад!

Прошло несколько минут. Женщина не вступала больше в спор. Наконец, мучаясь, она поднялась с постели, проковыляла к Неделину. Он дал ей деньги.

– Еще есть?

– Нет.

– Чтоб ты мне все дал? – Лицо женщины покривилось, пытаясь изобразить недоверчивую усмешку, но ничего не вышло.

Неделин ждал ее, испытывая такое нетерпение, какого у него никогда в жизни не было. Он увидел старое ведро, зачем-то валяющееся под кроватью, и вдруг представил, что это ведро стоит перед ним, наполненное красной жидкостью, именно красной, рубиново-красной. Это вино. Он припадает к ведру и пьет, пьет, пьет, он лакает языком, как собака, он урчит от наслаждения и никак не может напиться. И наконец отваливается, ополовинив ведро, ставит его подле себя, чтобы боком чувствовать присутствие целительной жидкости, которой пока еще много…

Неделин вскочил, стал рыскать по комнате, побежал на кухню, обшарил ее, хотя понимал, что в этом доме поиски спиртного бессмысленны. Но просто сидеть и терпеть было еще мучительней.

Хлопнула дверь.

– На! – Женщина сунула ему в руки какой-то пузырек.

Одеколон! Неужели он будет пить одеколон?

– На два хватило! – хвасталась женщина.

А воспаленная утроба Неделина кричала: дай! дай! дай!

Неделин слышал, что есть люди, которые могут пить одеколон, дошедшие до ручки, до крайности, они могут пить вообще все, в чем есть хоть какие-то градусы. Но сам он никогда бы не смог этого сделать. То есть сам – когда был самим собой.

Женщина пошла на кухню, и Неделин пошел за ней, он хотел видеть, как это делается.

Она открыла пузырек, понюхала и подмигнула Неделину:

– Что надо!

Взяв металлическую кружку, она набулькала в нее половину содержимого пузырька, разбавила водой из-под крана, взяла со стола жухлый огрызок огурца и прикрикнула на Неделина:

– Чего вылупился? Отвернись!

Неделин отвернулся.

Женщина сзади шумно фыркнула и захрустела огурцом.

– Малосольненькие лучше всего отбивают, – сказала она добрым голосом. – Когда если с укропчиком, с чесночком. Лучше всего отбивают. Я всем закусывала, а все-таки малосольненький огурчик после одеколона лучше всего. Что ж ты давай поправляйся!

Неделина тошнило от одной только мысли, что он будет пить эту невыносимо пахнущую жидкость, но что-то в нем обрушивалось с мощью водопада и ревело: дай! дай! дай! – и как за шумом водопада иногда не услышишь человеческого голоса, так и Неделин перестал слышать за этим ревом свой голос. Он, следуя примеру женщины, налил одеколон в кружку, разбавил водой. Женщина заботливо сунула ему остаток огурца и предупредительно отвернулась.

Первый глоток обжег горло и застрял в горловом спазме, хотел вырваться изо рта обратно, но вторым глотком Неделин не дал ему хода, судорожно дергал кадыком, вбирая в себя одеколонный раствор. Допил, сунул в рот огурец и стал торопливо жевать, совершенно не чувствуя вкуса огурца, но зато одеколонный привкус притупился. Желудок болезненно сокращался, глаза заслезились, но организм алкаша терпел, зная, что сейчас наступит облегчение. И оно наступило, отхлынула тошнота, по телу разлилось тепло, ушла головная боль, и вокруг стало будто светлее, словно слезы промыли глаза.

– Хорошо огурчиком-то? – спросила женщина. – Я всегда говорила – малосольные напрочь отбивают. Уже и не чувствуешь, что одеколон пил, правда?

Неделин хоть еще и чувствовал, но кивнул.

Он сел за грязный стол напротив женщины. Глаза ее чуть приоткрылись, прояснели, Неделин подумал, что ей, пожалуй, не пятьдесят, а сорок, а может, даже и меньше.

– Где деньги-то взял? – спросила женщина.

– Там… – Неделин махнул рукой. Ему хотелось лечь, но он не знал куда, не на постель же эту, под это невообразимое одеяло. В этой постели, наверное, и насекомые водятся! Как можно так жить? А почему, собственно, нет? Вот сейчас ему хорошо… Ему радостно и грязно. Так почему не забраться в тряпье, упокоить свою хмельную радость, закрыть глаза и видеть плывущие круги?

– Эх да я-а-а… – протянула женщина. Она начала петь. – Эх да я… Да растаковская… а доля моя… растяжелая… Растяжелая она… Раз… да… не… несчастная да… она несчастная моя… А я пойду… да а я пойду… да себе горя я найду… да найду еще беду… да… бе… ду-у-у…

Это была импровизация, женщина выпевала слова, которые приходили ей на ум, это была тягучая мелодия, повторяемая в неизменяемом виде десятки раз. И в этом пении был смысл, была красота, она заключалась, может, как раз в простоте слов и повторяемости мелодии. Неделину хотелось, чтобы женщина снова и снова заводила свою песню. Она пела не для утешения или радости, она растравляла свою пьяную скорбь, слезы текли, оставляя грязные дорожки на ее щеках, и падали на стол.

Оборвав пение, она вскинула на Неделина злобные глаза, рванула руками кофту на груди и завопила:

– На, бей меня! Бей в мою бессмертную и прекрасную душу, бей в мою розу, в мою грудь, бей и убей! Бей в мою молодость и драгоценную красоту! Бей, как ты умеешь бить, сучий сволочь! Бей, мужчина! Ты же мужчина! Покажи силу, бей!

Горя, причиненного себе песней, было мало женщине, ей хотелось физической боли, чтобы окончательно захлебнуться печалью. Так понял Неделин странный бунт ее.

– Пойдем спать, – сказал он.

– Спать? – язвительно закричала женщина. – А радио слушать? Для тех, кто не спит? Как это ты заснешь, чтобы надо мной не поиздеваться, радио не включить? А?

Выкрикнув это, женщина понурилась. Потом апатично достала из-под кофты пузырек, вылила в кружку вторую половину, но пить не стала, разбавила и отнесла в комнату. Вернулась на кухню и, покопавшись в углу, неизвестно откуда извлекла целый огурец.

– Вот, сохранила! – укоризненно сказала она. – Для тебя берегла. Сидела тут и ждала тебя, по хозяйству все сделала! – Женщина неопределенно повела рукой вокруг, но Неделин не мог усмотреть ни одной приметы, которая доказывала бы хозяйственную деятельность женщины. В кухне было мусорно, мойка завалена посудой, на газовой плите – ни кастрюли, ни сковородки, клеенчатый стол липок и пуст. Лишь огурец был козырем хозяйки, и она предъявила его с гордостью, ежесекундно меняясь пьяным лицом – ласковым по отношению к огурцу и оскорбленным по отношению к Неделину.

– Надо еще малосольненьких сделать. Любишь ведь, гад?

– Люблю, – сказал Неделин.

– Ну вот. Пошли, что ли, лягем. Радио, в самом деле, послушаем…

«Что за страсть такая к слушанию радио? – подумал Неделин. – Но ведь и в самом деле, хорошо бы сейчас полежать, лелея в себе хмельную дремоту под бормотание радио».

Он пошел вслед за женщиной в комнату. Превозмогая брезгливость, хотел лечь.

– Ты в одежде, что ль, собрался? – проворчала женщина. – Придумал! На чистую постель в лохмотьях своих!

Из-под подушки она достала такое же, как у себя, одеяло. Неделин, отбросив сомнения, разделся, оказавшись в длинных черных трусах, и лег, радуясь тому, что не чувствует других запахов, кроме одеколонного.

– Давай найди что-нибудь. Какую-нибудь музыку, что ли.

В изголовье на ящике из-под вина или пива стояло то, что когда-то называлось радиолой: с вертушкой проигрывателя наверху, под деревянной крышкой. Неделин покрутил ручку, зажегся зеленый глазок. Стал крутить ручку настройки. Сначала было хрипение, потом морзянка, опять хрипение, потом вдруг издалека сквозь помехи зазвучал, то усиливаясь, то почти пропадая, заунывный голос, распевающий мусульманскую молитву. Неделин вслушался, представляя, о чем эта молитва, и кто поет ее, и для кого она предназначена, он закрыл глаза и увидел мечети и минареты, пыльную, прожаренную солнцем площадь, на ней – люди в белых одеждах, в чалмах, а дальше – зеленый лес, поднимающийся в гору, гора кончается снежной вершиной, а над вершиной синее-синее небо… Стоило чуть повернуть круглую ручку настройки – и молитва пропала, возник тревожный голос, что-то быстро говорящий на незнакомом языке.

– Французский, что ли? – спросила женщина.

– Нет, вроде испанский. Или португальский.

– Так Португалия-то в Испании, чудак!

– Разве? (Неделин не хотел спорить.)

– Знать надо!

Неделин крутил ручку дальше. Шорохи, свист, морзянка, иноязычное лопотание – и вдруг полилась явственная, но негромкая скрипичная музыка. Неделин взглянул на женщину, думая, что она будет против, но та шевельнула рукой: пусть.

Неделин слушал музыку – не думая, он не примерял ее к себе и не пытался услышать в ней что-то такое, что есть в нем самом, он слушал только то, что есть в самой музыке, – и ему скоро показалось, будто он сам ведет эту музыку, дирижирует ею и знает, что сейчас будет так, а сейчас так, и этой музыкой он рассказывает всем и самому себе о жизни… «Вы слушали…» – начал диктор, но Неделин уже крутил ручку, ему не хотелось знать, что это было – прелюдия, концерт или как там еще, он хотел остаться в уверенности, что слышал музыку про свою жизнь, которую нельзя назвать сонатой, квартетом и так далее. Взглянул на женщину – она плакала. Хорошо было бы для ее утешения найти что-то легкое, эстрадное. И нашлось – зазвучал голос модной певицы, исполняющей модную песню. Сразу же появилось чувство праздника, представился разноцветный концертный зал, нарядная публика, нарядная певица – и все друг другу очень рады. Женщина подняла руки и стала прищелкивать пальцами в такт, покачиваться, лежа на спине, и хоть пьяное жалкое лицо ее было некрасиво, убого, Неделин смотрел на нее уже без прежнего отвращения, он вполне разделял ее веселье и испытывал удовольствие от общности настроения. Прослушав песню, он продолжал путешествие по эфиру. Дикторы читали:

«Новый цех вступил в действие на Опрятьевском сталелитейном комбинате…»

«На очередной сессии Верховного Совета РСФСР обсуждались вопросы…»

«Завершился шестой круг чемпионата страны по гандболу…»

«Несмотря на разнузданный полицейский террор, силы народного сопротивления…» «Колонна микроавтобусов и легковых машин окружила территорию авиабазы морской пехоты США Футэма в районе города Гинован на Окинаве…»

«Как сообщают информационные агентства из Дакки, в столице Бангладеш прошли массовые митинги…»

Эти сообщения, которые обычно проходили мимо ушей, сейчас показались Неделину крайне важными, он вслушивался в них с острым чувством сопричастности, ему казалось, что его касается и то, что вступил в действие новый цех Опрятьевского комбината, и что обсуждались вопросы на сессии Верховного Совета, и что завершился шестой круг чемпионата страны по гандболу, он с волнением слушал и про разнузданный полицейский террор (хотелось попасть туда и выразить негодование), и про демонстрацию в районе города Гинован на Окинаве (а где это? – не там ли, где лазурное море и какие-нибудь пальмы, и там было бы интересно побывать, побороться за мир), и про массовые митинги в столице Бангладеш (чего им надо, спрашивается?). Все новости касались Неделина, все он выслушал с необыкновенным интересом, и женщина, судя по выражению ее лица, разделяла этот интерес.

Вот мы лежим, маленькие частные люди, затерянные среди пространств земли, в темноте, размышлял Неделин, над нами в воздухе летают тысячи голосов, десятки тысяч звуков, и все это – для нас, все они попадают в этот ящик и рассказывают нам о мире, хотят повлиять на нас, а раз так, то мы им нужны, и вообще – безмерно сложна и прекрасна жизнь!

Он понял своего предшественника, понял его страсть, она открылась ему легко – стоит только лечь выпив, и включить радио, и ты проникаешься ощущением величественной огромности жизни, которая тебя окружает – и не в масштабах этого городка, а в масштабе мировом, глобальном. Равнодушное дневное ухо не понимает важности этих обычных сообщений, которыми пичкают с утра до вечера. «Прислушивайтесь, глупцы! Представьте, что Бангладеш – это не просто название, мелькнувшее в суматохе дня, а страна с миллионами жителей, что сейчас, быть может, решается ее судьба, остановитесь, задумайтесь!»

И Неделин продолжал крутить ручку, задерживаясь, когда слышал хоть что-то внятное, ему одинаково интересна была речь на любом языке, он заслушивался любой музыкой, и даже азбука Морзе стала говорить ему что-то, и женщина тоже вслушивалась в нее, серьезно сдвинув брови, будто понимала смысл.

Размягченные, довольные друг другом, они допили одеколон, причем Неделин уже не содрогался, с удивлением отметил, что по накатанному пути жидкость пролилась почти безболезненно.

Послушав еще немного радио, они заснули.

ГЛАВА 33

Неделин просыпался – не желая просыпаться. Мысли неотвратимо яснели, но он этого не хотел. Он лежал лицом к стене, открыв глаза, рассматривая пятно на обоях, очертаниями похожее на Антарктиду, и думал о том, как холодно на Антарктиде, вспоминал, как покоряли этот материк, как Скотт лежал в своей палатке умирающий и писал: «Бороться и искать, найти и не сдаваться!» Он позавидовал Скотту. Закрыв глаза, думал о том, что в Антарктиде бушует вьюга, а здесь тепло – и уже одно это счастье. Ни о чем не надо помнить, только об этом счастье – и задремать, опять уснуть. Но мутная дремота не переходила в сон. Неделин пошевелил языком, обнаружил в чужом рту всего несколько целых зубов, остальные – обломки. Медленно, как перебитую, он подтянул руку к лицу, стал рассматривать чужую кисть. Грязь въелась в морщины. До чего довел себя человек. Но кому это важно, кроме него самого? Вот мысль! КОМУ ЭТО ВАЖНО, КРОМЕ НЕГО САМОГО? И еще одна мысль: если он этого ужаса не чувствовал, значит, ужаса и не было.

Рядом зашевелилось. Он вспомнил – жена алкоголика. Или так, подруга. Наверное, тоже приходит в себя и тоже хочет опять заснуть, а заснуть невозможно, надо вставать, надо что-то делать.

– Денег мало, – сказала она. – Сходи к московскому поезду. Пять чемоданов отнести – пять рублей, поправиться хватит. Через час московский будет, нечего лежать. А?

Неделину вдруг захотелось что-нибудь узнать об этой женщине. Кто были родители? Где работает – если работает? Почему стала пить? Бедные, бедные люди! Неожиданно для себя он нашарил руку женщины и сказал:

– Ничего… Все будет хорошо… Бросим пить, и все будет как у людей.

Отшвырнув его руку, женщина закричала:

– На жалость берешь, курва? Пить бросим! Лежать собираешься, чтобы я тебе нашла да принесла? Шиш вот тебе! Вставай, гад!

Она сбросила с Неделина одеяло и вскочила с постели, опасаясь, вероятно, ответных действий с его стороны.

Неделину очень хотелось опохмелиться. Он понял, что Фуфачев промышляет на вокзале носильщиком, женщина посылает его на этот промысел, но как подняться? – руки и ноги словно без костей, голову не оторвать от подушки. Может, перетерпеть, не пить?

Его здоровое сознание поможет больному телу, и когда придет пора размениваться с алкоголиком, он оставит ему освободившийся от болезни организм. Но это не сейчас, не сразу, не сегодня. Сегодня все-таки – опохмелиться.

– Дай воды, – сказал он женщине.

Женщина принесла – без попреков, считая, что он готовится встать. Неделин жадно выпил большую кружку, проливая воду на шею и подбородок, на грудь – это освежало.

– Помоги встать.

Женщина помогла.

На дрожащих ногах, поддерживаемый ею, он дошел до туалета. Потом умылся.

– Хватит гигиену разводить, – торопила женщина. – Скоро московский придет.

Неделин надел штаны, рубашку и сел на постель, обессиленный.

– Может, проводишь? – сказал он женщине. – Сам не дойду. Подохну.

– Иди, иди! Не пойдешь – тем больше подохнешь!

Неделин приблизительно помнил, каким путем вел его вчера ночью милиционер от вокзала. Он шел, едва переставляя ноги, обливаясь потом.

Подоспел как раз к прибытию поезда, пассажиры, истомленные дорогой, энергично вырывались из тесных тамбуров, волоча сумки, чемоданы и узлы.

– Вещи поднести… Вещи поднести… – обращался Неделин то к одному, то к другому, но от него отмахивались. В провинциальных городах вообще такой роскоши, как пользоваться услугами носильщиков, не признают. И вдруг он увидел себя – то есть алкоголика Фуфачева в своем обличье. Фуфачев бодрый, хотя и помятый, со следами неблагоустроенного ночлега на лице и на одежде, подскакивал к пассажирам.

– Бабуся, надорвесся! – и выхватил сумку у старухи. – Куда нести? – и бежал, старуха спешила за ним. Вскоре он вернулся и напал на новую жертву: – Мужик, ты че? Два чемодана на горбу, ты че? Придатки опустятся, у меня брат от этого помер, дай помогу! – и отнимал чемодан у плечистого мужчины, тот смеялся, едва поспевая за шустрым Фуфачевым.

«Какого черта? – подумал Неделин. – У него же в сумке и деньги, и вещи всякие. И коньяк, кстати! Коньяк! А где же сумка?»

Он встал на пути Фуфачева, но тот обежал его, устремляясь к кому-то с испуганным криком:

– Ты че? Ты че? Женщина! С яблоками! Ты че?

Женщина с двумя корзинами яблок остановилась, обернулась недоумевая.

– Ты че? – подскочил Фуфачев. – Родишь раньше время! Дай помогу!

Выхватил корзины и поволок, не слыша протестов женщины, а протестовала она потому, что была не приезжей, а собиралась торговать яблоками на перроне. Кое-как она втолковала это Фуфачеву. Тот остановился, поставил корзины, вытер пот со лба и весело потребовал:

– Рубль за услуги, мадам!

– Нахал!

– Я нахал? Я вымогатель? Я хулиган? Меня судить надо за мою же работу вам помогать? В милицию меня сдать за это? Позвать милицию, тетя? Милиция?! Где ты?

– Дурак! – сказала тетя и сунула ему рублевку.

И вот перрон опустел, поезд тронулся, Фуфачев хлопотливо пересчитывал деньги и озирался. Неделин подошел к нему.

– Тебе чего? – спросил Фуфачев.

– Не узнаешь?

Фуфачев рассеянно глянул и отвернулся.

– Неужели не узнаешь? – встал Неделин перед ним.

– Отвали, мужик, в долг не даю, – сказал Фуфачев.

И в это время Неделин увидел свою сумку, она так и осталась на скамье – и никто не взял! Ай да город Полынск, слава твоим жителям! А в сумке – коньяк. Желание опохмелиться вспыхнуло с новой силой.

– Хочешь выпить? – предложил он Фуфачеву.

– Почем?

– Нипочем. Я угощаю.

– Иди ты!

– Я серьезно.

Неделин взял сумку, пригласительно кивнул Фуфачеву, направился в глубь палисадника, в укромное местечко среди кустов. Фуфачев недоверчиво пошел за ним.

Неделин достал коньяк, пачку печенья, стакан, взятый им в дорогу для чая, торопливо откупорил бутылку, налил и хотел поднести Фуфачеву, но рука сама поднялась и выплеснула коньяк в рот. Зажевал печеньем, налил теперь уж точно Фуфачеву.

– После вчерашнего? – спросил Фуфачев.

– Угу.

– Я тоже. Нарезался так, что… По пьяни одежкой с кем-то махнулся.

– А не со мной?

– Гля, точно! Значит, мы с тобой пили? Ничего не помню! – радовался Фуфачев.

– А больше ничем не менялись? Посмотри внимательно.

– Черт его… Вроде нет…

– Ну, тогда пей.

Фуфачев поднял стакан, прищурился на него.

– Хренота какая-то… Че-то со мной… Заболел, что ли…

– А что?

– Вроде пил, так? Много, так? А голова – не болит. И даже вроде выпить не хочу. То есть хочу, но могу не пить.

– Тогда не пей.

– Это как же? – не мог представить Фуфачев. – Нолито же!

Выпил, крякнул – и озаботился.

– Сколько я тебе должен? Он ведь дорогой, падла.

– Нисколько, – сказал Неделин, чувствуя радугу в захмелевшей душе.

– Ладно, сочтемся. Скоро откроют, возьмем чёнить.

– Обязательно – как тебя?

– Константин.

– Обязательно, Костя!

ГЛАВА 34

И вот уже восемь дней (или девять? или десять?) пьет Неделин с Фуфачевым и Любой. Они взяли тогда сразу ящик водки и сумку портвейна на деньги Неделина. Женщина обрадовалась, когда они пришли с водкой и вином, и ничуть не удивилась, что незнакомый человек запросто назвал ее Любкой, хлопнул по плечу, потом по заднице и сказал: «Хозяйка ты моя! Мечи, что есть в печи!» Радушно поставила на стол буханку хлеба и миску желтых огурцов. Не удивилась она и тому, что гость, напившись, полез с нею и с Неделиным в постель, они уснули все в обнимку, а утром торопливо глотали вино, не давая ни минуты пострадать себе после вчерашнего угара, от вина уже переходили к серьезной водке. Несколько раз Неделин пытался объяснить Фуфачеву, что произошло, но Фуфачев не мог его понять. Неделин на четвертый день добился только того, что Фуфачев с криком: «Да на, жлоб!» – снял с себя неделинскую одежду и взамен напялил свою собственную. Неделин на неопределенное время смирился – да и какая разница, из глубины чьей плоти любоваться окружающим, радоваться приятной беседе с милыми людьми, которые оказались небуянливы, петь с ними хорошие песни, говорить о дружбе, о философии жизни, о политике и о спорте. Люба то целовала Неделина – считая его Фуфачевым, и настоящий Фуфачев не был в претензии, то громким шепотом признавалась настоящему Фуфачеву, которого она принимала за гостя, что полюбила его горячо и внезапно и давай уедем. Фуфачев хохотал, Неделин радовался чувству женщины.

А вечерами, несколько раз в день напившись, поспав и опять напившись, они слушали радио. Загорался зеленый огонек, кто-нибудь крутил ручку и Неделин, закрыв глаза, лежа на кровати или на старом пальто в углу, начинал плавание по волнам эфира, смутно различая смысл издаваемых приемником звуков, зато…

…х-х-х-х-х-х-х-х – ноги полощутся в синей прозрачной воде, в зеленой воде, в облаке, откуда настоящие, как стрижи, сыплются ангелы с серебряными крыльями и золотыми луками и стрелами, кружат вокруг мачты, вокруг паруса, а на ладонях мозоли от весел, розовые ладони негра, бело-желтые волдыри мозолей, в трюме душно и темно, пот разъедает кожу спины, сгибается и разгибается спина, вот я огрею ее плеткой и выйду на палубу, где жду я тебя на ложе, на персидском ковре, пью вино, но я заточена в башне и вокруг частокол мечетей, на шпилях изогнуты лунные серпы, я собираю зерно, режу колосья серпами, пою и напеваю, голос мой журчит, как прохладный ручей в сумрачном лесу, где давно уже поджидает меня избушка на курьих ножках, меня убьют, но ничего страшного не случится, вон уже едет на помощь витязь на могучем коне с льняными волосами и голубыми глазами викинга, ударяются мечи о мечи, конунг указывает, где напасть и разбить, трубы трубят, олени бегут в чащу, сердце колотится бешено, я едва поспеваю за ногами матери, но вот тишина, я тычусь в сосцы и сосу молоко с медом и большим куском хлеба, потом бегу на реку, ныряю, плыву в воде с открытыми глазами, мимо рыба-ерш, хватаю нахального ерша, иглами укалываю ему руку, юркаю под корягу, выжидаю, плыву, кругом опасность, но опасность есть только тогда, когда она видна, а когда ее не видно, то и нет опасности, и нет ее гораздо чаще, чем она есть, значит, жизнь – больше счастье, чем несчастье, – х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х – бегу по зеленому полю с мячом, обвожу, ударяю, но больно бьют по ногам, больно, «скорая помощь», больница, операционный стол, беру в руки большое дрожащее сердце, удаляю негодный клапан, вшиваю новый, человек будет жить, я Бог, каркас прочен, каркас самолетного крыла, планера, обтянутый яркой материей, взлетаю – х-х-х-х-х-х-х-х-х-х – ритм, ритм, только ритм, ритм, ритм, мы вдвоем, мы вдвоем, ритм, ритм, ритм, уже любовь близка, близка, ритм, ритм, ритм, твоя рука, твоя рука, ритм, ритм, ритм, только глаза и близкие губы, только урна мусорная у ресторана бросить окурок – х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х – затаенное ожидание в глубокой шахте, металлическое, мертвое, темнота, резкий звук, с лязгом открываются створки, резкий свет, содрогается, взлетает, летит, не чувствуя скорости, неподвижное в полете, война сладострастна, пули, снаряды и ракеты похожи на фаллос, большой город с нагромождением небоскребов, красиво, взрыв, красиво, ослепительный свет, грохот такой, что его не слышно, и вот бреду, маленький, в черной пустыне, из-под обломков: «Стой! Руки вверх!» Смеюсь: «Идиот! Я руками кишки придерживаю!» – «Тогда проходи». Иду, придерживая руками кишки, страшно их видеть, и не больно, только пульсирует последняя мысль: «Непоправимо! Непоправимо! Непоправимо!» Пепел под ногами хрустит, как снег, открывается дверь лесной сторожки, выходит бородатый старик с ружьем, идет ко мне, скрип, очищаю собой подошвы его ног, я снег, я белка, падающая от его выстрела, я охотник, я подбираю белку, усмехаюсь в бороду – х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х – с борта каравеллы ногой в ботфорте ступаю, нажимаю на акселератор, машина мчится среди берегов Ганга под странное пение австралийских страусов, чувствую себя Землей, знающей и помнящей каждую свою клетку, каждую свою пылинку; мышь, упавшую в лохань ванной, помнится, – не убил, не утопил, набросил полотенце, поймал, вынес на улицу и отпустил, потому что глаза этой мыши были мои предсмертные глаза, но если она заразная и разнесет заразу благодаря моей доброте, что тогда, Господи? Как же тогда – не убий? Каждый мой плевок падает мне на голову. Никакой идиот, занося топор над курицей, не почувствует себя курицей. А вдруг? Каково будет? Устрой, Господи, нам это наказание, заставь каждого чувствовать за каждого и всех – за всех. Нет, не надо, не под силу, не под силу – х-х-х-х-х-х-х-х-х-х – ВЫКЛЮЧИТЕ РАДИО, СВОЛОЧИ!..

ГЛАВА 35

Утром одиннадцатого или двенадцатого дня Неделин проснулся, как обычно, разбитый, еле шевелящийся, с головной болью, но с утешительной мыслью, что сейчас выпьет и все придет в норму. Люба еще спала. Что-то звенело. Неделин открыл глаза. Фуфачев передвигался по комнате на четвереньках и обследовал бутылки.

– Кончилось! – простонал он.

– Не может быть!

– Может! Все кончается. Мрак.

– Ничего, деньги есть.

– Пока достанешь – сдохнешь!

Фуфачев поднялся, держась за стену. Побрел в туалет. Вышел оттуда, бледный, со спущенными штанами, капая. Показал Неделину:

– Смотри!.. Это что же? Это когда же? А? Это кто же? А?

Неделин думал, как объяснить Фуфачеву. И разменяться с ним наконец.

Но Фуфачев вдруг взвыл и побежал к выходу.

– Куда? – крикнул Неделин.

– А-а-а-а-а!..

Дверь хлопнула.

Неделин упал на постель. Надо бы еще подремать, набраться сил.

И кое-как задремал, забылся.

Кто-то стал толкать. Сквозь сон подумал: это Любка проснулась и сейчас потребует, чтобы он сходил достал вина. Пусть сама идет. Деньги в сумке, в кармашке с «молнией».

– Деньги в сумке, отстань…

– Какие деньги? – спросил мужской голос.

Неделин открыл глаза: перед ним стоял, улыбаясь, приятный мужчина лет сорока, румяный.

– Привет, Фуфачев!

– Выпить есть? – спросил Неделин, надеясь, что это один из друзей-собутыльников Фуфачева.

– Нету, – засмеялся румяный. – И тебе нельзя, – добавил многозначительно.

– Почему?

– Да, такое дело… Прислали меня за тобой, значит… Ты крепись… Мать у тебя это самое… Померла.

– Ты кто?

– Чудак, проснись! Маракурин Эльдар Гаврилович, сосед твой! Ну? Алё, не спи! Белая горячка у тебя, что ли? Людей не узнает, это надо! Мать у тебя померла. За тобой, это самое, послали.

– Соболезную, – сказал Неделин, – но Фуфачева нет.

Румяный засмеялся:

– Веселый ты, Фуфачев! Это правильно, веселые живут дольше. Но мать похоронить надо. Все готово уже. Нинка говорит: ничего от него не надо, то есть от тебя, пусть только придет трезвый и мать проводит.

– Нинка?

– Ну. Сестра.

– Чья?

– Твоя.

– А-а-а…

– Б-э-э… Я тебе так советую. Ты до поминок держись, не пей. А потом уже хоть из горлышка, я помогу. Все довольны будут.

– Умерла, значит?..

Фуфачева нет, и делать нечего, надо идти. Мать хоронить. Как свою хоронил когда-то, впрочем, не так уж давно.

Неделин заплакал.

– Правильно! – одобрил Маракурин. – Но раньше времени не это самое. Не трать силы. Пошли, что ли?

– Иди, я сейчас.

– На свежем воздухе подожду, – согласился Маракурин.

Неделин, постанывая, оделся, кое-как почистил рубашку и брюки (отряхнул ладонями), стал шарить по комнате, ни на что, однако, не надеясь.

Бутылки по углам, под кроватью – пусты. На кухне – тоже ничего. Посмотрел на мирно и тяжело спящую Любу. И чутье, наитие какое-то подсказало: сунул руку под подушку, на которой лежала голова Любы. Есть! Есть Ты, Господи! Полбутылки вина. Отпил, отпил еще – и еще хотел, но сумел остановиться, закупорил бутылку пластмассовой пробкой, сунул на место.

Через полчаса они с Маракуриным были на окраине Полынска, на улице, ничем не отличающейся от деревенской: деревянные дома, сады, глубокие колеи посреди улицы с зеленой застоявшейся водой.

Люди у ворот посмотрели с любопытством, Неделин поздоровался в пространство.

Вошел во двор. Рыжая собачонка с визгом бросилась к Неделину, скуля и ластясь. Он потрепал ее за ушами, не решаясь войти в дом. У крыльца стояла женщина в черном платке, под ногами у нее карапуз возил игрушечный грузовик, бибикал и кричал: «Застяя, дуя!» (Застряла, дура, догадался Неделин.) Другой мальчик, повзрослее, ковырял щепкой меж досок крыльца. Мать ударила его по руке, запрещая, он вздохнул, поднял выпавшую из руки щепку, отошел и стал ковырять в стене дома.

Собака все скулила. Неделин все трепал ее за ушами.

– Может, и к детям подойдешь? – спросила женщина. – Алкоголик ты несчастный.

Сказала это со злобой, но тихо, прилично, не желая позорить прощального часа.

На крыльцо вышла еще женщина – полная, с горестным круглым лицом.

– Бра-а-тик! Костенька! Да что ж это тако-о-е! – пропела она причитая, сошла с крыльца, обняла Неделина.

– Обжимайся с ним, с братиком своим, с алкоголиком своим, – сказала женщина в черном платке. – Счастье какое – явился мать похоронить! На своих ногах пришел, удивительно!

– Не надо, Лена, – попросила полная женщина (сестра Нина?). – Ругаться потом будем. Он больной человек, об этом и по телевизору говорили, это болезнь социальная и организма. Он, видишь, трезвый пришел, ты не ругайся.

Женщина по имени Лена отвернулась. Бывшая жена Фуфачева?

– Когда? – спросил Неделин.

– Померла-то? Позавчера, – сказала Нина. – Мы все быстро сделали, а то у них в морге и льду нет, а жара-то! А льду нет, не безобразие? Лежит вот и припахивать уже начала, припахивает уже наша мама. Она, бедная, припахивает, что ж…

Неделин вошел в дом вслед за Ниной.

В горнице на стульях стоял гроб. Неделин подошел, низко наклонился, не глядя в лицо покойницы, но поцеловать не смог.

– Вот и хорошо, – не заметила этого Нина. – Вот и попрощались. Вот и… Леонид, зови мужиков. Нести пора.

Леонид, сутулый большой мужик, сунув Неделину сочувственную ладонь, широкую и жесткую, вышел, сильно нагнув голову.

– Я тоже понесу, – сказал Неделин.

– Что ты! Что ты! – замахала руками сестра. – Тебе нельзя, ты сын! И мне нельзя, – всхлипнула она, – а то бы я одна понесла бы, понесла и понесла бы, понесла бы и понесла бы, лишь бы она живая стала… Ничего. Мужчин много, управимся. Все, мама. Прощай прощай. Ты нас любила, мы тебя любили. Вот и хорошо. Горе, горе. Вот и понесем. И хорошо. Проходите, проходите, – приглашала она входящих мужчин. – Понесем нашу маму. Проходите. – И вдруг зарыдала во весь голос, но тут же зажала себе рот и бросилась подавать платки и полотенца. – Взяли, – сказал Леонид.

Музыки не было.

Гроб вынесли из ворот, какая-то старуха истошно закричала, чтобы тут же закрывали, закрывали ворота.

Катафалк не подъехал к дому, стоял в конце улицы – чтобы все-таки понести гроб на плечах, как положено, а не сразу пихать в машину.

Несли молча.

На небе была большая темная туча, не закрывающая еще солнца, но наползающая на него, двигающаяся в сторону процессии.

– Как бы дождь не это самое, – заботливо сказал Маракурин.

И в самом деле: крапнуло, крапнуло – и хлестануло.

Несущие гроб пошли скорей, чуть не побежали, но опомнились, остановились.

«Табуретки, табуретки давайте!»

Поставили гроб на табуретки, сильные струи дождя обливали покойницу, омывали ее маленькое сморщенное лицо с выступающим подбородком – и все как зачарованные смотрели на это.

«Да что ж вы!..» – Нина накрыла лицо белым кружевным полотном. Подъехал задом катафалк, гроб поместили в нем – а тут и дождь кончился. Все вокруг засверкало как новое.

– Хоть опять вынимай и неси, – сказал Маракурин. – По такой-то погоде – милое дело!

Но родственники и близкие уже рассаживались в катафалке, в автобусе, многим же соседским старухам не досталось места, и они, обиженные, побрели по домам, чтобы потом собраться на поминках. Им очень хотелось посмотреть, как все будет на кладбище, поэтому они и обиделись.

– У меня-то больше людей наберется, и автобусов Васька с атыпы (АТП, автотранспортное предприятие) хоть десять пригонит. У меня такого не будет! – говорила одна старуха.

– Разь можно! – соглашалась другая. – Это Коська-алькогольник не постарался. Пропащий.

– Похоронить путем не умеют, – поддакивала третья старуха, тоскуя о том, что сын ее тоже пьяница и ей самой, возможно, через год-два не миновать такого позора…

На кладбище быстро, почти без слов попрощались, закрыли гроб крышкой, заколотили, опустили в могилу, штатные могильщики бросили по несколько лопат, оправдывая свою должность, а потом предложили мужикам размяться, мужики согласились охотно, работали и поглядывали на водку и стаканы, которые Нина доставала из большой сумки.

– Легкая земля, – сказал стоящий рядом с Неделиным Маракурин. – Сыпучая, сухой пескозем. А тещу я, помнишь, в том угле хоронил? Там земля тяжелая, глина. А это легкая земля, тут одно удовольствие хоронить.

Закончили, стали в круг, чтобы выпить над могилой.

Дали стакан и Неделину.

– Вот он для чего тут, – сказала Лена. – Не водка – он и не явился бы к родной матери…

– Выпить кто не любит! – пошутил Маракурин.

– Лена, потом, потом, – сказала Нина.

– Да мне что. Пусть хоть зальется.

– На похоронах грех не выпить, – защищая Неделина, по-мужски сказал Леонид.

Но Неделин отдал свой стакан кому-то.

– Как же, Костя? За маму? – сказала Нина.

– После.

– Ну и это правильно. Успеем.

– Выдрючивается, скотина, – печально сказала Лена.

Побрели к автобусу, ехать домой, на поминки.

Неделин задержался у могилы, у черного холмика, на котором были яркие бумажные венки и поставлен был памятник – остроконечная железная пирамидка, крашенная серебром, со звездой наверху. Большинство памятников были такими. И у матери Неделина, он вспомнил, был такой же памятник.

И он, похоронив сейчас эту чужую старуху, только теперь понял, что он ведь недавно похоронил свою мать, он понял ее смерть, осознал наконец, что он сирота и никто никогда его не будет так любить, никому он так не будет нужен, как матери. Неделин вспоминал ее лицо и не мог вспомнить. Нет, он помнит, помнит, это он в такую минуту не может вспомнить, когда все заслоняет лицо старухи, он, конечно, вспомнит, стоит лишь сосредоточиться. Неделин закрыл глаза – и увидел лицо матери. Ярко, словно освещенное близким светом. Глаза в глаза. Страшно стало. Он повалился на могилу, заплакал, плечи тряслись.

На поминках Неделин все смотрел на мальчишек, сыновей Лены (и Фуфачева), как они с удовольствием едят сладкую кутью большими ложками. Они чуждались его взгляда. Лена сказала:

– Все кобенишься, скот?

– Лена. Ле-на, – предупредительно сказала Нина.

– А чего он кобенится? Или тут не знает никто, что он алкоголик? Чего он не пьет-то, скотина такая?

– Он выпил! – сказал Маракурин. – Я с ним рядом это самое. Мы вместе. Ноздря в ноздрю.

– Я не пью, – сказал Неделин.

– Вот врать! – весело крикнул Маракурин.

– Врет, точно, – сказала Лена. – Вся порода их – вральная.

– Это как же понимать? – тихо ожесточилась Нина, устав быть обо всем внимательной.

– А так! Радуйтесь теперь, вы тут полные хозяева! Весь дом ваш теперь. Пусть теперь тут твой братик Костя с бабой-алкашкой поселится. Детей-алкашат заведут. А мы че ж! – Она встала и резко обняла сыновей так, что они стукнулись головами, младший заплакал и получил тут же тычка в затылок. – Мы че ж! Мы и в чужих людях поживем, и в общежитии поживем! С тараканами! У нас отца-то нету! Он есть – а нет его!

– А ты бы хотела здесь жить? – со смыслом спросила Нина.

– Зачем? Здесь ты будешь жить. Тебе с Леонидом мало собственного дома – давай и материн. Спасибо, мама, что померла.

– Да ты… Леонид!

Маракурин постучал вилкой о край тарелки.

– Поскольку это самое, – рассудил он, – то жить здесь Константину. Но у него тоже жилье его бабы. Поэтому это самое. Продать дом.

– Этого они и хотят! – сказала Лена. – Людям жить негде, а они продать хотят.

– Купи – тебе продам, – сказала Нина.

– Между прочим, – вразумительно, негромко сказала Лена, – с твоим сучьим братом я не в разводе еще. Я тут тоже права имею.

– Леонид, ты смотри! – пригласила мужа Нина. – Ты смотри!

Но Леонид мрачно смотрел на скатерть, разводя пальцем пятно на ней.

– Тихо! – сказал Неделин, быстро в уме решивший, как поступил бы Фуфачев в этой ситуации. То есть – как должен бы поступить. – Тихо! Дом мамин. Значит, теперь мой и сестры. Так?

– И Мишкин еще, – сказала Нина.

– У Мишки дом казенный еще на пять лет! – засмеялся Маракурин. – Если не это самое. Досрочно освободят. Или досрочно угробят не выходя из тюрьмы! У них это запросто!

– Так вот, – сказал Неделин. – Я ушел оттуда. От той женщины. Я буду жить здесь. С женой и детьми.

– Нужен ты, – обронила Лена.

Нина же с легкостью обрадовалась:

– Правда, Костя? Ну и живите вы, господи! Мамы нет, она бы-то прямо засчастливилась вся!

И заплакала.

– Костя! – сказал Леонид. – Ты человек!

ГЛАВА 36

Все разошлись около полуночи, остались Нина с Леонидом, Неделин, Лена с детьми. Дети уже спали на высокой бабкиной кровати. Лена с Ниной мыли посуду. Шептались.

Нина подошла к Неделину.

– Ты в самом деле пить бросил? Давно? Лечился, что ли?

– Сам бросил.

– Смотри. Жили бы, действительно, плохая разве она баба? Работница. Ну, тощая, это да. Но где на всех приятных-то наберешься, сам высматривал. А всех приятных не бывает! – Она, хвалясь, поколыхала руками свои полновесные груди. – Ты лучше поблядуй, если охота, а живи с женой, с детьми. Я вон приблядовываю помаленьку, и ничего. Мамка тоже молодец была. В сарае-то я ее с Егор Егорычем-то застукала? Царство ей небесное, горе, горе! А что? От нашего папашки – да не гулять было?

Перекрестилась, взяла под руку Леонида, который пьяно мыкался по комнате, желая помочь, но ничего толком не делая, – и увела.

Стало тихо.

Нет ничего уютнее горницы такого вот деревянного старого дома, где можешь, не вставая на цыпочки и не вытягивая слишком руки, соединить собой потолок и пол, гладкие широкие доски пола так прохладны летом, по ним так приятно ходить босиком, под потолком лампа с абажуром, а не люстра, на стенах фотографии в рамках, на телевизоре накидка с кистями, закрывающая экран, – что получилось кстати в день похорон, когда телевизор, как и зеркало, положено занавешивать. Только в таких горницах можно еще увидеть старые высокие железные кровати с набалдашниками, на кроватях – перины, на перинах – горы подушек в цветастых наволочках. Такой же ситчик и на маленьких окнах, и занавеси на двери в другую комнату из него же…

– Ну, пей теперь, – сказала Лена. – Пей и мучай нас. Сразу уйти или дождаться, пока ты нас гонять будешь?

– Я не пью.

– Мне-то зачем врать? Небритый, глаза гнойные… Или допился, не лезет уже?

– Ну, считай так.

– Тогда спать будем. Ты там, а я с детьми лягу. Говорить после будем.

– Не веришь мне?

– Отверилась давно. Подарок тоже. Да хоть ты не пей – не нужен все равно. Или, думаешь, из-за дома с тобой жить буду? Не буду. Мне станция квартиру дает. Все, спать иди.

Неделин пошел в другую комнату, задернул занавеси, разделся, брезгливо оглядел грязное тело, черные трусы, чувствуя вонь мочи и пота.

Лег, стал думать. Завтра нужно отыскать Фуфачева. Объяснить ему все. Скажу: «Не пей, можешь не пить, я-то выдержал, находясь в твоем алкогольном организме. И ты терпи. Вернись к жене. К детям. Живи, дурак. Жена у тебя – женщина на тонкий вкус, между прочим. Смуглота такая теплая, глаза карие, талия гибкая – ты что? На кого променял? Стыдись, мужик!»

Колыхнулась занавеска, вошла Лена. Встала у окна, смотрела в окно.

– Спишь?

– Нет.

– Удивил, Фуфачев. Удивил. Ты любил удивлять, ты сегодня и не пил, чтобы удивить. Да?

Неделин промолчал.

– Выхваляется всегда. Пьет – выхваляется, не пьет – тоже выхваляется. Ничего без выхвалки не делал.

– Почему не делал? Зачем обо мне говорить в прошедшем времени?

– Какой-то ты…

– Какой?

– Черт тебя… Необыкновенный какой-то.

– Почему?

– У себя спроси.

Комната была маленькой, и Неделин, не вставая с постели, дотянулся до Лены, взял ее руку, скромно сжал тонкие пальцы.

– Лена ты, Лена… Лена ты, Лена… – и пожимал костяшки пальцев, обнимая их своими пальцами.

– Чего?

– Лена ты, Лена…

– Ну чего? Не проси, не дам. Иди к своей, сифилисной.

– Я с ней ничего. Пили только вместе.

– За четыре месяца – и ничего?

– Ни разу.

– А мне, думаешь, легко без мужика? Я живая женщина. У нас вон сколько коблов, выбирай. А я не могла. На тебя плевать – от детей стыдно, старшему шесть, а он уже письку дергает, с Маришки Сердюковой, девчушка пятилетняя, трусы стащил, давай, говорит, в паровозики играть. (Вдруг коротко засмеялась.) Маришка-то убежала, а сама потом к матери подходит, говорит: «Я теперь беременная, мне в садик нельзя, я на декрет сажусь». Смех…

Лена повернулась к нему, руки не убирала, и Неделин понял: ждет.

Но как позвать ее к себе в постель, если он грязен, вонюч, если он не знает, не заразен ли в самом деле от Любки, если он не Фуфачев – и за Фуфачева в таких делах не вправе распоряжаться.

Он отпустил руку.

– Пропил все? – спросила Лена.

– Да нет. Мать же похоронили. Грех.

– Господи! – испуганно охнула Лена. – Забыла, дура, наделали бы с тобой дел, в самом деле! Спи, спи. – Провела рукой по его грязным волосам.

Он повернулся лицом к стене, зарылся лицом в подушку и заплакал, в который уже раз за сегодняшний день.

ГЛАВА 37

Проснулся от хрустящих звуков. Маракурин сидел на подоконнике и грыз огурец.

– Живой? – спросил он шепотом. – Вот нарезался, а?

– Я не пил.

– Не смеши, а то твоя проснется. Не пил! Вставай, я тебя вылечу.

На подоконнике в лучах утреннего солнца, прозрачно и хрустально светилась водка в бутылке, стояла тарелка с огурцами, помидорами, луковицами, хлебом. Похмелья у Неделина не было, но возникло здоровое и бодрое желание выпить, как бывало, когда он находился в других ипостасях: в Субтееве, в Запальцеве, в Главном. Что с ним станется от половины стакана?

– Наливай!

Маракурин налил, Неделин выпил, закусил помидориной.

Появился интерес к собеседнику.

– Рано же ты пришел!

– А я и не уходил. Я в коридоре спал. Там это самое. Ведро поганое стоит, а ночью кто-то на меня вместо в ведро. Не ты?

– Я не вставал.

– Значит, баба твоя. Как корова обдала. Нельзя так.

– Она не корова.

– Я для юмора сказал.

– Ладно, иди.

– Как выпить – то налей, а как поговорить – то иди, – обиделся Маракурин. – Сопляки твои уже во дворе шлындают. А твоя спит, не покормит их. С другой стороны, это самое. Сами найдут, если захотят.

– Пусть спит, устала.

Неделин вышел из дома, чтобы вышел и Маракурин. Младший, как и вчера, возил у крыльца грузовик. Старший чем-то стучал в глубине сада.

– Яблоню рубит, – сказал Маракурин.

– Почему ты думаешь?

– А чего же ему еще делать?

– Иди-ка ты знаешь…

– Иду, – сказал Маракурин и упал с крыльца, потому что оказался сильно пьяным.

Неделин поднял его.

– Не ушибся?

– Все кости переломал, – пожаловался Маракурин, но, ощупав себя, убедился, что все цело, и направился, путаясь ногами, к калитке.

Проводив его взглядом, Неделин пошел в сад. Старший сын Фуфачева сидел на земле и сбивал ржавым гвоздем две палки крест-накрест.

– Доброе утро, – сказал Неделин.

Мальчишка глянул и промолчал.

– И что же это мы делаем?

– Крест.

– И зачем?

– Кошку хоронить.

– Кошка, что ли, сдохла?

– Нет еще, седня сдохнет.

– А ты откуда знаешь?

– Я ее палкой, она и сдохнет. Царапается, гадина.

– Это нельзя. Кошек нельзя палкой. И собак нельзя. Никого вообще. Вот если бы она сама сдохла.

– Ну да, дожидайся, – сварливо сказал мальчик. – Ты иди, куда шел, не цепляйся.

– Ты грубишь отцу. Нельзя.

– Грубят матом. А я разве тебя на х… посылал? – удивился мальчик.

«Неделин содрогнулся», – написал бы автор девятнадцатого века, но я так не напишу.

– Мы лучше скворечник сделаем, – сказал Неделин. – Умеешь делать скворечники?

– Не…

– Вот и сделаем. А это выбрось, это гадость.

Мальчик подумал и, размахнувшись, бросил крест за забор. Наверно, ему просто надоело с ним возиться.

Неделин пошел по саду-огороду, увидел, что помидорные кустики прибиты вчерашним дождем, расправил их. Дошел до деревянного нужника и, сделав свое дело, обломком кирпича приколотил отставшую доску.

От положительного разговора с мальчиком, от добрых хозяйственных дел он пришел в хорошее расположение духа, хотелось еще какой-нибудь семейной заботы.

Чтобы поддержать состояние радости, он вошел в дом и в маленькой комнатке выпил еще немного, закусив луковицей, думая о том, что никогда вкус луковицы не казался ему таким приятным. И философски: надо жить плотно, потому что именно от ощущения неплотности и неполноты жизни происходят все беды русского народа, а может, и людей вообще. Все в мире взаимосцепляемо, как шестеренки в огромном часовом механизме, заведенном Божьей десницей; и если твои зубья сточены или торчат вкривь и вкось и ты вертишься вхолостую, беря Божью энергию и не отдавая ее, значит, ты нарушаешь великий промысел. Нет, в самом деле, вот часы! Самый обычный будильник. Тик-так, тик-так. А ведь величайшее изобретение человеческой мысли! Да одни ль часы! – столько вокруг чудесного, если присмотреться! Мы привыкли к этому, а этим можно ежемесячно и даже ежедневно гордиться.

Неделин, используя желтый крепкий ноготь Фуфачева как отвертку, открыл крышку и стал рассматривать внутренности будильника, радуясь и удивляясь. Что-то еще отвинтил, потрогал, пощупал, вдруг вылетела пружина, посыпались колесики и шестеренки.

– Чего ты тут? – вошла Лена.

Неделин смутился.

– Да вот, часы решил починить.

– Когда это ты в часах разбирался? – спросила Лена, глядя на рассыпанные по подоконнику детали часов и бутылку с остатками водки.

– Пустячное дело. А чего ты смотришь? Это сосед был, опохмелялся тут. Нашел тоже пивную! А я – ни-ни.

– Паразит, – сказала Лена. – Я ему поверить хотела. Кому поверить – Фуфачеву!

– Вы меня не за того принимаете. Я объясню.

– Марш отсюда, образина! Чтобы ноги твоей… А я останусь с детьми, и пусть хоть с милицией выселяют – мне жить негде!

Неделин обиделся:

– Почему кричать? Это некультурно.

– Латрыга ты последний, видеть не могу!

Лена схватила бутылку, жидкость плеснулась, как бы взывая о помощи и напоминая, что она текуча и запросто может вылиться.

– Оставь, – сказал Неделин. – Там немного. Допью и в рот больше не возьму. До конца жизни.

– Обойдешься! – сказала Лена. – Сейчас в помойное ведро вылью!

– Зачем в помойное? Вонять будет! – заискивающе сказал Неделин, следя за бутылкой.

Женщина пошла из комнаты. Он – за ней. Она – в сени. Он – за ней. Женщина решительно наклонила бутылку над ведром. Неделин бросился, схватил бутылку, она не отдавала, он рвал бутылку, телом отталкивая женщину, злясь, что не понимает простейшей вещи: он ведь не хочет напиваться, ему нужно только чуть-чуть выпить, именно столько, сколько есть в бутылке, не больше, зачем же она сама себе делает хуже и приводит его в неистовство? Они молча рвали друг у друга бутылку – без успеха. Неделин, наконец, сумел отшвырнуть женщину, она упала, заплакала.

– А не надо было! – сказал Неделин. Выпил из горлышка и стал поднимать женщину, утешать. – Заживем хорошо и смирно. Детишки – цветы жизни. Буду работать инженером, спорим, что смогу?! Ты еще удивишься. Ты еще не знаешь, кто я такой! Завтра же устраиваюсь инженером, а потом передаю тебя твоему супругу. В неприкосновенности, прошу учесть!

Но Лена не слышала этих хороших слов, не понимала добра. Неделин раздосадованно плюнул и пошел из дома.

Малыш все возился с машиной.

– Скучаешь по папке? – спросил Неделин. – А? Скучаешь? Тетешки хочешь? Хочешь тетешки? – Взял его на руки и стал подбрасывать, тетешкая.

Малыш, не приученный к этому и не знающий, что это значит, заревел. Неделин, чтобы его успокоить, стал подбрасывать повыше, тут ему под ногу подвернулось что-то, он упал, а ребенок, подброшенный им, тоже стал падать – на крыльцо, на острую железку, вбитую здесь для чистки ног от грязи, Неделин ясно видел, как голова ребенка, в белом пуху, летит прямо на железку, как ударяется и раскалывается на две части, кровь и что-то белое разлетается, обрызгивая все вокруг, – и чудом каким-то Неделин рванулся, схватил ребенка, отшвыривая его в броске от железки, упал на крыльцо, вскочил, ощупал малыша – цел и невредим – и дрожащими руками посадил к машине: «Играй, играй…» Ребенок тут же затих и, сопя носом, сосредоточенно завозил машину вокруг себя…

Хмеля у Неделина – как не было.

Дверь открылась, на пороге стояла Лена с топором, топор тяжело висел в ее руке. Неделин посмотрел на нее снизу торопливо и виновато:

– Что ты, Лена? Ничего не случилось. Я уже совсем трезвый.

– Детям жрать нечего, – сказала Лена. – С поминок не осталось ничего, все подъели. Курицу заруби, алкоголик.

– Ладно.

Лена бросила топор на землю и ушла в дом.

Неделин обошел надворные постройки, отыскал курятник, открыл дверь; куры, сидевшие на насесте, забеспокоились. Неделин наметил одну побольше, хотел ухватить, но она сорвалась с жерди, а за нею и другие, закудахтали, оглушительно заголосил петух, куры бросились в открытую дверь, Неделин – за ними, а они уже разлетелись, разбежались по всему двору. Но понемногу успокоились и стали собираться у жестяного корыта – ожидая корма.

Неделин присел на чурбан отдохнуть. Вернулся хмель, но уже не радужный, а тягучий, сдавливающий виски.

– Ну чего сидишь? – крикнула с крыльца Лена.

– Сейчас, – сказал Неделин и стал подходить к курам, говоря: «Цып-пып-цып!» Куры доверчиво устремились к нему, и Неделин ухватил самую торопливую за ногу. Курица забилась, захлопала крыльями, он обхватил ее, прижал к животу, курица затихла, только вертела головой. Неделин сквозь перья ощутил горячее тело курицы, полное крови, мышц и костей, и ему странно стало, что это живое существо скоро будет лежать мертвым трупом, и тут же все забудут, как она ходила по двору, и тем более не вспомнят о том, как была она желтым пушистым цыпленком, детской неуклюжестью которого умилялись, кормили с ладони пшеном, гладили по желтой спинке, бережно брали на руки крохотный комочек, целуя – если дети – в клюв. А теперь отрубят голову, ощиплют, разделают, сварят, и будет это уже неодушевленное мясо, курятина. Страшно ли сейчас курице? Понимает ли она ужас своего положения?

Тряхнув головой, прогоняя несуразные мысли, Неделин понес курицу к чурбаку, стал умещать на нем, она трепыхалась, голова ее никак не хотела лежать на чурбаке, Неделин несколько раз замахивался топором, но боялся ударить себя же по руке или вместо того, чтобы убить курицу, только ранить ее, она тогда будет мучаться. И вдруг голова курицы застыла, она вдруг спокойно и ясно посмотрела на Неделина глазом-бусинкой, Неделин, поднявший руку с топором, испугался невозможной бредовой мысли…

ГЛАВА 38

…и, что было силы забился, засучил ногами, рука держащего разжалась, Неделин захлопал освобожденными крыльями и помчался прочь от плахи, пахнущей куриной кровью. Тот, с топором, тоже побежал, бестолково размахивая руками, споткнулся, упал, нелепо завозился на земле.

– Совсем окосел, сволочь! – крикнула женщина с крыльца. – Иди проспись! Витька, ты где? Поймай курицу мне, отец надрызгался, ничего не может, скот такой!

Из-за дома неспешно показался старший сын Фуфачева, ловко поймал курицу, зажал ее под мышкой и стал крутить голову, курица хрипела, закатывая глаза, и смолкла.

– Топором бы, – сказала мать.

– Сойдет, – сказал Витька и бросил ей курицу. – Ножом оттяпай, дохлую легко. – И ушел по своим делам.

Неделин с ужасом смотрел на это, притаившись за листом лопуха. Потом осторожно подошел к лежащему человеку, бывшему Фуфачеву, бывшему Неделину, а теперь – человеку-курице. Человек-курица забулькал горлом, поднялся на четвереньки, потом, шатаясь, встал на ноги и, дергая головой, побрел, спотыкаясь на каждом шагу, в курятник, встревоженно говоря: «Ка-а? Ка-а?» В курятнике послышались треск, грохот, из дома выбежала Лена, вытащила за шиворот человека-курицу, тот ошалело кудахтал.

– Насесты поломаешь, орясина! Кому сказано – спать! – и уволокла в дом.

Наступил вечер. Лена, покормив кур, загнала их в курятник, заперла дверь. Неделин, чуть не теряющий рассудок от нелепости своего положения, хотел обратиться к ней, но вышло только: «Кдак-так… Кдак-так…»

Понурый, нахохлившийся, он сидел на насесте, наверху, в сторонке от прочих, опираясь о стену, потому что держать равновесие одними лапами было непривычно. Рядом стояла корзина, и там, в удобстве, находилась наседка с красным гребешком, рябая. Сам же Неделин был белым, с коричневыми пятнами на груди.

Куриные мозги Неделина размышляли вяло, дремотно, и он даже рад был этому: утро вечера мудренее. Закрыл глаза: спать, спать, спать…

Его разбудил переполох: куры метались, тощий петух орал во все горло, в темноте действовал кто-то невидимый и страшный: ласка, хорек, лиса? Вдруг совсем рядом блеснули два глаза, Неделин подпрыгнул, перелетел в другой угол. В отличие от других, он действовал расчетливо, не метался заполошно, притаился, чувствуя, как с невероятной быстротой стучит куриное сердце. Тень метнулась, что-то хрустнуло, запахло свежей куриной кровью, у Неделина от ужаса перья встали дыбом: погибло существо, подобное ему, он сам мог быть сейчас на его месте – страшно!

Тень мелькнула вниз, унося белую охапку, и население курятника сразу успокоилось, будто ничего и не было, расселись, закрыли глаза, задремали, лишь Неделин в своем углу никак не мог заснуть, вздрагивая от малейшего шороха.

Утром Лена выпустила их, насыпала в корыто пшена, куры набросились, Неделин подошел к Лене, чтобы обратить на себя внимание, закудахтал.

– Кши, дурная! Лопай! – пнула его ногой Лена.

После еды потянуло в сон. Найдя пыльное место, уже нагретое солнцем, Неделин поскреб лапами и прикорнул.

Кто-то клюнул его в голову. Рядом стоял тощий петух, глядя избоку с любопытством. Испытывая непонятное смущение, Неделин встал и отошел, квохча недовольно, но петух – следом. Неделин побежал трусцой – затрусил за ним и петух. Неделин прибавил ходу – прибавил и петух и, сделав рывок, вскочил ему на спину, долбанул клювом в затылок, вспушил, а с другой стороны тела Неделин вдруг ощутил горячую приятность, которой не хотелось сопротивляться.

Уже через минуту куриный организм забыл об этом, тело само собой пошло по двору, клюв сам по себе ковырял землю, выискивая жучка или червячка, а Неделин все еще не мог оправиться от потрясения.

Впрочем, решил он, самое лучшее – отнестись ко всему юмористически.

Однако юмор юмором, а по прошествии положенного срока, забравшись в лопухи, он снес яйцо, причем сделал это не без удовольствия.

ГЛАВА 39

Прошел день, другой, третий, Неделин не мог понять, почему же Лена до сих пор не обнаружит куриных повадок мужа: он ведь и слова-то человеческого сказать не может, ее это должно удивить, потом напугать – и что она сделает? – может, врачей позовет или родственников? Но ничего этого не было. По утрам Лена уходила на работу, взяв с собой детей, а человек-курица выходил из дома редко, бесцельно слонялся по двору и все норовил забраться в курятник, где стоял и озирался в недоумении. Неделин старался попасться ему на глаза, взглянуть в глаза, но никак не удавалось: глаза человека-курицы бегали с истинно куриной непоседливостью, ни на чем не умея остановиться.

На досуге – хотя какой досуг, когда от мрачных мыслей выть хочется, – Неделин старался выговорить хоть одно человеческое слово. Боже мой, какая это сладость – произносить человеческие слова! Неделин вспомнил, как это делается, представляя во рту, то есть в клюве, не уродливый язычок, а большой, широкий, ловкий человеческий язык. Вот обычное слово: «я». Как оно произносилось? Ну-ка, ну-ка? Кончик языка прижимается к нижним губам а середина языка к небу, и язык останавливается в таком положении, ожидая потока воздуха, который, начинаясь узко звуком ЙЙЙЙЙЙЙЙ, вдруг широко выливается из горла: ААААААААААА – можно петь сколько угодно, наслаждаясь звуком. А если взять слово посложнее – какая роскошь, какое богатство движений и звуков! Ну, например, слово, которое люди так истрепали: ЛЮБОВЬ. Кончик языка прижимается, ласково прижимается к верхним зубам, губы округляются, поют: ЛЮУУУУУУ, потом целуют друг друга звуком Б и тут же размыкаются застенчиво, испуганно, чтобы дать волю звуку ООООООО, самоуверенному, как победа в любви, но тут же переходящему в камерное, тихое, стыдливое ФЬФЬФЬФЬФЬФЬФЬФЬ, когда верхние зубы элегантно, рафинированно касаются нижней губы, чуть прикусывая ее с этаким скромным кокетством, и кончик языка тут как тут – смягчая звук: ЛЮБОФЬФЬФЬФЬФЬ. ЛЮБОФЬФЬФЬФЬФЬФЬФЬ… Но, как ни пытался Неделин, ничего не получалось, он пробовал что-то произнести горлом, как это делают ученые птицы – попугаи и, кажется, скворцы, но и это не привело к успеху.

Прошло еще несколько дней, в течение которых ничего не случилось. Неделин исправно нес яйца, причем без участия рыжего петуха.

Однажды вечером в дом пришли гости: сестра Фуфачева Нина с мужем Леонидом. Теперь-то, надеялся Неделин, все раскроется, теперь жди общего недоумения и испуга. Но слышно только было, как гости и Лена пели песни, а потом Неделин видел в щелку, как Лена, обнимая человека-курицу, провожала до калитки гостей, говоря:

– Золотой мужик стал! Золотой!

– В нашем роду серебряных не бывает! – шутила Нина.

На другой день Неделин увидел, как человек-курица бродит по двору в непонятной тоске и тупо что-то ищет на земле. Вот нагнулся, стал скрести руками, показалось неудобно, встал на четвереньки, поддел что-то носом. Неделин подбежал поближе. В разрытой земле извивался аппетитный дождевой червяк. Неделин умом не желал есть эту мерзость, но куриная потребность не слушала его разума, клюв сам хватал, клевал, жрал. Вот и сейчас Неделин из-под носа человека-курицы бессознательно ухватил червяка, человек-курица посмотрел на него завистливо, и тут Неделина осенило. Он, держа червяка в клюве, встал перед лицом человека-курицы, дразня и привлекая. И – слава тебе, господи! – земля ушла резко вниз, и вот он, Неделин, в плоти Фуфачева, стоит и смотрит на белую курицу с коричневыми пятнами, которая азартно расклевывает червяка. «Кончено! А впрочем, червяка-то можно было и доесть…»

ГЛАВА 40

Фуфачев в это время находился в больнице, или при больнице, или… – в общем, так. Он прибежал сюда, ошалелый, с криками о помощи, врачи, обследовав его увечье, сказали, что оно давнишнее, Фуфачев не соглашался, никак оно не может быть давнишним, всего лишь месяц назад он по-мужски обошелся со своей сожительницей Любкой и может эту Любку хоть сейчас привести для подтверждения. Но врачи верили не его словам, а собственным наблюдениям.

И даже если травма нанесена недавно, какая разница, теперь уже не поправишь, ничего не сделаешь.

– Как ничего?! – кричал Фуфачев. – Почки пересаживают, сердце пересаживают! – по радио объявляли! Не уйду, пока не сделаете!

Врачи вызвали милицию, но Фуфачев ловко где-то спрятался, а когда милиция удалилась, явился опять с теми же претензиями. Опять вызвали милицию, опять скрылся Фуфачев, милиция ушла – явился. Не устанавливать же в больнице круглосуточное милицейское дежурство? Было предложено схватить его собственными силами, но Фуфачев держался осторожно, близко не подходил, предпочитая появляться в окнах процедурных кабинетов, крича, умоляя помочь. Где он спал – неизвестно. Мысли о выпивке у него в это время отшибло, он вообще с удивлением замечал, что прежней тяги к спиртному даже как-то и нет, и это его, кстати, тоже возмущало, это было признаком его нездоровья, он надеялся, что когда исправят его страшную травму, то вернутся и прежние желания.

Однажды утром, проникнув в вестибюль и ожидая главврача, который после обхода имел обыкновение на полчаса уходить домой (жил по соседству) пить кофе, Фуфачев впервые заглянул в зеркало, бесцельно стоящее в темном углу. То, что он увидел в зеркале, его ошарашило, он водил руками по лицу и зеркалу, не веря своим глазам. Но верь не верь, а видится все то же: молодое свежее лицо, симпатичное – и в этой симпатичности признак, который Фуфачев сразу связал с болезнью.

– Яков Леонидыч! – закричал он главврачу. – Спасите, родной, вы что, не видите, я уже в женщину превращаюсь!

– В психушку его! В психушку! – закричал Яков Леонидович, скрываясь в коридоре. К Фуфачеву бросились, перекрывая выход из больницы но он юркнул в туалет, заперся и, пока вышибали дверь, успел вылезти в окно.

Один из молодых врачей решил пошутить над Фуфачевым. Увидев его однажды издали, он сказал:

– Знаете что. Мы вам поможем только в том случае, если вы принесете недостающую часть. Где она?

Фуфачев задумался. В самом деле, что он околачивается тут уже столько времени? Надо же найти сволочного гостя, потребовать у него ответа, ведь никто другой не может быть виноват, – и отправился к Любке. Любка лежала пьяная, возле нее был кто-то под одеялом, высовывались штаны и сандалии на босу ногу. Не говоря ни слова, Фуфачев ударил сквозь одеяло кулаком, одеяло тонко взвизгнуло, и вылез не мужик, а женщина.

– Ты кто такой? Ты чего подругу обижаешь? – ковыляя языком, спросила Любка.

– Урод противный! – визжала подруга.

– Где этот самый? – спросил Фуфачев. – С кем пили?

– Не знаю никакого этого самого. И тебя не знаю.

– Ты что?! – озверел Фуфачев, занося над Любкой кулак, но вспомнил о странных изменениях своей внешности и сказал: – Это я, Фуфачев, просто я в женщину превращаюсь. Мне этот самый, с кем пили прошлый раз… В общем, беду он мне сделал. Или, может, это ты?

– Урод, урод противный! – визжала и мешала говорить подруга. Фуфачев ударил ее пару раз, она упала, стала выть – но тихо.

– Так, может, это ты? – наступал Фуфачев на Любку. – Точно, ты! Отдавай, курва! Отдавай, а то хуже будет! Отдавай, мне врачи пришьют!

– Да чего, чего? – кричала Любка. – Не брала я ничего! Идите своей дорогой, гражданин, мы вас не знаем!

– Ну, курва! Отдашь или нет?

– Фуфачев! – вдруг закричала Любка, обращаясь к двери. – Фуфачев, где ты мотаешься, меня тут убивают без тебя!

Фуфачев обернулся и увидел человека, кого-то очень напоминающего. Кажется, именно с этим гадом они и пили.

– Так! – сказал Фуфачев. – Я его ищу, а он сам в руки идет! – Он поднял с пола бутылку и пошел на Неделина. – Отдавай, падла! Ну!

– Остынь, – сказал Неделин. – Я для этого и пришел.

– Ты уйдешь только мертвым!

– Пойдем на кухню, – пригласил Неделин. Они закрылись в кухне, Фуфачев дрожащими пальцами стал расстегивать брюки, чтобы показать Неделину свой ужас.

– Знаю, знаю, – сказал Неделин. – Не трудись. Сейчас все будет в порядке. Смотри мне в глаза.

– Я тебя сейчас…

– Смотри в глаза, я сказал!

– Ну…

– Тверже смотри.

– Ну!

– Я – это ты. Понял?

– Нет. Я – это я, и не надо мне мозги… Ты мне верни, что было!

– Я – это ты. Смотри мне в глаза. Говори: «Хочу вернуться в себя».

– Хочу вернуться в себя, – послушно сказал Фуфачев, вдруг поверив твердому человеку.

– А я тем более, – сказал Неделин.

И они обменялись.

– Что чувствуешь? – спросил Неделин. Фуфачев схватился рукой и радостно сказал:

– Все чувствую! Миленький ты мой! Родной ты мой!

– Теперь в зеркало посмотрись, – сказал Неделин.

– А иди ты! Хвали Бога вообще, что ноги унесешь, курва. Ты зачем это сделал? Что за шутки? Ладно, прощаю. Надо выпить по этому поводу.

– Надо, надо! – тут же явилась в двери кухни Любка.

– Любушка моя! – закричал Фуфачев, но Неделин выставил ее из кухни.

– Слушай меня внимательно, – сказал он Фуфачеву. – Так получилось, что я был вместо тебя. Матушку твою схоронил.

– Чью?

– Твою же, говорю.

– Разве померла?

– Померла, рыдать будешь после. Схоронил я ее, все честь по чести. Вернулся к жене, мы теперь в мамином доме живем, то есть ты с женой живешь. Она у тебя замечательная женщина.

– Ленка-то? Курва! Значит, это она с тобой живет?

– С тобой.

– Это как? А когда мама померла?

– Она считает, что Фуфачев – это я, то есть что я – это ты. Потому что я временно был в твоем теле. Игра природы. Я марсианин. В общем, она нарадоваться на тебя не может: ты не пьешь, ты устроился на работу. Вот трудовая книжка, смотри. Видишь запись: принят такого-то в вагоноремонтные мастерские слесарем пятого разряда. Ты, оказывается, классным рабочим был. И опять будешь.

– То есть это как?

– Повторяю: я некоторое время был вместо тебя. У тебя замечательная жена, чудесные дети, только их воспитывать надо. Сейчас ты пойдешь к ним. Я отлучился костюм купить с аванса, мне аванс сегодня дали, я четвертый день уже работаю, аванс отвалили, понял? Вот тебе костюм, бритва, лосьон даже, чтобы ты вонял хорошо. Вот конфеты – детям. Вот духи – для Лены. Понял меня?

– Угу, – сказал Фуфачев, ничего не понимая.

– Я тебе даже так скажу: я бы сам там остался жить. Дом хороший, сад. В саду соловей поет, Фуфачев! Живи, пожалуйста, ладно? Тебя проводить домой?

– Да нет, мы уж сами… Всего доброго, как говорится, приятно познакомиться, – суетливо говорил Фуфачев и совал Неделину руку для прощания, подталкивая его другой рукой к двери кухни, а затем – к двери из квартиры. – Всего доброго, всего добренького, вали, курва!

И с треском захлопнул дверь.

– Чего такое? – спросила Любка. – Чего ему?

– Психи кругом!

– Это точно! – кокетничая, сказала подруга Любки.

– Сейчас будет три сюрприза! – объявил Фуфачев. Зайдя в кухню, он переоделся и явился перед женщинами преображенный, в костюме: – Сюрприз первый!

– Хорош! Хорош! – восхитились женщины.

– Сюрприз второй! – явился Фуфачев вторично – подняв над головой большой флакон огуречного лосьона. Этот сюрприз произвел на женщин гораздо большее впечатление, чем первый.

– Сюрприз третий! – закричал Фуфачев, с вжиканьем расстегнув молнию на брюках и показав.

– Ну уж и сюрприз, – равнодушно сказала Любка.

– Не скажи, не скажи! – закричала ее подруга и, схватив лосьон, стала наливать его в кружки, говоря со вздохами:

– Какие вы милые. Какие гостеприимные. Хорошие люди.

Фуфачев нетерпеливо выпил и поблагодарил ее за такие слова поцелуем, подруга Любки оказалась страстной и тут же в процессе поцелуя всунула длинный трепетный язык в рот Фуфачева, лаская и дразня его чуткие десны, утыканные осколками зубов.

Любка хохотала: она в любовь не верила.

ГЛАВА 41

Итак, с Фуфачевым Неделин расквитался вроде бы достойно – с физической и моральной прибылью для Фуфачева. А вот перед Владиславом Субтеевым было заранее неудобно. Ведь он за него успел достаточно пожить, он и пел за него, создав новый, так сказать, сценический образ, а главное – томило душу то ночное происшествие, когда он, возможно, сильно порезал человека. Вряд ли до смерти, и к тому же человек этот – преступник, но все же… Говорить ли об этом Субтееву? Эта шайка наверняка захочет отомстить, и значит, он подвергает Субтеева опасности. Но не находиться же вечно в чужой шкуре. Да, он виноват – а может, и не он виноват, а некое аномальное явление природы, орудием и жертвой которого он стал. Может, тут и в самом деле что-то связанное с космосом? Кто знает, кто знает – почему, например, Неделин в детстве любил сидеть по вечерам на балконе и смотреть в звездное небо? Он тогда выдумал вдруг, что если долго, очень долго смотреть на одну звезду, то можешь внезапно оказаться там, перенестись за секунду, и смотрел, смотрел, другие звезды как бы пропадали, оставалась лишь эта звезда и становилась все больше и больше, будто он приближался к ней, – но не хватало терпения довести эксперимент до конца; наверное, нужно было смотреть всю ночь. Да и страшно становилось. Откуда у него появилось это? – ведь и не скажешь, что он очень интересовался фантастической литературой, больше любил обстоятельные географические книги про реальные страны, любил расстилать на полу большую карту мира и производил в уме различные усовершенствования: делал подкопы, например, во многих местах под Антарктиду, а потом с помощью большого количества одновременных взрывов отделял ее от земли, превратив в плавучий остров, и мощными кораблями буксировал на новое место в теплые широты, чтобы предоставить новую большую территорию для житья людей. Конечно же, под стаявшими льдами и снегами обнаруживались остатки древней цивилизации, более древней, чем человеческая, но возникала проблема повышения уровня Мирового океана, приходилось срочно спасать Нидерланды и другие территории, находящиеся ниже уровня моря или на одном с ним уровне: насыпались дамбы, возводились плотины; климат теплел, оленеводы Чукотки прислали срочный запрос: как быть, оленям жарко в их теплом меху, следовало указание: оленей заменить на сайгаков, а вместо ягеля вырастить верблюжью колючку.

Детские бредни, но ведь и понятие о коммунизме как высшей стадии человеческого развития тоже похоже на детскую мечту о том, что вот было бы здорово, если бы игрушки, конфеты и мороженое не продавались бы за деньги, а можно было бы взять сколько душе угодно. Подобные мечтания основываются на вере в то, что я буду разумен в той же степени, как и другие, а другие разумны, как я, и что никому не взбредет в голову, когда наступит обильное будущее, взять больше игрушек, чем требуется, и тем более рвать у кого-то из-под носа игрушку, но как быть, как быть с извечным человеческим желанием невозможного: играть во все игрушки мира сразу, иметь власть не только над собой (что, как уверяют философы, есть высшая духовная победа и радость), но и над тысячами, миллионами других, куда денется в каждом из нас тот владетельный султан, который держит в своем мысленном гареме больше женщин, чем суждено ему ночей до конца его жизни? Мрак, мрак, думал Неделин, впервые и неожиданно для себя наткнувшийся на эти мысли, вынужденный перерабатывать их в себе самостоятельно, дилетантски…

Проживая в гостинице последние деньги, Неделин целыми днями ходил по городу. Он уже терял надежду. В самом деле, почему Субтеев должен быть в Полынске? Если он не объявился и не настиг Неделина, это еще ничего не значит, с ним могло случиться всякое: угодил в психушку, уехал в южный город, откуда родом, под машину попал, наконец!..

Как-то вечером он забрел в пивной павильон возле танцплощадки, на которой уже вовсю толпилась молодежь – в небольшом пространстве, огороженном решетчатым металлическим забором, предохранением от безбилетников, те, однако, ловко перемахивали через забор на глазах у дружинников, и пока дружинники ловили одного, десять других проникали в очаг радости – деньги, предназначенные на билет, истратив пивом.

Неделин, облокотившись на перила, наблюдал за танцами. Музыка, толкотня, всеобщее возбуждение; так было давным-давно, когда их мужской технологический факультет пригласил на вечер факультет женский – филологический. Неделин сразу приметил двух подруг, которые не отходили друг от друга, стояли у стены посмеиваясь.

Одна была, естественно, красавица с пепельными распущенными волосами, другая тоже ничего себе, но, в общем-то, серенькая девушка: какие-то кудерышки на голове, глаза неумело обведены черным и синим. Неделин понимал, что шансов на красавицу у него мало, но возмутился своей медлительностью – и пошел приглашать ее на танец.

Красавица и серенькая девушка смотрели на него с улыбками: ну в чем дело?

– Разрешите? – спросил Неделин, глядя куда-то меж ними.

– А кого? – засмеялась красавица.

Неделин посмотрел на нее холодно и повернулся к серенькой девушке, оказывая ей подчеркнутое внимание.

– Вас!

Серенькая девушка пожала плечами (ну что ты сделаешь – пристают и пристают!) и милостиво подала руку. Звали ее – Лена.

Она и стала женой Неделина.

Знакомое лицо мелькнуло в толпе.

Лицо Запальцева, то есть Субтеева в обличье Запальцева!

И тут же оно показалось в другом углу танцевального загона, и тут же – в противоположном.

Несколько их, что ли? – или Субтеев заметил его и мечется, желая скрыться?

Неделин взял билет в кассе, прошел сквозь турникет и контролеров. Он боялся отойти от турникета, смешаться с толпой – Субтеев может ускользнуть. Нет, вот он, вот он! – безмятежно и весело танцует с девушкой лет семнадцати, нашептывая ей что-то, – и вот он же, но уже с женщиной лет тридцати, и ей нашептывает, – нет, вот он, с женщиной лет пятидесяти, которая в ответ на его нашептывания, хохоча, обнажает златые зубы и вся колышется.

Что за чертовщина!

Неделин, расталкивая танцующих, устремился к Субтееву, ориентируясь на златозубое сияние (отражался свет фонарей), хлопнул по плечу, мужчина обернулся и оказался пожилым человеком.

– В чем дело?

– Извините…

Так было несколько раз: завидев Субтеева с очередной партнершей, Неделин спешил к нему, грубо толкаясь, но когда подходил, партнерша оказывалась та же самая, Субтеев же исчезал, на его месте уже был другой. Обливаясь по´том, Неделин опять увидел своего двойника, бросился, подпрыгивая, чтобы поверх голов ежесекундно видеть его, наступил кому-то на ногу, обиженный ухватил его, чтобы отомстить словом или делом, Неделин хотел вырваться, глянул – и! – Субтеев! – и сам схватил его за плечи.

Так они стояли долго, и глаза Субтеева, затуманенные любовной одурью, начали проясняться. Он понял.

– Отойдем, – сказал Неделин.

– Нет.

– Я сказал!

И поволок его в угол площадки, прижал к ограде, посмотрел в глаза.

– Я не согласен! – сказал Субтеев.

– Делать нечего. Ты пойми. Если бы я отдал тебе свое собственное тело, это еще ничего. Но то, в чем ты находишься, оно принадлежит другому человеку.

– А ты кто вообще? Фокусник, волшебник, маг? Инопланетянин? Или это научный опыт такой?

– Неважно. Тебе придется вернуться. Этот другой человек ждет, я должен возвратить ему его тело. А оно у тебя. Понял? Тебе ничего не остается делать, нужно отдать.

– Ни за что. Или давай мне другое, но тоже здоровое.

– Не сходи с ума… Ты ничего такого не успел сделать?

– Я жил. А ты что поделывал?

– Меня, то есть тебя, вся страна знает. Правда, под псевдонимом – Неделин.

– А я вот не знаю! Поди ж ты! – Субтеев понемногу забирал нахальный тон.

– Ты основатель нового направления в рок-искусстве. Смотри, не урони марку. Вот тут все описано. – Неделин показал тетрадку и сунул ее обратно в карман. – Останется тут, при тебе. Главное – опасайся Лены. Она… Тут все описано.

– Какая Лена? Меня ждут, я пошел.

– Стой! – Неделин схватил его за руку. – Я понимаю, тебе не хочется. Но иначе нельзя. Каждый должен нести свой крест. Твой крест – искусство и слава. Мужайся, Владик.

– Иди ты! У тебя все равно не получится. Мне ведь, как я понял, нужно пожелать – обратно? А я не желаю.

Неделин схватил его за грудки, встряхнул, повернул к себе лицом. Все произошло, как он предполагал: Субтеев не хотел перейти в него, но испугался, что может захотеть, и как только испугался этого, как только представил, что это возможно, – перешел.

– Вот и все, – сказал Неделин, отцепляя от себя руки Субтеева. – Прости, брат. Это не я – это природа шутки шутит.

– Сволочь, – прошептал Субтеев. – Не хочу.

– Поздно.

– Отдай, – заплакал Субтеев. – Я ведь повешусь.

– Ну-ну. Люди без рук, без ног, в параличе – живут. Надо быть мужественным.

– Нет! Не смогу! – Субтеев хлопнул себя рукой – и рука вдруг замерла – и закопошилась.

Послышался девичий стыдливый визг, потом – смех, но Субтеев не обратил внимания, он смеялся и показывал Неделину, который тоже был душевно рад этому чуду, но уговаривал Субтеева:

– Спрячь, спрячь, ты что?

А сам, пользуясь бесчувственностью счастливца, доставал у него из кармана несколько рублей, остальные деньги великодушно оставил. Документы же Запальцева, слава богу, Субтеев носил при себе; вот он, бумажник «Бремингъ и K°», в бумажнике – паспорт.

Явились дружинники, взяли Субтеева под локотки, а он, так и не приведя себя в порядок, радостно извивался в их руках, оборачивался и кричал:

– Я скоро вернусь! Я вернусь, милые!

Дружинники ржали.

ГЛАВА 42

Поезд на Саратов – ночью; коротая время, Неделин выпил пару кружек пива и вернулся на танцплощадку.

Он не собирался, конечно, танцевать, сел на одну из лавочек, стоявших по периметру ограждения, положил ногу на ногу, обозначая своей позой необязательность своего присутствия – и то, что одиночество его не тяготит.

Но вскоре к нему подсела девчушка лет шестнадцати, села, по-школьному упершись руками о лавку и скрестив ноги под скамьей.

Джинсы обтягивали эти ладные ножки, их стройно-округлую полноту, руки были загорелы, алый маникюр на ногтях. В дочери Неделину годится.

– Закурить не угостите? – обратилась девушка к Неделину.

– Нет. И тебе рано курить, – мягко сказал Неделин.

– Щас прям! – иронически согласилась девушка. Помолчала и сказала с неожиданной прямотой: – Ты симпатичный мужик. И взрослый. Это интересно.

– Ничего интересного.

– Ну да! Командированный, что ли?

– Допустим.

– Выручи, слушай.

– В каком смысле?

– Я вон там шьюсь. – Она кивнула куда-то в противоположный угол. – Ты сейчас подойди, то есть иди, будто не прямо ко мне, а будто кого-то ищешь, и скажи: «Ленка, ни фига себе, разве ты не в Москве? А я тебя искал, искал! Я, скажи, и на студию ходил, а там сказали: уже снялась и уехала». Я там в фильме в эпизоде снималась, – честным голосом сказала девушка, – меня один режиссер через Полынск проезжал, увидел и пригласил. А я скажу: «Снялась и уехала, а тебе-то что?» А ты скажешь: «Ну как же, я специально сюда приехал тебя искать, тоже фильм бросил, от роли отказался», – то есть ты актер тоже с «Мосфильма». Тебя Андрюша зовут, ладно? Ладно, Андрюша?

– Нашла бы другого кого-нибудь.

– Ты как раз годишься. Тебя никто не знает, и на артиста в самом деле похож. В общем, я жду.

И она смешалась с танцующими, Неделин не успел ей ничего сказать.

Он посидел некоторое время, усмехаясь по-доброму, и пошел по краю площадки. Увидев Лену в окружении подруг, издали замахал руками:

– Ба, Лена, нашел наконец! А я с ума схожу, вся Москва с ума сходит, «Мосфильм» с ума сходит, ты почему уехала, почему от роли отказалась?

Подруги так и впились взорами в Неделина, а Лена сказала:

– Надоели вы мне все. Ты-то зачем приперся?

– Разговор есть. Потанцуем?

– Ты что, тоже съемки бросил?

– Потанцуем, Лена?

И хорошо, что она пошла танцевать, иначе он не выдержал бы, рассмеялся.

– Ты говори, говори, – понукала Ленка. – Они вон пялятся, ты говори что-нибудь, ты меня уговаривай, а я отказываюсь. Нет, нет и нет!

– Поедем в Москву сниматься в кино.

– Нет, я сказала!

– Дадим тебе трехкомнатную квартиру и зарплату пятьсот рублей.

– Нет, и не уговаривай! И ты давай не улыбайся, ты серьезно говори.

– Лена, я тебя умоляю!

– Вот-вот.

– Я тебя умоляю: вернись, я все прощу!

– Ни за что!

– Ты пойми… Я уже не знаю, что говорить.

– Ты убеждай, убеждай. А я не согласна! Нет, я сказала!

– У тебя глаза чудесные, Леночка. Давно школу кончила?

– Нет, я сказала!

– С твоими данными можно действительно поступить в театральный институт. Ты пробовала?

– Нет, я сказала! Теперь я буду вырываться, а ты меня держи за руку. Крепко держи.

Она сделала шаг от него, Неделин удержал ее за руку. Она стала вырываться. И что-то сказала, Неделин не расслышал из-за музыки.

– Что?

– На колени встань. Ну встань. Тебе жалко, что ли? Ну я прошу! Я пересплю потом с тобой, честное слово!

Что поделаешь с тщеславной девчонкой; Неделин встал на одно колено, как в туре старинного танца.

– Ленка! – рявкнул чей-то мощный голос.

Расталкивая танцующих, приближался парень в тельняшке с красно-рыжими волосами.

– Ленка! Он пристает? Убью!

Она успела только испуганно вскрикнуть; красноволосый с ходу двинул Неделина в плечо, а хотел в самую морду, Неделин успел уклониться, упал, подбив кого-то под ноги, тот упал на него.

Свалка. Крики. Топот. Музыка все играет. В лампы полетели камни. Общая драка. Свистки милиционеров.

Неделин по краю, по краю – пробрался к выходу, возле которого стояли с улыбками человек двадцать дружинников, крепкие рабочие парни.

– Ты куда? – спросил один из них.

– Туда.

– Ну иди, – сказал дружинник и, выпуская, дал совершенно непонятно зачем пинка под зад. Нет, действительно – зачем?

ГЛАВА 43

Перейти улицу, еще одну, свернуть – и он дома. Но Неделин идет все медленней, он до сих пор не решил, что будет говорить жене (чуть не подумалось – бывшей жене!).

Он в темных очках, но и в них не чувствует огражденным себя от опасности – и старается не смотреть никому в глаза.

А может, цветов букетик купить на последние деньги? Цветы по летнему времени дешевы. Цветы могут придать его появлению, так сказать, иной тон.

И он с полдороги вернулся к рынку, купил при входе у старухи несколько тюльпанов.

Рядом со старухой сидел безногий нищий на тележке. Он был в зимнем полупальто с рыжим воротником, несмотря на жару; перед ним лежала шапка, в шапке – мелочь и даже рубль (видимо, для приманки; нищий ловил на живца). Неделин повертел оставшийся в руках двугривенный. Как любой средний обыватель, он не верил, что у нищенствующих нет других средств к пропитанию, и считал, что они, попрошайничая, зарабатывают очень приличные деньги. Но опять же – как средний обыватель он был суеверен: нищему подать – удачу приманить, душу спасти – если не всю, то хоть бы часть ее.

Даже сквозь темные очки ему было видно, что морщинистое лицо нищего – красно. Пот стекает крупными каплями. Густые мокрые волосы прилипли ко лбу.

Живет, наверное, один, в какой-нибудь полуподвальной комнатушке, средь голых стен, ест на грязной табуретке, заменяющей стол, спит на грязном тряпье и ко всему привык уже – и к вони жилья, и к своей собственной, и к тому, что целыми днями ноги идут мимо окон; все ноги, ноги с утра до вечера, и нищенство для него давно уже не унижение, а образ жизни.

Неделин снял очки, чтобы лучше разглядеть нищего, и тут же, встретившись с ним глазами, опомнился, испугался, поспешно надел очки.

Но что-то, что-то странное так и подмывало опять посмотреть на нищего незатемненным взглядом. Ощущая тошноту страха где-то в животе, Неделин вновь снял очки. Нищий ответил ему глазами своими, равнодушными, – без вопроса, без удивления, смотрел просто пусто – и в этой пустоте было что-то завораживающее.

Сходишь с ума, сказал себе Неделин.

«Грязный угол. Забвение. Помереть раньше смерти, чтоб не ждать ее, гадину», – шепнул кто-то.

«Я молод еще, мне об этом рано…»

«Все равно – по-прежнему не сможешь жить. Соскучишься».

«Почему? Хочу к жене и детям. Люблю жену и детей. Хочу жить с ними, как нормальный человек!»

«Врешь! Лучше сделай счастье этому убогому. Большего ты в жизни не сумеешь. Благословясь – попробуй!»

«Слова-то какие: „благословясь!“ Я в Бога не верю».

«А он в тебя – верит».

«Казуистика!»

Так что-то бормотало в Неделине и ссорилось, меж тем они с нищим все смотрели друг на друга, будто соревнуясь, кто дольше выдержит, не отведет глаз.

Вот-вот, чуть-чуть… – и ничего… Переход не состоялся.

Почти обидно. Неделин отвернулся.

Старуха, торгующая цветами, достала бутылку, стала аккуратно пить бережливым ртом.

– Дай хлебнуть, – хрипло сказал ей нищий.

Старуха отняла бутылку ото рта и, утираясь, отозвалась:

– Ена теплыя, противныя!

– Все равно. Спеклось все.

Старуха посмотрела бутылку на свет и удивилась:

– А ена и кончилась!

– …! – выругался нищий.

Неделин подошел к бочке с квасом, что была неподалеку, взял кружку холодного пойла, встал прямо перед нищим и начал медленно пить. Сейчас нищий позавидует его утолению жажды, значит, позавидует ему в целом – и…

Но ничего не произошло.

– На, пей! – Неделин сунул кружку нищему и ушел не оглядываясь.

И пот выступил от пережитого страха, и стыдно почему-то было, и жалко – нищего, себя, всех на свете…

ГЛАВА 44

Рано утром Запальцев, муж милой жены Лены и отец двух смышленых пацанов, вышел из дома со свежестью и энергией в серых острых глазах, сел в машину, провел рукой по гладкости руля, и тут кто-то постучал в окно. Он посмотрел, все понял, включил мотор, дал газ, и машина сорвалась с места, но тут же резко затормозила и поехала назад. Дверца открылась.

– Садись быстро!

Неделин сел.

Долго ехали молча.

– Ну давай, – сказал Запальцев. – Рассказывай. Как ты это делаешь и зачем ты вообще это сделал?

– Не я это делаю.

– А кто?

– Не знаю. То есть я, конечно. Но откуда такая способность – не понимаю. К врачу надо будет обратиться.

– Твое дело. Учти, если ты хочешь обратно, ничего не выйдет. Я не согласен.

– Ты успел машину купить?

– А почему бы и нет?

– То есть ты спокойно занял мое место? То есть ты вжился? Как тебе это удалось?

– Я занимаю свое место! – внушительно сказал Запальцев.

Неделин сбоку посмотрел на него: экий представительный мужчина, кто бы мог подумать, что из его внешности можно такое сотворить. И подбородок как будто стал тверже, и глаза вроде больше, и губы резко очерчены, волосы подстрижены красиво и, кажется, уложены с помощью фена. Франт, франт! И машина!

– Нет, в самом деле, откуда машина?

– Купил. Ты-то, я смотрю, ничего не нажил.

Вид у Неделина был и впрямь потрепанный.

– Наживешь тут, – отпарировал Неделин, – когда за тобой милиция по всей стране гоняется. Мошенник, спекулянт и все такое.

– Срок давности вышел.

– Ты уверен?

– А тебе-то что? – холодно спросил Запальцев.

Но Неделин уже не тот Неделин и так с собой обращаться не позволит.

– Не вякай, – сказал он. – Машина мне твоя не нужна. А вот остальное – будь добр.

– Остальное?..

Запальцев соображал, как ему быть. А мог бы ведь заранее продумать этот вариант – возвращение хозяина нынешнего его тела. Если бы только тела! Оттягивая время, Запальцев решил представиться смирившимся – и рассказал о своей послепревращенческой жизни.

Его столярные увлечения продолжались несколько месяцев и надоели ему. Он решил подняться по служебной лестнице за счет общественной работы, так как на ниве общественной деятельности, партийной и профсоюзной, можно продвинуться, не имея никаких профессиональных знаний и ровно столько ума, чтобы двум свиньям щи разлить. Нужна лишь определенного рода смекалистость. И он пошел продвигаться, пошел, пошел – но и это наскучило, не принося к тому же больших доходов. Натура брала свое, Запальцеву, как и прежде, хотелось риска, захотелось ходить по краешку – и вдруг в один день сорвать солидный куш. Впрочем, он усмирил в себе нетерпеливые желания и выбрал путь риска полублагородного, пошел в кооператоры, основав для начала маленький кооператив по ремонту квартир, а потом, так и оставив эту вывеску, разворачивал дела все шире и шире, занимаясь посредническими, торгово-закупочными и прочими серьезными делами. Уже он стал солидной фигурой в деловых кругах, ворочал большими средствами, но их не обнаруживал. Ну машину, допустим, купил – мелкое дело. Ну, дачку построил на Волге – тоже не бог весть что. А в остальном ограничивал себя – не время. Жена доверчиво относилась к резким переменам в судьбе мужа, в последнее время она привыкла полагаться на него и знала: если он что делает, значит, это нужно в первую очередь для семьи.

Они жили дружно и хорошо, несмотря на то, что к Запальцеву пришла новая любовь: секретарь-машинистка Леночка со знанием английского языка (в скором времени предполагался выход на иностранные фирмы). Леночка была очень строгих правил, и это Запальцева восхитило, два месяца он только заглядывал ей в глаза и каждое утро клал ей на стол букет роз, через два месяца написал письмо в стихах, это на Леночку подействовало, и он стал счастлив окончательно, сняв для встреч с ней уютную квартирк у, хозяева которой уехали на год на заработки за границу. О том, чтобы порывать с семьей, и речи не было, он жену тоже по-своему любит, детей – тем более, любовь со стихами – одно, любовь семейная – иное.

С Леночкой были чудесные часы, он каждый раз писал ей по стихотворению и читал вслух, пока она раздевалась, звучала тихая музыка, плыли в сумраке по потолку и стенам блики от разноцветного кружащегося светильника…

Закончив свой рассказ (выпустив лирические моменты), Запальцев спросил:

– Значит, тебе и машину отдай, и работу отдай, и любовницу отдай, и жену с детьми, которые меня обожают, между прочим. Да?

– Ничего мне не надо. То есть жену и детей – само собой. А остальное оставь при себе. Или я обращусь в органы.

– Постой. А как ты это сделал? Какой тут механизм?

Неделин помолчал. Запальцеву открывать этот механизм не нужно, он не такой простак, как Субтеев, он волевой человек и сумеет удержать себя от страха и возникающего вслед за страхом желания переселиться. Тут надо подумать.

– Не все сразу, – сказал он. – Сначала тебе нужно узнать, как я за тебя жил.

И рассказал – не все, но самое существенное. Он понимал, что Запальцеву трудно, как ни крути а он – уголовник, его разыскивают, он вынужден будет где-то скрываться и скрываться, долго, пока не пройдет срок давности. А кто его знает, каков срок…

Запальцев его даже не дослушал.

– Ладно, меня это не касается. Я понял, что не очень-то просто. Если бы ты мог так легко в меня забраться, то есть в себя, ты бы это уже сделал. А ты – нет. Значит, тут и моя доля нужна. А ее не будет. Или нет, – сказал он вдруг человеческим голосом. – Ты пойми – как я это Леночке объясню? Не жене, само собой, а другой? Я ее люблю очень сильно, я серьезно говорю. Я тебе эту любовь не могу отдать. Что же мне, в новой внешности к ней прийти и все ей объяснить? Но любовь – понятие комплексное, она привыкла все вот это любить, а не только душу там.

– Вот это все – моложе и красивее, – польстил его внешности Неделин.

– Да плевать!.. Тут, брат, нужно подумать. Нужно ее подготовить. Давай вот что: я с ней поговорю. Как на духу. Подготовлю. А жене ничего не будем объяснять?

– Нет. Она ведь не заметит.

– Думаешь?

– Ты с ней это… Спал?

– Глупый вопрос.

– Да, конечно.

– Считай, что это ты с ней спал.

– Да, конечно.

– В общем, так. Ты пока отдохни, а я подготовлю Леночку, все ей растолкую.

– Где я буду отдыхать? На улице?

– Ну зачем же…

Запальцев привез Неделина на свою тайную квартирку и обещал быть к вечеру: кроме разговора с Леночкой предстоит уладить серьезные дела, вернее, свернуть их, оповестить партнеров и сотрудников, что он выходит из всех игр и отбывает в неизвестном направлении. Неделин ведь не захочет и не сможет продолжать его деятельность? Ведь так?

– Не захочу и не смогу, – сказал Неделин. – Хочу работать там, где работал. Я соскучился по своему столу. И по автомату с газировкой в коридоре. И по курилке, где треплются во время обеденного перерыва.

– Автомат давно убрали, курить разрешено только в сортире, в курилке бильярд поставили, – огорчил его Запальцев.

– Не страшно, я некурящий.

В тихой квартире было сумрачно, окна зашторены – и Неделин впервые за много дней хорошо и уютно поспал, успокоенный тем, что все вышло против его ожиданий гладко, что Запальцев так легко согласился на обратный размен.

Меж тем Запальцев и не помышлял объяснять все Леночке и сворачивать дела, он поехал за город, в ту рощу, где они с Леночкой любили устраивать пикники, и здесь, в тишине, стал обдумывать, каким образом ему избавиться от Неделина. Тот, наивный человек, даже не обратил внимания на то, что Запальцев оставил машину за квартал от дома, провел его через подворотню, идя впереди, закрывая его собой и осматриваясь; никто им не встретился, никто не знает, что Неделин в этой квартире, никто не заметит, если он исчезнет, он, собственно говоря, давно исчез – то есть исчез Запальцев, царствие ему небесное, хороший был человек! Но как все осуществить практически? Что ни говори, а убивать еще не приходилось, страшновато с непривычки.

Тут важно помнить: уничтожаешь того, кого уже нет! Или, можно сказать, самого себя, никчемного, пустого человека, спекулянта, вредителя общества: разве он не имеет права на самоубийство?

Итак, что делать? Убить, вывезти в лес и закопать? Но – следы от машины или кто-то поедет на воскресный загородный отдых с собакой, а собака возьмет и вынюхает труп из-под земли… Утопить в Волге в глубоком месте? Это надежнее. Вывезти на катере (еще одно недавнее скромное приобретение Запальцева), ударить веслом по голове, привязать к телу груз – и в воду. И никаких следов.

А почему – никаких? Пусть обнаружат Запальцева, самоубийцу, утопленника, так он исчезнет вернее, исчезнет, так сказать, официально, зафиксированно. Но как сделать, чтобы не было следов насильственной смерти? Это трудно, это нужно уметь. Нет, к черту всякие хитрости, на этих хитростях и попадаются, утопить – и все. Кто будет искать человека, который давно уже потерян?

Неделин удивился, что Запальцев вернулся так рано.

– Я не рассчитал, – сказал Запальцев. – Мне нужно минимум три дня, чтобы свернуть все дела. Тебе же лучше, хвостов не останется. Иначе мои долги перейдут к тебе, глотку перегрызут. Тут тебе быть нельзя, перекантуешься эти три дня на даче. Там хорошо, продукты есть, природа чудесная, вокруг никого. Идет?

– Идет, – согласился Неделин, который почему-то даже рад был отложить встречу с женой и детьми. Не готов еще был.

Поехали к Волге, к лодочной станции, она находилась в прибрежном поселке под названием Затон.

– Мы что, на лодке?

– На катере.

– Зачем?

– Затем, что дача на острове.

– А-а… Богато живешь, я смотрю.

– Старался. Твои дети довольны. Или – наши дети?

День был будний, погода серая, в которую злодейство душе позволительнее. Катер с двумя моторами глиссировал. Ветер отбрасывал волосы, моторы ревели, приходилось кричать, чтобы услышать друг друга.

– Продай катер! – кричал Неделин.

– Отдам даром! Все отдам – и еще накоплю. Вор я или не вор?

– Вор! – дружелюбно смеялся Неделин.

На корме лежал новый лодочный мотор, купленный Запальцевым для запаса. Придется пожертвовать этим мотором. Он будет привязан к ногам трупа. А почему именно к ногам? Нет, в самом деле, почему, обдумывая убийство, он сразу решил привязать мотор к ногам и представил, как Неделин, утопший, будет стоять на дне, покачиваясь, в человеческой позе. А если привязать к голове – это, значит, будет нехорошо, не по-человечески? – труп, стоящий вверх ногами! «Смешны люди! – сказал в уме своим мыслям Запальцев, – даже в убийстве стараются соблюсти некоторые приличия. А вот привяжу к голове, и торчи пятками вверх, призрак!» Катер несся между островами, вокруг – никого, пустая вода. А место глубокое, судоходное, вон торчит бакен, обозначающий глубину. Здесь тому и быть.

Моторы взвыли и заглохли. Оба сразу.

– Вот еще! – воскликнул Запальцев. – В технике разбираешься?

– На уровне велосипеда.

– Ладно, будешь помогать. Видишь вон тот тросик? Тяни его.

– Вот этот?

– Да. Тяни.

Неделин тянул тросик, который совершенно ни к чему было тянуть, а Запальцев давал моторам холостые обороты, моторы выли, исходя синим дымом.

– Сильнее! – крикнул Запальцев.

Неделин старался – согнувшись над моторами, стоя спиной к Запальцеву. Надо сделать всего три движения: рывком вынуть из уключины весло, размахнуться, ударить. Три секунды. Ну пять.

– Обоими руками тяни! – крикнул Запальцев. (Чтобы не обернулся, чтобы весь ушел в свой идиотский труд.)

Раз! – вынул весло. Два! – занес над затылком Неделина. Три!

– Не обоими, а обеими! – сказал Неделин. – Неужели Елена… – и обернулся, почувствовав странную тишину за спиной.

– Что Елена? – спросил Запальцев, держа весло над головой Неделина.

– Разве она тебя не поправляет? Она не любит, когда неправильно говорят, – изумленно произнес Неделин.

Бить, конечно, надо было ребром весла, но Запальцев упарил плашмя – для того, чтобы не было крови? – или пожалел? пожалел сделать слишком больно до того, как утопить?

Неделин поднял руки, но не успел подставить их под удар, весло стукнуло и соскочило с головы вбок. Неделин сел на борт, лицо исказилось от боли. Запальцев, мучаясь от вида этой боли – на лице, которое ему так знакомо, на своем бывшем лице! – второй раз занес весло и ударил плашмя, сбоку, сшибая Неделина в воду и недоумевая, зачем он это делает.

ГЛАВА 45

Всплеск – и тело скрылось в воде. Неделин, бросив весло, подскочил к борту, вцепился в тело руками, оно шевелилось безвольно, безжизненно. Он повернул лицом вверх, глаза Запальцева были закрыты. Что ж делать-то, господи! Оглядевшись, Неделин увидел моток веревки, обвязал этой веревкой Запальцева под мышками, потянул на себя, но мало чего добился, тело только чуть поднялось из воды. Неделин привязал веревку – пусть будет пока хотя бы в таком положении, – схватил весло и попытался приподнять Запальцева, действуя веслом, как рычагом, подсовывая весло под веревку. Еще немного, еще – и вот уже голова на уровне борта, плечи на уровне борта, Неделин перехватил и, упираясь ногами, изо всех сил потащил страшно тяжелое тело. Наконец эта масса перевалилась через борт, грохнулась на дно лодки, скорежившись между сиденьями. Неделин стал делать искусственное дыхание: нажимать на грудь, разводить и сводить руки. Хлынула изо рта вода, Запальцев что-то промычал.

– Все в порядке! – закричал Неделин. – Все в порядке, дорогой ты мой! Ты жив!

– Сволочь! – прохрипел Запальцев.

– Сволочь, сволочь, как и ты! – бодро успокоил его Неделин. – Не надо было нападать, голубчик. Надо было честно обменяться!

– Отдай! – Запальцев схватил его вялыми руками и попытался трясти. – Отдай, все равно тебе не жить!

– Ну знаешь ли! Я ведь и к рыбам могу отправить. Мотор вон к ногам привяжу и будешь на дне стоять, пароходам честь отдавать. Так что лучше не рыпайся.

– Не хочу, – сказал Запальцев.

– Стыдно! – сказал Неделин. – Каждый должен отвечать за себя, а так, чтобы я не я и рожа не моя – нет, брат, не выйдет!

– Ты еще мне мораль читать будешь, сука рваная?!

Действительно, подумал Неделин, с его стороны морализаторство вовсе неуместно. Но вот потянуло же что-то за язык.

– Как этой дурой управлять? – спросил он. – Или сам домой отвезешь?

Запальцев очухался, и в его голове первым делом зашевелились конкретные мысли.

– Учти, все перепишешь на мое имя. Дачу, машину, катер. Нет, на мое имя нельзя, меня ищут. На другое лицо.

– Ладно.

– Все кооперативные дела тоже передашь мне, то есть они у меня и останутся.

– Тоже через другое лицо?

– Тоже. Леночке сделаешь какую-нибудь гадость, чтобы она тебя разлюбила. А я ее опять подхвачу.

– Я попробую. То есть я просто удалюсь от всего.

– Скотина ты.

– Не ругайся. Это – игра природы…

ГЛАВА 46

Вечер.

Жена ставит перед Неделиным тарелку с ужином: макароны и две котлеты. Говорит про ужасные времена, даже макароны трудно достать, а котлеты, извини уж, из готового фарша, купленного в кулинарке, да и то по случаю, все исчезает, все… – не очень противно?

– Нормально, – говорит Неделин.

Елена про что-то рассказывает, он не слушает, зная, что и для нее самой это исполнение ритуала, надо ведь как-то… надо ведь что-то… надо жить…

Она говорит, а сама кладет перед ним газету, он ведь всегда ел с книгой или газетой. Неделин делает вид, что читает, но на самом деле читать давно уже не может, ничего не может читать в газете: ни агонизирующих передовиц, призывающих к укреплению партийных рядов (поскольку газета называется «Коммунист»), ни более или менее содержательную середку газеты, ни даже объявления и прочую мелочь на последней полосе. Все тревожит, бесит, раздражает, все сразу же, с места в карьер, заставляет скакать мысли, воспаляет мозги – а он этого не хочет. Ну вроде что такого, если скользнуть глазами по объявлению: «Утерянную лимитированную книжку (чеки с 489802 по 489825) арендного коллектива скреперистов УМ объединения “Агропромдорстрой” с остатком 31 860 руб. 80 коп. СЧИТАТЬ НЕДЕЙСТВИТЕЛЬНОЙ». В голове же Неделина все начинает колобродить, он злится на дикое слово «Агропромдорстрой», злится на то, что не понимает что такое УМ, он представляет, как доверенное лицо этого самого арендного коллектива, какой-нибудь хваткий деловой человек, отмечая удачную сделку, наклюкался в ресторане, по дороге домой падал и валялся – и потерял лимитированную книжку, и его теперь презирают товарищи, а может, и изгнали из арендного коллектива скреперистов, его ругает жена, его не уважают дети, он пьет с горя… а что такое скрепер, кстати? – что-то связанное с разрытием и перевозкой земли? – и возникает перед глазами картина какой-то стройки, рабочие возятся. В холоде и грязи, поскольку осень, тоска-то какая, но вот перерыв, зашли в будку погреться, выпить чаю, а то и водки, а водку нынче достать не так просто, некоторые наловчились гнать самогон и уверяют, что это даже лучше водки, а что, если тоже взять и сделать самогонный аппарат? – и цепляются, цепляются мысли и образы, лезут и лепятся, мучают, и хочешь отвлечься, думать о другом, и уже вроде получается, но как будто вдруг включают радио: «Утерянную лимитированную книжку…» – и все пошло-поехало заново.

И поневоле начнешь читать другое что-нибудь в газете – чтобы отвязаться от этой колобродицы.

А другое и того хлеще: «Объединение разнобытовых услуг “Эра” реализует траурные венки по РАЗЛИЧНЫМ И УМЕРЕННЫМ ЦЕНАМ. Обращаться по адресу…» и т. п. Здесь бесят слова «разнобытовых» – уродство какое! и «реализует» – применительно к венкам. Вспоминается объявление на саратовском похоронном бюро «Ритуал»: «Кафе “Сюрприз” организует поминальные обеды…» Мать вашу, люди, вы что? Если вы устраиваете поминальные обеды – спасибо, конечно! – вы уж переименуйте кафе-то, остолопы!.. Вспоминаются похороны матери Фуфачева… Вспоминаются похороны матери своей, к которой он после возвращения съездил-таки на могилку вместе с сестрой, сестра недавно пригласила на день рождения, пили, пели, ели, тоска, а больше всех ненавистен был бард, друг Георгия, который пел смешную песню, то есть он и голосом, и мимикой, и шустрым бряканьем гитары показывал, что песня жутко смешная, хотелось же плеснуть ему чем-нибудь прямо в его кривляющийся рот; сестра говорит – стал мрачным! Георгий сует книжку по аутотренингу – да пошли бы вы все!.. Гитару разве купить и играть себе вечерами, играть и играть…

К черту газету – сделал вид, что все просмотрел и не нашел ничего интересного. Отложил. Елена чай наливает и отрезает кусок яблочного пирога. Испекла, ждет похвалы. Прекрасный пирог. Радио долдонит о современной жизни: новости и проблемы. Чей-то елейный голос: «Сейчас всем нам нужно задуматься о возрождении культуры, о возрождении святынь. Недавно я был в заброшенной деревушке, осталось всего несколько семей. Но какая там сохранилась церковь! Если ее отреставрировать…» – и представляется деревушка на угорье, и речка там, и лес, но осень, слякоть, сгорбленная старуха выходит из дома с ведром, бредет к колодезю, опускает ведро на «журавле», достает, перебирая сухими руками. Господи, отчего так тошно-то? Выключить радио.

Телевизор бесит еще больше, поскольку к слуховым раздражителям прибавляются зрительные. Гнетет публицистика с ее анализом несчастной жизни, хочется крикнуть: да знаю я, знаю! Информация со всех сторон, изо всех стран – и каждое слово как щелчок по больному месту, даже если сообщается что-то нейтральное, даже если приятное: в стране такой-то, городе таком-то открыт театральный фестиваль, честь открыть его предоставлена советским актерам и т. п. Какие фестивали, какая честь, о чем вы? Морочите друг другу головы, веселитесь, идиоты, радуетесь – чему? Неделин смотрит в программе – не будет ли чего легкого? Ага, вот музыкальная передачка, а потом комедия, именно такая, какую хочется увидеть: глупая, легкая. Но музыкальная передача разбередила с первых минут: поет, играя глазами и совершенно голыми ногами, певица, и Неделин, раньше тихо и смирно позавидовавший бы тому, кого любит эта миловидная-таки певичка, сейчас злится, не веря бодрости ее припрыгиваний и ужимок, не веря в искренность ее белозубой улыбки, не веря заманчивости нарисованных глаз; врешь, милая, врешь! – у тебя за плечами спанье со всеми подряд ради выхода на эстраду, ради показа по телевизору, у тебя семь абортов, гинекологические неприятности, головная боль, любовник-извращенец и муж-алкоголик, и дочку ты сдала в дом малютки, и как ты ни пытаешься заработать, а колготки-то сама себе штопаешь, знаю, знаю – поэтому не ври, зачем врать? Комедия, ожидаемая с нетерпением, облегчения не приносит: вместо того чтобы вникнуть в похождения героя, думаешь о том, насколько неприятно было ему, например, падать в холодную воду, как надоела ему во время съемок эта катавасия – и насморк заработал, из-за которого нельзя несколько дней играть в театре, ведь совмещать приходится, и давление поднялось: не молоденький уже, и режим не позволяет выпить водки с перцем да полежать три дня. Или вместо действия следишь за массовкой, толпящейся на задворках кадра: вон паренек старается, изображая удивленную толпу, хочет, чтобы в артисты взяли, вон кто-то тощий без зубов – нанялся в массовку ради похмельного рубля, а жара на всех давит, это видно, все обливаются потом и клянут режиссера, заставившего в десятый раз делать одно и то же. Глупо, грустно, гадко. Что? Жена что-то говорит, Неделин старается понять ее речь и ответить, но ничего не понимает, смотрит только на ее шевелящиеся губы и вспоминает, какая на них утром была помада, ведь, кажется, была какая-то или она не красит губы, нет, вроде красит, но какой? – алой? темно-красной? светло-розовой? – Неделину хочется спросить, но слишком уж идиотским будет вопрос. Завтра утром не забыть посмотреть. Бедные женщины, сколько усилий, чтобы быть красивее, а толку – шиш. Но почему она, едва придя домой, тут же стирает помаду (если была помада) и смывает тушь с ресниц, тушь есть наверняка, это он точно знает, без нее лицо у Елены становится совсем другим, – а почему не красятся мужчины? Нет, действительно, если они причесываются, чтобы казаться лучше, то почему бы и не красить глаза и губы? Хотя, говорят, уже красят.

Так, думая о постороннем, Неделин досматривает комедию до конца. Пришел старший сын Виктор, который заканчивает школу в этом году, и с ним давно уже надо бы побеседовать по родительскому долгу. Неделин подходит к Виктору, заводит разговор о планах, Виктор отвечает туманно и нехотя, чему-то усмехаясь – над отцом, что ли, смеется? – за что? Запальцев уверял, что у них были прекрасные отношения – на какой почве, спрашивается? «Ты не хочешь всерьез подумать о своем будущем, – говорит Неделин, – а пора, давно уже пора», – и сам с отвращением слушает свой голос, комкает воспитательную беседу, машет неопределенно рукой: живи, мол, как знаешь.

Опять садится перед телевизором, смотрит не видя и слушает не слушая, душно на душе. Голос Сережи, Сергей Сергеича, шестиклассника, который кажется спасением: «Пап, не поможешь задачку тут?..» Неделин спешит к Сергей Сергеичу, подсаживается, треплет за вихры: «Эх, недоумок!» – начинает объяснять – и вдруг запутывается, начинает сначала и кое-как, с пятого на десятое постигает суть задачки, а затем, уже сердито, разъясняет сыну, швыряя ему тетрадку: «Головой работать надо, дебил!» Через минуту уже стыдно, хочется подойти к сыну: извини, брат, я просто не в настроении сегодня, – но что-то мешает. Не гордыня родительская, а понимание, что это будет ненатурально, и Сергей Сергеич почувствует, отдалится еще больше. С Запальцевым они за город выезжали на машине, собирали грибы, но это, между прочим, смертельное занятие, в газете вон пишут, что сейчас отравляются даже съедобными грибами: отравлена почва, отравлены подземные воды, все отравлено, сидите дома, детки, так оно спокойнее. Все сидите дома и не ахайте, что плохо, – будет хуже! С другой стороны, сейчас бы груздя соленого под холодную водочку. Замечательно! Сидишь так у костра, рядом ружье валяется, дичь в этом самом, как его…

– Лен, как сумка охотничья называется?

– Какая сумка? Патронташ?

– Да нет! Сумка такая, куда дичь складывают?

– Не знаю.

– Тебе просто подумать неохота.

– Чего ты злишься? И зачем тебе это нужно?

– Отвяжись!

– Кто привязывается?

Как же она называется, вот пропасть-то! Рюкзак, сидор, бурдюк, чемодан, совсем чепуха, какое-то сложное слово, труднопроизносимое… Как же… Как же… У Неделина даже голова начинает болеть, ходит нервно по комнате; нет, это нестерпимо, хватает куртку.

– Куда?

– Позвонить надо.

Бежит на улицу к автомату (свой телефон, установленный Запальцевым, вот уже полгода не работает, говорят, где-то кабель порвался. Сволочи. Запальцев небось показал бы им кабель. Плевать, он и не особенно нужен, телефон). Набирает номер сослуживца Хахарьева, охотника, спрашивает нетерпеливо, тот удивляется – зачем? Кроссворд решаю.

А-а-а. Энциклопедию надо иметь. Ягдташ, вот как!

Ягдташ, ф-фу, отлегло. Ягдташ. Ягдташ.

Возвращается домой.

– Позвонил?

– Да.

А зачем ему был нужен этот «ягдташ»?

…Слава богу, кончается вечер, скоро спать. Перед сном давний и обязательный ритуал – почитать что-нибудь. Елена шуршит газетой – как она может? – и даже пытается с ним обсудить чьи-то статьи, в которых особенно четко изложена суть настоящего момента; «Извини, я сам читаю», – приходится тоже взять книгу, чтобы избавиться от разговоров. Современных авторов Неделин не переваривает, поскольку окружающая жизнь ему и въяве остобрыдла, у него на нее умственная аллергия, если хотите. Лучше-ка взять старую уютную классику, где мало что царапает, где все знакомо, читано-перечитано. Но странное дело – и классика раздражает. Вот Гоголь с его маленькими несчастными людьми. Все вранье, они беспредельно счастливы. Башмачкин с наслаждением бумаги переписывает. Что, нет? Дальше. Ноздрев враньем счастлив, Манилов – мечтательностью, Плюшкин – скупостью, Собакевич – кушаньем, Чичиков просто-напросто сам собой счастлив. Кто сказал, что Гоголь – сатирик? Кого он бичевал и клеймил? – опомнитесь! Он зверски завидует своим героям, и пусть не врут учителя литературы, нет никакого второго смысла у названия «Мертвые души», имеются в виду умершие крестьяне, а герои – души живые, самоудовлетворенные. Может, поделиться этими мыслями с Виктором, пусть порадуется за отца, умеющего извлечь из заезженного – парадокс. Но Виктор сейчас нацепил наушники и перед сном слушает каких-то там своих кумиров, в частности рок-певца Неделина, однофамильца – чем он горд, – звезда которого ярко вспыхнула и тут же закатилась. Иногда так и подмывает сказать ему: «Это ведь я, милый ты мой, я, которого ты считаешь уже замшелым стариком, это я, вот так-то!» Но – нельзя. Знает только Елена. Ей нельзя было не рассказать – ведь надо было объяснить исчезновение машины, катера, дачи и всего прочего. А Запальцев, между прочим, уже открыто разъезжает по городу, никого не боясь. Неделин несколько раз видел его, хотя на улицу выходит очень редко, видел два раза из окна автобуса и один раз, когда ходил в магазин. Запальцев помахал ему рукой и даже остановился у тротуара, но Неделин отвернулся и быстро пошел прочь.

Знает только Елена. Когда Неделин все ей рассказал, она назвала его психом, смеялась, очень долго смеялась, зашлась смехом, и Неделин не сразу понял, что смех этот – истерический, болезненный, стал отпаивать ее водой, Лена стучала зубами, прикусывая чашку, лицо стало бледным. А сказала всего-навсего, когда успокоилась:

– Ну так, значит, так…

И больше ничего.

Она держит газету, он книгу, над ними двухламповый супружеский ночник – полоса света в ее сторону, полоса света в его сторону. Сейчас кто-то спросит:

– Будешь еще читать?

Ответ:

– Да, немного.

– А я спать, устал (устала).

– Ладно. (Это вместо – «спокойной ночи».)

Так всегда: кто-то еще читает, а кто-то засыпает. Сегодня она засыпает раньше, завтра – он. Сегодня гаснет полоса света в ее сторону, завтра – полоса света в его сторону. Поочередно. Ни разу вместе. Ни разу одновременно не остались в темноте. Неделин ее понимает. Ей трудно привыкнуть, трудно осознать, трудно настроиться. А он поначалу, в первые вечера, брал ее за руку или, как бывало, хотел подуть в ушко, перебрать пальцами завиток волос на виске, но она убирала руку, отворачивалась: «Не сейчас, Сережа…» Кажется, это «не сейчас» может превратиться в «никогда». Что с ней происходит? Ведь женщина интеллектуальная, не потеря же машины, дачи и финансового благополучия ее расстроила?

Не хочется даже думать об этом. Она заснула. Можно и мне спать. Кончен день.

ГЛАВА 47

Он устроился на прежнюю работу. Его преемник достиг некоторого начальственного положения, но Неделина взяли рангом пониже, беззлобно злорадствуя по поводу того, что вот-де каков он, хлеб вольного предпринимательства, вот они, легкие-то денежки, а в государственном учреждении на твердом окладе, оказывается, надежнее! Эта мысль многих утешала.

Очень скоро Неделина понизили, увидев, что он совсем не справляется с работой, которую Запальцев проделывал шутя. Потом понизили еще, и Неделин вернулся на прежнее место, его встретили с неподдельной радостью, ведь он был и выглядел проигравшим, а проигравших у нас любят. Не прошло и двух-трех дней, как все словно и забыли даже, что он куда-то отлучался, что ходил в начальниках, и уже Илларионов, месяц назад называвший его по имени-отчеству, стал обращаться исключительно по фамилии, стал уже поцыкивать, поторапливать. Неделин к этому относился равнодушно.

Странные у него были мысли, на странные поступки иногда потягивало. Сидит-сидит за своим столом и до жути вдруг захочется пойти к Илларионову или к самому директору товарищу Штанцив и сделать что-нибудь… что-нибудь такое… раскованное и дерзкое, хулиганское, безобразное… только зачем?

А то вдруг очень захочется выпить. Два раза он исполнял желание, оба раза вечером молча выпил бутылку водки. Елена – ни слова, только открыла банку помидоров, маринованных ее матерью, и поставила перед Неделиным.

Но это только два раза. Остальные вечера были одинаковыми: ужин, держание в руках газеты, сидение перед телевизором, натужное общение с детьми, держание в руках книги на ночь.

– Ты еще почитаешь?

– Да, немного.

– А я спать.

– Ладно…

Как-то Елена сказала:

– Ты совсем не ходишь никуда. Устаешь на работе?

– Да так, – сказал Неделин.

Значит, вспомнила его прежнюю привычку к ежевечерним прогулкам. Сказала: «ты не ходишь никуда». А могла бы: «мы не ходим никуда». Выпроваживает.

Впрочем, действительно, сколько можно отсиживаться? – или он боится опять перейти в кого-нибудь? Теперь не захочется. Надо заставить себя, надо выйти.

Он вышел.

Стояли ясные дни бабьего лета, вечер приходил как бы нехотя, сам себя не желая, в это время Неделин и отправился на прогулку по Кировскому проспекту.

Пересекая площадь у фонтана, он вспомнил вдруг, как, утверждаясь в смелости, обеспеченной чужим обличьем, помочился на площади перед аэропортом в Адлере. Что сейчас мешает повторить этот подвиг? Тогда он был не он, тогда это делал как бы другой. Но что теперь ему мешает представить, что это делает кто-то другой? Что ему грозит? Ну, пусть штраф, пусть даже посадят на пятнадцать суток за хулиганство, но не смертная же казнь!

Так уговаривал себя Неделин, и руки уже тянулись вниз, но тут же отскакивали, тут же он делал вид, что – ничего, случайное движение, и опять руки тянутся вниз, и вот он уже расстегнул и почти готов был все сделать, но тут увидел, что за ним с интересом наблюдает фотограф, расположившийся у фонтана с рекламными образцами своего творчества: юные красавицы, юные красавцы, почтенные старики, семейные портреты с добродетельными выражениями лиц, наклеенные на планшет. Неделин застегнулся и пошел дальше. Не смог.

В горле от пережитого волнения пересохло, а тут как раз на пути мороженщик со своим автоматом, рослый плечистый парень с умеренно дебильной мордой, делающий крохотную для своего организма работу: наполнял вафельные стаканчики коричневатой массой, сворачивающейся красивым таким завитком, который Неделину напомнил почему-то говяшку – когда хорошо работает желудок. Мороженщик сунул Неделину стаканчик с прохладной ароматической говяшкой, не глядя сунул, не глядя же раскрыл ладонь, чтобы туда положили деньги. Неделину страшно захотелось плюнуть в эту ладонь, поскольку видел, что парень презирает его, как всякий жулик (а без жульнического интереса такой здоровяга не стал бы тут работать), презирает обжуливаемого, психологически защищая себя от совести и лишних нервов. Но он не плюнул, отсчитал сорок копеек и высыпал на ладонь.

И показалось Неделину, что он идет сквозь толпу презрения, сквозь строй презрения, сквозь – будто бы – густой туман презрения. Продавщицы и продавцы магазинов, в которые он бездельно заходит, презирают его за то, что у него нет того, что есть у них, молодые люди презирают его за то, что он для них стар, плохо одет, за это же его презирают молодые женщины, о девушках уж не говоря. Неделину казалось, что торопливо идущий человек презирает его за то, что он, задрипанный, фланирует, сиротски облизывая мороженое, и ничего не делает для улучшения своей судьбы, не торопится, – презирает, а в нем самом, может, неосознанный страх: вдруг его дела не нужны, бессмысленны, не лучше ли сбавить шаг, купить тоже мороженое и пройтись спокойно, обратив внимание на природу (потому что дома, и люди, и плиты тротуара – тоже часть природы, и возможно, пора научиться любоваться окурком на тротуаре так же, как мы любуемся желтым цветком на зеленой поляне. Там желтое на зеленом, а тут на сером – оранжево-белый цилиндрик – фильтр и собственно окурок). Но нет, надо торопиться, надо все успеть, поэтому, отмахиваясь от непрошеных мыслей, он и презирает Неделина – наскоро.

Закрапал дождь, которого давно надо было ожидать, судя по небу, и многие раскрыли над собой зонты, и вот, видит Неделин, они уже презирают тех, у кого нет зонта, а те, у кого нет зонта, сразу каким-то невероятным образом умеют показать на лице, что зонт у них есть, они просто оставили его дома. И только вон тем двоим, которые идут в обнимку, лет восемнадцати, им наплевать на все, они не хотят стать под навес или в нишу подъезда, они даже хотят вымокнуть. Неделин встал в нишу подъезда, и на лице у него было ясно написано, что зонт у него есть, но он забыл его дома, на самом же деле старый допотопный зонт давно сломан, а новый купить никак не удается – то они страшно дороги, то их вообще нет.

Дождь прошел. Неделин, очень уставший за эти каких-нибудь полчаса, отправился домой, пообещав себе больше носа не высовывать на улицу: хватит, объелся, тошно. И даже не заглянул, как намеревался, в ресторан «Россия», посмотреть, работает ли там еще голубоглазая певичка Лена. Ну, допустим, работает, что дальше?

Он уходил, он прощался. Было чувство горечи и неудовлетворенности – не из-за того, что не сумел набезобразничать на площади у фонтана, – из-за чего-то другого, не сделанного, не совершенного. Вон одинокая женщина стоит у кинотеатра, ждет начала сеанса, взять и подойти к ней, погладить ладонью голову и сказать, как говорили апостолы: «Радуйся!» Почему нет, почему нельзя? За сумасшедшего примет? А вдруг скажет: «Спасибо!» – и слезы заблестят на глазах. Неделин остановился перед женщиной. Она посмотрела на него. Неделин поднял руку для ласкового движения. «Вы чего? Вам чего? Вы кто?» – отшатнулась женщина с испугом.

Неделин торопливо – прочь.

Проходя мимо подворотни, длинной, как тоннель, сырой и сумрачной, он нагнулся: развязался шнурок – и что-то тревожное услышал из подворотни, посмотрел туда, увидел, как четверо молодых людей прижали к стене паренька и мытарят. Неизвестно, чего они хотели, но явно мытарили, у него был вид затравленный, а у них вкрадчивый, сладострастный, приготавливающийся. Слышалось: «Ребята, ну чего вы… Ребята…» – «Ты постой… Нет, ты постой…» Он посмотрел на Неделина. Неделин испугался: вдруг опять, вдруг переселится? Но тут же стало как-то совестно, он подумал, что если бы стал им, то смотрел бы сейчас вот так же, надеясь на помощь, а этот, глазеющий, счастливый своей свободой, завязал бы шнурок – и мимо, мимо, свободный, не удерживаемый, не унижаемый никем.

Может, этого и не хватало Неделину. Он подбежал, на бегу настраивая себя, подбежал к ним с дикими глазами и закричал, заорал, загайкал: «Ай! Ай! Что делается! Ай! Ай! (У подворотни останавливались люди.) Отдайте человека! – кричал Неделин. – Отдайте мне его! Ай! Караул! – кричал он по-бабьи. – Ай! Не могу! Ай, душа лопнет! Отдайте человека!» – и тянул несчастного к себе, выкрикивая еще какие-то странные слова, уже видя, что его принимают за сумасшедшего, и еще больше распаляясь от такого доверия, играя действительно сумасшедшего. И он отнял человека, увел его, они быстро прошли два квартала, а потом паренек побежал от Неделина – наверное, боясь его не меньше, чем недавних мучителей.

ГЛАВА 48

Этот случай Неделина навел на такую мысль: а не стать ли действительно сумасшедшим, вернее, стать им формально и документально – пока не свихнулся на самом деле?

Ради исполнения этого замысла он специально записался в областную научную общедоступную библиотеку, взял там книги по психиатрии и стал изучать. Он понял, что полным сумасшедшим представляться трудно, почти невозможно, но достаточно сумасшествия бытового, достаточно, чтобы тебя признали психопатической личностью со склонностью к шизофрении.

Он сказал Елене, что в результате событий, о которых она знает, ему необходимо полечить нервы, она пожала плечами: ладно.

В районной поликлинике Неделин, к своему удивлению, без особого труда получил направление в психоневрологический диспансер, что на улице Тулупной: достаточно было сказать о тяге к самоубийству.

В первый же день имел беседу с лечащим врачом Матвеем Филатовичем, говорил вялым, равнодушным голосом (депрессивное состояние) опять-таки о тяге к самоубийству, о постоянной меланхолии, о тревоге за судьбы мира и цивилизации (навязчивые мысли). Матвей Филатович сказал, что случай Неделина – как раз то, чем он научно занимается, работая над диссертацией, и пообещал ему скорейшее выздоровление.

Неделину стали выдавать какие-то таблетки, наверное, успокоительные, или, как сказали его просвещенные соседи по палате, антидепрессанты. У соседей болезни были схожие, все лечились от нежелания жить, и лишь один, по фамилии Супраков, недужил, наоборот, излишним желанием, которое его измучило.

Сидя вечером на кровати, покачиваясь взад-вперед, чтоб хоть как-то дать выход внутреннему динамизму, он рассказывает глухим голосом, взволнованно:

– Я из анекдота человек, есть анекдот про одного, который курить любит, а я все люблю, сковородку картошки съем, потом сковородку яичницы съем и еще хочу, чай с пряниками пью, двадцать пряников с чаем съем, не могу успокоиться! Пить как люблю, в смысле выпить! День пью, два пью, неделю пью, две недели пью, на работу не иду за счет отгулов… Пять раз в реанимацию возили… После этого успокаиваюсь, а через полгода опять. Говорить люблю, час говорю, два говорю, язык уже не ворочается, самому противно, тошнит – остановиться не могу! Петь люблю! – любил, пока голос не сорвал, не дай бог с утра замурлыкать, дома пою, на работе пою, таксистом работаю – пою, клиентов пугаю, вожу и пою, ночью даже проснусь – петь охота, не могу, всё, что знаю, спою, заново начинаю!

– А женщин, женщин?! – подначивают сопалатники, которые, напичканные лекарствами, интересуются женщинами лишь теоретически.

Супраков даже вскрикивает:

– Люблю! Не поверите: в церковь ходил, свечку ставил. Богу говорил: «Господи, когда ж я на….сь?!» Ребята, ведь покоя уже нет! Увижу – в ней и нет-то ничего, а мне лишь бы грудь, задница и две ноги, – не могу! Прямо падаю, упрашиваю, с ума схожу, изнасиловать готов!

– И?

– Жалеют пока, уберегся… Но устал же ведь я! А как работать люблю! – вскрикивает Супраков. – Таксистом, говорю, работаю, по две смены, по три смены, как шальной, было – восемь суток подряд не спал, и все мне в удовольствие!

– Это рвачество, – сказал кто-то.

– Нет! – искренне сказал Супраков. – Люблю! Не могу больше, вот – лечиться пришел. Это же не жизнь! То пью, то работаю, то женщины, на износ, как проклятый, до пенсии не дотяну. Не хочу я этого, хочу как все. Жена уже извелась, я ее тоже люблю, перед детьми стыдно!

– И детей любишь?

– Люблю! Младшенького Васеньку из кровати достал, целый час щекотал, мял, целовал, попку кусал, животик взасос, чуть не задохся ребенок, еле отняли…

– Мама надо любит! – нравоучительно заметил Магомедов.

Магомедов – случай особенный. Он человек приезжий и по натуре очень деловой. Активен, наверное, не меньше Супракова, занятие его – многопрофильная спекуляция. Жил он припеваючи до тех пор, пока на вопрос покупателя о цене какого-то дефицитного товара назвал стоимость не тройную, а вдруг государственную. Покупатель так удивился, что заподозрил неладное и отошел. Магомедов с нетерпением поджидал другого, чтобы в отместку своему странному капризу заломить цену на этот раз впятеро больше действительной. Подошел следующий, и Магомедов, взглянув в его глаза, которыми покупатель смирно и безысходно ненавидел спекулянта, – и ему назвал государственную цену. Этот покупатель оказался бессовестным – взял товар. Брали затем и другие. Компаньоны Магомедова (а без компаньонов такие дела не делаются) очень рассердились на него, он искренне хотел исправиться, но не мог. Тогда к нему прикрепили напарника, но не успевал напарник раскрыть рот, когда покупатель спрашивал о цене, как Магомедов уже ласково кричал: «Своя цена, дорогой, своя цена!» Терпение компаньонов лопнуло, они хотели изгнать убыточного Магомедова из своих рядов, и Магомедов, отчаявшись, решил лечиться, захватив с собой в презент врачам ящик коньяка. Захватить-то захватил, но простоял с этим ящиком двое суток у диспансера, с недоумением глядя то на коньяк, то на здание больницы, как бы забыв, зачем пришел, – под дождем. Наконец его заметил все тот же Матвей Филатович, за плечи повел в приемный покой. Магомедов оборачивался и дрожащими пальцами молча показывал на ящик с коньяком.

– Подарок, что ли? – подсказал Матвей Филатович.

Но Магомедов только разрыдался, повторяя:

– Лечи, пожаласта! Лечи, пожаласта!

И вот теперь Матвей Филатович лечит, описывая, наверное, этот случай в своей диссертации. Но ящик с коньяком он не взял, не взял! Ящик стоял неделю напротив диспансера, а надо сказать, что тут же, рядышком, находится винный магазин, алкоголики, собирающиеся к его открытию, не раз подходили к ящику, тупо стояли над ним, нагибались, рассматривая, но никто не тронул ни одной бутылки – не верили. На исходе недели ящик задела колесом проезжавшая по ухабистой Тулупной машина, он перевернулся, бутылки разбились, алкоголики учуяли запах и бросились, вырывали друг у друга разбитые бутылки, на дне которых что-то плескалось, пили, обрезая руки и рты.

– Мама надо любит! – с увлажнившимися глазами сказал Магомедов.

– Люблю! – заплакал Супраков. – Каждый месяц к ней в деревню езжу, подарками завалил, люблю маму, люблю родное село, родину люблю, отечество! – И он неровным сиплым голосом затянул русскую народную песню, допев которую, расплакался еще горше: – Нельзя так жить!

Ему вкалывали и скармливали горстями нейтрализующие средства, но они, кажется, не давали результата. Супраков бродил по коридорам с мучительными глазами, заглядывал в женские палаты, женщины, знающие о его болезни, поспешно закрывали двери. Однажды медсестра, симпатичная девушка, делала ему очередной укол. Супраков застонал и взял ее за руку.

– Разве больно? – удивилась медсестра.

– Уйди! – попросил Супраков.

На следующее утро его нашли в туалетно-умывальной комнате повесившимся на разодранной и тонко, но крепко скрученной простыне, чем очень возмущалась сестра-хозяйка…

Неделин не пил лекарств, не чувствовал необходимости. Матвей Филатович через равные промежутки времени расспрашивал Неделина о его мыслях. Неделин говорил мрачно и тихо, почти вещал о том, что его удивляет, почему люди открыто не убивают друг друга среди белого дня, это ведь давно уже возможно. И в первую очередь убить нужно его, Неделина, – уже потому, что он не представляет никакой общественной и личной ценности, и наверняка кто-то об этом догадался и преследует его исподтишка, прельщенный возможностью убить человека, гибель которого никто не заметит… Матвей Филатович не спорил, но умело направлял разговор в другое русло, вызывал Неделина на откровенность, прося рассказать о работе и семье. Неделин заготовленно жаловался и на работу, и на семью. Матвей Филатович, почувствовав в Неделине ум, способный к усвоению сказанного, стал объяснять ему, что неурядицы на работе и в семье – следствие его робости и внутренних запретов. Он видит в других способность к убийствам и насилию вообще потому, что чувствует в себе эту способность – и боится ее. Но бояться ее не нужно! Однако не следует и давать ей обязательно прямой выход! Просто нужно мужественно сказать себе: «Да, я частично подл, как и прочие, но если я никого еще не убил и не зарезал, значит я сильный человек! Значит – я властвую собой! Значит – и другие умеют это делать! Значит – нужно успокоиться».

– Вы это по науке говорите или исходя из себя? – с искренним интересом спросил Неделин.

– Исходя из себя. И по науке.

– Значит, вы, как и я, видите, что кругом ходят сплошные убийцы?

– Конечно!

– И как же вы?

– А что?

– Не боитесь?

– Ничуть!

– Почему?

– А потому что меня-то ведь тоже боятся! Зачем я себе буду нервы дергать? Пусть боится тот, кто слаб.

– Ладно, это страх. А зависть?

– Что зависть?

– Нет, не зависть… Как бы сказать… Н у, уверенность, что другому в себе – сытнее. То есть душе его?

– Понимаю.

– Ни черта вы не понимаете! А если бы вот вам пришлось: посмотрел на другого человека, а он на тебя, и… И поменялись!

– Тоже мне, проблема! Запросто!

Матвей Филатович глянул в глаза Неделина – и тут же Неделин оказался напротив себя самого, в белом халате.

– Ап! – воскликнул он сам с интонацией Матвея Филатовича, – и они мгновенно поменялись обратно.

– И вас это умение… не тревожит? – спросил Неделин. – И вы не переходите ни в кого? Вам как психиатру…

– Мне как психиатру и в себе самом хорошо. Мне скоро докторскую защищать, не до пустяков, извините!

– Да… Конечно…

И с этого момента Неделин словно что-то понял, словно выздоровел, он стал просить Матвея Филатовича о выписке.

– Сознайтесь, вам тут просто надоело? – спросил Матвей Филатович. Неделин разгадал тонкость этого вопроса и сказал:

– Да, признаться, надоело.

– Вот и отлично! – сказал Матвей Филатович. – Это уже признак выздоровления. Понаблюдаемся еще деньков пять – и на свободу!

Неделин запротестовал, сказал, что очень хочет домой, к детям, и чем больше уговаривал Матвея Филатовича, тем больше тот был доволен и в результате принял решение о выписке в тот же день.

Теперь Неделин имел справку о болезни, хотя, получив ее, задал себе вопрос: разве нельзя без нее было обойтись? Это уже советская привычка: документ в кармане сердце греет.

ГЛАВА 49

В субботу среди дня он пошел на проспект Кирова. Пересекая площадь у фонтана, сделал то, что не мог сделать раньше. Неудобство ощущалось лишь одно: брызги, разлетающиеся от твердой поверхности бетонных плит, закрапали ботинки. После этого он спокойно застегнулся и постоял у лужи, обводя глазами окружающих. Кто вовсе не заметил, кто улыбнулся, кто захихикал, а кто и невоспитанно заржал, показывая на Неделина пальцем, но стоило любому из глазеющих встретить взгляд Неделина – внимательный, ироничный, убежденный в своей правоте, – и он тут же отводил глаза. Неделина кто-то тронул за руку. Он обернулся: милиционер и дружинник с красной повязкой.

– И зачем же вы это сделали? – поинтересовался милиционер, демонстрируя свою вежливость, а дружинник приготовился, чтобы взять пьяного.

Но Неделин трезвым и спокойным голосом сказал:

– А захотелось.

– Больной, – сказал милиционер дружиннику, и они проследовали дальше, пресекать настоящие беспорядки.

Из магазина «Искусство» вышла девушка, она несла перед собой стопу книг – для другой девушки, которая продавала книги возле магазина с прилавка-лотка, пользуясь хорошей погодой.

Известно: когда человек осторожно несет то, что может упасть, разбиться, рассыпаться, многим, кто это видит, невольно хочется, чтобы – упало, разбилось, рассыпалось. Неделин тоже уловил в себе такое желание, а уловив, подошел к девушке и толкнул ее, книги рухнули на тротуар.

– Ты очумел? Смотреть надо, куда прешь! Пьяный, что ли? – закричала девушка.

– Я не пьяный. Я нарочно, – сказал Неделин.

Девушка, не слушая, подбирала книги, сдувала с них пыль. Неделину стало жаль ее, он с извинениями помог собрать книги и донести до лотка.

Пошел дальше. А вот и тот самый мороженщик, парнище, презирающий покупателей.

– Сколько? – спросил он, не глядя на Неделина.

– Одну! – сказал Неделин ехидно.

Презрительно двигая руками, мороженщик наполнил стаканчик ароматической говяшкой, сунул Неделину и держал руку с открытой ладонью, ожидая денег. И Неделин плюнул ему в ладонь. Тот заглянул в ладонь, сильно удивленный, посмотрел на Неделина и, без того краснолицый от осеннего холодка, стал багроветь, догадываясь, что его оскорбили. Неделин положил мелочь на прилавок, а мороженое приблизил к роже мороженщика – и стал ввинчивать его; стаканчик хрустел, ломаясь.

Кончив дело, Неделин стал ждать. Мороженщик вытер лицо фартуком, посмотрел на Неделина с человеческой обидой и тихо спросил:

– Ты кто?

– Неделин Сергей Алексеевич.

– Нет, а кто ты? Чего тебе?

– Да ничего, собственно. Работай честно.

Мороженщик был окончательно обескуражен. Неделин не стал еще больше озадачивать его. Удалился.

Он шел, свободно и радостно глядя вокруг.

Завернул в один из магазинов – пустой, поскольку товаров едва-едва хватает самим продавщицам, их знакомым и родственникам (такова была торгово-экономическая ситуация описываемого времени), и весело, громко сказал:

– Здорово, воры!

Против его ожиданий продавщицы не дрогнули и не возмутились, посмотрели на него лениво, без интереса. Он ушел несколько уязвленный.

Что бы еще сделать?

Вот идет хмурый, озабоченный пожилой человек. Дети ли его заботят, события ли внешнего мира, собственная ли болезнь? Идет – одинокий, понимая, что никому не нужна его печаль, никто его не утешит.

Неделин протянул ему руку:

– Здравствуйте!

Пожилой человек пожал руку и только потом пробормотал:

– Извините, не припомню.

– А вы меня и не знаете. Мне просто с вами поздороваться захотелось. Все будет хорошо.

– Дурак, – сказал пожилой человек, мгновенно став злым.

– Почему? – удивился Неделин.

– Шею бы тебе намылить, скотина, урод такой! Прохода уже нет, одни психи везде!

Неделин огорчился.

ГЛАВА 50

На работе он скучал, дела запустил, поначалу ему прощалось, как недавно болевшему, но вот дошло до того, что Илларионов вызвал его к себе в кабинет для проработки.

Неделин вошел с улыбкой.

– Я вам завидую, – сказал Илларионов. – Если бы я так работал, как вы, меня бы совесть замучила, а вы – веселитесь.

– А если бы я работал так, как вы, – ответил Неделин, – то я бы вообще повесился, но вы-то живете!

– Ты идиот или притворяешься? Думаешь, полежал с нервами – и тебе все можно? Тогда всем все можно, все с нервами, и я тоже, между прочим. Ясно?

– Я притворяюсь идиотом, – сказал Неделин. – Не всем же иметь такой естественно идиотский вид, как у вас.

– Что?!

– И не носите платок в нагрудном кармане, это старомодно. Уголок, видите ли, торчит! Не можете забыть, как тридцать лет назад на танцы ходили?

Подойдя, Неделин выхватил платок, аккуратно высморкался, бросил в корзину для бумаг и сказал:

– Ну, я пойду заявление об уходе напишу.

Уволившись, Неделин стал просматривать в газетах ежедневные объявления центра по трудоустройству, решая, куда податься. Ему попадались специальности машиниста маркировочной машины, электросварщика, формовщика, крановщика мостовых и башенных кранов, арматурщика, столяра по ремонту какого-то подвижного состава, сменного мастера прачечной, ученика швей и вышивальщиц, фрезеровщика, экономиста, сторожа… стоп! – вот это годится.

И он устроился сторожем при одной организации.

Поскольку ни читать, ни слушать радио он не мог, то занимался бессмысленным и успокаивающим делом: строил из спичек домики, башенки, мечтая со временем научиться сооружать целые замки и модели кораблей, этому его научил на Тулупной один из сопалатников Незамайнов, который, правда, на этой почве и сбрендил: задумав построить модель Московского Кремля в полтора метра высотой, он всеми помыслами отдался этому; работая в планово-финансовом отделе какого-то предприятия, то и дело смотрел на часы, дожидаясь конца службы, дома наскоро ужинал, закрывался у себя в комнате и творил, невзирая на скандальный голос жены за дверью, забыв, что у него сын-бездельник и дочь на выданье. Работа близилась к концу, и был день, когда он не пошел на службу. Восемь дней он не показывался из комнаты, не ел, не пил, испражнялся в горшки с цветами, на стуки и крики отвечал руганью. Пришлось вызвать психиатрическую бригаду, взламывать комнату и тащить упирающегося Незамайнова, плачущего и кричащего, что ему осталось совсем немного.

Матвей Филатович первым делом задал ему вопрос: для кого строилась эта столь превосходная модель, ведь она монолитная и ее нельзя вынести из комнаты?

– Да, все сцеплено, не разберешь, за одну спичку потянешь – другие распадутся, – гордо ответил Незамайнов.

– Так для кого же сей труд? – повторил вопрос Матвей Филатович.

– А для себя!

На этом Матвей Филатович прекратил беседу и назначил Незамайнову лекарства, в душе считая его, однако, вполне нормальным человеком.

В сторожевой работе для Неделина было плохо только то, что дежурить приходилось по суткам, а двое суток – дома. Но вскоре он сумел устроить так, что дежурил уже по двое суток подряд, ему не в тягость, а денег зато вдвое больше, этим он надеялся задобрить Елену, хотя она в последнее время не жаловалась на нищету. Она ни на что не жаловалась. Только однажды, подав Неделину еду, положила на стол не обычную газету, а какой-то листок.

– Это что? – спросил Неделин.

– Читай.

Неделин прочитал и увидел, что это заявление в суд на развод.

– Ясно, – сказал он. – А мне что теперь?

– Как что? Тоже заявление подавать. Так сказать, по взаимному согласию.

ГЛАВА 50,5

Неделин понял, что давно уже ждал этого, – и не то чтобы обрадовался, а стало как-то спокойнее, утвердительнее на душе.

Разъехаться им, благодаря Запальцеву, сделавшему из двухкомнатной квартиры четырехкомнатную (пробив дверь к соседям, самих соседей выселив с помощью райисполкома в новый микрорайон), было проще простого: заколотили дверь, вот и все. Но Елене и этого было мало, и вскоре она сумела обменять свои две комнаты. Произошло это почти молниеносно: вернувшись после дежурства, Неделин позвонил в дверь бывшей своей квартиры, позвонил не по делу, а машинально, потому что о чем-то думал в эту минуту.

– Кто там? – послышался детский голос, голос какой-то девчушки.

– Это я, – сказал Неделин, ничего не понимая.

– Кто «я»? – допрашивал голосок.

– Ваш сосед.

Дверь открылась, на пороге стояла девочка лет десяти.

– Мамы нет дома. Что ей передать? – благовоспитанно спросила она.

– Ничего. Я так.

– Я скажу, что заходил сосед, – предложила девочка.

– Да, так и скажи. Заходил сосед.

ГЛАВА 51

И зажила за стеной семья – мама и дочка. Маму Неделин встречал на лестнице или во дворе, здоровался. Она сразу же понравилась ему с мужской точки зрения, а потом он стал все чаще и чаще задумываться о ней, откладывая даже ради этого сооружение спичечных домиков, просто сидел и думал о ней. Надо зайти познакомиться, но как это сделать, чтобы сразу попасть в точку, чтобы сразу покорить, ошеломить? Он ведь теперь вольный, свободный человек – хотя уже не ходит гулять, показывать другим и самому себе свободу, – после того как увидел настоящую сумасшедшую, которая шла по проспекту Кирова в драной какой-то шубе, размахивала драной сумкой и орала драным голосом:

– Паразиты! Совести нет. Да? Уймись, уймись, Дюймовочка! Несчастный случай! Двадцать третье сентября! Хамло необразованное! Дай пирожок! Дай, тебе говорят! Дай, а то умру! Дай пирожок! (Это она клянчила у окошка, где продавались пироги, и, чтобы отвязаться от дурочки, ей давали-таки пирог, она неопрятно ела его и продолжала выкрикивать неопрятные слова.)

Неделин купил тетрадь в красной обложке (ему обложка понравилась) и решил не просто обдумать, а записать варианты знакомства с соседкой.

Он красиво и неторопливо писал:

ВАРИАНТ ПЕРВЫЙ

Я. Здравствуйте.

ОНА. Здравствуйте.

Я. Извините, вас не Леной зовут?

ОНА. Нет. Наташа.

Я. Слава богу!

ОНА (смеется). Почему?

Я. Потому что мне в жизни попадаются сплошные Лены, и они приносят только несчастье.

ОНА. Но я вам еще не попалась.

Я (с усмешкой). Как знать.

…

А дальше что?

ВАРИАНТ ВТОРОЙ

Я. Здравствуйте.

ОНА. Здравствуйте.

Я. Неудобно – соседи, а до сих пор незнакомы. Сергей Алексеевич, можно просто Сергей.

ОНА (к примеру). Наталья Петровна, можно просто Наташа.

Я. Очень приятно.

ОНА. Взаимно. Заходите чайку попить.

Я. Считайте, что уже зашел.

Она смеется.

…Скучно как-то это, пресно, тривиально. Не видно масштаба личности.

ВАРИАНТ ТРЕТИЙ

Я. Здравствуйте. Я хочу тебя, пошли ко мне. Будешь довольна.

Она идет ко мне. Все.

ВАРИАНТ ЧЕТВЕРТЫЙ

Звоню. Она открывает. Вхожу. Становлюсь на колени.

– Женщина! Спаси человека, лишенного любви к детям и к самому себе!

…Примет за психа. А не псих ли я уже, в самом деле? Нет, читал в специальных книгах, что тот, кто задает себе подобные вопросы, еще не псих. Но близок к этому.

ВАРИАНТ ПЯТЫЙ

Встречаю на лестнице.

Я. Вы извините, но я прямой человек и поэтому иногда похож на сумасшедшего. Но я не сумасшедший. Я вас полюбил.

ОНА. Вы не поверите, но я вас тоже полюбила, хотя мы даже не знакомы.

Я. Давайте познакомимся уже потом?

ОНА. Когда потом?

Я. Не понимаете?

…Чушь какая-то…

Таким образом Неделин сочинил десять, пятнадцать, двадцать вариантов и так увлекся этим, что совсем забыл о спичечном строительстве, и на дежурстве и дома он писал, писал – и на тридцать восьмом варианте тетрадь кончилась. Это было на дежурстве, ночью. Неделин еле дотерпел до утра, до открытия магазинов, побежал и купил другую тетрадь, точно такую же, в красной обложке. Он открыл ее, заглянул на последнюю страницу исписанной тетради, чтобы продолжить с того, на чем остановился, – и увидел чистый лист. Удивившись, Неделин перевернул лист и увидел опять девственную чистоту. Так он пролистал тетрадь в обратном направлении от корки до корки и не обнаружил ни строки. Перед ним лежали две абсолютно одинаковые чистые тетради; чтобы убедиться в их одинаковости, Неделин даже сравнил внутренние стороны задних обложек, на которых было напечатано: «ОБЩАЯ ТЕТРАДЬ. APT. 6701 р. ГОСТ 13309-79, 96 листов, цена 95 коп.». Пересчитал листы – и там и там ровнехонько 96 листов. Что за чушь?

ГЛАВА 52

С этой минуты он потерял интерес абсолютно ко всему, на дежурствах дремал или бесцельно смотрел в окно, как проходят люди, если это было днем, как темнеет небо, если вечером, и как ничего не видно – если ночью. Питался он чаем, кефиром, хлебом и больше, кажется, ничем. Однажды он разложил свой скудный ужин и поставил кружку с чаем на какой-то замызганный журнал, невесть как здесь оказавшийся. Взяв же кружку, вдруг подумал: а не разучился ли он читать? Мысль глупая, смешная, но раскрыл журнал с некоторым испугом. Нет, все в порядке, узнает буквы, узнает слова, а вот какая-то знакомая фамилия над рассказом с интригующим названием «Технология самоубийства». Неделин вспомнил: это тот самый корреспондент, который брал у него интервью, когда он стал певцом Субтеевым. Значит, уже литературой занялся? Неделин начал читать. Это был, собственно, не рассказ, а жизнерадостная болтовня о предмете, в котором автор явно ничего не смыслил. Например: «Одинокому человеку непременно нужно завести собаку. Когда эта бессловесная тварь лает и скулит у тебя под ухом в половине шестого утра, просясь на улицу для совершения утреннего туалета, не станешь лежать и размышлять о бренности наступающего дня: и досадуешь на собаку, и жаль ее, суку такую, всю свою собачью жизнь отдавшую твоему попечительству, и благодарен ей за то, что она не может без тебя жить. Не знаю, учитывает ли это статистика самоубийств, но мне почему-то думается, что самые одинокие и разочарованные люди не кончают с собой, если у них есть собака. Он стоит страшным вечером у открытого окна на четырнадцатом этаже, смотрит в заманчивую пропасть, ведь так просто, так быстро! – но тут собака подходит и тыкается носом под коленку, он оборачивается и вспоминает, что в случае его смерти собаку некому будет вывести поссать, – и откладывает свое решение как минимум до утра, а может, и навсегда. Конечно, он может отдать кому-нибудь собаку и покончить-таки с собой, но это будет уже самоубийство человека без собаки…»

«Дурак», – сказал Неделин автору, швырнул журнал в угол, а на другой день поехал на Сенной рынок, где, он знал, продают щенков. Продавали большей частью сомнительных щенков, выдавая их за овчарок, продавали откровенных дворняжек, но были и благородные, и даже с родословными: терьеры, пудельки, колли. На пушистого щенка колли и нацелился сперва Неделин, рядом стояла взрослая собака, демонстрируя благородство и изящество, а Неделин ведь всегда любил благородство и изящество. Но почему-то прошелся еще – и увидел на руках у полупьяной старухи вислоухого пятнистого щенка.

– Возьми, мужчина, – сказала старуха. – Настоящая кавказская гончая овчарка. Стоит двести, продаю за червонец. Возьми, а то утоплю.

И Неделин купил этого щенка.

Поначалу он доставлял немало хлопот: гадил и делал лужи где попало. Но очень скоро он научился терпеть от прогулки до прогулки. Неделин и на работу брал его – вернее, ее – оказалась сучка, кличку он ей дал Диана, а проще – Динка. Достал книжку об уходе за собаками, изучил правила кормления, выгула и дрессировки. Кормил лучше, чем себя, – мясом, а мясо где взять, кроме как на рынке, а на рынке – цены.

В общем, много хлопотал над своей Динкой и очень ею утешался, подумывал уже о том, чтобы завести еще одну собаку – чтобы было больше хлопот и больше утешения. Но как подумал, так и раздумал, понял, что никакую другую собаку не будет любить больше Динки – с ее круглыми темно-коричневыми глазами, виляющим хвостом и заливистым лаем, которая ночью ложится с ним в постель, и Неделин не прогоняет ее, хотя это и запрещено в книге про собак; он, засыпая, чешет ей за ушами, гладит брюшко, а Динка урчит.

Неожиданно пришла соседка:

– Добрый вечер. Извините, увидела с балкона, что у вас свет. Не поможете мне кость разрубить? Купила дурацкое мясо с костью, не влезает в кастрюлю. Поможете?

– Конечно, – сказал Неделин.

Динка тоже что-то сказала своим лаем и полезла женщине под ноги, виляя хвостом.

– Красавица ты моя, – сказала женщина.

– Дворняга.

– Все равно красавица. Как нас зовут?

– Диана. Динка. А вас, извините? А то неудобно даже, сколько уже соседи.

– Ирина.

– Сергей. Сейчас мы вам порубим вашу кость.

Неделин взял топорик и пошел рубить кость.

– Какое паршивое мясо! – говорила женщина.

– А что сейчас не паршивое?

– Действительно.

И они стали говорить о паршивости времени – оба оказались уязвлены этой паршивостью. Разговора хватило и на то, чтобы попить чаю после рубки кости, и на то, чтобы после чая просто посидеть, неторопливо вслушиваясь друг в друга.

ГЛАВА 53, ПОСЛЕДНЯЯ

Остальное произошло очень быстро. Они стали захаживать друг к другу все чаще. Светланка, дочь Ирины, очень полюбила Динку, к Неделину относилась терпимо, задав однажды матери вопрос:

– Замуж, что ли, за него хочешь?

– Ты что? – удивилась Ирина.

– А что? Не век одной-то куковать. И ребенку отец нужен, – с ехидством повторила Светланка неведомо чьи слова.

– Ни за кого я замуж не собираюсь! – отрезала мать.

Однажды Неделин пришел с бутылкой шампанского и сказал, что у него день рождения. Ирина быстренько приготовила яблочный пирог-пятиминутку, подарила Неделину хорошую книгу, Светланка тоже сделала подарок: талантливый рисунок из сказки про Снежную королеву.

Выпив шампанского, Неделин, волнуясь, путаясь, сказал Ирине, что он давно уже что-то чувствует, проще говоря, она ему очень нравится, еще проще говоря – он ее любит, такие вот дела.

Ирина сказала, что это очень приятно, когда в этом мире существует все-таки любовь, и любовь может спасти, так получилось и совпало, что она тоже давно уже чувствует интерес к Неделину, проще говоря, он ей нравится, еще проще – она его, кажется, тоже любит.

– Это неправда, – сказал Неделин.

– Почему же?

– Меня нельзя любить. Меня никто никогда не любил.

– Не может быть.

– Я точно говорю…

– Значит – не разглядели.

– Наоборот. Но любовь – слепа! – банально сказал Неделин. – Поэтому может быть, может быть…

И пошел.

– Куда ты? – спросила Ирина.

– А? Я так… Ничего…

Поздним вечером он позвонил в дверь Ирины. Дверь открылась. Динка тут же шмыгнула в квартиру, привыкшая заходить туда, как в свой дом.

– Присмотрите за Динкой, – сказал Неделин. – Мне надо срочно уехать.

– Так поздно?

– Она собака умная, вам с ней хлопот не будет.

– А куда вы едете?

– Так… Дела.

Через пять минут Ирина, словно опомнившись, выскочила в коридор, звонила в дверь Неделина, стучала кулаками и ногами, каким-то чутьем понимая, что – поздно.

А Неделин, стоя внизу с чемоданом в руке, слышал это – и ему было жаль, ему хотелось вернуться. И он, пожалуй, вернется, но не сейчас, сейчас он должен уехать, ему надо… – впрочем, что ему надо, он решит в дороге.

1986–1991 гг., 2005 г.

ТАЛИЙ

Повесть

1

Наступила осень.

Стало холодно.

Воскресным утром жена сказала мужу:

– Давай разведемся.

Он фыркнул в чашку с чаем и ответил:

– Давай!

И продолжал пить чай – не спеша, ожидая, что она еще что-нибудь скажет. Но она ничего больше не сказала. Он нарочно начал прихлебывать, хлюпая – этого она не любила, делала ему замечания, и он давно уж привык не вытягивать губы, с шумом всасывая горячую жидкость (а чай любил именно горячий, почти кипяток), как делали и отец его, и мать, и все другие родственники, которых он знал и помнил. Он давно уже привык отпивать бесшумными крохотными глоточками, хотя это и не стало привычкой безотчетной, естественной. Нет, это была привычка осознаваемая и контролируемая, и, приступая к чаепитию, он всегда вспоминал, что нужно пить, а не прихлебывать. И даже когда он находился не дома, с женой, а в другом месте среди других людей и пил там чай, даже когда случалось пить его вообще в одиночестве, он неизменно, поднимая чашку, вспоминал, что нужно пить, а не прихлебывать, – и если не соблюдать эту привычку постоянно, пусть и не дома, пусть даже в одиночестве, то она не закрепится и того и гляди забудешься, ошибешься. Впрочем, время от времени, увлеченный какими-либо размышлениями, он все-таки забывался. Но надо отдать должное жене – не всегда она тут же одергивала его. Как правило, он спохватывался сам, улыбался жене с ироническим самоосуждением: вот, дескать, как волка ни корми, а он всё… И она тоже улыбалась, успокаивая его своей улыбкой: да пустяки! Только если он совсем уж задумается («остекленеет», по выражению жены) и начнет вдруг хлебать торопливо – чтоб скорей допить и без помех додумывать свои мысли, тогда она могла не выдержать и сказать с укоризной: «Талий!»

Итак, он начал прихлебывать – и дохлебал до самого дна, но замечания не дождался. Тогда он пошел на балкон курить, а жена осталась на кухне со своими обыденными делами.

Едва выйдя на балкон, он вернулся в кухню – мысленно. Он вдруг стал вспоминать, что звучало по радио в то время, когда она произнесла эти слова. И звучало ли вообще радио? Ему показалось это очень важным. Если радио не звучало – это значит… Это – ничего не значит. А если звучало, то нужно вспомнить: что именно. Информация, музыка, песня?

Но почему это так важно вспомнить? А потому, что слова жены могли быть вызваны, спровоцированы тем, что она услышала. Строка из песни. Мелодия. Сообщение какое-нибудь. Ведь так бывает, он знает это по себе: что-то неожиданно произносится именно под влиянием какого-то внешнего толчка, стимула, повода. Может, вовсе даже и не то, что ты собирался сказать. Может, иногда даже и то, чего ты без этого повода и толчка никогда бы не сказал! Или то, что подсознательно давно сказать хотел, но – поскольку подсознательное оно и есть подсознательное – сам не знал об этом. И не только сказать, а и – подумать вдруг о чем-то неожиданном, решиться на что-то, прийти к необычайной мысли… Вот пример из характернейших, связанный, кстати, с музыкой, с песней. Три года назад он спешил, он встречал жену, возвращавшуюся из другого города, он поймал машину, сел – а в машине звучало радио, звучала старая-престарая песня, которую он и не любил-то никогда. «Под крышей дома моего» называлась эта старинная песня. Но сошлось: скорость машины, бесшумное, стремительное и легкое ее скольжение по пустынной летней рассветной улице, его радость, что сейчас он увидит жену, предвкушение ее радости, когда она увидит его, приятный задушевный голос певца, сама дорога, продолжение которой представляется где-то за городом, где – вот хорошо бы! – ждал бы их именно дом, под именно крышей которого они через некоторое время оказались бы, а потом вышли бы в сад, это совсем не то, что взбираться на седьмой этаж (лифт в их доме с одиннадцати вечера до семи утра не работает), входить в типовую квартиру. И ему подумалось с ощущением всеисполнимости: хорошо бы купить в какой-нибудь пригородной деревушке дом! И он преподнес это встреченной жене – как обдуманную идею, как трезвый и реальный жизненный план – и счастлив был, что она отнеслась к этому серьезно, хотя выразилось это в ее любимых, неопределенных вроде бы словах: «А что… Может быть…» Но он видел по ее лицу, что – очень может быть и надо, чтобы было и с тех пор они стали целепредназначенно откладывать деньги и говорить о будущем доме – не слишком часто, чтобы не замусолить тему, чтобы не приелось. И – чтобы это не стало слишком горячим желанием, ибо исполнение слишком горячих желаний всегда почему-то вместо полного счастья приносит ощущение какой-то потерянности и растерянности, пугающей пустоты, тупиковой завершенности…

Вот и сейчас. Может, по радио была какая-нибудь песенка со словами… – ну, например: «Прощай, под белым небом января никто нам чего-то там не вернет…», счастья, кажется, тоже песня из старых, их часто сейчас гоняют по радио и телевизору. «Никто нам счастья не вернет», вроде, так. И вот она – немного печальная, с ней это бывает по утрам, – она слышит эту песню, и вдруг ей кажется, что… И она неожиданно говорит…

Но он так и не вспомнил, звучало ли радио. Зато вспомнил, что, выходя из кухни, посмотрел на часы. Настенные часы с маятником, сроду он на них не смотрел – а уж в воскресный-то день тем более: зачем ему знать время в воскресный день? И часы, надо сказать, гадкие, чей-то подарок, кустарно-промышленая работа: домик, похожий формой на скворечник, склеенный из желтых фанерных дощечек, покрытый грубым мебельным лаком, часы с фальшивой кукушкой: на жестянке нарисована дверца и птичья голова (настолько мало похожая на кукушечью и вообще птичью, что хочется, как на детских рисунках, внизу подписать: «Птица кукушка»). Если б не подарок, выбросить бы их. Они спешат в сутки на десять минут, и ему приходится то и дело переставлять стрелки. Раньше он пытался добиться точности специальным рычажком. Двигал его в сторону «минус» – часы начинали на десять минут отставать. Тогда он – совсем чуть-чуть – двигал рычажок в сторону «плюс». Они немедленно – в течение суток – начинали на десять минут спешить. Как ни бился, не сумел он найти такого положения рычажка, чтобы разница с точным временем была хотя бы в одну-две минуты. Десять сзади или десять впереди, и шабаш! – меньшего зазора часы признавать не желали. Пусть уж лучше спешат, в этом даже некоторое удобство: собираешься на работу, поторапливаешься, поглядывая на них, и лишь выходя из дома посмотришь на часы наручные – и с приятностью убедишься, что времени меньше, чем казалось. Это всегда приятно: будто кто-то подарил тебе несколько лишних минут (которые, конечно, лишними не бывают).

Итак, он посмотрел на часы – значит, хотел зафиксировать время? Половина десятого утра. А если он зафиксировал время, следовательно, отнесся к словам жены вполне серьезно?! Он запомнил их для будущего одиночества? – уже смирившись и представляя, как будет вспоминать, что она – месяц назад, два месяца, полгода, год, два года назад – именно в девять тридцать утра, в половине десятого, сказала эти последние решающие слова.

Но этого же не может быть! Он не отнесся к этим словам серьезно, иначе он не стоял бы тут, попыхивая сигареткой, а… – что? Лежал бы вон там, внизу, разбившийся? Остался бы в кухне – взъерошенный, спрашивающий, вызывающий на продолжение разговора и т. п.?

Ничего этого он не сделал, он стоит и попыхивает сигареткой, значит, еще все впереди, вся жизнь впереди, прежняя счастливая жизнь.

Но он другой, ведь он уже другой! Ведь всегда, каждое утро, выходя на балкон покурить, он любил внимательно посмотреть на длинный цилиндрик сигаретки, повертеть его в пальцах, а потом четко щелкнуть зажигалкой, внимательно осмотрев и ее – с благодарностью за цвет и изящество (он покупает только красивые зажигалки; одна из немногих его прихотей) – итак, он любил посмотреть на сигарету и зажигалку, поднести ровный огонек, вдохнуть первый утренний сытный дым, – а сегодня не сделал этого.

Потому, что думал уже о другом. То есть не то чтобы думал ясно и определенно, а тяжесть какая-то ощущалась – ну, скажем, в душе. Сам порог двери на балкон стал порогом от ДО к ПОСЛЕ. Он курил здесь каждое утро ДО. А сейчас вышел покурить уже ПОСЛЕ. А сможет дымить вообще где угодно – в комнате (и даже лежа в постели!), в ванной, на кухне… Впрочем, он и сам, будучи курящим, не любит находиться в прокуренном помещении.

С ума я, что ли, схожу, удивился он. Еще и не вынесен приговор, а ты его уже сам себе подписал. Еще и заголовка нет. Мало ли что сказано. Это так… Это – недоразумение.

Так – примерно – он уговаривал себя.

Но сама напористость, сама энергия этого сопротивления нехорошим мыслям, испугала его: раз он так энергично сопротивляется – значит – вольно или невольно – уже принял все всерьез!

И тогда он перестал петлять и хитрить, а взялся мыслить сосредоточенно: словно перед ним математическая задача, которую следует решить.

Тут бы самое время представить героя нашей житейской истории, потому что гораздо интересней (если уместно здесь это слово) следить за ходом мыслей конкретного человека, имеющего имя, отчество и фамилию, социальное происхождение и положение, профессию, возраст, внешний вид и т. п., чем кого-то безымянного и безликого. Но это требует места и времени, а вихрь потока сознания героя в это время пронесется, унесется – и останемся мы на пустыре в полном ведении относительно профессии и внешнего вида, но в полном неведении относительно содержания вихря, который в данном случае важнее. Ограничимся поэтому пока только тем, что назовем имя героя и его возраст. Имя: Талий, домашнее от Виталий. Виталий Петрович Белов. (А жена – Таша или Талия, домашнее от Наташа, Наталия). Возраст – сорок один год. (А Наташе – двадцать девять, скоро – одиннадцатого декабря – тридцать будет). Ну, ладно, еще – о профессии. Он – старший научный сотрудник краеведческого музея. (Она – актриса театра юного зрителя.) Сыну шесть лет. И Талий, и Наталия состоят в первом браке.

«И в последнем!» – врывается вдруг (вырывается) из вихря голос Талия.

И еще быстрее взвинчивается этот вихрь, и, кажется, различить в нем ничего невозможно, но Талий каким-то образом различает, и если попробовать расшифровать его мысли, то будет это подобно переводу на язык слов такой тайнописи, где закорючкой, мыслительным – условно говоря – иероглифом обозначается не слово и даже не предложение или абзац, а целое исследование – и придется поэтому в расшифровке даже кое-что сократить для ясности.

2

Она сказала: «Давай разведемся», – думал Талий. При этом не назвала меня по имени. Что это может означать? Отчужденность? Обезличенность? Хорошо это или плохо? Имелся ли в виду он, муж, Талий, Виталий, или в обезличенной этой форме скрыто разочарование браком как таковым, и слова обращены к Мужу вообще – некоему, общему? Первый вариант безнадежен для него, но есть надежда, что она видит иное будущее с кем-то иным. Второй же безнадежен и для него, и для нее – и тут возникает щемящее чувство жалости к ней.

Но почему он считает, что она сказала это вполне осознанно? Он вот – ответил ей шутливо. Может – и она?

Но ей такие шутки не свойственны.

Что же это тогда?

Надо глубже проникнуть в слова. И не только в сказанные, но и в те, что не сказаны.

Она не сказала «я хочу развестись с тобой» или «я развожусь (разведусь) с тобой», «я ухожу от тебя», «нам нужно развестись», «мы не можем жить вместе», «мы должны развестись» – и еще сотни, а то и тысячи вариантов возможны! – она отказалась от них.

Она выбрала: «Давай разведемся». То есть это – предложение? Но любое предложение предполагает два возможных ответа: положительный и отрицательный. Оно предполагает обоюдное и взаимное участие, соучастие сторон. «Я разведусь с тобой» – при подобной формуле участие второго человека отрицается. Что хочешь делай, что хочешь говори, все решено безвозвратно – разведусь! А здесь подразумевается обсуждение, здесь видна нерешенность и нерешительность, все более бодрился Талий. Может, это вообще скрытая просьба? – укрепить, помочь преодолеть внезапно возникшие сомнения!

Талий ободрился еще больше, когда стал обдумывать отдельно второе слово этой фразы. «Разведемся».

Не «разойдемся» (как могут разойтись враги или соперники, чтобы не довести дело до смертельной схватки), не «расстанемся» (слово красивое, но в красоте своей безнадежно-беспощадное – это, кстати, одно из свойств любой красоты, не «разбежимся» (что означало бы отношение ко всему пустяковое, почти юмористическое, сугубо бытовое; это словцо – коммунальное, кухонное, с публично демонстрируемой удалью: дескать, не в первый и не в последний раз!), нет, «разведемся» при всей его официальной сухости – наиболее милосердное и обнадеживающее слово. Разведемся – то есть исполним официальный обряд, в паспортах поставят новые штампы или как-то зачеркнут старые – Талий не знает этих тонкостей. Разведемся – может, для того, чтобы почувствовать освобожденность от неких гражданских уз (то есть это Наташа, возможно, затосковала об этом чувстве освобожденности, мне-то оно ни к чему, думал Талий, то есть и мне не помешает, но я и без того свободен внутренне!). Человеку, знал Талий, часто ведь нужна возможность выбора больше, чем действительная реализация права выбора. В общем, как в старой побасенке о коренном москвиче, который хвалит свой город за театры и музеи, а когда его уличают в том, что он двадцать лет ни в одном театре и музее не был, с полным основанием отвечает: «А захочу – и хоть сейчас пойду!» Наверное, Таше понадобилось просто-напросто вот это: «А захочу и —!» В любой момент, ибо никакие препоны в виде штампованных бумажек не удерживают. Но захочет ли? – это вопрос совершенно другой, а то и сразу третий!

Талий чуть даже не улыбнулся – настолько складно все получалось. Он физически чувствовал, как легче становится на сердце – а вихрь, поднявшийся было, уже и не вихрь, какой же это вихрь, нет, это широкое и плавное течение потока реки мысли, которая сама выносит на видное место белые паруса озарений, без всякого уже усилия со стороны Талия.

Итак, слова Наташи – обнадеживают. Но важно и то, как сказано! Нельзя ведь забывать, что она актриса. А в театре, как известно, то есть на сцене, говорится одно, думается второе, а делается третье. Талий некстати вспомнил (или, наоборот, кстати) рассказы Таши о театре – давние, в первые дни их знакомства. Она знала, как и все, конечно, актеры, множество театральных анекдотов и баек – и тех реальных историй, которые похожи на анекдоты и байки. С абсолютной серьезностью она уверяла его, что всякий раз, когда актеры изображают массовку в каком-нибудь масштабном спектакле, то они вполголоса бубнят: «Что говорить, когда нечего говорить? Что говорить, когда нечего говорить! Что говорить, когда нечего говорить…» В зависимости от содержания пьесы этот ропот может иметь оттенок приветственный, одобрительный, гневный, возмущенный – и т. п. Талий очень смеялся, Таше это приятно было, и, чтобы окончательно его развеселить, она рассказала уж наверняка анекдот – о статисте, которого наняли на один вечер изображать толпу. Статист, естественно, спросил, молчать ли ему или говорить что-то. Ему, естественно, ответили, что говорить он ничего не должен, кроме фразы что говорить, когда нечего говорить. И он, старательный бедняга, вылетел на сцену и начал громко орать: «Что! Говорить! Когда нечего! Говорить!»

Итак, нельзя забывать, что она актриса, но важно помнить и то, что никакого актерства в ней нет, когда она не на сцене (да и на сцене нет – если понимать актерство как лицедейство). Она всегда была достаточно уверена в себе (и достаточно талантлива, и достаточно умна), чтобы не намекать каждому встречному и поперечному в каждом удобном и неудобном случае: смотрите, какие у меня жесты, слушайте, как я говорю, спросите же, наконец, откуда это, уж не актриса ли я, и я скромно отвечу: да, актриса. Нет, она всегда была обычной (насколько это возможно при ее красоте и оригинальности, уточнил мысленно Талий), простой – так сказать, без явных профессиональных признаков, как, впрочем, и все те актеры, ее коллеги и друзья, которых Талий узнал – не мог не узнать за восемь без малого лет совместной жизни с Ташей. Люди как люди. Поэтому то, как она сказала, следует оценивать без всяких поправок на актерство. А сказала она это удивительно ровным голосом и удивительно как-то мимоходно.

И что это означает?

Будем плясать опять-таки не от того, как сказано, а от того, как не сказано, решил Талий.

Да, не забыть и про время! Считается, что утреннее время – для обдуманных решений и взвешенных слов. Вечером человек не такой, как утром. А уж актер, актриса – тем более. Многолетняя привычка помимо воли актеров (настоящих) вырабатывает у них к вечеру какой-то активный гормон творчества – не просто адреналин примитивный или какой-то там тестостерон, а что-то, был убежден Талий, науке еще неизвестное. Он не мог без восторга (именно так!) смотреть на Талию перед спектаклем: глаза сверкают, дыхание горячее, милая рассеянность, раздраженность, устремленность тела и души… Вечером же поздним, после спектакля – вялость, усталость, разбитость. Утром, когда он уходит на работу, она спит, в выходные же свои дни он видит долгое пробуждение, некоторую хмурость, легкую ворчливость… Да, утро вечера мудренее, но эта поговорка старинными людьми была сочинена, свежими, соблюдавшими природный режим. Для Таши самое «мудреное» время – ближе к полудню и после него. Время репетиций или домашних занятий с текстом роли, или просто домашнее время – отдых. Если бы она сказала свои слова вечером, можно было бы заподозрить порыв, усиленный обычным взвихрением души и нервов. Решимость, помноженная на решимость. Это было бы очень серьезно, опасно. Но самое серьезное и опасное, обнадеживал себя Талий, было бы, если б она сказала это днем, в период самого своего трезвого и разумного существования. Утром же – и это объективно, а не потому, что я так хочу, убеждал он себя, – у нее может вырваться что угодно. Может закапризничать, может устроить небольшой уютный скандальчик, она может просто быть не в настроении – и Талий в эти часы мучается, стараясь держаться от нее подальше, зная, что никаких утешительных разговоров она в эти моменты не терпит.

Тем самым, итожил Талий (и это не первый уже был обнадеживающий итог!) – и само время произнесения слов говорит в пользу того, что…

Впрочем, дальше, дальше!

Он знает ее характер. Она бесстрашна. Она смело говорит то, что думает, – из-за этого ее не все в театре любят. Обычное дело. Талий до сих пор помнит, как на банкете по поводу сдачи спектакля, устроенном в театральном закулисье, в репетиционной комнате с роялем, на разномастных стульях, в том числе бутафорских, на каких-то столах, накрытых старыми афишами, с водкой и нехитрой закуской в виде колбасы, хлеба и огурцов, Ташу поздравляли все, у нее это была первая главная роль, поздравляли коллеги, поздравляла художница – из приглашенных, москвичка, курящая тетка, опьяневшая через пять минут после начала банкета (или до этого бывшая уже под хмелем), поздравлял главный режиссер театра, милейший старичок, имевший театральную домашнюю кличку «Карасик», удивительнейшим образом умудрившийся в свои семьдесят шесть лет не иметь ни малейшего признака маразма (свойства, по мнению Талия, режиссерам профессионально присущего), поздравлял и лез целоваться седогривый заслуженный артист, до шестидесяти лет игравший героев-любовников и обаятельных злодеев, поздравлял и творец спектакля, режиссер – москвич тоже, как и художница, приглашенный на постановку, не из знаменитых, но уже с именем, да к тому же относительно молодой, то есть, конечно, фанаберистый во всем, он и в поздравлении обнаружил эту фанаберистость, сказав (Талий помнит дословно): «Мне повезло, Наташечка, встретить такое сокровище. Но, скажу без ложной скромности, повезло и вам. Почему? (Все это – с паузами, с похмыкиванием, с обведением присутствующих лукавым и беспредельно обаятельным взором.) Потому что для нормального режиссера молодая красивая талантливая актриса – это благодать. Но если она еще и умная – это уже ураган, это ужас и кошмар, это страшнее атомной войны, ни один нормальный режиссер не любит работать с умными актерами и актрисами! Всё-то они знают, всё-то понимают, пьесу лучше режиссера видят! Вы, может, и книжки читаете? Будьте поглупее, Наташечка, другой режиссер – не я, а нормальный, – вам вашего ума не простит!» Актерская братия сомнительные эти комплименты встретила ржанием – может, не совсем в них разобравшись, поскольку уже выпито было достаточно, а может именно разобравшись и по естественной невинной подлости актерской натуры порадовавшись, что товарища маленько потоптали: а не заносись, не заносись! Талий, едва сел режиссер, твердо решил, что дождется окончания банкета и поговорит с ним в темном месте, он спросит его, что тот имел в виду. Правда, Талий не был уверен, что даст ему возможность ответить – до того нестерпимо хотелось без экивоков въехать кулаком по режиссерскому самодовольному рылу. Но этого не потребовалось. Наташа улыбнулась ему, Талию, мгновенно, как всегда, угадав его настроение, – и мгновенно погасив улыбкой его пыл, выждала паузу и сказала режиссеру: «Вам повезло больше, чем мне. Да, я девушка умная. Прямо-таки страшно умная. И всегда вижу, насколько умен режиссер, и стараюсь ему соответствовать, чтобы не уязвить его самолюбие. Чтобы соответствовать вам, я работала в половину ума. Или даже в четверть. Но все равно – спасибо!» Ржание актеров на этот раз было громовым: как ни рады они потоптать друг друга, но объединиться для совместного топтания режиссера – дело святое, клановое! Смеяться-то смеялись, а потом припомнили с ехидством: надо же, какой гонор у девочки! Припомнили – и помнили, и всем режиссерам из своих регулярно напоминали, а из пришлых – рассказывали заново. И так получилось, что та роль осталась у Таши пока единственной главной – за все годы в этом театре. Да и спектакль тот давно сошел, потому что, несмотря на банкетные радости, несмотря на авангардное оригинальничанье столичных режиссера и художницы, публика к спектаклю отнеслась прохладно. Что самое обидное – не только публика случайная, но и театральная, прикормленная, своя…

Впрочем, сошел он, скорее всего, из-за отсутствия Наташи: она сына ждала, рожала, кормила.

И никто заменить ее достойно не смог…

Итак, она бесстрашна. Для нее было бы естественней сесть перед Талием за стол, сказать ему твердо (заставив первыми звуками своего голоса глядеть ей в глаза – и не отводя своих глаз):

– Виталий. Нам нужно развестись.

И это было бы – все.

Она же сказала – стоя у мойки, чистя сковородку или еще что-то, сказала, не обернувшись (Талий и сам в это время не смотрел на нее, но ему ли не суметь определить по голосу, даже не видя, смотрит она на него или нет!), сказала в какой-то своей паузе. Терла сковородку, оттерла, подставила под струю воды, убрала прядь волос, подняв для этого руку необыкновенным высоким движением (потому что кисть руки – во влаге воды), вздохнула неслышно – и сказала…

Господи! – осветило Талия. – Господи, да не дурак ли я?! Ведь это всего лишь… Это всего лишь – ничего! Это лишь начало, продолжение которого само подразумевается, поэтому она и не стала продолжать. Вся фраза должна была выглядеть так: «Давай разведемся. Мне осточертели эти сковородки и кастрюли по утрам, я хочу в лес, хочу в поле, на море, за границу, наконец, мне надоело быть бедной! Найду себе богатого мужика, в конце-то концов!» Как же он забыл, что подобные вещи ею уже произносились (правда, без предложения развестись). Обычные разговоры в семье, в которой не предвидится особого материального благополучия. Где-то такие разговоры доходят до склок, до взаимной даже неприязни и ненависти, но у нее – слишком умна и горда! – это всегда с иронией.

А может быть, осенило его еще ярче, она вообще учит роль! Просто-напросто учит роль – или повторяет. Она человек очень добросовестный, перед каждым спектаклем, как бы мало реплик у нее ни было, как бы ни надеялась на память, обязательно повторит текст, проговаривая вполголоса за себя и за партнера. Какая-нибудь псевдопсихологическая комедия из зарубежной жизни, сейчас такие в ходу, они дают кассу.

«Давай разведемся, Ричард!»

«Прекрасно, Джулия! Это отвечает моим сокровенным мечтам!»

«Ты согласен?»

«Конечно! Я сам хотел предложить тебе это!»

«Ах, так? Значит, ты не любишь меня?»

«Конечно, нет – если хочу развестись!»

«Подлец! Ты обманывал меня!»

«Погоди, милая! Но ведь и ты не любишь меня, если хочешь развестись!»

«Развод – это одно, а любовь – совсем другое!»

«Гм…»

Публика в восторге.

Дурак я, дурак, с яростным наслаждением почти вслух думал Талий, вкручивая окурок в пустую консервную банку, служащую пепельницей. Дурак – и…

И тут он испугался.

Он вспомнил свой ответ.

«Давай», – сказал он.

Само собой, в шутку сказал. И ему это ясно, и ей ясно. Но Талий на то и историк по образованию, по профессии, по сути, чтобы понимать, какую страшную роль играют иногда слова, сказанные мимоходом.

Предположим, она собиралась начать шутливо-сердитую речь о постылой бедности. Но он прервал ее. Он вдруг ответил согласием. Шутливым, это ясно, это понятно, это несомненно, но ум женский, во-первых, недоверчив, во-вторых – изощренно-вариативен.

А если он всерьез ответил? – могла подумать Наташа, которой до этого даже и мысль об этой мысли не пришла бы в голову.

И тут же – со скоростью цепной реакции – у нее начал выстраиваться воображаемый ряд последствий. Они в самом деле разводятся. Он остается в этой двухкомнатной квартирке, доставшейся ему от родителей, упокой Бог их души, в этом окраинном районе, от которого до театра добираться почти час. Она же возвращается к своим живым-здоровым, вполне обеспеченным родителям (поэтому и жалобы-то на лихую бедность не вполне обоснованны: папа и мама помогают), в просторную квартиру в центре, отпадет необходимость отвозить к ним сына на выходные, а часто – на неделю, на две: мама не работает и возиться с внуком ей по хлопотливости характера – одно удовольствие. Она может его оставить даже и на год, бросить этот чертов театр и этот чертов город – и уехать в Москву, где она не может не устроиться! – и знакомые есть, и одна из бывших сокурсниц, лучшая подруга в годы учебы, – там, и вообще – пока еще молодость и красота, пока еще…

Пока еще театральный сезон только в начале, думал Талий уже вполне практически – за Наташу. И пока еще сын не ходит в школу. Школа начнется в следующем году, начнутся новые хлопоты – и всё, и навсегда останется она здесь! Именно сейчас – последний шанс. Привезти видеозапись того спектакля, где она играла главную роль. Показаться – с чем? Необыкновенно ясно увидел мысленно Талий, как Таша стоит в огромной пустой комнате, она стоит как на экзамене, но не молоденькой девушкой, у которой от результата экзамена не вся еще жизнь зависит, а взрослой женщиной – с характером, умом и гордостью, она стоит как на экзамене, а скучающий главный режиссер театра, пресыщенный актерскими дарованиями, смотрит не без одобрения на красивую фигуру и красивое лицо провинциалки, оценивая это в смыслах совсем не театральных, и говорит: «Что покажем?» Она показывает, она читает монолог из спектакля, она читает стихи, она читает басню, она волнуется все больше и ждет, когда же он, наконец, остановит ее – ведь ясно же все, видно же все! А он, скотина, не останавливает, он наслаждается ее муками и только бормочет полусонно: «Неплохо. Еще что-нибудь». «Я думаю, достаточно», – говорит она – и вдруг все волнение пропадает, она чувствует себя уставшей, отупевшей, ей все равно. Она хочет одного: вернуться к подруге, у которой остановилась, собрать вещи – и домой, домой! Главреж, человек чуткий, вернее – чуящий, просыпается. «С одной стороны, – говорит он, – мне такая актриса нужна. Даже очень. Но во-первых штаты. Ни одной свободной вакансии. У нас эти вопросы директор решает. Положим, я докажу ему, что лучше выгоню двух бездарных дур (он повышает голос, показывая, как гневят его бездарность и глупость, как мешают они его искусству!), но суть в том, что одна из них – племянница самого этого директора, а вторая – жена нашего ведущего народного и прочая, не буду называть имени. И это – ваш возраст, ваше амплуа. Директор спросит: куда нам третью? Экономически, сволочь, он прав, но творчески… Но что-то можно придумать. Надо придумать. Вы где живете?» – «У подруги», – говорит Таша. «Это неудобно! Страшно неудобно! Знаете, у нас пристройку сделали при театре, актеры живут, гостевые комнаты есть, устраивайтесь. Мы вот что попробуем: мы вечером с вами поговорим об одной пьесе. А потом я попробую убедить этого идиота, что вы идеально подходите – на роль, пока на роль, о долгосрочном контракте не будем говорить, чтобы его не пугать. Главное зацепиться, понимаете?» – «Понимаю», – говорит Таша – и чувствует, что будь у нее гарантия остаться в этом театре, то, хрен с ним, дала б она этому плешивому гаду (думает Талий совсем ее словами, – она иногда резковато выражается), согрешила бы, черт с ним – даже и греха не чувствуя, поскольку с иными и грех не грех, а как манной кашки в рот положить немощному… Тут же она сама ужасается (надеется Талий) своим мыслям и, чтобы разом покончить дело, говорит: «Вы хотите, чтобы я переспала с вами? Я согласна, но при вашем твердом слове – желательно даже письменном (чтобы я могла вас шантажировать), что вы возьмете меня в театр. Ведь это вы решаете, а никакой не директор, думаете, я такая дура, что все о вашем театре не разведала: кто что и что почем?» Главреж, наученный профессией не терять лица ни при каких обстоятельствах, добродушно смеется: «Я ценю вашу самоотверженность, но я имел в виду то, что имел в виду. Не больше». И всё посмеивается, но она видит вдруг в глазах его сумеречную больную тоску. Что ж я делаю? – возможно, думает он. Или я не понимаю, кто передо мной? Или я на кого-то так смотрел последние пятнадцать лет, любовался так же кем-то – как этой женщиной? Ради нее стоит и жену свою вторую – к черту, и, если понадобится, театр этот паршивый к черту, в ней, может, вся моя оставшаяся жизнь и все мое оставшееся творчество! В ней возвращение молодости, в ней… Но – жизнь менять, привычки менять… Было уже, было… «Ну-с, есть еще вопросы?» – спрашивает главреж. «Ни одного», – говорит Таша и уходит.

Но как знать, почему обязательно режиссер старый, почему обязательно вакансий нет? И режиссер молод, и вакансии есть, и в первом же спектакле ей дают не главную, но большую роль, и вот премьера, и вся театральная Москва гудит, и вот уже главреж на банкете после спектакля тискает ее в совсем не подходящем для главрежа месте – на лестнице возле пожарного шланга и пожарного же ящика с песком, тискает и пылает словами: «Наташа, Наталия, Талия, все брошу, дом, семью, одно твое слово!..» А может, и еще лучше окажется: главреж, к счастью, гомосексуалист, зато найдется жених из правительственных кругов, свежий вдовец – очарован, цветы ежедневно, в гости зазвал, в Дом на набережной, и ничего себе лишнего не позволил, только один лишь вопрос-мольбу на прощание: «Мы еще увидимся?» Почему б и не выйти за него? За театральных – ни в коем случае, еще студенткой решила: из своих никто мужем не будет. А тут пусть и без большой любви, но зато возможность заниматься главным, ради чего она живет. Голодная актриса – плохая актриса, что бы там ни говорили. Нет, она может быть хорошей – но лишь тогда, когда и другие равномерно и равноправно голодны, как при социализме было, которого давно нет и теперь уже не будет…

И пока Талий курит тут, она заходит в своих планах все дальше, все разнообразнее, и все реальней они ей кажутся, и то, что сказано было в шутку, вдруг обретает иной смысл – щемяще заманчивый, как все, что обещает нам перемены в Судьбе.

Вернуть, повернуть, пока не поздно! – и через минуту они будут оба смеяться, через минуту…

И Талий уже шаг сделал, но вместо того чтобы оказаться в комнате, вдруг застыл в двери, неловко как-то повернулся, опираясь рукой и склонив к косяку голову – похожий со стороны на пьяного, пытающегося утвердить равновесие и прийти в себя.

Он вспомнил, что звучало по радио.

3

Звучало интервью. Интервью с известнейшим эстрадным певцом К., дающим по стране серию помпезных прощальных концертов. «Надо вовремя уйти», – сказал певец К. обычную в таких случаях пошлую фразу. А Талий, ум которого всегда настороже, уцепившись за это, уже размышлял, разветвляясь от этого частного случая, вскоре забыв о том, что дало толчок к размышлениям.

Что-то они все прощаются, думал он. Оно понятно: конец века, календарный стимул. Круглые даты возбуждают воспоминания. По телевизору огромное количество ностальгических передач. Что и почем кушали в 48-м году, что танцевали в 53-м, кого расстреляли в 37-м, какое кино смотрели в 74-м… Иногда Талию уже кажется, что начало семидесятых, время его юности, – ближе и памятней, чем начало девяностых, которое – только что (но никогда еще недавно прошедшее прошлое не уходило с такой поспешностью в историю, заслоняясь необыкновенно пестрой чехардой последующих событий, фактов, лиц…).

Нет, это не просто обычная грусть по былому, размышлял Талий дальше, свойственная не только людям пожилым, но и тем, кого на свете не было в том же, например, 53-м или 48-м, но они, подобно Талию, отсчитывают начало бытия не со дня своего рождения и даже не с Рождества Христова, чувствуют не только за себя, но и за предков, понимают, что все, происшедшее на Земле, касается лично их.

(Нельзя не заметить, что мысли Талия бывают несколько патетичны и даже откровенно банальны, но он ограничивать себя в мыслительном процессе не любит и совершенно свободно сочетает, например, стелющуюся по пыльным тротуарам жизни иронию с высоким полетом надмирного, почти библейского объективизма – и приходится неизбежно ему следовать.)

Талий припомнил и другие сообщения из телевизора и газет – брезгливое отношение к мелочевке новостей считая высокомерным интеллектуальным плебейством. Разнозначимые факты легко составляются в общую картину. Например: прощаются с народом последними гастролями – одновременно с известнейшим певцом К. – рок-певец Б., поп-певец М., оперный певец Л. Как сговорились! Сходят со сцены, имея голос, но не имея что петь и – главное – не имея чувства необходимости петь. Но это ладно, а вот умирают великие актеры… Им нет экрана и сцены – зачем тогда жить? Великие спортсмены и комментаторы века, научные деятели, физики и лирики – умирают. Приятели и друзья Талия, ровесники! – не стерпев до скончания века, – уходят…

Одновременно, думал он дальше, устраиваются грандиозные фестивали, шоу и презентации с реками шампанского и взрывами салютов. Истеричность, скоропалительность и скандальность этих мероприятий настораживает. На самом деле они имеют прощальный характер. Толпы любопытствующих – как на похоронах.

Витя Луценко умер.

Рано, рано! – а как много его было в жизни и Талия, и несметного числа других. Он ведь и познакомил Талия с Наташей (и кстати, он и дал ему это ласковое прозвище – Талий). Занимаясь десятками дел одновременно, имея в запасе несколько образований, профессий и специальностей – от журналистики и шоферства до кинооператорства и режиссуры, Витя подрабатывал в театральном институте, ассистировал известному профессору Дынникову, помогал ему ставить и ставил самостоятельно курсовые и дипломные спектакли. На один из таких спектаклей он и позвал его. Талий хорошо помнит этот день. Витя зашел к нему в музей, как частенько заходил, если оказывался поблизости, – заходил, любя рабочую полуподвальную комнатку Талия, заполненную книгами, архивными папками и даже экспонатами, не поместившимися ни в залах, ни в хранилищах. Витя, непременно приговаривая, что его ждут через час или полчаса, быстро, но аккуратно стелил газетку на письменный стол, нарезал толстыми ломтями черный хлеб, тонкими прозрачными ломтиками – изрядный шмат копченого сала, купленного на недалеком рынке по имени «Пешка» («А чем еще закусывать хохлу горилку, если не салом?!»), доставал бутылку водки, обязательно хваля ее, говоря, что лучшей водки он еще не пил, угощал Талия и угощался сам, посматривал на часы, толковал увлеченно и о бытовом, и о вечном, кушая сало и выпивая водку с заразительным аппетитом, оглядывал сводчатый потолок, книги, экспонаты, утверждал, что здесь он пропитывается историей, что нигде ему не пьется так многозначительно, так исторически! Талий всегда завидовал его умению пить не пьянея, сам же он с юности был очень слаб, поэтому, как правило, участвовал в бутылке лишь одной-двумя рюмками. И вот Витя зашел, скушал буханку хлеба с салом, выпил бутылку водки и заторопился: сдача дипломного спектакля, то есть для комиссии уже была, но теперь и для публики прокатываем, пятый спектакль, а волнуюсь, как на первом, ну, ты-то уже видел.

Не видел, сказал Талий.

Как не видел?! – поразился Витя. – Весь город видел, а он не видел! Это моя вина, Талик, я думал, что ты был на первом, тебя и приглашать не надо, ты друг мой или кто? Ты просто, извини, свинья, что не пришел.

И Талий попал на спектакль, и увидел в этом спектакле Наташу.

Солгал бы он, если б сказал, что за тридцать лет и три года никто ему не нравился? Нравились – и очень. И были истории. И была почти женитьба. И после почти женитьбы было разное. Талий, живя один, никогда убежденным холостяком не был – и все присматривался. И не раз, видя кого-то, думал: вот ее, пожалуй, не прочь бы я видеть своей женой, мне такие нравятся. Какие такие – объяснить сложно, тут не в цвете волос или глаз дело, не в телосложении (впрочем, стройность подразумевалась сама собой). И в тот вечер, избрав среди девушек, игравших в спектакле, Наташу предметом особого внимания, Талий подумал привычно: вот такую хотел бы видеть я своей женой. Витя, сидевший рядом, видим был – казалось – даже в темноте, поскольку то и дело хмыкал, кряхтел, подбоченивался, коротко смеялся, кашлял, ерзал своим большим телом, так что весь ряд сколоченных стульев ходил ходуном, Витя в антракте ткнул его локтем и сказал: «Знаю, знаю, вижу! Хороша?» Сказал так, будто он сам эту девушку породил, воспитал, обучил – и теперь имеет исключительное право ею гордиться. «Хороша…» – обронил Талий. «Не облизывайся, она замуж собралась – первый красавец курса, и не дурак, и, главное, молодой, в отличие от нас, старых козлов!» – сказал Витя с грубой дружественностью.

И вспоминал о ней Талий не больше, чем о других.

А через несколько месяцев, осенью, встретил ее в книжном магазине, неожиданно осмелел, поздоровался. Она глянула на него.

– Зритель. Поклонник, – расшаркался Талий. – А вы учебу закончили уже?

– Закончила. В театре уже работаю. В ТЮЗе.

Талий обрадовался. Ведь не просто ответила, а весьма распространенно ответила. И он с дотошностью почти неприличной (как сам бы оценил ее, если б мог в этот момент оценивать свои действия) стал расспрашивать ее о театре, а потом рассказал о своем музее, о своей работе, зазвал к себе, обещая провести для нее экскурсию и много поведать интересного, о чем обычно экскурсоводы не распространяются. Приходите, приходите обязательно, говорил Талий – и вдруг ляпнул:

– С мужем приходите.

– С каким?

– Разве вы не замужем?

– Кто вам сказал?

– Доходили слухи…

Наташа удивилась:

– Откуда к вам обо мне могут слухи доходить?

Талий замялся, глянул на нее, и ему показалось в этот момент, что эта девочка видит все: и то, что есть, и то, что может быть, – и то, что будет, если она того захочет.

Ранней весной следующего года они поженились.

Воспоминание это – о Вите, умершем (а хочется сказать: погибшем) прошлым летом от инфаркта, и знакомстве с Наташей – промелькнуло в уме Талия за долю секунды, словно налетевшим ветром пролистнуло сотню страниц книги, при этом невероятным (и обычным для любого, в сущности, человека) образом все эти страницы были прочитаны дословно – Талий и без того знает их наизусть.

Поэтому оно ничуть не показалось ему отступлением от темы прощаний. Вот дом, где я живу, размышлял он дальше на эту тему. Большой девятиэтажный дом, восемь подъездов, двести с лишним квартир. Уже довольно старый дом, почти тридцать лет ему, и живут здесь преимущественно выходцы из района Глебучева оврага, где снесли когда-то десятки деревянных хибар; Глебучев этот овраг всегда славился – нет, не преступностью, уважаемых и действительных воров и грабителей тут было не так уж много, он славился унылым, бытовым, пьяным бандитизмом: недели не проходило, чтоб не ограбили полуночного прохожего, а то и из своих кого-нибудь обидят, иногда и до смерти. Так вот, в этом доме на данный момент благоденствуют дюжина алкоголиков и полдюжины алкоголичек. Они нигде не работают, деньги на выпивку достают неизвестно где. Из них большинство – возраста Талия. Они начали прощаться с миром в массовом порядке лет десять назад – и всё прощаются. С каждым днем этой жизни, с утра – заново. Они прощаются мудро – в забытьи и веселье. Временами то один, то другой исчезает – устав и заболев от беспробудного прощания. Через месяц-другой, желтый и немощный, выползает, трезво стоит у подъезда, покуривая, а через несколько дней – опять хоть и растрепан, грязен, но бодр и румян, забыв о хвори – прощается опять. А пятидесятилетний Вовка из шестого подъезда (о котором только и знал Талий, что он Вовка – и был когда-то авиадиспетчером) так и не выполз. Умер. Умер незаметно, хоронили тоже незаметно – словно тайком, Талий проглядел.

Так размышлял он – на протяжении двух-трех глотков чая, вот тут-то Наташа и сказала свои слова, и мгновенно мысли Талия прекратились, он сразу же о них забыл, а теперь вот вспомнил – и вспомнил со страхом, потому что вспомнил и то, что вроде бы забыл начисто, то ли не придав этому значения, то ли боясь придавать какое-либо значение.

4

Они не были еще женаты с Наташей, но уже решили пожениться. И Талий не раз задавал ей вопрос, который ученые психологи, специалисты по семейной жизни, мужчинам задавать категорически не советуют. «Слушай, – спрашивал Талий, – что ты во мне нашла?» Подобными вопросами, утверждают специалисты, мужчина (да и женщина тоже) возбуждает в партнерше (партнере) сначала приятное чувство владения душой и телом другого человека, чувство собственной благотворительности, но очень скоро как правило, это сменяется чувством досады, а потом и прямым вопросом, но уже не со стороны, а внутренним, своим: «А что я, в самом-то деле, в нем (в ней) нашла (нашел)?!» Сумейте внушить партнеру, советуют специалисты, козлы естественные, что не он вас, а вы его облагодетельствовали, но при этом действуйте умеренно, чтобы не вызвать у него чувство неполноценности. Козлами естественными не Талий назвал этих специалистов – он человек слишком деликатный, так обозвал их я, рассказчик этой житейской истории, поскольку хоть они и правы теоретически, но практически не все так просто. Если любят люди друг друга, то могут задавать друг другу какие угодно вопросы – и сколько угодно. Если ж не любят – никакие ухищрения не помогут. Специалисты заведомо рассматривают партнеров (так они предпочитают называть влюбленных) как двух тайно враждебных особей, долженствующих одержать взаимную победу, при этом, следует признать, опираются они и на свой аналитический опыт, и на ученые труды, и на мощную поддержку мировой художественной литературы. С мировой художественной литературой я не спорю, я без всякого спора утверждаю, что правота ее о вечной вражде полов мне давно уж неинтересна, мне гораздо интересней любовь без вражды – как явление необыкновенное, но вполне реальное, поэтому я и взялся рассказывать о Талии, а не о каком-то другом человеке. Ну, и потому еще, что Талий во многом рассуждает так же, как и я, хотя ведем мы себя в жизни часто совершенно по-разному.

– Что ты во мне нашла? – спрашивал Талий.

И Наташа отвечала:

– Я нашла в тебе ум. Я нашла в тебе доброту. Я нашла в тебе оригинальность внешности. Я нашла в тебе то, что ты мне просто-напросто нравишься, мы подходим друг другу, вот и все.

Ну, и другие слова, о которых Талий хоть и любит вспоминать, но стесняется.

А однажды вдруг она сказала, закинув руки за голову и глядя, прищурясь, куда-то вверх, словно – сквозь потолок:

– Когда мне было восемнадцать лет, совсем недавно вроде, а какая дура была! – я решила, что, если за десять лет не стану великой… н у, пусть не великой, но замечательной – актрисой или… нет, именно актрисой, только актрисой, если я не буду знаменитой (тут она коротко рассмеялась), тогда я перестану жить. Глупо, правда?

Талий согласился.

– А может, и не глупо, а?

Талий не согласился. Глупо. Очень глупо. Можно быть великим человеком, сидя в подвале и перебирая бумажки. Я вот великий человек – без титулов, званий и всемирной известности. Я велик – как большинство людей, которые делают то, что хотят – и чувствуют при этом, что их дело нужно.

И это было совершенно точное выражение убеждений Талия по этому вопросу, но Таша не приняла всерьез, смеялась.

И вот теперь, закуривая вторую подряд сигарету (хотя обычно он курил с интервалом в час – многолетняя привычка), Талий вспомнил эти ее давние слова. Он вспомнил и о вчерашнем телевизионном сообщении о самоубийстве довольно известной актрисы. Молодая еще, сорока не было, имела роли в приличном московском театре, снималась на телевидении и в кино. Причин никто не назвал. Кто-то из близких знает, конечно, но не хочет говорить. Ведь не бывает же так, чтобы не было причин! Талий, услышав это известие, подумал привычную свою простодушную мысль, всегда приходящую ему на ум, когда он слышит о самоубийцах. Мысль следующая: жаль, что меня не было рядом, я бы – отговорил! И это не от самоуверенности Талия, не от убежденности его в своем обаянии, он как истинно обаятельный человек своего обаяния не замечал, просто он человек логики и считал, что сумел бы именно уговорить заблудившегося человека, уговорить, отговорить от бессмысленного и жестокого по отношению к себе и близким шага.

А вдруг, подумал Талий, его жена не забыла о том своем данном себе обещании? Восемнадцать плюс десять – двадцать восемь, а ей уже двадцать девять, а скоро – тридцать. Значит, срок пропущен. Но почему она почти все лето была не всегда в веселом настроении? Правда, они не сумели отдохнуть, решили слегка отремонтировать квартиру – но вместе же решили. Почему она иногда задумывается так глубоко и отрешенно? Она и раньше задумывалась, но Талию теперь кажется, что в это лето – по-особенному, по-другому.

И почему он сам ни разу ей о том обещании, о тех ее словах не напомнил?

С одной стороны, ясно почему: не окончательный же он идиот, чтобы о таких вещах напоминать. Но в приличиях ли тут дело, в тактичности – или в чем-то более глубоком?

В страхе. Да, в страхе дать повод ее гордости – возмутиться. Ты смеешься надо мной? Ты считаешь, что я не способна? Так вот же тебе!

Но она и без его напоминания может сама разбередить свою гордость: для таких людей слово, данное себе, важней, чем обещание кому-то другому. Двадцать восемь лет миновало, она не стала знаменитой актрисой, не пора ли счеты сводить?

Талию стало нестерпимо об этом думать – но уже он не мог ничего с собой поделать.

Гордость – да. Но она его, Талия, любит, сына любит, родителей любит. Значит, надо облегчить уход – (господи, о чем я?!) – облегчить уход. Развестись с Талием. Чтобы не так жалел. Оставить сына родителям – пока они еще не стары и здоровы. Уехать. И сделать так, чтобы это выглядело несчастным случаем. Больно будет, да, но не так обидно близким, как было бы, если б они знали, что она добровольно от них ушла, не пожалела их…

И тут странным образом мысль о том, что Наташа решила… – дальше даже в уме не произносится! – в Талии на мгновение укрепилась, но тут же он отбросил версию о том, что причиной будет какое-то, в самом деле, давнее глупое обещание самой себе. Что-то другое должно быть, серьезней.

Странным образом – а может, вовсе и не странным, он уже увидел себя – в страшной тоске, в окаменелом недоумении – ПОСЛЕ.

Он бродит по комнатам целыми днями – и ничего не понимает.

Он уходит из дома – потому что не может видеть вещей, с которыми она соприкасалась, бродит по улицам, ничего не понимает.

Он знал ее хорошо. И оказывается, совсем не знал.

Потому что знать все, но не знать того, из-за чего она – это все равно что ничего не знать!

Он приходит к друзьям ее, к коллегам. К кому?

Первым делом, конечно, к Веронике Герц. Вероника Герц – единственная из школьных подруг, с кем Наташа поддерживала отношения. Именно с нею она чаще всего делилась новостями житейскими, театрально-закулисными, и это не было секретничанье задушевных подружек, Талий мог находиться здесь же, рядом, Вероника игнорировала его, не считая ни мужчиной, ни человеком. Мужчина, в ее понимании, – это особь с мужскими половыми признаками, которая в присутствии Вероники мечтает лишь о том, чтобы грубо уволочь ее в укромное место, запустить толстые пальцы в ее пышные и чистые каштановые волосы, измять и исцарапать, урча, белую гладкую ее кожу, надругаться над ней, покорить, подавить, завоевать – чтобы не чувствовать, насколько она, Вероника, выше его, зверя, умом и душой. Человек, в ее понимании, – это сгусток маниакальных идей, сомнений, гибельных депрессий и сумасшедших радостей, находящийся на вечном перепутье ста дорог. Талий же грубо уволочь ее не мечтал, одномерно и пошло любя свою Ташу, и из ста дорог выбрал себе одну тропочку музейного архивариуса, по которой бредет и будет брести всю свою унылую жизнь… Естественно, Вероника была не замужем, потому что за мужчину-зверя она никогда не выйдет, а остальные мужчины – вообще не мужчины. Человека же с гибельными депрессиями и сумасшедшими радостями она не потерпит рядом с собой – зачем ей собственная копия?

Рассказывая о своих делах, Наташа вроде бы советовалась с ней, но никогда не получала определенного совета. Да его и не могло быть в принципе, ибо, по убеждению Вероники, всякий шаг, который сделает всякий человек – по своей воле или по совету другого – заведомо ошибочен. Правилен лишь тот шаг, который сделан в отсутствии выбора. А так как выбор почти всегда есть, то… – и т. п.

Скорее всего, Наташе просто хотелось – при ее замкнутости – излиться, выговориться. Она могла это сделать – и делала – с Талием, но Талий – свой, он все поймет, со всем согласится, будет кивать головой и сочувствовать, а Вероника – хоть и близкая подруга, но человек все-таки посторонний, она может и поспорить, и поиронизировать, а главное, после бесед с ней часто кажется, что всё на свете – абсолютные пустяки. Талий однажды подумал, что Веронике надо бы стать психоаналитиком, принимать посетителей в каком-нибудь изысканно обставленном кабинете, но в отличие от обычных психотерапевтов, с профессиональным участием выслушивающих пациентов – и этим заставляющих их думать, что проблемы у них действительно серьезные, она бы слушала с небрежением, покуривая сигаретку и попивая кофе. Женщина, например, жалуется, что потеряла контакт с мужем, что ее мучает ревность. Профессионал-аналитик пошел бы копаться в прошлом, начал бы выискивать комплексы, советовать, как обратить мягко, но эффективно внимание мужа на себя – удивив его чем-нибудь и т. д. А Вероника скажет: «Да ерунда это все, милая! Или ты его брось – или доведи свою ревность до конца. Выследи, накрой его с бабой, его не тронь, а бабу пырни ножом – но не до смерти, тебе ничего не будет, состояние аффекта и так далее, да бабе еще пригрози, что если в суд подаст, ей вообще не жить. Я тебя уверяю, он после этого будет стелиться перед тобой и заглядывать в глаза, но ты вдруг поймешь, что тебе этот слизняк вовсе не нужен – и вздохнешь с облегчением!» Возможно, это было бы действеннее. Психоаналитики борются со страданием – и напрасно, оно, как правило, неискоренимо, его можно лишь загнать внутрь. Или переплавить в радость, что может лишь сам человек, без посторонней помощи. Вероника же разменяет всякую драму и трагедию на дробную мелочь фарса, иронии, вместо прояснения ситуации запутает еще больше – а кто сказал, что человек всегда жаждет ясности? То есть Талий, например, жаждет, но он же не мужчина же!

Так будет думать она, когда Талий придет к ней с вопросами.

«Господи, – скажет она, – зачем тебе это, Талий? Ее нет, зачем тебе это, что ты хочешь знать?»

«Хочу знать – почему», – скажет Талий.

«Ты идиот, – скажет Вероника. – Неужели ты не понимаешь, что у самоубийства (она совершенно спокойно – и даже с особенной отчетливостью произнесет это слово) никогда не бывает одной причины. Даже та, которую самоубийца сам укажет, – недействительна. Ну, допустим, я скажу тебе, что она узнала, что заболела СПИДом. И – из-за этого. Тебе станет легче?»

«Она не могла заболеть СПИДом», – скажет Талий.

«Хорошо, пусть другая причина, – скажет Вероника. – Она безнадежно полюбила. И, будучи женщиной гордой и страстной, не вынесла тягости неразделенной любви. Но это все ерунда, Талий. Есть только одна настоящая причина покончить с собой у того, кто решил покончить с собой. Эта причина: он решил покончить с собой».

«Это следствие», – возразит Талий.

«Ничего подобного, – усмехнется Вероника. – Это желание в ней, быть может, с трехлетнего возраста. Тебе никогда в голопузом детстве не приходилось играть с острыми предметами, испытывая странные ощущения?»

И Талий послушно вспомнит – как вспомнил вот сейчас.

Он сидел, болтая ногами, за кухонным столом, глядя в окно утром, в одних трусах. Года четыре ему было. Лето было. Жарко было, он помнит. Взял нож – не острый, с закругленным концом. И почему-то стал вдавливать в кожу живота, проминая ее так, что кончик был не виден, словно нож уже вошел в тело; у Талия защекотало страшно и сладко ниже живота, он стал надавливать еще сильнее, глубже – до боли. Оглянулся – будто что-то запретное делает, и схватил нож другой, с концом острым. Этот нож был больнее и почти сразу же проколол кожу, Талий испугался, отдернул руку с ножом, но непреодолимая сила заставила его попробовать еще и еще раз, но тут послышались шаги мамы – и он бросил нож, сердце колотилось, он ушел из кухни – и никогда больше не возвращался к этим странным экспериментам…

«Неужели было?» – удивится Вероника, обнаружив, что Талий хоть и не вполне человек, но что-то человеческое в зачатке имеет. Тогда, скажет она, ты способен понять меня. Не ищи, не допытывайся. Причина самоубийства – вся жизнь, следовательно, чтобы сказать себе, что ты более или менее знаешь причину, нужно всю жизнь человека изучить досконально, но и это будет знание приблизительное, в идеале нужно стать самим самоубийцей, хотя и это не идеал, так как и сам самоубийца никогда точно не знает, из-за чего он кончает с собой.

«Кто ж знает?» – потерянно спросит Талий.

«Бог знает, если он есть, – ответит Вероника, которая, как истинный человек вечного перепутья, находится в постоянном богоискательстве, ища пути к Господу исключительно с помощью богохульства, особенно в присутствии людей, которые в Бога верят, поэтому среди ее знакомцев есть молодой брадатый широкоплечий дьякон, она ведет с ним диспуты, чуя в нем мужчину, зверя, и провоцируя в нем этого зверя, – и зверь, возможно, выжрал бы все святое в дьяконе ради греховной любви этой женщины, но он не уверен, что она не посмеется над ним, когда он отринет свои убеждения ради нее…»

И после Вероники вроде бы не будет уже необходимости ни к кому идти, но Талий пойдет, он знает, что пойдет. Пусть она права, пусть причина – вся жизнь, то есть – множество причин, но он, ладно уж, попроще Вероники, он удовлетворится и одной – какой-нибудь, лишь бы она обозначена была, проявилась как-то.

Он пойдет к старому актеру Волобееву, полубезумному восьмидесятилетнему старику, который играл не где-нибудь, а во МХАТе. МХАТ был эвакуирован сюда во время войны. Те, кто помоложе, гастролировали по фронтовым и тыловым подразделениям, Волобеев был среди них, просился воевать, но не брали по здоровью: врожденный порок сердца. После войны он остался здесь, женившись по молодой глупости на торговке, горластой бабе старше его, которая грозила всеми карами социалистической законности, если он бросит ее с сыном, рожденным от него, и с двумя дочерьми, рожденными от других неизвестных подлецов. По мягкости характера он решил поставить на ноги детей, а потом уж… А потом были сердечные приступы, радикальная операция, полуинвалидность, но нежелание расстаться с театром – пусть хоть всего два выхода в месяц в эпизодах, торговка его бросила, верней – выгнала, театр выхлопотал ему комнатку в коммуналке, где он и живет до сих пор, хворая и мужественно одиночествуя, говоря с некоторой даже гордостью, что примерно с пятнадцати лет и по сию пору не помнит ни одного дня, чтобы у него не болело сердце. (Ни одного! – с ужасом думал иногда Талий.)

Лишь Наташа из всех людей навещала его (иногда с Талием), приносила кое-чего поесть, прибиралась, они пили чай и говорили о театре, только о театре, ни о чем другом. «Я великий актер, – говорил Волобеев. – Я беру роль – и молча ее читаю про себя. Я слышу свой внутренний голос – он звучит гениально! Я начинаю произносить вслух, получается – дерьмо! Понимаешь, Наташечка? (Наташа кивала головой, понимая.) Всю жизнь я прожил, зная, как играть, и не умея играть! У меня был друг, в Москве, давно, страшно давно…

У меня был друг в Москве, давно, страшно давно, – повторит он и Талию. – Он был музыкант. Он имел абсолютный музыкальный слух. Не просто даже абсолютный, а абсолютно абсолютный. Он играл на флейте в симфоническом оркестре – и из ста инструментов – или сколько их там? – он слышал каждый, он слышал малейшую фальшь в каждом! От этого с ума можно сойти – и он пил, конечно. Он и один играть не мог: тон не тот, темп не тот, сила звука не та – он ни одной уже ноты взять не мог, все казалось: фальшь, фальшь! Ломал флейту, пил до того, что в больницу попадал. А потом мы с ним потерялись. Говорят: до белой горячки допился и повесился. Но не в белой горячке дело – в гордости! Это ведь страшно: талант есть – а выразить не можешь! Немота! Сверхгениальность! Что такое сверхгениальность? – это когда твой ум выше твоего гения! Вечное недовольство собой! Я бы тоже давно повесился, но меня болезнь спасла. Большое счастье иметь такую болезнь, когда то ли живешь, то ли подыхаешь – каждый день. Чуть легче – уже счастлив. Уверяю вас, молодой человек, с собой кончают или очень здоровые люди – или окончательно больные. Наташечка, красавичка… (тут он всхлипнет и хлебнет портвейнчику)… она здоровая была. Но – гордость! Уверяю вас – от гордости! Она имела абсолютно абсолютный слух! Во всем! Но эта жизнь – сплошная музыка фальшивых инструментов! И она этого не вынесла. Я вынес, но я подлец. Больной человек – всегда подлец и эгоист, заметьте это себе! А она задохнулась в фальшивых звуках, она захотела, чтобы прозвучала хотя бы одна абсолютно чистая и точная мелодия – мелодия гибели. Эта мелодия всегда точна, поверьте мне, я знаю, я – гибну всю жизнь. И это меня спасает. А вот был у меня в Москве друг музыкант, давно, страшно давно…»

Только в этом и проявляется безумие или просто старческая слабость ума Волобеева: говорит абсолютно ясно и складно, но способен через пару минут начисто забывать все, о чем говорил только что, и начать заново.

И к кому ни придет Талий, каждый изложит свою версию.

«Затравил, не уберег, заел своей нудностью», – скажут ее отец и мать – не словами, слезами и взглядами скажут.

«Такая, значит, карма у нее и чакра», – вздохнет актрисулька Горячкина, которая в театре служит только для проформы, практикуя частным образом колдовство, гадание, ведовство и проч., основанное на сочетании методов древнерусского знахарства, буддийской мудрости и самой забубенной цыганщины.

«Связалась с Шестиконечным Орденом, довели ее, гады, зомбировали, заставили, убили то есть! – как лучших людей убивают, чтобы опустела Россия! Я – следующий, попомнишь мои слова!» – скажет артист Шкарлак, свихнувшийся на дешевом антисемитизме, исследующий деятельность какого-то сионистского Шестиконечного Ордена, повинного во всех бедах России, активный деятель местного отделения компартии (недавно на площади в кучке старух красный стяг высоко держал), артист при этом весьма приличный, особенно любящий играть молодых отцов рано выросших детей. Один из таких детей, юноша с пушистыми щеками, только что принятый в театр, прилюдно бил его ладонями по лицу – справа-налево, слева-направо, при этом плача, всхлипывая, плакал и Шкарлак, крича про какую-то ошибку, какое-то недоразумение…

Режиссер Миша Иванов, единственный, кого она признавала за режиссера, но безработный ныне, отъездив лет пятнадцать по провинциальным театрам (и даже в Питер заносило), осев здесь, с отвращением занимаясь народным театром при Доме учителя, Миша Иванов скажет: никому мы не нужны. Это хуже всего – ощущение твоей ненужности. Кто-то переносит, она не смогла. Вот и все.

Друг Талия, Алексей Сославский, газетчик и непризнанный поэт, пьяница и бабник, скажет (тут фантазия Талия окончательно разыгралась, ее, говоря по-народному, по-современному, зашкалило): «Это я виноват, Талик! Хотел молчать, но не могу! Три года люблю твою жену! Смертельно! Домогался, преследовал, шантажировал – жить без нее не мог! Интервью пришел брать – вот сюда, сюда вот! – (переходя на крик) – ты на работе был, а я влез в твой дом, как гнида, я жене твоей в душу без мыла лез, шампанским поил, на жалость бил, провоцировал, раздел насильно, сам разделся, она боролась, я ударил, да, ударил, сознания лишил и… ты понимаешь? Но мне, гниде, этого мало, я камеру включил, видеокамера портативная была у меня с собой – и снял, снял, убей меня, снял все это в автоматическом режиме, а потом шантажировал Наташу пленкой: или моей будешь, или все Талию скажу, а Талий от горя умрет, вот она и… Письмо послала перед этим мне, одно только слово: “Сволочь!”»

И достанет помятый конверт…

Охолони, приказал себе Талий. Совсем уже чокнулся.

Кто еще что скажет?

Бывший сокурсник Талия Евгений Грузляев, не забывавший навестить их дом хотя бы раз в неделю, влюбленный в Наташу (а она его терпеть не могла за грязные ногти), большой социолог – не по профессии, а по роду душевных занятий, скажет: это эпидемия самоубийств, Виташа. Ты не веришь в эти вещи – и напрасно. Доказано определенно, что даже инфаркты передаются вирусным путем. Не сомневаюсь, что докажут и вирусное распространение суицида. Только вирусы какие-нибудь другие. Парапсихологические, телепатические какие-нибудь…

Я вот тоже заражен, я чувствую. И ты тоже, Виташа, несмотря на свое замечательно жизненное имя…

Двоюродная сестра Наташи по матери Евдокия Афанасьевна, занимающая высокий пост в департаменте культуры, держащая в ежовых рукавицах и свою семью, и местных культурных деятелей, скажет: от хорошего мужика, прости, Анатолий, за прямоту, женщина в петлю не полезет…

А почему – в петлю?

И Талий стал думать, какой способ выберет Наташа, если… От петли он перешел к поезду, к ванной с горячей водой и бритве, к… – но тут понял, что надо собрать всю свою волю и приказать мыслям прекратиться.

Ведь до предела дошел уже!

Уже похоронил мысленно жену, оплакивает уже – это не сумасшествие?

Кто ему сказал, с чего он взял, что она —…

С чего я вообще к этим мыслям-то пришел?

И Талий с напряжением, не сразу, уподобившись непамятливому Волобееву, вспомнил слова Наташи: «Давай разведемся».

Испытав облегчение от того, что встала на место хотя бы первоначальная точка отсчета, Талий подумал: это наследственность. Еще ничего не случилось, а я хочу уже все по полочкам разложить, все причины выяснить. Наследственность, что же еще.

Отец Виталия Петр Витальевич очень раздражался, когда терял что-то, не находил на том месте, где ЭТО должно быть. Очки, газета, книга, стакан… «В этом чертовом доме вечно все пропадает!» – кричал он на жену и на сына.

Может быть, представление о семье как о неизбежном беспорядке и удерживало его долгие годы от женитьбы. Пусть дураки семью считают оплотом уюта и комфорта – если повезет на хозяйственную жену. Они главное забывают: в семье НЕ ОТ ТЕБЯ ВСЕ ЗАВИСИТ! Сам ты где что положил, там и взял. Как свое время рассчитал – так его и провел. И никаких неожиданностей.

Но когда ему было уже далеко за тридцать, открыл он для себя женщину Галину Юрьевну. У нее когда-то была семья, были муж и дочь. Муж-автослесарь купил мотоцикл – не баловства ради, а как транспорт для семьи: с коляской, солидный мотоцикл, «Иж-Юпитер». В первое же воскресенье поехали за город в лес по грибы, дочке захотелось на самом мотоцикле, держась за плечи отца, а Галина Юрьевна сидела в коляске. Обгоняли аккуратно и спокойно грузовик, и тут навстречу со страшной скоростью – другой грузовик… Мотоцикл от коляски оторвало, Галина Юрьевна летела в ней и приземлилась без сознания, и была без сознания больше суток, а очнувшись узнала, что нет у нее мужа и дочери. С тех пор – и навсегда – чувствовала она перед погибшими необъяснимую вину, а заодно и перед всеми людьми, и выражение лица у нее часто было – виноватое. Вдобавок – периодические жестокие головные боли, иногда даже сознание теряла. Работала она в отделе Петра Витальевича. Однажды взяла на дом рабочие документы, не успевая что-то там сделать – и разболелась. Поехать и взять их мог бы кто-нибудь и чином поменьше, но такого свободного не нашлось, а Петру Витальевичу эти бумаги все дело стопорили, он раздражался, не вынес проволочки – и поехал сам. Квартира Галины Юрьевны поразила его чистотой, сама женщина – отчетливо видимыми в домашней обстановке, вне производственной обезличивающей канители, разумом и скромностью. Не прошло и двух месяцев, как все меж ними решилось…

Сколько помнил Талий отца, он просыпался в одно и то же время, завтракал двумя яйцами всмятку и стаканом кефира, выходил на работу в половине девятого, чтобы оказаться на работе без десяти девять. Возвращался в половине седьмого, ужинал котлетами с вермишелью, пил чай и садился с газетой к телевизору. Выходные дни проводил в чтении толстых исторических отечественных романов, которые вслед за ним с детства стал почитывать и Талий, что, возможно, и предопределило его последующее поступление на исторический факультет университета.

О своей работе отец не говорил; судя по всему, служба руководителем среднего звена в организации «Гипропромгазстрой» была для него не более чем службой. Но нет никаких сомнений, что службу эту он исполнял безукоризненно, на пенсию же вышел ровнехонько на следующий день после того, как ему исполнилось шестьдесят лет, заранее оформив все документы. Он в этот день даже выпил немного, он даже произнес несколько слов в совершенно несвойственном ему эмоциональном ключе – обращаясь к домашним, ибо надо же было к кому-то обратиться: «Слава богу, ни одного лишнего дня я в этом бардаке не участвую! Разграбили, сволочи, страну!»

И отдался полностью историческим романам, неизвестно как сочетая нелюбовь к отечественному беспорядку с любовью к отечественной беллетризованной истории: ведь это была история как раз сплошных беспорядков; впрочем, может, он наслаждался особым чувством, которое многим из нас знакомо и которое рождается из удовлетворения от подтверждения наших мыслей, пусть даже и горьких.

Помимо чтения Петр Витальевич регулярно гулял для здоровья. Возвращаясь, частенько рассказывал о том или ином увиденном уличном безобразии, потом читал опять книги, а газеты по привычке откладывал на вечер и на вечер же – просмотр телевизора. Когда и эти все занятия наскучивали, он просто прохаживался по всем двум комнатам квартиры, наведывался и на кухню, заложив руки за спину и вертя пальцами при этом. Он ходил не бездельно: он осматривал.

Ни пылинки, ни бумажки, ни клочка, ни соринки не терпел Петр Витальевич в квартире, которую он за многие годы привел в идеальный порядок…

Однажды увидел на полу вмятинки от каблуков-шпилек: знакомая Талия прошлась. Он не разговаривал с домашними месяц, вмятинки заделывал смесью столярного клея и опилок, выравнивал, зачищал, полировал, искал колер точно такой же, как краска полов – и не нашел, пришлось перекрасить полы.

Талий, заканчивавший в ту пору университет, не очень обращал на это внимание. Но однажды, когда отец был на прогулке, мать поделилась своими опасениями. Чудит наш папа, сказала она. Все руки моет. Талий удивился: что тут такого? Он и раньше знал за отцом эту привычку: руки он мыл и перед едой, естественно, и после еды, и после прогулки, и на сон грядущий. Да нет, сказала мать, он теперь чаще. Не раз десять, как раньше, а раз сто. Вчера вышел из дома, с соседом поздоровался, вернулся руки мыть. Опять вышел – другой сосед. Опять поздоровался, опять вернулся. Вышел – и как нарочно, еще один! Он хотел стороной, а сосед прямо на него – и руку протягивает. Он вернулся и уже не выходил. А сейчас, ты посмотри на часы, ночь на дворе, а он гуляет! Зато никого не встретит, ни с кем за руку здороваться не надо.

Да ерунда это, сказал растерянно Талий.

Не ерунда, тихо плача, ответила мать. Я нарочно на телевизоре листок бумажки положила. Раньше он бы меня убил морально, а тут – не заметил даже! Пыль под его носом – видеть перестал! Между прочим, когда телевизор включит, тоже идет руки мыть. Выключит – опять моет. Говорю тебе, по куску мыла смыливает в день!

Талий утешил ее и сказал, что это хоть и болезнь, но не из ряда вон выходящая, он читал где-то о точно такой же безобидной мании. Все это преспокойно лечится, лишь бы он согласился лечиться.

И решил поговорить с отцом.

Петр Витальевич слушал его изумленно: впервые сын так с ним говорил. Впрочем, он мягко говорил, но тем не менее он… Он – учил! Он отцу своему замечания делать вздумал! Вон из дома моего, выродок!

Талий из дома не ушел – некуда. Он ушел в свою комнату.

Теперь ни мать, ни Талий не видели, как Петр Витальевич моет руки. Но когда Талий был в университете, а мать ходила по магазинам, отец оставался один – и наверстывал. Мать, войдя однажды не нарочно тихо, услышала в ванной шум воды и пение. Заглянула. Отец распевал народную песню «Из-за острова на стрежень» и драил ладони пемзой, потом намыливал, долго полоскал под струей воды – и опять пемзой, и опять мылом… Увидел в зеркале мать, вздрогнул, оборвал песню, бросил мыло…

Стал мрачным и тихим.

Через месяц сказал Талию, что чувствует полное нервное истощение и готов полечиться.

И начал лечиться амбулаторно, навещая поликлиничного невропатолога. Никаких тогда психотерапевтов не было, а уж тем более так называемых народных целителей, снимающих порчу и сглаз, врачующих биоэнергетикой, шептаниями и травами, собранными в полнолоуние в Год Петуха и Месяц Льва на юго-западном склоне горы Екчелдык в Таджикистане. Тем не менее дело явно шло на поправку – в том смысле, что руки отец стал мыть уже не более двадцати раз в день. Но одновременно с этим он как-то сникал, съеживался, иссыхал – и умер, как сказали старушки-соседки, святой смертью – во сне, без признаков какой-либо явной болезни.

Мама Талия ненадолго пережила отца…

Сиротство, которое Талий всю жизнь странным образом ощущал при положительном, заботливом отце и при доброй, любящей матери, стало завершенным и полным.

Впрочем – почему странным образом? Ничего странного. Оно, сиротство, было и у матери – вместе с ощущением второй жизни, тогда как первая не прожита была до конца, а фатально оборвана. Оно было и у отца, который сиротлив был своей особостью среди людей, своим стремлением к порядку в мире бардака и хаоса. Как же не быть этому чувству у Талия?

Оно, можно сказать, на роду написано, предопределено.

А раз предопределено… – и тут Талий, понимая, что опять сбивается, может уйти в сторону, на некоем мысленном запасном экране – или листе – записал крупно: ПОДУМАТЬ О ТОМ, НАДО ЛИ БЫЛО МНЕ ЖЕНИТЬСЯ, ЕСЛИ Я ЗНАЛ, ЧТО ОСТАНУСЬ ОДИН. Я ВЕДЬ ЧУВСТВОВАЛ, ЧТО РАНО ИЛИ ПОЗДНО БУДУ ОДИН. ЗАЧЕМ ЖЕ ПОШЕЛ ПОПЕРЕК СУДЬБЫ? ПОЭТОМУ НЕ НАТАША ВИНОВАТА, А Я ВИНОВАТ.

Но сначала – додумать о наследственности, потому что эти мысли должны принести облегчение.

Именно в силу наследственной склонности к порядку он сегодня, только что, когда еще ничего не было, кроме каких-то случайных слов, сразу же начал неизвестно что придумывать, раскладывать по полочкам – как делал отец.

А ведь Талий с этой наследственной чертой боролся. Он опасался, что придет к такому же невеселому жизненному итогу, как Петр Витальевич. Он и сам с малых лет отличался аккуратностью и пунктуальностью. Но все было в пределах нормы – до одного случая, нелепого, глупого и…

В последнем, десятом классе он ходил в школу с портфелем. Такова была мода тех лет: большие портфели из кожзаменителя, желательно с двумя замками, желательно оттенков от красно-коричневого до лимонно-желтого, на худой уж конец – черного. В портфеле у него было три отделения, а в отделениях был полный порядок: в одном учебники, в другом тетради, в третьем – ручки, карандаши, готовальня и всякие мелочи. И вот однажды у него пропала ручка с зеленым стержнем. Она была очень нужна. Для той же любимой истории, потому что когда он писал что-то в тетради по истории, то, исполняя весь текст синим или фиолетовым цветом, места наиболее существенные подчеркивал именно зеленым, а совсем уж важные, требующие заучивания наизусть, – красным. И вот пропала ручка с зеленым стержнем. Только что была, на прошлом уроке была, Талий помнил это абсолютно точно, и вот нет ее. Талий громко спросил, обращаясь ко всем: «Эй, кто мою ручку зеленую взял?» Ему не ответили. «Я спрашиваю, кто ручку взял?!» – громче спросил Талий, почувствовав неприятное дрожание в руках. Он обводил глазами всех. Кто плечами пожимал, кто смеялся, кто и вовсе не обратил внимания. Талий в третий раз спросил – безрезультатно. Неведомое до сих пор раздражение появилось в нем, злость – хоть плачь, хоть губы кусай, хоть дерись! И впрямь – ударить бы кого, только – кого? Кто взял? Усмешка одного из одноклассников, юмориста Сычева (Сыча, конечно же, по прозвищу) показалась подозрительной. «Сыч, ты взял?» – напрямик спросил Талий. «Может, и я», – нахально ответил Сыч. «Отдай, скотина», – сказал Талий, изо всех сил сдерживая себя, даже улыбаясь. «А я уже ее съел!» – выкрикнул Сыч и похлопал себя по животу. Ничего смешного не было ни в его словах, ни в его дурацких жестах, но все засмеялись, потому что привыкли, что всё делаемое Сычом – смешно. «Отдай, Сыч, не то морду набью!» – полез к нему Талий через парты. «Щас прям! – кричал Сыч, подбодренный смехом. – Подожди, вот в сортир схожу, тогда!» Талий, уже себя не контролируя, подскочил к Сычу, схватил за ворот его, низкорослого и щуплого, и стал трясти, в бешенстве выкрикивая (брызжа слюной – и ненавидя себя втайне, но еще больше все-таки ненавидя Сыча): «Отдай, а то убью!

Отдай, отдай, отдай!» Ему дико и непостижимо было: как же это так, сейчас начнется урок, его любимая история, надо будет подчеркивать зеленым, а у него нет зеленого! Спрашивать у соседей – у них еще не окажется или не дадут, да и если дадут, то каждый раз не наспрашиваешься! Он дергал Сыча – и это похоже было на какой-то психоз, припадок, кто-то сунулся разнимать, уговаривать, дивясь необычному поведению тихого Виталика Белова, который ведь – все знают – и впрямь тих, как снежный солнечный день в школьном дворе за окном – и так же бел, недаром – Белов. («Талий Белов был бел и мил, мыло любил – и сплыл», – из странных, полубессмысленных эпиграмм-каламбуров, которыми любил одаривать друзей приятелей Витя Луценко: просто так, чтоб друзьям приятное сделать). «Да не брал я!» – завопил перепуганный Сыч – и Талий ударил его кулаком по лицу, и еще, и еще, и в это же время все отхлынули: вошла учительница истории. А Талий все бил и бил, учительница кричала, а он все бил и бил, не видя уже, куда бьет, в глазах потемнело, а потом и совсем уже ничего не помнил, очнулся лишь в коридоре, у окна, где учительница теребила его за рукав и говорила что-то, а он весь дрожал – и учительница вдруг замолчала и повела его в кабинет школьного врача. Врач, молоденькая блондинка, усадила, что-то спрашивала мягко, а он глядел на ее волосы и думал, что она их, наверное, красит, она красит их в белый цвет, а если бы в зеленый? – как у его ручки, которая исчезла, пропала, не будет ее никогда, все пропало, все пропало!..

Подобных случаев у Талия не было ни раньше, ни потом. Но это не значит, что он избавился от болезни (именно болезнью это считая – находя мужество так считать). Просто он испугался, что становится точной копией отца – и сдерживался. У того ведь тоже был припадок (иначе не назовешь) в аналогичной ситуации. Однажды он, как обычно, сел в семь часов вечера к телевизору и хотел взять с журнального столика газету с программой передач – а там ее не оказалось. Отец спросил. Никто не брал и не видел. Отец стал искать. Обшарив всю комнату – с движениями все более резкими, он перешел в другую, потом на кухню, вывалил на средину кухни мусорное ведро, подозревая, что газету туда пихнули, и, хотя видно было сразу, что нет ее там, весь мусор пересмотрел, пальцами перещупал, переворошил. Называя сына и жену различными словами, он пошел обыскивать квартиру по второму разу – и гнев его был все страшнее. С совершенно уже безумным видом он подбегал к журнальному столику, бил по нему рукой и кричал: «Если ее вы´ не брали, то кто´ взял? Я взял? Я не брал! Кто ж тогда брал?» И опять метался по комнатам, и опять подбегал к столику, бил кулаком (все сильнее), кричал: «Три дня тут газета лежала, никому не мешала, испарилась она, что ли? А? Я кого спрашиваю? А?» И опять метался, и опять подбегал, стучал по столику все сильней и сильней, заходясь криком (а Талию вдруг показалось, что отец в этот момент понимает, что приступ его похож на сумасшествие, но остановиться он не хочет и не может). После очередного удара столик рухнул. Отец схватил верхнюю доску и грохнул об пол, не причинив ей вреда. Он подбежал к платяному шкафу, где газеты в помине быть не могло, и стал оттуда выкидывать белье и одежду. Потом выбросил все книги из книжного шкафа. Потом выкинул вообще всё из всех мест, где что-то было закрыто и могло быть не видно его глазу.

Потом он стал доставать из серванта посуду и бить ее об пол и стены. Потом схватил все ту же злосчастную доску журнального столика и запустил ее в телевизор. Взрыв стекла, телевизор с грохотом падает. А стоял он на тумбочке, стоял плотно, но щель небольшая была, вот в этой щели и оказалась газета. Увидев ее, отец окончательно взбеленился, схватил, стал рвать ее руками, грызть зубами, а потом вдруг кликушески закатил глаза, странно стал вскрикивать-взлаивать, повалился на диван, мать бросилась отпаивать его валерьянкой, водой, насильно водки влила полстакана…

Подобного никогда больше не было у него – как и у Талия. Талий только почему-то не может вспомнить сейчас, чей приступ был раньше – его или отца? Наверное, все-таки его: если б он видел отцовский, то сдержался бы. А может, раньше был отцовский, не ставший, однако, примером, ибо всё делаемое нами точно так же, как делали другие, кажется нам все-таки не таким – ведь мы-то не такие!

Талий рано понял, насколько неприятно действуют на него отклонения от заведенного им самим распорядка. Он рано понял, что выхода два: или устроить распорядок жизни таким, чтобы никто его не мог нарушить, – или пересилить себя и сделать свою жизнь нормально-беспорядочной, как у всех. Но первое почти невозможно. Остается – второе.

Исполнить план он не мог при родителях, при отце то есть.

Отец умер.

Но он и при матери не мог.

Матери не стало.

И Талий вместе с окончательным сиротством узнал, что такое кощунственная радость этого сиротства.

Он работал уже в то время в музее – как и по сей день. Но друзья поры студенчества остались – изнывающие от ограниченных возможностей для молодежного веселья в тесных условиях социалистического общежития. То поколение в то время вообще расставаться с беззаботностью юности не желало лет до тридцати, а кто и дольше. Талий стал усердно зазывать друзей в гости, они приходили с вином и подругами, и скоро стало в квартире то, что вызванный по жалобам соседей участковый милиционер в протоколе назвал: «притон». Он имел в виду юридический термин, он хотел выслужиться, ему мечталось из бытового хулиганства состряпать настоящее уголовное дело, главой угла которого было бы как раз «притоносодержательство». Никакой злобы он не имел против Талия, равно как и не имел никаких к Талию симпатий молодой адвокат, которому тоже хотелось выслужиться и блеснуть, и он в два счета доказал, что в возбуждении уголовного дела должно быть отказано: для статьи о притоносодержательстве нет таких квалификационных фактов, как хранение в квартире значительных запасов спиртного и продажа оного по спекулятивным ценам в неурочное время, не было и карточной игры на деньги, сводничества – и т. п., поэтому все укладывается в рамки аморального поведения отдельной растленной части нашей молодежи, подвергшейся влиянию Запада, каковое (поведение) тоже может быть осуждено, но по статьям не страшного уголовного, а – гражданского кодекса.

Нет, были в советское время бескорыстные люди, были.

И Талий отделался лишь письмом из милиции на работу с рекомендацией принять меры административно-воспитательного характера: тогда очень в ходу были подобные письма.

Директор музея Ирина Аркадьевна даже очки сняла, перечитывая это письмо, словно с помощью своей близорукости могла прочесть не то, что увидела ясным зрением сквозь очки.

– Поверить не могу! – сказала она. – Вы?!

– Ничего особенного, – сказал Талий. – Просто соседи склочные нажаловались в милицию, у одной старушки племянник милиционер, вот он и постарался.

– Да, да… Но мы должны реагировать как-то. Тут написано: о принятых мерах общественного воздействия сообщить – и адрес.

– Напишите, что объявили мне выговор. Проверять никто не будет.

– А вдруг? Нет, выговор дело серьезное, я тогда должна его на самом деле объявить. Лучше – ну, какое-нибудь общественное порицание на собрании коллектива, хорошо? Но как бы им этого мало не показалось?

– Тогда уж лучше выговор, – сказал Талий.

– Вам легко говорить! – рассердилась и расстроилась бедная Ирина Аркадьевна. – А мне – решать!

Страдая, она пошла-таки на подлог: отписала в милицию, что работнику музея мл. научному сотруднику Белову В.П. объявлен выговор и он лишен премиальных. На самом деле выговора не было, а о каких-то премиальных в музее и говорить смешно. Но в милиции бумажку съели не подавившись. Об одном просила сердечно Ирина Аркадьевна: чтоб больше таких недоразумений не было.

И их не стало. Отшумели шумные компании, а если кто заходил на огонек, Виталий просил иметь в виду склочных соседей.

И чуть было не воцарился в жизни его опасный порядок: на работе все гладко, пишет научные статьи, учится заочно в аспирантуре, диссертацию кандидатскую готовит на историко-этнографическую тему, но тут возникла Ленуся.

Возникла она вместе с Сославским. Сославский двух привел: эта, которая брюнетка, сказал, – Ленуся, а которая блондинка – Леночка. Я с Леночкой, а тебе – Ленуся. Если ты ей понравишься.

– Уже понравился, – сказала пьяненькая Ленуся. – Мне сегодня все нравятся.

И была ночь невинно-бессовестная (так обозначена она в памяти Талия), когда Ленуся куражилась над ним, радуясь безмерно его застенчивости и кричала Леночке, чтобы та пришла посмотреть, как большой и взрослый мальчик краснеет, когда с ним ничего особенного не делают. Леночка через некоторое время и впрямь пришла, сказала, что Сославский, сволочь, заснул и ей скучно. Присоединилась к Ленусе – чтобы с ней на пару скуку избывать.

Наутро девушки исчезли, и Талий, не жалея о них, благодарен даже был Сославскому, что тот дал ему возможность прикоснуться к разврату (ах, хорошо, хрустко, бодряще звучит!) – настоящему, который позволил ему пробить брешь в собственной надоевшей добропорядочности и любви к порядку.

Ленуся через неделю вдруг явилась среди ночи, переполошив всех соседей, обзвонив их поочередно.

– Подъезд помню, а квартиру нет, – простодушно сказала она. – Жрать хочу и спать.

Оказалась она из другого города, училась кое-как в политехникуме, была девушка совсем простенькая – какой-то непостижимой для Талия простотой.

– Ты совсем один, что ли, живешь? – спросила она наутро.

– Совсем один.

– А мама-папа где?

– Умерли.

– Повезло! Я не в смысле, что умерли, а в смысле, что один. А почему не женишься?

– Куда спешить?

– Это правильно. А то женись на мне.

– Спасибо, – улыбнулся Талий. – Но, говорят, чтобы жениться – надо вроде бы любить – и так далее.

– Нет, но я же тебя тоже не люблю! – возразила Ленуся. – Так что мы будем на равных. Ведь интересно же, наверно, жениться – для пробы хотя бы. И я бы замуж вышла, чтобы знать, как это – когда замужем. А если боишься, что я хочу у тебя прописаться и квартиру отнять – и правильно делаешь, между прочим, – мы можем не регистрироваться, а просто пожить. Как будто муж и жена. А то мне в общежитии до смерти надоело. Нет, я компанейская вообще-то, но так тоже нельзя. Там сто рыл – и у каждого день рождения каждый день. И все зовут, потому что я веселая. Ну, и красивая вообще-то, не без этого, а?

– Не без этого, – согласился Талий.

– Ну вот. Ты подумай: если день рождения каждый день, это и спиться можно, и что хочешь. Гонорею даже подцепила один раз уже, но давно, теперь я уже осторожно. Хочешь, справку принесу из вендиспансера? Поживу хоть как нормальная. И ты тоже – чтобы постоянная девушка была, это и для здоровья и чтобы тоже какую-нибудь заразу не подцепить. То есть – взаимовыгодно! – заключила Ленуся и засмеялась.

Талий подумал.

С одной стороны – очень непривычно будет. Чужое тело рядом вечером ложится, а утром рядом его обнаруживаешь. В ванной плещется. В туалете сидит… Разговоры разговаривать начнет, когда он читает. В кино звать… С другой стороны, он слишком уж закоренел в одиночестве, слишком уже стал привыкать к нему. Это плохо.

– Ладно, – сказал он Ленусе. – Живи. Но зарабатываю я немного, это учти.

– А у меня даже и стипендии нет. Ничего, как-нибудь.

Это как-нибудь далось Талию трудно.

В квартире воцарился хаос: всюду валялись вещи Ленуси, дверцы шкафа нараспашку, стул поперек встал, пройти мешает, Ленуся, вместо того чтобы убрать на место, довольно гибко и изящно, надо признать, всякий раз огибает его… Готовить она не умела и не собиралась учиться. Уходила, когда хотела, приходила – тоже. Вдруг в полночь приведет какую-то подругу, запрутся в кухне, пьют портвейн, горячо что-то обсуждают. Или примчалась – тоже в полночь, сорвала с себя куртку, бросила на пол, стала ходить по комнате и кричать: «Сволочь! Сволочь!» – а потом потребовала, чтобы Талий тут же пошел и набил морду – ну, одному там. Если он мужчина, он тут же пойдет и набьет ему морду. Талий собрался – и с неохотой, и странно довольный возможности погрешить против распорядка: куда-то зачем-то бежать среди ночи, бессмысленно, но с тем глупым азартом, которому он иногда у некоторых людей завидовал… И они быстро пошли ночными улицами, зашли в темный подъезд какого-то дома, стучали в дверь квартиры первого этажа, потом стучали в окна, Ленуся кричала вызывая какого-то Пашку, обзывая его всячески, соседи кричали, обещая вызвать милицию, Пашка не вышел – да и был ли он там? – Ленуся на прощание разбила темное окно обломком кирпича… А позже гладила грудь Талия и говорила: «Ты храбрый, а я дура. Дура я, из-за пустяков волнуюсь. Ты меня прости».

Талий прощал.

И думал, что может все простить, ведь девочка эта так и осталась для него чужой, посторонней.

Однажды она явилась с юным молодым человеком, совсем мальчиком, моложе ее самой, и, поддерживая его, пьяненького, в прихожей, заходясь смехом, приложила палец к губам, громко прошептала Талию: «Скажи, что ты – мой брат!»

Талий, смутно помня, что это из какого-то анекдота (там – про сестру), брезгливо отцепил от нее паренька и стал втолковывать ему, что пора домой. Паренек кивнул, соглашаясь, и сполз по стенке, и лег на полу – и сладко заснул.

Ленусе вдруг показалось, что унизили ее друга – и ее.

– Я люблю его, поэл? – орала она. – Я его встретила, поэл? Это моя судьба, поэл?

– Дурочка, – сказал Талий. – Я спать хочу.

– Что?! – закричала Ленуся в страшном гневе. – Как ты меня назвал? Повтори!

– Я спать хочу, – повторил Талий.

– Ты как меня назвал? Ты с кем говоришь вообще? Ты получить хочешь? На!

И она ткнула его кулаком в лицо, в нос. Талию сделалось больно и неприятно, и он чихнул.

– Тебе мало? – кричала Ленуся. – Ничего, ты получишь сейчас! Ты думаешь, за меня нет никого? Ты сейчас увидишь! Ты увидишь!

С этим обещанием она выскочила, хлопнув дверью.

Талий сел в комнате в кресло и застыл, недоуменный.

В прихожей валялся чужой пьяный мальчик. Пьяная маленькая женщина-подросток бежит по ночной улице к каким-то своим друзьям, чтобы натравить на Талия, чтобы они избили или даже – мало ли что спьяну бывает – убили его сдуру. Глупость. Беспорядок. Смешно. Нелепо. Простота и впрямь иногда хуже воровства, подумал он, со стыдом чувствуя, что ему, пожалуй, страшновато. Именно вот так, глупо, абсурдно и совершаются бытовые убийства: в газетах вон пишут… Стыдясь, он тем не менее взял с кухни нож, но в руках его держать как-то неловко было, он сунул его в карман.

Через полчаса Ленуся пришла – одна.

– Пойми, – втолковывала она Талию виновато, но с сознанием своей правоты. – Пойми, это с первого взгляда. А ты его как собаку у порога уложил.

– Он сам улегся.

Юноша в этот момент замычал, зашевелился. Сел на полу и стал моргать бессмысленными очами, зевая.

– Владик! Владик! – обрадовалась Ленуся, стала обтирать с лица юноши пьяные слюни, а потом целовать его в зевающий рот. Тот вертел головой, уклоняясь, отпихнул Ленусю и с трудом молвил:

– Пошла ты!.. Ты кто? Я где?

И еще несколько слов – вяло-ругательных.

– Ах ты гад! – озлилась Ленуся, вскочила – и стала пинать ногой юношу. И сильно: он завыл, застонал, стал карабкаться вверх – и к двери, к двери, а она все била его, уже и руками, и пихала, и толкала – и вытолкала…

…Утром проснулась свежая, ясноглазая.

– Что ж, Ленуся, – сказал Талий. – Вот я и был женат, а ты замужем побывала. Спасибо тебе. До свидания.

– Умыться хоть дай, – сказала Ленуся.

Умылась, попила чаю, собрала вещи и ушла.

Вечером того же дня – звонок в дверь.

«Пришла с друзьями мстить», – почему-то подумал Талий. Но ножа не взял. Распахнул дверь, отступил. Перед ним стояла хмурая черноволосая девушка, деловито кусая ногти. Она спросила:

– Виталий?

– Да.

– Там эта. Ленка. Пошли.

– Куда? Зачем?

– Ну, это. Вены резала. Тебя зовет. Вас.

Талий пошел, почти побежал в общежитие техникума, которое находилось неподалеку. Черноволосая девушка, будучи полноватой, еле поспевала за ним, умудряясь и на бегу быть хмурой и кусать ногти.

Ленуся лежала в полутемной комнате. Одна. Руки поверх одеяла, запястья перевязаны бинтами. Черноволосая ее подруга, проводив Талия до двери, в комнату не вошла.

– Я очень бледная? – спросила Ленуся.

– Это свет такой. Абажур у лампы синий.

– Это от потери крови. Литра три потеряла. «Скорую» вызывали. Предлагали в больницу, я отказалась. Ты не думай, мне ничего не надо. Просто подумала: вдруг помру. Захотела повидаться. Извини, что позвала.

– Да ничего. Ты зря это…

– Само собой. Псих накатил.

Талий смотрел на нее и думал, что вовсе она не чужая и не посторонняя. Он вспомнил, с каким ревнивым нетерпением ожидал ее вечерами, принимая это нетерпение за досаду относительно беспорядка. И как был рад, если она приходила рано – тихая, ясная, – и ластилась к нему, дурачилась, на коленки взбиралась, целовала в губы, в шею, в плечо возле шеи, где у него было щекотное место, но он – любил. Он понял вдруг совершенно отчетливо, что девушка эта, абсолютно другая – умом, образованием, характером, понятиями о жизни и опытом жизни, эта девушка нужна ему – и суждена ему. Никаким провидцем не будучи, он словно заглянул в будущее и увидел там, что может у них быть, несмотря на разность, семейная общность, в которой главное не ум, не характер, не – уж конечно – образование, не жизненный опыт и так далее и тому подобное, а что-то более важное, для чего не нашли точнее выражения, чем – родственность душ. А может, и не нужно точнее, просто не обязательно думать, что оно, видите ли, затаскано. Не тобой затаскано, не ты и виноват. В чем родственность? Бог ее знает! Не в словах и не в поступках, а вот – бывало – в том, как они неожиданно посмотрят друг на друга, улыбнутся одновременно и одинаково-бессмысленно, безотчетно – словно души их поцеловались и обнялись, чувствуя необычайное родство, теплую близость…

Уверенность эта, это просветление были настолько велики, что Талий готов был уже сказать: «Пойдем со мной, живи со мной, ты нужна мне – навсегда».

И он нагнулся к ней, чтобы поправить одеяло и поцеловать ее, и учуял знакомый ненавистный запах портвейна. И подумал: самообман это все. Жалко девушку. Остальное – выдумки. Не может быть она судьбой, потому что не такая назначена ему судьба.

Конечно, сейчас, в состоянии спокойном, ему смешна эта нелепая самозащитная логика (словно человек, упавший в яму, сетует и резонерствует, что, дескать, быть может, он и должен был упасть, но никак не в эту яму!), а тогда ему собственные доводы показались бесспорными. И он поправил одеяло, но не поцеловал ее. Сказал: «Приходи, когда поправишься. Ты обязательно очень скоро поправишься. Приходи, ладно?» – и удалился.

Ленуся – простенькая девушка, а все поняла. И не пришла.

Итак, итак, итак, напряженно думал Талий, уместив воспоминание о Ленусе в половину, а то и четверть сигаретной затяжки, итак – наследственное стремление к порядку, почему я начал думать об этом, ведь неспроста? И Ленуся – неспроста. После Ленуси были еще две кратковременные женщины, но в доме он уже никогда никого не оставлял.

Главное-то – что?

Главное вот что.

Говорят, будто все предыдущие женщины не имеют значения, когда встречаешь т у, которая… – ясно. Равнозначно и все предыдущие мужчины не имеют значения для женщины, когда она… – понятно.

Это не так. Это вовсе не так. После встречи связь с другой женщиной – измена, а до встречи – не измена. Но для Талия невероятным образом и то, что было ДО Наташи, и то, что могло бы произойти (никогда!) ПОСЛЕ – слилось в какой-то единый временной поток, и если бы в этом потоке он увидел себя влюбленным в другую, он считал бы, что изменил Наташе. Неважно – когда именно. Вот он ревизовал в одно мгновение прошлое – и ясно теперь, для чего ревизовал: чтобы еще раз проверить и с полной уверенностью сказать: нет, я ей не изменял, я только ее люблю и любил, и нет моей любви к другой какой-нибудь женщине – ни в прошлом, ни в будущем.

Но зачем понадобилась эта ревизия?

А затем, сказал себе Талий, что ты, обелив себя, подготовил, тихий подлец, почву для размышлений на тему: а она?

Нет, не так.

Наверно, вот как: если бы в прошлом своем или будущем Талий в размышлениях, воспоминаниях и предвидениях увидел бы себя влюбленным в другую, то ему стало бы легче, он бы тогда решение Наташи посчитал справедливым наказанием, предопределенной местью за эту любовь – и не имеет значения, знает она или не знает.

Точно так же ее влюбленность в кого-то – когда-то в прошлом, или в будущем, или сейчас – дает ей право…

Я ищу Его, вот и все, обрезал себя Талий. Хватит крутить. Я ищу Его. Он есть. Никакого самоубийства не грезится Наташе. Она сильна, здорова и жизнелюбива. Просто есть Другой. И ты эту вероятность всегда допускал – что ж тебя трясет и колотит всего, отчего предощущение ужаса в душе?

Он должен был появиться у нее уже потому, что ты слишком был уверен, что никто у нее не может появиться, потому что ты уверен, что для нее достаточно хорош! – зло сказал себе Талий. – Вот – правда.

Но представить – не мог. Не может быть для нее в мире человека лучше меня! – так прозвучала бы мысль Талия, если бы он перестал кружить вокруг и около, а попытался сформулировать ее с действительной и настоящей правдивостью.

На что списывают чаще всего причину измен? Околдовал, обольстил, умением и пылом любовника с ума свел! Но кто, кроме меня, может с ума ее свести? – без гордости, а с прямолинейным осознанием непреложности этого факта думал Талий.

Вот уже сколько лет – и нам все лучше, думал он. Мы набираемся науки и опыта друг от друга. Мы ищем и никогда не устанем искать. Мы не стремимся принадлежать друг другу ежедневно, у обоих есть талант и умение немного потерпеть. И настает день, когда они чувствуют: сегодня. Они говорят друг с другом иначе, смотрят друг на друга иначе. И оба опасаются, что совпадения на этот раз не будет, один думает об этом, а у другого сегодня другое на уме. И оба потом радуются: опять совпало!

Конечно, в основе – ритуал. Они знают, как губам удобнее и приятнее соприкасаться, она обязательно после этого целует его долго в шею и в то место возле шеи, где щекотно, но он – любит, а есть места и другие, и она эти места вниманием не минует, она первой начинает все это, слегка посмеиваясь, слушая, как он что-то бессловесно шепчет, и это всегда довольно долго, а потом наступает его черед, теперь она закрывает глаза и раскидывает руки – не зная, с чего он начнет и где окажется сейчас, он кружит, касаясь, приближаясь и удаляясь, чтобы ожидание ее было все мучительней, потом, достигнув, приникает жадно, надолго, она вздыхает, будто не веря, что это – невероятное – происходит, и это тоже долго, со временем он научился этому, впрочем, у него, пожалуй, есть и природный дар – сдерживаться, как сдерживается он и после того момента, для кого-то начального и почти сразу же и конечного, момента единения, когда она издает легкий вздох-вскрик и тихо говорит слова, которые никогда не покажутся привычными и которые счастлив слышать любой мужчина: «Не может быть!» – и он понимает ее, потому что и сам испытывает такое же изумление: что это бывает, что так бывает, и все сдерживается, вернее, уже не сдерживается, нет необходимости, он уже не чувствует себя, а только ее – и живет ее ощущениями, угадывает их, знает, как усилить, как на время дать отдохнуть, немного успокоиться – и как опять довести до неведомого края, когда она плачет и смеется, в сотый раз произнося: «Не может быть!» – и лишь у порога, за которым предел, он вспоминает о себе – и она тут же об этом догадывается, почти всегда это совпадает с ее тихими словами о том, что он лучший мужчина на свете, и теперь она властвует, зная, что после гладкой гибкости и ласковой ярости любовного бешенства ему нужно плавное течение, плавное, легкое – и точно угадывает, когда течению следует оборваться водопадом – и Талий падает, Талий смеется, почти хохочет – приглушенно, Талий говорит с оттенком грубоватой любовной фамильярности: «Ты гениальная женщина!» – как не говорят мужья женам, но он – говорит (но ведь и она говорит ему то, что жены не говорят мужьям, обычные жены – обычным мужьям).

Она ведь, конечно, допускает мысли, что у Талия может быть с другой хоть что-то отдаленно похожее, значит, вправе и он предположить это. Талий не хочет даже представить, что он у нее может быть один из двух (первым номером или вторым – неважно!).

Но ведь уже – не первый!

Ведь то, о чем когда-то говорил Витя Луценко, было: она собиралась замуж. Что было и как было, Талий никогда не выяснял, но он знал основное.

Человек тот, по имени Георгий, с которым она училась, юный мужчина из несомненно одаренных в сугубо мужском смысле, был очень рано свободен и самоуверен. Мать Георгия, воспитавшая его одна, давшая ему и общее, и музыкальное образование, уверенная в его блистательном артистическом будущем, не перечила ему, когда он заявил, что ему необходимо творческое одиночество – и перебралась жить к своим стареньким родителям. Готовить сыну еду она приходила среди дня: было условлено, что с двенадцати до двух – можно. За эти два часа она стряпала обед, ужин и завтрашний завтрак. Брала белье в стирку – и уходила. Для родственных свиданий отведена была пятница. Почему-то именно пятница, Талий знал эту деталь. В пятницу мать наслаждалась общением с сыном весь вечер, допоздна, пила чай, жадно расспрашивала, с жадностью слушала, потом он под руку провожал ее, она была счастлива.

Творческое же одиночество Георгий использовал для беспорядочных амуров и амурчиков, но очень быстро этим утомился и оказалось у него сразу две невесты, которые друг о друге знали – и были даже слегка подруги. «Вы мне обе нравитесь, – сказал он им (не поодиночке, а – сидели вино втроем пили), а я вам нравлюсь – один. По морали бытовой и косной надо терзаться и не знать, что делать. По морали свободной, раскрепощенной, почему бы не пожить втроем – и как-нибудь само все прояснится? А?»

И они жили втроем. Как это было – Талий не хотел знать. Через полгода соперница Наташи сошла, как выразился любимый сын любящей матери, с дистанции. Наташа должна была торжествовать, но вместо этого она ушла от Георгия и сказала, что больше не хочет его видеть. Тут же вернулась вторая, на которой он и женился. Все. Конец истории.

Конец – да не окончательный.

Георгий через год бросил вторую и уехал в город Ленинград. Наверное, славы добывать. Славы не добыл, вернулся, устроился работать в тот же театр, где уже была Наташа. Но и тут лавров ему не досталось, он перекинулся на какую-то коммерческую деятельность, и успешно, сейчас у него своя контора по купле-продаже и обмену квартир, он стал богат.

Осенью прошлого года он явился к ним в дом. Он явился вечером в театральный выходной, в понедельник.

Шел дождь. На повороте возле дома то и дело тряслись и громыхали в колдобинах грузовики – рядом домостроительный комбинат, от этого каждую минуту скандальным голосом взвывала слабонервно-чуткая сигнализация машины Георгия, он не обращал внимания.

Ни чая, ни кофе не предложила ему Наташа, поэтому вид у него был не гостя, а – как и следовало ему – сугубо делового человека. В кресле сидит, вертит в пальцах ключи от машины, лицо буквальное, скучное: решает вопрос. Наташа слушает, но так, будто вопрос этот не ее касается, она просто случайно оказалась при разговоре. Но точно так же сидит и Талий, внимательно читая газету и понимая, что надо бы выйти, однако – не в силах. Да и не требовалось Георгию, чтобы он вышел.

Он говорил:

– Сама понимаешь, мне не женщина для представительства нужна. Не для хозяйства. Не для постели. И так далее. Мне ты нужна. Сын у тебя от другого – это неправильно. Я к твоим родителям заехал сегодня, мне сын понравился. Будто мой. Я его полюбил почти. Мне ты нужна, вот что я понял. Мне тридцать три года уже, я все попробовал, хотя – не в этом дело. Ты мне нужна.

Талий не вытерпел.

– Прошу прощения, что вмешиваюсь, – сказал он. – Насколько я понял, вы просите мою жену выйти за вас замуж?

– Да, – сказал он и посмотрел на Талия сухо, просто. Словно не понимал, насколько нелепа ситуация, насколько комична, несусветна и… Да нет, конечно, понимал, – но ведь актер, хоть и бывший, да еще и по натуре актер – вот и играл. Непонятно только – зачем? На что рассчитывал?

– А со мной как быть? – спросил Талий.

– Разведетесь, – пожал плечами Георгий.

– Плохо вы как-то ее заманиваете, – сказал Талий. – Вы бы напомнили старую любовь. Пообещали бы златые горы. Что в шампанском будет купать ее – и так далее.

Георгий будто и не слышал этого ничего.

– Ну так как? – спросил он Наташу.

– До свидания, – сказала Наташа.

– Ладно – сказал Георгий.

Поднялся – и вышел.

– Похоже, он был в стельку пьян, – сказала Наташа.

– Не заметил. Запаха не было, – сказал Талий.

– Тогда он сидит на наркотиках. Или сошел с ума. Нормальные люди так себя не ведут.

– Значит, он ненормальный.

И все, и больше о Георгии – ни слова. Он исчез, пропал.

А может – не пропал.

Вернемся к той странной истории, когда Наташа, победив соперницу, тут же ушла от него. Возможно, ей только этого и надо было – победить соперницу? И не только ее. Победить всех, стать для любвеобильного Георгия – единственной. Она ведь не только в театре честолюбива.

Хорошо, пусть так. Победила всех и его, а потом сразу же себя, потому что при таких победах победитель очень скоро становится побежденным – тем, над кем одержана победа. Она этого дожидаться не стала. Пусть так. Почему же после этого она его, Талия, выбрала?

Нет, это не вопрос! Влюбилась – вот и выбрала. Просто влюбилась, вот и все.

Пусть так.

Но, похоже, побежденный Георгий не очень-то чувствовал, что побежден. Жил себе. Уезжал. Вернулся. О старом не вспоминал и заново все начать не предлагал. Ушел из театра. Стал жить совсем другой жизнью. И вдруг из этой другой жизни: здравствуйте, я за вами. Эффектно.

Но почему выбрал самый худший, самый безнадежный способ возвращения? Мог бы подкараулить в театре. Прийти на спектакль и встретить после него. Пригласить в кафе куда-нибудь. Говорить голосом глуховатым и грустным. Ну, и так далее.

Так нет – домой приехал. В присутствии мужа говорил. Сам себе такие препятствия создал, после которых… – а может, ему того и нужно было? Встретить, в кафе позвать, грустный голос и т. п. – это все схема известная. Это он сто раз это пробовал с другими – обрыдло. Ему, гурману, подавай ситуацию сложную, именно почти непреодолимую, иначе интереса нет!

Прошел месяц, другой – они встречаются. Специально или случайно. Допустим, случайно. Или как бы случайно.

– Так и не поняла, зачем ты приходил? – спрашивает Наташа. – Ты пьяный был? Ты с ума сошел?

– Что, муж скандал устроил?

– Да нет. Он – умный.

Может, так говорили, может, не так, но цель, если вдуматься, Георгием достигнута! – они вдвоем обсуждают ситуацию, касающуюся их двоих, а муж при этом уже – третье лицо! Когда – дождаться у театра и в кафе позвать, он из своей жизни, она из своей. А тут он вторгся, он говорил – с ней, а муж – присутствовал. Третьим был. Гениально! Гениально! – Талий чуть не поперхнулся дымом, сделав слишком глубокую затяжку.

Какой расчет! Вот они уже и – заговорщики!

И ему не надо уже говорить с ней в кафе грустным глухим голосом, он будет говорить нормально, все допытываясь, не буянил ли муж, не попрекал ли, не поднял ли, упаси бог, руку. А она смеется, немножко, слегка предав этим Талия – но какая женщина слегка и немножко не предаст мужа, когда говорит с ней другой – и не просто другой, а с которым было что-то?

– Ты изменилась, – говорит он. – В сто раз стала лучше. Я приехал сдуру, это понятно. Я ведь к тебе к той приехал – ну, понимаешь. Понял, что нужна. А увидел – совсем незнакомая женщина.

– Которая – не нужна?

– Нет. Хуже. Без которой вообще жить не могу. Совсем другая, совсем. С ума сойти.

И она знает – это так. Она другая. Она – радость и счастье другого человека. Талия. И извечное любопытство пробуждается – не обязательно женское, а вообще – и даже благородное как бы, не захватническое, а самоотверженное: не чужое взять, своим поделиться, но и проверить заодно, а есть ли чем делиться, впрямь ли она так богата?

Как ни горды мы, как ни самодостаточны, но чужое мнение о нас – манит, дразнит. Наташа сама еще не сознает, как ей хочется проверить, узнать – только раз, даже без особого влечения к этому человеку (и это даже лучше, что без влечения), узнать, проверить. Чтобы он не просто сказал, как сейчас: ты изменилась, а – от счастья задохнулся бы и от горечи – поняв, что´ потерял, и сказал бы то же самое, но иначе!..

И Георгий это чует, он уже чует, уже ум его лихорадочно обмозговывает: как все прокрутить, обделать…

– Я понимаю, – говорит он. – Я зря приезжал. Ты своего как кошка любишь.

Умница, сволочь, правильно говорит! Уязвляет, с кошкой сравнивает – одновременно называя мужа – свой! – дескать, тут вечное житейское: любовь зла, полюбишь, извини, и такого. И вот уже любишь не любишь, а – свой. Что ж, понимаю…. Сочувствую… Или любишь все-таки?

Разве вынесет это женщина? – такое сочувствие, такое понимание? Но Наташа не так проста, чтобы тут же сдаться. Она говорит с тихой усмешкой (от которой у него мурашки), говорит как о судьбе и о том дарении судьбы, которому и завидовать бессмысленно, потому что – тебе не дано и не может быть дано: «Да, люблю».

– Я рад за тебя, – кисло говорит он.

Он проиграл. Не нарочно проиграл, она бы почувствовала, он – всерьез проиграл, потерял лицо, скукожился. И ее великодушие берет верх:

– Ладно, нашел о чем жалеть. Я загнанная бытом баба. Бытом, рутиной в театре. Не горюй.

– Буду горевать. Со мной, знаешь, много чего было.

– Расскажи.

– Неохота. Не здесь.

Она настораживается – хоть и с улыбкой, конечно, с усмешкой. Глазами.

– Не бойся, – говорит он. – Заманивать тебя не собираюсь. И – чем? Я скучный стал.

И она понимает, что они сейчас минут пять поговорят – и расстанутся навсегда. И это – хорошо. Она ему не нужна. Он соврал. Глаза – потухшие. Голос тусклый. Ему никто уже не нужен. Он просто очень усталый человек. Сейчас он окончательно ее потеряет – и даже не очень пожалеет об этом, потому что усталый человек не боится терять.

И это ее не устраивает. Все-таки она актриса. Это – плохой уход. Уход без аплодисментов. Рядовой уход в рядовом эпизоде. Ей и в театре этого надоело.

– А куда бы ты меня, интересно, заманил? – спрашивает она.

Он смотрит с недоумением.

– Да нет, я шучу.

Оба чувствуют себя как-то глупо, неловко.

Обоим хочется – разойтись.

И не могут этого сделать.

– Подвез бы до дома, что ли, – говорит Наташа.

Он подвозит ее до дома, громко включив в машине музыку – чтобы не говорить.

Приезжают.

Он провожает ее до двери. Входит вместе с ней.

– Ну все, все, – говорит она. – Хватить шутить. До свидания.

Он обнимает ее. Ей неприятно. Чужой человек. Чужая одежда. Чужой запах. Глупо, господи, как глупо!

Он хватает ее на руки, несет – совсем уж глупо, кидает на постель – страшно глупо, руки его возятся в ее одежде, глупо, смешно, но вдруг жаль, так жаль, так жаль… И близко уже, и кажется уже сдалась – и тут она понимает, что претензии его элементарно несостоятельны.

– Кошмар, – шепчет он ей в ухо. – Я тебя боюсь. Я никого не боялся.

– Успокойся, – говорит она. – Нам двадцать лет опять. Ты разве забыл? Куда ты спешишь? Вся жизнь впереди.

И он успокаивается. И она дает ему возможность доказать, что все у него в порядке, все у него нормально.

Его дело сделано, но ее не сделано.

Поэтому они договариваются встретиться не наспех, не наскоро, и оба втайне этого не хотят.

Он опять боится несостоятельности, она же… – она просто знает, что этот второй раз будет последним.

Но во второй раз все вдруг получается хорошо. Он успокоился, она – обворожительна, победительна, все как надо, вот это уход, вот это аплодисменты, вот это крики – бис! бис! – а почему бы и нет? Он просто потрясен, он в себя прийти не может, – и надо уходить, но ей еще хочется его потрясением полюбоваться, закрепить успех – и уж вот тогда совсем уйти.

Поэтому – еще одна встреча.

И она понимает вдруг, что хочет узнать, можно ли зайти дальше, чем с Талием, – именно потому, что с Талием она далеко заходит, дальше, кажется, некуда – а вдруг есть куда? И он это ее желание угадывает и очень старается. И —…

И Талий тушит вторую сигарету.

Хватит.

Все ясно.

Что ясно?

То ясно, что – было ли что-то у Наташи с Георгием или не было, и пусть не с ним, пусть с десятерыми, пусть вообще ни с кем, пусть только быть могло, – для Талия теперь все равно. Все равно – потому что он, Талий, никогда ее не подозревавший, – подозревает теперь. Был бы он ревнив, как обычно бывают ревнивыми мужья, он стал бы допытываться, доискиваться, он, может, слежку бы устроил, – чтобы успокоиться, независимо от результата доискиваний и слежки. Талий же не ревнив от природы (таким всегда считал себя, по крайней мере) – и, следовательно, единожды приревновав, успокоиться уже не сможет.

Он вспомнил актера Волобеева, у которого каждый день болит сердце. Наверное, он привык (насколько можно к этому привыкнуть) – и когда кольнет или стрельнет в сердце, не пугается. Человека же, считавшего себя здоровым, первый сердечный приступ пугает очень сильно, этот испуг остается в нем, записывается на какую-то, черт бы побрал ее, мозговую извилину, он начинает ждать нового приступа – и, как правило, дожидается… Есть даже болезнь такая, знает Талий, – кардиофобия.

Но чего он хотел, если он – и тут Талий, доставая третью сигарету, припомнил то, что он оставил на потом, пообещав себе додумать, – если он ВСЕ ЗНАЛ?!

Он знал, он предвидел, что рано или поздно этим кончится. Чем – этим? Неважно. Этим. Ничем. Кончится – это главное.

Суть не в их разнице, которая есть и с которой начиналось: она красавица, она молода, она актриса, а он – человек средний во всем (хотя и человек глубоких мыслей). И не в том причина, что она вышла за него из-за каких-то практических соображений. Так бывает – и часто, но это не их случай. Она Талия полюбила – как может полюбить любая красавица любого среднего человека, в этом Талий убежден.

Надолго ли – вот вопрос, который ему следовало задать себе сразу же, тогда еще. Впрочем, не задавая этого вопроса, он и так понимал: ненадолго (то есть сейчас понимает, что – понимал).

Нет, не ошибся он, увидев в той, в той еще простушке Ленусе родственность души. Она, как и Талий, вечно хотела в чем-то разобраться, вечно у нее какие-то были проблемы, вечно она наводила порядок в своих запутанных личных отношениях. Жажда определенности – вот что у них было общее. Ну и еще, если выше взять, – жажда справедливости.

У Талия – тихая, молчаливая, у Ленуси открытая, агрессивная, особенно в мелочах. Как-то они пошли – совсем семейно – в магазин за продуктами, в овощной магазин, ей хозяйственности вдруг захотелось, запасы сделать: картошки побольше, капусты (с горячим желанием засолить ее в трехлитровых банках), лука, моркови и т. п. Продавщица то ли обвесила ее, то ли обсчитала (Талий выполнял лишь роль носильщика), и Ленуся закатила грандиозный скандал, стала требовать начальство, и вышло начальство в виде краснолицей женщины в ватнике, которая вместо того, чтобы уладить конфликт, сама стала кричать на Ленусю, – что, дескать, ошибиться всякий может, а орать необязательно! Мало на вас орать, орала Ленуся, вас перестрелять всех надо, сволочей! Вас в землю живьем закопать!.. Ну, и так далее… Обзывалась, конечно.

Талию было неприятно, он морщился, он стеснялся людей, которые посмеивались, глядя на аппетитную сцену, но, в сущности, он очень хорошо Ленусю понимал и был на ее стороне.

Бог весть что было бы, если б они стали жить вместе. Но очень вероятно: в вечных мелких и крупных распрях, с выяснениями отношений, с ее увлечениями, покаянными слезами, признаниями в любви, а потом – почему-то уверен Талий – родила бы она ребеночка, а за ним еще одного, и ушла бы вся в детей и семейный очаг, и уж не валялись бы вещи где попало, а утром она Талия будила бы на работу и провожала бы завтраком его, а встречала бы его ужином и «Соскучилась…»

Наташа же, надо прямо сказать, ни заботой домашней о Талии, ни воспитанием сына излишне не увлечена. Для нее театр – все-таки главное. Она не хотела связывать свою жизнь с человеком театра, она слишком серьезно относилась к будущей работе, ей нужен был рядом человек серьезный, нормальный, который – не мешал бы. Это не значит, опять-таки, что она целенаправленно такого искала, нет, она, уверен Талий, влюбилась, но – при этом – в того, в кого хотела. Какого хотела. И он – в ту, какую хотел. А в этом что-то уже не то, хотя что не то – понять трудно, вообще не понять, не понять, – мучается Талий, сплевывая с балкона от досады, хотя сроду этого не делал.

Я не должен был на ней жениться, сказал себе Талий. Да, я тот, который ей нужен был: спокойный, нормальный, уютный – не мешающий работать. Но ведь работа у нее особенная, и может быть, она поняла, что тихие, в общем-то уравновешенные семейные годы на пользу творчеству не пошли. Может, ей для стимула требовались как раз постоянные разлады, неурядицы, нелепые несчастливые романы, сумасшедший переезд в другой город, там ее бросают на произвол судьбы, она карабкается, выживает – и так выковывается характер, и так выкристаллизовывается талант, так…

Я испортил ей жизнь, вот и все, – таков был вывод Талия.

Есть ли у нее другой – не важно.

Разлюбила ли она Талия – не важно. То есть важно, но – не об этом речь.

Главное, что он открыл: она думает о другой жизни. О другой возможной жизни. И если быть честным, он не сейчас это открыл.

Вот ездили они смотреть домик, который ему присоветовали: на работе дала одна женщина адрес.

Село Клычи, полчаса автобусом от города, рощица есть, ручеек есть, старик и старуха уезжают в город к детям и продают домишко за недорого. Они поехали с Наташей и с сыном – пусть заодно подышит воздухом. Он веселился, Наташа была оживлена, как не часто в последнее время, он радовался. Со вкусом и азартом осматривал он деревянное строение о двух комнатах, хозяйственно и деловито оглядел огородишко и садик, и хлев для овец и курятник для кур, постоял за домом, оценивая вид на луг, спускающийся к ручейку, а за ручейком и впрямь – рощица.

– Хорошо! – сказал он Наташе.

– Замечательно! – весело откликнулась она.

Он взглянул на нее, отвел глаза – и опять взглянул.

И лицо ее было веселым, и голос был веселым, и глаза были веселыми, но что-то было – не то.

А не то было, как теперь он понимает, в незавершенности ее возгласа, в тончайшем призвуке, в котором слышалось: «Да, тут хорошо и замечательно – но не с тобой. Если б не только ЭТО поменять, то есть жилье поменять, хоть и не насовсем, а на летние, допустим, месяцы, если бы – все поменять!»

И характерно – заторопился доказывать себе уже доказанное Талий, характерно – что они оба, оба ведь – и он, и она, одобрив домик и пообещав старику и старухе, что к осени соберут деньги (те намеревались съехать, собрав урожай с огорода и прикончив всю живность, с наступлением холодов), к теме этой не возвращались. Предполагалось, что этим будет заниматься он. Но он занимался вяло, и вот уже осень, уже холода, а необходимой суммы еще нет…

Получается, получается, торопился Талий, что не в сегодняшних ее словах вообще дело! Не она решила развестись с ним, а он почувствовал, что все кончилось, – и возможно, ей эти его тайные мысли передались, и она решила первая начать разговор!

Или он сам начал разговор, слова вырвались, как во сне, бредово. Он понял, что предел в их отношениях наступил и надо иметь мужество взять все на себя, самому все сказать, и он говорит: «Давай разведемся», – а она, тоже готовая и все понимающая, просто отвечает: «Давай», – и это потому так легко получилось, что – окончание их мысленного диалога, который они давно уже ведут…

Бред! Не то!

Сказано было – не Талием. И не ею. Кем? Очень просто. Очень просто. Что было? Он углубился в свои мысли, вызванные интервью с известнейшим певцом К., а Наташа тем временем переключила радио на другую программу, а там – радиоспектакль. И Талий выловил из спектакля одну лишь фразу, сказанную голосом актрисы, похожим на Наташин: «Давай разведемся», – а ответил ли он сам – «Давай», – это вопрос, за Талием водится такая особенность: нечто отчетливо подуманное ему кажется уже сказанным. Было не раз: «Так я не поняла, что ты думаешь по этому поводу?» – спрашивает Наташа, а Талий морщит лоб в напряженном недоумении: «То есть? Я же сказал!» Ей нравятся такие моменты, она хохочет. А он смущенно пожимает плечами: «Разве не говорил? Я думал – сказал. Ну, извини».

Итак, пусть и она ничего не говорила, и он не отвечал.

Но все – произошло. Не там, в кухне, а сейчас, на балконе, когда он все осознал, взвесил, понял.

И все то, что он мысленно приписал ей, – принадлежит ему.

То есть – и даже мысли о самоубийстве, что ли?

И Талий посмотрел с балкона вниз.

И тоска жуткая нахлынула, но в этой тоске – странное освобождение и почти радость: ну слава богу, догадался, о чем не догадывался, нашел, где не искал. Понял.

Торопливо стал думать об этом Талий, словно боялся, что эти мысли кто-то отнимет. Да он сам и отнимет, испугавшись.

А ведь бояться нечего.

Это лучший выход.

Для всех.

Для него в первую очередь.

Ведь как ни боялся он отцовского наследства, оно настигло его, оно – в том самом деле, которое он считает любимым своим делом.

Лет пятнадцать назад наткнулся он на книгу конца прошлого века какого-то профессора Ф.Н. Эргонта «Национальные типы поволжского народонаселения». Книжка среднего объема, но густо написанная – и с иллюстрациями. Ф.Н. Эргонт был человек математический. Приведя статические данные, сколько в Поволжье проживает русских, татар, чувашей, черемис, переселенных немцев, марийцев и т. д., он в каждой главке дал краткие подразделы: тип внешности, род занятий, преимущественный характер, обычаи, жилье, – и прилагались изображения типичного русского, типичного татарина, типичного чуваша… В конце автор оговорился, что в результате смешанных браков издавна образовался довольно многочисленный разряд людей, которых трудно отнести к какому-либо национальному типу.

Талия особенно заинтересовало то, о чем автор сказал лишь вскользь: бывает такое, добросовестно констатировал Ф.Н. Эргонт, что люди совершенно разных национальных типов больше похожи друг на друга, чем люди внутри одного национального типа, и дело не столько в этнически характерных признаках, а в тех чертах лица, которые являются выражением внутреннего склада личности, его ума, характера и склонностей.

В самом деле, подумал тогда Талий, много – вне национальности – весьма похожих людей. Просто ли это случайное сходство или свидетельство какой-то общности, похожести внутренней?

Разыскивая и читая книги, Талий узнал, что не только всем известный Ломброзо занимался исследованиями контуров черепа и зависимостью от них интеллекта, пытались это сделать – и не обязательно с точки зрения криминалистики – многие серьезные ученые, в том числе отечественные: Г.С. Страхов, П.С. Чежевский, Л.Л. Кройдо, М.К. Карев и другие.

Но и криминалистика пригодилась, всемогущий и всюду проникающий Витя Луценко достал ему на два дня уникальную книгу для служебного милицейского пользования: «Составление словесного портрета». Из этой книги следовало, что описать лицо любого человека, пусть даже и не совсем точно, довольно просто. Нос – прямой, короткий, длинный, с горбинкой, широкий… Овал лица… Подбородок…

Скулы… Контур бровей… Вырез глаз… Наклон и величина лба… Волосы…

Но тем менее именно этой простоты, в сущности, захотел добиться Талий, он захотел создать свою классификацию или, можно сказать, таблицу типов внешности – вроде таблицы Менделеева, только не с точными названиями, а, конечно, описательными. Найти эти названия предстояло в конце работы, а пока было самое трудоемкое: определить типы внешности, их количество (основных, естественно). И вот все эти пятнадцать лет, исполняя свои служебные обязанности и занимаясь плановой научной работой, Талий свободное рабочее время, а его всегда оставалось довольно много, посвящал этим занятиям. Тем более что они близки были его научной теме, и никто не заподозрил бы, что он увлечен чем-то посторонним.

Он пролистал и просмотрел огромное количество книг, старых и новых журналов и газет – с гравюрами, рисунками, портретами, фотографиями. Он копировал эти изображения, сортировал, раскладывал по папкам, которых за первые пять лет накопилось несколько сотен, в каждой – свой тип. Затем, сортируя, сравнивая и анализируя, Талий все более и более унифицировал эти типы, папок осталось сто пятьдесят, восемьдесят и наконец тридцать. В газете ли, в книге ли, в телевизоре ли – любое лицо Талий безошибочно мысленно помещал в одну из тридцати папок и давно уж не встречает такого лица, какое не подпадало ни под одну из этих тридцати безымянных пока категорий. Пора было как-то назвать их. Талий попытался, но первые же шаги оказались крайне сложными. Он никак не мог выработать принцип классификации. Брать ли только внешние признаки – или сразу же в описании намекать и на характер (ну, вроде: «волевое лицо»)? К тому же Талий начинал задумываться: а что будет, когда он выполнит эту работу? Зачем, собственно, она вообще проделана была? – столько лет, месяцев, дней и даже ночей – потому что иногда, увлеченный, он брал папки домой и просиживал над ними допоздна, рассматривая незнакомые лица с чувствами странными, сложными – особенно ту папку, которую он мысленно назвал «Родственники», то есть изображения людей, похожих на него самого. Оттягивая завершение работы, он начал было классификацию внутри классификации: то есть каждую папку (в которой было двести-триста изображений) раскладывать на – примерно – двенадцать групп.

Но понял, что этому не будет конца – потому что каждую из двенадцати групп захочется поделить еще на десять, а каждую из десяти еще на пять – и конечным результатом станет то, что опять всё рассыплется на единичные изображения…

И не спеша он начал-таки составлять названия типов. Причем называть не сразу, определить сперва обязательные компоненты, которые в название должны войти. После года работы он имел результат. Например, папка № 6: «Повелеваемый тип с мягко-крапчатыми светлыми глазами, удовогнутым носом J-K, среднекостношироким лбом высоты Y и наклона Z, губы рисунка N-M, подбородок…» – и так на полстраницы. Что такое эти всякие повелеваемый, удовогнутый, J-K и N-M – долго объяснять. Как ни старался Талий, ему не получалось сжать определения. И когда работа была закончена, он остался ею недоволен – и доволен, что недоволен. Он решил попробовать другой метод классификации. Как бы художественный. Вроде баловство, но очень его затянуло. Например: «Кучеряво-охальный тип, склонен к прохиндейству, сентиментален, груб, труслив, способен на предательство и на безумный героизм – из-за непомерного тщеславия». Или: «Тип грубошерстный, бычьи-упрямый, честный, если даже убьет или украдет, то согласно гармонии своего внутреннего мира, обусловленного миром внешним, так как при всей своей кажущейся независимости полностью адаптирован к среде». Само собой, все это ненаучно, но Талию доставило большое удовольствие.

Удовольствие он получает, и когда мгновенно, наметанным взглядом, оценивает лицо любого встречного на улице и тут же его классифицирует, причем несколькими способами.

Просматривая всяческие фильмы (любимое его занятие, когда Наташа в театре, когда у нее спектакль), Талий сделал еще одно открытие: существуют специальные актерские типы, режиссеры и прочие, кто этим занимается, бессознательно – и совершенно независимо друг от друга! – отбирают для кино почти абсолютных двойников. Американские актеры такой-то, такой-то и такой-то как две капли воды похожи на российских актеров такого-то, такого-то и такого-то. У актрис случаев сходства еще больше.

Ну и что? – подумал сейчас Талий. И зачем мне все это? Зачем была вся эта работа длиной в пятнадцать лет?

А впрочем, неважно, теперь уже неважно. Она закончена – с целью была проделана, без цели – неважно. Работа закончена, с Наташей он разводится, сына будет видеть раз в неделю. Останется один.

И вот тут-то, предвидел Талий, тут-то нездоровая наследственность отца разовьется в полную силу, и это будет уже не безобидная увлеченность классификацией типов.

А что?

Мало ли.

Что-нибудь, например, в духе того, что произошло с бывшим сокурсником его Валерием Литкиным. Литкин был юноша очень практичный и к разнообразным подлостям жизни готовился заблаговременно. Исторический факультет ему был нужен, конечно, не для того, чтобы стать учителем истории в школе, научным деятелем, археологом и т. п. Историческое образование в ту пору ценилось за то, что давало общественно-политическую подкованность и готовность квалифицированно работать в партийно-государственных органах. Лучше – в партийных. Литкин на третьем курсе вступил в партию, на четвертом стал секретарем университетского комитета комсомола (на правах райкома), после окончания его сразу же взяли в городской комсомольский комитет… И тут все кончилось. Не стало ни райкомов, ни горкомов, ни самого комсомола.

Литкин не пропал, как не пропал ни один из его бывших товарищей. Все они быстро поняли, что накопленные ими навыки пустопорожней деятельности втуне не останутся. Да, деятельность по содержанию была пуста, но по форме она развивала таланты, пригодившиеся в новых условиях: договориться, оперативно организовать, задействовать, обойти, подсидеть, отреагировать, сориентироваться – все это они успешно применили в сферах политических и коммерческих и процветают. Процветал и Литкин, но очень уж поспешил, уповая на модный демократический лозунг той поры: «разрешено все, что не запрещено». Ему показалось, что не запрещено, в сущности, все, поскольку прежняя власть так была в себе уверена, что некоторые вещи запрещать ей и в голову не пришло по принципу: да какой же, дескать, псих этим займется? А Литкин занялся – и преступил предел. Правда, даже не государственный, а межличностный, он у своих же товарищей стал выхватывать куски из-под носа, и они решили проучить его – и Литкин, недоумевая и обижаясь, попал под следствие, под суд и заполучил судимость. В тюрьме он, правда, сидел всего три месяца – попал под амнистию. И уехал в свой город в Заволжье, откуда был родом и где отец его был в свою пору большим деятелем. Уехал, решил отсидеться – и напрасно, он проморгал тот период, когда люди с суровым жизненным опытом, особенно тюремным, поднялись в цене, когда для владельца фирмы, кооператива и даже какого-нибудь банка тюремный срок стал чем-то вроде свидетельства о благонадежности, весьма ценимого теми, с кем этой фирме, этому кооперативу, этому банку приходилось иметь дело частным образом, на стрелках и разборках.

Пожалуй, Литкин наверстал бы, но тут он открыл такую золотую жилу, что просто ахнул.

Год назад он заезжал к Талию и хвастался. Другому бы не стал раскрываться, но в Талии он был уверен: Талий идею не украдет, бестолков слишком. Идея же была такова: работая в городском краеведческом музее, куда его пристроили, он получал время от времени письма от потомков тех немцев, которые когда-то проживали здесь, на территории так называемой Немреспублики Поволжья. Нельзя ли, дескать, найти следы наших исторических фатеров и муттеров, писали немцы из Казахстана, из Сибири (Омск преимущественно), из самой Германии, куда репатриировались. Литкин скуки ради ворошил архивы, но обнаруживал что-либо редко. О чем и сообщал. Но вот однажды явился пожилой человек, Юрий Адольфович Кремер, бывший гражданин СССР, омский зоотехник, а с недавнего времени житель исторической немецкой родины и преуспевающий коммерсант, сказал, что он специально вернулся в Россию, чтобы увидеть дом, в котором, как написал ему Литкин, предположительно жил его прапрадед, мукомол.

Литкин показал, рассказал, потом познакомил со своим музеем, среди прочего похвастался прялкой, на которой пряли двести лет назад немецкие колонистки, может даже и гроссмуттер – или как там? – самого Юрия Адольфовича. Грустно побыв здесь два дня, Юрий Адольфович на прощание вручил Литкину триста марок. Тот от неожиданности даже стал отказываться. «Вы работали для меня», – сказал Юрий Адольфович. «Вообще-то конечно», – спохватился Литкин и тут же предложил Кремеру увезти на память прялку – всего за тысячу марок. Кремер отказался: прялка есть предмет исторической ценности и ее могут отобрать на таможне. А вот если бы вы будете иметь готовность составить что-то вроде родословного древа рода Кремеров на основе архивных материалов, ваш труд будет оплачен в не меньшей мере, чем прялка. «Яволь!» – сфамильярничал Литкин, крепко пожимая руку Юрия Адольфовича крепко и радостно – потому что в этот-то момент его и осенило, какие перспективы раскрываются перед ним.

Работа закипела. Через полгода он получал уже десятки, сотни писем, на него работали четыре симпатичные девушки, взятые в штат музея – причем не на казенный городской кошт, а за счет немецкого гранта, который Литкин выбил, доказав перспективность и бескорыстность своего проекта. Насчет бескорыстности он, конечно, приврал: за роскошно оформленные и подробные (с некоторыми лишь пробелами для достоверности) родословные, уходящие корнями в век матушки Екатерины, Литкин получал очень неплохие деньги. Он научился оформлять документы на вывоз фамильно принадлежащего имущества, и благодарные немцы, приезжавшие регулярно, увозили и прялки, и подлинные предметы быта: старинные стулья, занавесочки из знаменитой сарпинки, детские люльки, умилительные олеографии, часы, табакерки – и т. д, и т. п., – все это Литкин частью отыскивал и покупал по дешевке, частью производил в бывшей часовой мастерской, куда заманил умельцев, по образцам делавших любую вещь и профессионально старивших ее.

Литкин еще не кончил рассказывать о своих успехах, а Талий, которого он угостил крепким виски «Джей-Скотч», охмелевший, взял Литкина за грудки и стал кричать: зачем ты, гад, мне рассказываешь это с таким видом, будто уверен в моем одобрении? А я не только одобряю, но и презираю тебя, сволочь, скотина!.. Н у, и многое другое.

Литкин ничуть не обиделся, задушевно попрощался и просил оказать честь приехать в гости.

То есть он, Литкин, просто заедет в следующую субботу да и увезет его к себе: всего-то час приятного пути.

И заехал. У Наташи день был весь загружен, она не смогла, а Талия просто выпроводила: нельзя же целыми днями дома сидеть!

Талий ожидал, что Литкин будет хвастаться какими-нибудь трехэтажными хоромами, богатым убранством дома, красавицей женой и гениальными детьми-наследниками – всем, что положено иметь такому человеку, как он. Но ничего этого не оказалось. Хоромы, правда, были, но недостроенные. Жилой, в сущности, была только одна комната.

И это была странная комната.

В ней были только кровать, шкаф, круглый стол посредине, кресло и стул. Кровать при этом наискосок, изголовьем в угол. Шкаф – боком. Стол – нелепо впритык к кровати. Стул загораживал кресло.

– У меня полно мебели, – сказал Литкин. – У меня еще квартира есть, три комнаты забиты, жить нельзя. В чем проблема? Для каждой вещи должно быть свое место. Ты знаешь, отчего мы болеем, отчего наши депрессии и так далее? Во-первых, оттого, что сами живем не там, где надо. Во-вторых, вещи вокруг нас – не на месте. Они высасывают из нас энергию! Я для дома место искал – год. А теперь буду его заселять – по одной комнате, по одной вещи. Морока! Пока только для кровати место точно нашел. Гляди! – Он взял с подоконника какую-то рамку, согнутую из медной проволоки и укрепленную на штыре, стал ходить с рамкой по углам. Она оставалась неподвижной. У двери тихонько колыхнулась.

– Сквозняк, – сказал Талий.

– Погоди, погоди! – пообещал Литкин.

Он провел рамкой над кроватью – и она вдруг медленно завертелась вокруг своей оси.

– Видишь? – торжествующе спросил Литкин. – Только здесь место для кровати! Именно так, головой на север. Я сплю как ангел! – Но тут же загрустил. – А эти уроды, – пнул он ногой шкаф, – никак не хотят встать на свое место. Уже месяц тут живу, все переставляю, переставляю – никак! Но я добьюсь, потому что результат того стоит! Выпьем?

Талий отказался, Литкин угостился один.

– Закончу с домом – приведу сюда жену. Согласится-то любая, но я выбираю строго! Восемнадцать кандидатур рассмотрел – пока всё не то.

Он полез в шкаф – за фотографиями невест, подумал Талий.

Но Литкин развернул перед ним длинную, не меньше метра, полосу бумаги, склеенную из нескольких стандартных листов.

– Моя родословная до двенадцатого века! – гордо сказал он. – Оказалось, мои предки – тоже немцы. А я-то думал: Литкин – что за странная фамилия? Нерусская какая-то. Отца спрашивал, но он по партийной привычке молчит, как партизан на допросе. Я все сам разыскал. Литке! – вот как наша фамилия звучала. Вот, смотри, смотри, это ветвь по отцу. В восемнадцатом веке – приехавший из Германии сапожник, но зато отец его – внебрачный сын барона фон Литке, владельца земли Нидер-Бойме, а тот в свою очередь восходит к рыцарям ордена тамплиеров.

– Где ж ты такие сведения достал? – вежливо спросил Талий.

– Надо знать места! Ты думаешь, я останусь жить у вас тут? Во мне проснулась кровь отцов и дедов!

Еще полгодика – и в Германию. Мне сразу же обещают гражданство.

Он выпил махом полстакана, занюхал корочкой хлеба, уставился на шкаф, и в глазах его стал разгораться пламень открытия.

– Я дурак, – сказал он. – Зачем я мучаюсь? Я ищу место для этого одра – между прочим, настоящий антиквариат, середина девятнадцатого века, подделка, конечно, но хорошая. Зачем я ищу ему место? Он просто не подходит к этой комнате! Ну-ка, помоги!

Литкин мигом выбросил все из шкафа и стал двигать его к большому окну.

– Тяжелый, зараза! Помоги, ну!

Талий помог.

Вдвоем они перевалили шкаф через окно и под торжествующий смех Литкина спихнули его наружу.

– И стол туда же! – закричал Литкин.

Выкинули и стол.

Потом он выбросил стул и кресло, при этом на ходу все прихлебывая и прихлебывая прямо из бутылки, крякая: напиток был крепким.

Остались в комнате лишь кровать да Талий, сидевший на ней, поскольку больше поместиться было уже негде. Литкин внимательно посмотрел. Кровать была на месте. Лишним был – Талий.

– Выматывайся, – сказал он ему. – Ты тоже не подходишь этой комнате. От тебя вся ее аура протухла, прогнулась и выгнулась. Добром уйдешь или?.. – И резко откинув доску у стены, он выудил из тайника большой черный пистолет.

Талий поднял руку и хотел что-то сказать. Но тут Литкин выстрелил в потолок. У Талия заложило уши.

Он повернулся и вышел, чувствуя, как немеет и горбится его спина.

Домой он приехал на автобусе.

А через полгода услышал о Литкине: тот облил бензином и поджег недостроенный дом. Видимо, отчаялся привести в соответствие предметы жилья и само жилье, не помогла ему чудодейственная рамка. Ну, и напитки способствовали. После пожара он стал лечиться – от алкоголизма, от нервов, от всего сразу. Пока лечился, квартиру его ограбили, и теперь он живет там в голых стенах, утративший интерес и к прежнему своему бизнесу – и ко всему вообще, кроме только рамочки своей: с нею он бродит по квартире, каждый раз выбирая новое место для ночлега, с нею он ходит по знакомым, предлагая им все переоборудовать, переставить, а половину мебели вообще выкинуть. И между прочим, он не одинок, с ним живет какая-то женщина, у него и еще кто-то регулярно квартирует, и он озабочен со своей женой и кучкой единомышленников проблемой очистки города от энергетического захламления…

1 Вот это меня и ждет, подумал Талий, затушивая третью сигарету, не докурив ее: во рту появился неприятный привкус. Сначала одиночество. Без жены, без сына, которого он так любит, что боится даже лишний раз об этом подумать. Потом вместо своей многолетней работы по классификации типов он найдет что-нибудь другое, обязательно найдет – не менее бесцельное и идиотское занятие, на котором и свихнется. А может, свихнется как раз на классификации, ибо дело это неисчерпаемое. Была б охота классифицировать, а что именно классифицировать – неважно.

Талий представил с самоиздевкой – отчасти почему-то даже приятной, как, он, например, озаботится систематизацией и упорядочением взглядов. Человеческих взглядов – не в смысле умственных воззрений, а выражений глаз. Он возьмет фотоаппарат и будет ходить по улицам, подкарауливая. Он будет снимать только глаза, печатать, увеличивая и убирая все лишнее, – только глаза. Задумчивые, печальные, смеющиеся, улыбающиеся, хитроватые, наглые, откровенные, откровенно притаенные, откровенно лгущие, откровенно откровенные, откровенно старающиеся казаться откровенными, на самом деле не будучи такими, откровенно старающиеся казаться откровенными, потому что владельцу кажется, что они неоткровенны, а они-то как раз и были откровенны, но вот владелец придал им, откровенным, откровенный вид, и они стали лживее откровенно лживых…

Неожиданно – фантазировал Талий – к его занятию проявят интерес – ибо нет того безумия, вокруг не соберется как минимум сотня людей, готовых этому безумию потакать и принять его за гениальность. И вот из необычных его фотографий доброхоты устраивают персональную выставку. С этой выставкой он едет в Москву, а из Москвы – в Париж, Лондон, Стокгольм, Ниццу, Нью-Йорк, Мельбурн… Следующая его выставка: руки. Только руки, ничего кроме рук. Потом – только ноги. Он становится родоночальником нового эстетического учения, в основе которого постулат о невозможности отражения чего либо в целости и совокупности, важней – и художественней! – из целого вычленить самую выразительную деталь в самом выразительном ракурсе! Это будет называться «дет-арт», куражился вовсю Талий над своими мыслями, «дет» – от слова «деталь», «арт» – понятно. И вот уже тьма-тьмущая последователей, и тут сам родоначальник публично и торжественно отрекается от своего учения, возвращаясь к классическому фотопортрету, снимая, однако, только в сумасшедших домах. Выставка будет называться «Наш портрет». Это будет иметь успех, он знает: люди любят пряное и уродливое.

…А скорее всего он просто будет каждый день умирать от одиночества и от тоски, и настанет самый худший день, когда вроде один выход – с балкона вниз головой, но сил нет, уже и на это сил нет.

Я лишний человек, подумал Талий. Не тот литературный лишний человек, которого мы в школе проходили, который якобы – Талий в этом всегда сомневался – родился не вовремя: слишком рано или слишком поздно. Печорин этакий. Нет, просто – лишний, чуть ли не физически лишний, никчемный, ненужный. Мешающий. Сын – надо смотреть правде в глаза – через года два уже не вспомнит о нем. Такой у него возраст. Наташа забудет чуть позже, но отболит у нее тоже довольно скоро – если вообще будет болеть. Я тот самый человек на сцене жизни, красиво подумал Талий, не преминув этой красивости усмехнуться, который, словно в театральной массовке, изображает в толпе жизнь и движение, и осмысленные действия, и осмысленные слова, на самом деле тупо бормоча: «Что говорить, когда нечего говорить? Что говорить, когда нечего говорить?» Я ни для кого не являюсь главным героем. А это нужно – хоть для кого-то. Хоть для собаки или кошки. Да я и сам никого не люблю. Сына и Наташу – это само собой, это – как жить. Это незамечаемо. Было незамечаемо – до некоторых пор. Со всеми остальными – просто дружественен. И на похороны мои дружественно придет человек от силы двадцать. Нет, все-таки больше: человек сорок, но эта вторая половина будет стимулирована любопытством послушать, что на похоронах говорят о причинах самоубийства такого тихого и приятного во всех отношениях, такого ровного и мягкого человека.

Действительно, каковы причины?

Наташа тоже будет думать об этом. Записки он не оставит, это все игрушки – записки писать. Она будет думать, она будет опрашивать всех его друзей и знакомых. И все будут только пожимать плечами.

Бог мой! – подумает Наташа с печалью, я совсем не знала его, я совсем не представляла, что творится в душе его! Казался таким простым, таким ручным, незамысловатым – и вдруг…

Неожиданное, странное злорадство, появившееся в это время в Талии, смутило его, и он извлек из банки-пепельницы окурок, распрямил, стряхнул угольную черноту с кончика и закурил, простыми этими движениями словно приземляя себя – а то уж очень, гляди-кось, демоничен стал в своих помыслах: смертью своею нелюбящей жене отомстить возжелал…

1 Талий оперся локтями о перила балкона, спокойно глядя вниз – понимая уже, что прыгать не будет. Он как-то сразу и неожиданно устал, отупел. Ничего уже более или менее отчетливого не было в голове его (хоть и прежде было многое обрывочно, неясно, поспешно – и стало внятным лишь благодаря мне, пересказчику этой житейской истории (некоторым может странным показаться, почему я назвал это историей: ведь, в сущности, ничего не произошло – и это правда, это так, но когда Талий в нескольких словах рассказал мне об этом, хмыкнув в заключение: такая-то вот, брат, житейская история, – мне слишком запомнилось, в меня вошло – и жаль отказаться, независимо от того, точно ли, нет ли, правда ли, нет ли…). 1 Усталость, казавшаяся непреодолимой, схлынула так же внезапно, как и накатила.

И нет объяснения, нет причины тому, что сделал Талий после этого, докурив окурок и старательно втоптав его пальцами в банку.

Если б солнце вдруг проглянуло сквозь сплошное серое небо хмурого утра. Если б детский радостный звонкий клич во дворе тронул какие-то душевные струны Талия. Если б голубь иль воробушек на перила сел и посмотрел на Талия глуповато и доверчиво. Если б порыв ветра налетел и овеял чем-то новым. Если б лист желтый высоко поднявшегося тополя шелестнул и этим крохотным движением осенил Талия и подвигнул на переворот в мыслях… Ничего не произошло, ничего не случилось во внешнем мире, но Талий вдруг оглядел его, особенно небо, так, как глядят прощаясь – но не навсегда, а уходя или уезжая от этих краев в иные края (при этом, возможно, и с места даже не трогаясь), Талий оглядел это все, включая двор, где и было-то всего живого – старушка с сумкой да жучка шустрая, хвост крючком. Талий оглядел это, совершенно ясно понимая, что необыкновенно, небывало счастлив и полон жизнью и любовью – и готов ко всему, не зная, что его ждет. Что это было, откуда взялось, может, это Бог называется – но за что и почему в этот момент? – спрашивал меня потом Талий, не ожидая ответа…

И он решительно шагнул в комнату, прошел на кухню и, прежде чем сесть и начать разговор, посмотрел на настенные часы и задумчиво усмехнулся. Было без десяти десять.

ПЫЛЬНАЯ ЗИМА

Повесть

Я стою на остановке автобуса.

В толпе ожидающих.

Зима.

Вечер.

Ветер.

Пыль.

В декабре был снег, в январе была оттепель, в феврале ударил мороз, и ветры носят пыль и прошлогодние листья туда и сюда по голому городу.

Пыль на дорогах и тротуарах.

Пылью покрыты островки наледи; кажется, это какие-то серые наросты на асфальте. Пыль из-под колес проносящихся мимо машин.

Ветер обдает пылью сзади, машины – спереди, выбирай.

Впрочем, выбор сделан, сказано же: сзади – ветер, спереди – машины.

Дорога.

Автобуса нет уже минут двадцать, и по моим предчувствиям, ждать еще полчаса. Это маршрут в окраинный микрорайон, где пока всего четыре дома-башни. Обещают, будет больше – десять, а то и двенадцать. А имя микрорайону дали: «1-й Перспективный». Не мы последние, значит…

Когда построят остальные дома, пустят великое множество автобусов. Пока ходят три. Три – это праздник. Обычно – два. Еще обычнее – один.

Он идет полчаса туда и полчаса обратно, здесь поворот, конечная остановка.

Или начальная – для ждущих.

Если допустить (что я всегда делаю) возможность ухода автобуса перед самым твоим носом, то ждать – час. На это и настраиваешься. И какая же радость, когда не час, а – пятьдесят минут! А сорок?! А двадцать! А – взял и вывернул тут же, не успеешь соскучиться, мило и человеколюбиво светя фарами, большой и добрый, словно из детского мультфильма, где все вдруг становятся добры – и крокодилы, и волки, и автобусы…

Вредно – смотреть по телевизору все подряд, мы в этой ожидающей толпе уже знаем друг друга в лицо.

Но мы не разговариваем – если не близкие соседи, не муж и жена, не любовник и любовница, не подруга и подруга, не друг и друг, не свихнувшийся старик и тот, с кем он говорит, ему все равно, с кем говорить.

Он ругает жизнь целиком и непоявляющийся автобус в частности.

Потом он проберется к кабине водителя и будет костерить водителя. Он страшно надоел водителям. Может, поэтому они и ломают свои автобусы – чтобы не выслушивать глупости старика? Толпа ожидающих наверняка тоже это подозревает, как и я, и тоже не любит старика.

Почему – тоже? Я не люблю старика?

Я – не не люблю. Именно так: не не люблю.

Толпа не любит и себя самое. Чем больше она становится, тем теснее будет в автобусе. Многие сейчас озабочены тем, как заранее угадать – и оказаться перед одной из дверей, и первыми, в давке, пролезть, и занять сидячее место.

Дело в том, что автобус останавливается всегда по-разному. Чуть не доезжая павильона остановки, чуть дальше. И очень редко – напротив павильона, напротив основной массы. Опасается, наверное, что при прямом напоре, а не боковом – искоса сзади или искоса спереди – народ просто опрокинет автобус.

Люди маются и тихонько передвигаются. Здесь? Или здесь? Все равно не угадаешь, с тоской думают они,

с тоскою думают они,

со злобой глядя на других,

со злобой глядя на других,

кто их в автобусе места,

кто их в автобусе места

с нахальной рожею займет.

Нет, не угадаешь – и от павильона отходить боязно. Туда пойдешь – а автобус в противололожной стороне остановится. Сюда пойдешь – а автобус… Посередке вернее.

Ах, какая банальщина, однако…

Но это для вас банальщина – нет, не для тех, кто в быстрых, резвых автомобилях проносится мимо, вздымая пыль, о них и речи нет, а для тех, кто пользуется оживленными маршрутами: пять, шесть, восемь автобусов на линии!

А для нас – каждый вечер, каждое утро и снова вечер, и снова утро – библейщина, граждане. Господа.

В начале был автобус.

И кроме него ничего не было.

И бесприютный дух метался над домами и людьми.

И вот ты стал. И сказал Господь, что это хорошо весьма.

Но его нет.

Все многолюдней толпа. Некоторые не выдерживают, ловят такси, частников. Те, у кого нетерпения столь же много, как денег. Или те, кто едет на день рождения, на свадьбу, вечеринку и т. п. – не каждый день, можно и потратиться. Тем более что им, непривычным, кажется диким, невероятным каждый день тратить полтора-два часа (час сама дорога туда-обратно плюс ожидание), они говорят: «Нет, это с ума сойти, как там люди живут!»

Обстоятельства припрут – согласишься жить и подальше.

Вам просто повезло.

А кому-то – нет.

Хорошо, что в толпе ни соседей, ни знакомых.

Не люблю коротать ожидание разговорами.

Ждать – так уж ждать.

Разговоры иногда приводят в бешенство.

Наша остановка – после перекрестка.

Красный свет – редкие машины заворачивают, едут мимо, набирают скорость.

Зеленый – нетерпеливые с той стороны срываются.

А их догоняют и обгоняют те, кто не останавливался перед светофором, не потерял скорости.

Я стою и смотрю на них, не провожая взглядом.

Щурю глаза от пыли.

Вдруг из одной машины, из окна, вылетает какой-то предмет, летит с такой же скоростью, как и машина, – в мою сторону. А скорость машины велика.

Летит в меня.

Итак, я стояла на остановке автобуса.

Из машины вылетела банка. Красная с белыми буквами жестянка из-под пива.

Вылетела, пестро и весело кувыркаясь.

И попала мне в глаз. В бровь.

Отскочила, как от неодушевленного предмета, – и забренчала по асфальту.

Сперва – неожиданная боль.

Потом – горячее на глаз. Кровь.

Я полезла в сумочку за платком, но вспомнила: у меня ведь насморк, платок грязный, еще инфекцию в кровь занесешь. А кровь уже перелилась на щеку. Ни бумажки какой-нибудь, ничего подходящего нет в сумочке.

Ладно, вытру платком – глаз, щеку, не касаясь раны.

Разозлилась ужасно, сначала сама на себя.

Ведь со мной произошло то, что я ненавижу более всего на свете: со мной произошла бытовая история. «Слыхали? Женщину на остановке убило! Машина мимо ехала, швырнули какие-то гады банку железную. В висок – и насмерть!» Это и есть бытовая история. Каблук у сапога отлетел. Квартиру при разводе разменять. Слесаря неделю не дозовешься, а кран течет. Банкой швырнули, в голову попали, убили. Ой, кошмар, ой, бардак! – Да, да, да… – кивая с печальным удовлетворением.

– Вот сволочи! – возмущается кто-то в толпе.

– Номер бы записать! – откликаются.

– Убивать таких надо!

– На какие шиши такие машины покупают, интересно?

– Воруют. Все воруют.

– А тебе завидно?

– Мне? Да плевать я хотел! Я зато сплю спокойно.

– А они еще спокойней.

– Ну уж да! Того застрелили, этого прирезали! Бандитье сплошное!

– Почему обязательно?

– Скоро не банки, а гранаты по нам бросать будут. А мы будем молчать.

– Ну, кричи. Легче станет.

– Я сейчас крикну кому-то. Издеватель, гаденыш!

– А вот не подеретесь! А вот не подеретесь!

– Все мы идиоты. По мере силе возможности.

– Женщина, вам в травмпункт надо. Серьезное дело, в трамвопункт вам надо!

Это мне, что ли?

Я даже не поняла, а когда поняла, разозлилась еще больше.

Меня взбесило, что в голосе этом участливом было то – опять-таки бытовое – знание жизни, от которого меня тошнит.

Эти люди все знают. В каких случаях надо идти в травмпункт и где он находится (а женщина – это был женский голос – уже толковала мне, незрячей, как пройти к травмпункту при Второй городской больнице), они знают, сколько чашек воды нужно на чашку крупы как манной, так и гречневой (я путаюсь до сих пор), они знают, чем стирать белье при отсутствии мыла и стирального порошка, они знают, куда жаловаться, от кого требовать, кому и сколько дать, с кого и сколько взять, они знают все, но они не знают – и это меня добавочно бесит – что за квартиру «платят», а не «плотют», что в кастрюлю «кладут», а не «ложат» и что «травмпункт» хоть и трудное слово, да еще на холоде, но все-таки никак не «трампунк», так отчетливо, с полной уверенностью именно в таком звучании слова, произносила его невидимая тетка – горячим, несмотря на холод, ртом, эти тетки всегда почему-то горячи, они не мерзнут, не тонут, они коня на скаку остановят, в пылающую избу войдут, они в «трампунк» дорогу наизусть знают. Вот наши отличия: я знаю, как правильно звучит (и даже как пишется), но не знаю туда дороги, а она понятия не имеет, как правильно звучит (и тем более пишется), но зато ей известно, где это находится.

– Отстаньте вы! – сказала я тетке.

– Вот! – удивилась она. – Ей же добра хочешь, а она… Значит, не болит!

Хочешь добра, мысленно сказала я ей, так доведи меня, дура, у меня один глаз слипся от крови, второй закрыт от пыли и боли, от слез.

Никаких трампунков, решила я. Домой. Промою рану спиртом. Нет, не промою, спирта нет, выпили гости, не оставили, хоть я и просила – чтобы сделать лосьон по одному рецепту, забыли, да я и сама забыла. Духами промыть, заклеить пластырем. Но кровь не унималась, вдруг закружилась голова, мне стало страшно. Я вытерла второй, слезящийся глаз, увидела женщину в черной плюшевой шубейке и сером пуховом платке, с обиженным интересом глядящую на меня, и спросила, вежливо, как могла:

– Где он, говорите?

Она сразу меня простила.

– Да вон там, вон, где светофор, – показывала она вдоль улицы, где мигало три или четыре светофора, – свернешь направо, увидишь дом большой, обогнешь и опять направо, а потом…

– Спасибо, – сказала я.

Я вспомнила: бог мой, я же знаю, где Вторая горбольница, я аборт там делала всего лишь полгода назад! Зажимая глаз, я пошла.

Спросила в регистратуре, где травмпункт.

– По этому коридору до конца, а там налево.

Я пошла по коридору и в конце свернула налево.

Другого поворота тут и не было.

Очередь.

Я знаю, что это такое. Очередь это… Это очередь.

Был свободный стул, я села, спросив, кто последний. Последним был молодой мужчина на одной ноге, вторую он поджимал, как аист. Его поддерживал товарищ и шептал: «Ты дыши легче! Несет на километр! Скажи: на работе сломал. На работе, понял? А выпил, скажи, если унюхают, уже потом. Больно было, поэтому в натуре. В смысле анестезии, понял?»

Я позавидовала перелому.

Очень уж болела бровь.

У меня был перелом руки – болело не так.

И голова все кружилась.

Неужели я успела потерять много крови?

Платок весь в крови, да, но вот студенткой сдавала свою редкую кровь с отрицательным резусом не меньше стакана, то есть двести граммов – или миллилитров? – и ничего.

Но я давно уже не студентка.

Шесть лет уже.

Очень давно.

Я ведь запомнила эту машину. Хоть и много стало подобных на улицах города, но не тысячи же, запомнила ее форму и цвет – белый – и даже запомнила цифры номера, вот какая у меня хваткая память, вот какая реакция. Один глаз уже закрылся, а второй всё успел увидеть. Номер – 242, очень простой. Буквы не запомнила, а номер – пожалуйста.

Я звоню в городское управление дорожной службы. Элементарно, бывшая моя сокурсница работает редактором газетенки, издающейся этой несчастной организацией. Сокурсница Люба, аккуратнейший, добросовестнейший человечек, любящий то дело, которым занимается в настоящий момент, всего-навсего часа три будет с увлечением рассказывать об успехах газеты в деле пропаганды правил дорожного движения, сиречь ПДД, и профилактике ДТП, сиречь дорожно-транспортных происшествий (а случившееся со мной – ДТП или не ДТП?), потом я попрошу ее узнать, кому принадлежит машина с номером 242, белая, иномарка – какая именно, в этом я не разбираюсь. Она по своим каналам найдет данные, сообщает мне адрес и фамилию владельца.

Это, оказывается, коммерческий человек с Кавказа, осевший здесь на время, а может быть, надолго, может, навсегда. В чужом народе легче жульничать, здесь ты – как в тылу врага и со спокойной совестью можешь позволить то, чего не допустил бы в общении с соотечественниками.

Ты можешь позволить себе высшую сладость, доступную мелким натурам: презирать. Нет, дети Кавказа, не хватайтесь за нож. Не одних вас касается. Не мной и не о вас сказано давным-давно: «Смеясь, он дерзко презирал земли чужой язык и правы». Лермонтов сказал. О французе сказал.

И вот, презирая этот холодный пыльный город, презирая тех, кто едет в автобусах и трамваях, презирая тех, кто едет не на таких красивых машинах, как у него, презирая двух девиц, болтающих и смеющихся на заднем сиденье, сосущих пиво, презирая даже (слегка) сидящего рядом компатриота за то, что тот не за рулем, он мчится, он обгоняет, он сигналит, он срывается на перекрестках, едва после красного замерцает призрак желтого света, и девицы преисполняются его презрением, и вот одна из них открывает окно и швыряет банку в толпу: подавитесь! «Застудыш, закрой окно!» – снисходительно кричит он – довольный, в сущности, ее шалостью, – и дает полную банку взамен пустой, как бы намекая этим, что он не против, если она еще раз позабавится так в людном месте. А потом потребует платы за эти забавы. Пожалуй, столь же дешевой, как и сами забавы.

Девицам этим невдомек, да они и не думают об этом. А друг его, тоскующий и по своей лакомой доле презрения, думает и представляет, с каким удовольствием он скинет ночью этих шлюх с лестницы, крикнув: «Болше читоб на глаз не попадался мне!»

А может, и не было никаких шлюх.

И он был один.

И выкинул банку просто потому, что не любит, когда в машине болтается мусор. Заодно избавился от вещественного доказательства: пиво за рулем пить не положено.

И потому еще, что его никак не может пресытить простейший процесс автоматического открывания стекла: нажал на кнопку – и бесшумно, само собой, стекло поехало вниз. Чуть холодно станет, но это даже хорошо, это освежит, мощный мотор опять нагонит тепло и напомнит, как здорово ехать в теплой машине. И он открыл стекло – и метнул банку. Нажал кнопку – стекло поползло вверх.

А кто там за стеклом – он не видел, он не слышал ничего за звуками музыки, равномерными, глухими, как толчки крови в сердце.

Проходит несколько дней, неделя, месяц.

Звонок в дверь.

– Кто?

Я называю его по имени.

Он открывает дверь, заранее презирая меня, думая, что одна из его подруг пришла просить денег, выпивку, ночлег. Незнакомая женщина настораживает его.

– Чего надо?

– Позвольте пройти?

– А чего надо?

– Боишься, что ли?

– Я?! Заходи!

И вдруг оказывается мил. Любезен.

– Кофе? Коньяк?

– Кофе, спасибо. Я, в общем-то, по делу…

– Извините. У нас сначала угощают, потом – о делах.

– Спасибо…

Озираюсь. Вижу скрипку.

– Это скрипка?

Он улыбается.

– Дурацкий вопрос, в самом деле. Играете?

Он опять улыбается.

– Опять дурацкий вопрос…

От кофе, от его улыбки становится тепло, приходится заставлять себя быть такой, какой нужно. Но – еще один вопрос…

– Для души играете?

– Конечно. И для людей.

И тут я вспоминаю, что где-то слышала его фамилию. И даже видела. Говорю ему об этом.

– На афише видели.

– Точно. Филармония. Честно говоря, сто лет не бывала. Вообще я в музыке…

– Не вы одна.

– Зато у меня хорошая зрительная память. Я помню, на афише было: лауреат международных конкурсов. То есть даже не одного?

– Вена, Нью-Йорк, Токио.

– Поэтому – дорогая машина?

– А что – машина?

И я рассказываю ему о том, как его тонкие талантливые пальцы выбросили банку, бросили в толпу тех самых людей, которым он служит своим искусством. Банка попала мне в лицо, и вот – шрам. Видите?

– Боже мой! – говорит он. – Боже мой! Я и не знал. Я был не в себе, честное слово. Я ехал – и ничего не видел. Я смял эту банку от злости. Меня обидели. Мне задержали визу, понимаете? Специально задержали, чтобы я не успел, чтобы сорвать гастроли. И я не успел… Боже мой, какая глупость, как стыдно…

Пауза.

– А шрам вам даже идет, – говорит он.

– Я должна вас за него благодарить?

– Нет. Что я могу сделать для вас? Хорошо, что вы меня нашли. Об этих вещах нужно знать. Человек должен знать о последствиях всего, что он делает.

– Это невозможно.

– К сожалению.

– Вы, однако же, моралист.

– Немножко. Традиции семьи.

– Хорошие традиции. А где семья?

– Там. Я здесь. Я учился здесь. Мои друзья здесь…

Не договорил. Пауза, в которой опущен рассказ о неудачной любви, неудачном браке. Что-то определенно было. Да и как не быть – человеку за тридцать уже.

– Так что же для вас сделать? – спрашивает он.

– Заплатите.

Пауза.

– Сыграйте.

Он бы сыграл – но гордость не позволяет. Скромная гордость. Я, дескать, не настолько высокого мнения о себе, чтобы считать себя способным музыкой загладить обиду. К тому же это не прикладное искусство, не разменная монета – даже и в благородных целях. После паузы спрашивает:

– Вам хочется?

– Не знаю. Просто я никогда не слышала скрипку вот так – живую, вблизи.

– Вам будет интересно, – обещает он.

Что ж, в этих словах никакой бравады. Будет интересно, почему бы и нет? Интересно смотреть в аквариум тому, кто никогда не увлекался рыбками. Интересно впервые рассматривать коллекцию монет. Вот и скрипку интересно послушать тому, кто вблизи ни разу, живую, не слышал.

Он играет.

Играет, не глядя на меня, глядя в окно, вполоборота ко мне.

И я не смотрю на него, чтобы не смущать.

Играет что-то мелодичное, лирическое, не очень сложное (чтобы не хвастать своим мастерством). Для средних умов.

Но мне и это немногое кажется волшебством.

– Спасибо…

– Еще?

– Нет. Для первого раза будет слишком много.

Он усмешкой оценивает этот комплимент.

А я чувствую, что краснею. «Для первого раза!» Заметил или нет?

– В следующий раз я сыграю вам свое самое любимое.

Заметил.

Наметил. В воображении уже видит, как он будет играть – после того, как. Благодаря меня. Платя мне. Именно платя, хоть речь идет о любимой музыке.

Вот так все и испортили – сами.

– Следующего раза не будет, – говорю. – Вряд ли выберусь. Я далеко живу. И вообще: муж, дочка, мать с отцом уже в возрасте. Живем вместе… Хлопоты… В общем…

– Жаль…

Не очень-то жаль, как видно. Было бы жаль по-настоящему – уговаривал бы.

Или я не в форме?

Или не хочет проблем, связи с замужней женщиной?

Или виза куда-то там его волнует больше, и он накануне отъезда не собирается заводить серьезного романа?

Но кто ему сказал – то есть…

Ладно, проехали.

Я ухожу.

Он подает мне пальто, с грустью глядя на свои тонкие пальцы, сжимающие дешевенький драп. Смущается. Мнется.

Все-таки хочет назначить свидание?

Решился.

– Извините…

– Да?

– Извините, я не понял: зачем вы все-таки приходили?

– Скрипку послушать.

И – вниз по лестнице.

Студенческое самодовольство, будто на экзамене: каков ответ!

И тут же досада на себя: ответ-то ответом, а каков мужик! Какие руки, какой взгляд. Море нежности. Вот кто умеет любить. Скорее всего. Наверное. Никогда. Ни за что. Ни с кем. Ни с чем. Вы с чем?

Женщина в белом халате стояла передо мной.

– Вы с чем?

Я отняла руку от глаза, показала бровь.

– Как это вас?

– Да стукнули случайно…

– Хорошо стукнули. Пойдемте.

В кабинете было зеркало, и я впервые увидела, что у меня, и ужаснулась. Шрам наискось, глубокий, кровавая вмятина в брови, волосы спутались, кровь так и льет, не унимается. У меня вообще свертываемость крови плохая.

– После будете любоваться, – сказал хирург, усталый пожилой человек.

Он усадил меня. Ему подали шприц, он ввел новокаин.

Я потеряла сознание.

Я очнулась.

Я лежала на кушетке. Было очень жестко. Яркий свет слепил глаза. Почему-то болел висок.

– Что ж вы не сказали, что не переносите новокаин? – сердито спросил врач.

– Я переношу. Мне и зуб удаляли, и руку я ломала, обезболивали, все было нормально.

– Тогда в чем дело?

– Не знаю. Голова кружилась еще до этого. Сейчас тоже. И болит. А вы зашивать хотели? Так серьезно?

– Может, еще серьезней. Сотрясение мозга, например.

– Откуда? Меня же знаете чем? Пивной банкой! Она же легенькая!

– И чайной ложечкой убить можно, – заметил врач. – Смотря как ударить.

– Сколько времени? – спросила я.

– Одиннадцатый час.

– Это я столько в обмороке была!

– Из обморока перешла в сон. Очнулась, сказала два слова – и на бочок.

– Не помню.

– Я посплю, сказала. И калачиком свернулась. Голова очень болит?

– Да.

– Где?

– Вот здесь.

– Ясно.

– Что?

Не ответил.

Подумал. Спросил:

– Дом далеко?

– Да. Первый микрорайон.

– Телефон есть?[6] – Нет. Дом недавно сдали.

– А у соседей?

– Нет. Микрорайон новый. Один-единственный телефон поставили в соседнем подъезде кому-то, мы один раз ходили позвонить: «скорую» матери нужно было, а автоматы все…

– Номер знаете?

– Вообще-то знаю. Я на крайний случай записала, хотя пользоваться не собиралась.

– Почему же не собиралась?

– Что вы! Это такие люди!

– Сейчас узнаем, какие люди, – сказал врач. – Номер?

Я вспомнила номер. Я вспомнила и номер их квартиры, а вот как их зовут – не вспомнила.

– А твоя какая квартира?

– Шестнадцать.

Он набрал номер.

– Прошу прощения. Квартира двадцать восемь? Вам из больницы звонят. Хочу попросить вас об одной человеческой, так сказать, услуге…

Он осекся.

– Трубку бросили?

– Да.

– Я же говорила. Оне какое-то начальство.

– Оне? – переспросил он без улыбки. – Ладно…

Набрал номер. Долго не подходили.

Подошли.

– Не бросайте трубку, – торопливо сказал он. – А если отключите телефон, я в газету напишу, у меня там знакомые, напишу о доброте некоторых ответственных работников.

Пауза.

– Все сказали? Теперь слушайте. Запишите или запомните. Соседний подъезд, квартира шестнадцать. Это займет у вас пять минут.

Пауза.

Туда пять минут, сюда пять минут, всю ночь бегать?! – легко представила я.

– Скажете, – выслушав, продолжал врач, – чтобы не беспокоились, скажете родителям или (он взглянул на меня, я дважды кивнула)… скажете родителям, что дочь во Второй горбольнице, ничего страшного, легкое сотрясение мозга, но оставили на ночь. Запомнили? Вторая больница, отделение травматологии, палата… Люся! – крикнул он в коридор. – В какую палату положим?

– А я знаю? – ответила невидимая Люся.

– В общем, найдут. Главное – отделение травматологии. Огромное вам спасибо. За добросердечие.

Он положил трубку и засмеялся.

– Чуть не сказал: буду рад помочь при случае. А такие люди суеверны. Напугались бы еще, не пошли бы. Не обманут, сходят? – Я пожала плечами.

– Ну, будем надеяться.

– А может, домой? – спросила я,

– Пожалуйста, – согласился он. – Идешь. Падаешь. С тебя стаскивают твои золотые сережки, перстни…

– Сережки и перстни – так, бижутерия, я ж не дура – на Первый Перспективный в золоте ездить.

– Н у, тогда лишат тебя, бесчувственную, чести и достоинства. А скорее всего – замерзнешь. Климатит тебе такая картинка? – спросил он, как девочку, с которой, чтобы завоевать ее доверие, говорят специальными детскими словами.

– Не климатит, – сказала я.

Головокружение не прошло, и боль не прошла, но спасительно хотелось спать.

Меня отвели на второй этаж, в палату, я упала на кровать и с блаженством заснула.

Проснулась рано – от неуюта казенной постели, от головной боли. И тут же, словно почувствовал момент моего пробуждения, в палату заглянул мой врач. Обрадовался так, будто не чаял увидеть меня живой.

– Как дела, хорошая моя?

Я поморщилась.

– Ничего, все будет тип-топ. Ты лежи, старайся поменьше ходить пока. На всякий случай. – Он придвинул табурет к постели, сел. – Давай, что ли, познакомимся. Давид Давидович.

Я назвала свое имя.

– Вот что, девочка. Мое дежурство закончилось. А вечером опять появлюсь. И в травмпункте, и здесь. Вот что. Не знаю, было у тебя сотрясение или нет. Теперь, скорее всего, есть.

– Это как?

– Упала ты, голубушка. А я не успел тебя удержать. Упала и ударилась. После укола. Я не спросил тебя, переносишь ли ты новокаин. А должен был спросить. Сестра видела, а она меня, мягко говоря, ненавидит.

– А если не мягко говоря?

– Если не мягко – такого и слова нет. В общем, виноват я. Отвернулся, недоглядел, ты упала. Я, конечно, могу оправдаться: в кабинете должно быть специальное хирургическое кресло, тысячу раз я им говорил. Кресло, а не стул расшатанный. Но мои оправдания уже никого не будут интересовать. Меня с почетом – на пенсию. Мне ведь давно пора на пенсию. Теперь слушай дальше. Я не пытаюсь тебя разжалобить, имей в виду. Но я не хочу на пенсию. Мне там нечего делать. Я люблю, да нет, это не любят, – я привык резать и штопать. У меня еще много сил. Тебя это не касается. Твое право – жаловаться из меня. Я тебе сказал то, что хотел сказать. Вот и все.

Давид Давидович смотрел на меня спокойно, готовый и любому моему ответу. Он действительно сказал то, что хотел, и не стыдился своих слов.

– Новокаин ни при чем, – сказала я. – Сотрясение мозга сразу было. Я же симптомы знаю: голова кружится, тошнота.

– Знание – сила. Но не болела ведь голова?

– Нет.

– А теперь болит?

– Да.

– Потому что ты треснулась головой о каменный пол. Это очень удобно – каменный пол. Мыть легко, уборщицы довольны. А то, что камень в пыль стирается…

– Пыль, – сказала я.

– Что?

– Зима какая пыльная, правда? Странно, правда? Пыльная – зима.

Он подумал.

– Да… – И вдруг: – Я не люблю природу. Не вижу, не понимаю.

– Какая в городе природа?

– Какая-то есть все-таки. А я – не вижу. Мне все равно. Пыльная там зима или снежное лето – все равно. Я бы вот хотел, чтобы были деревянные полы, чтобы яркие шторы на окнах, стены в уютных обоях, а не в этой краске говнистого цвета.

Нет, он не хвалил себя косвенным образом, высказывая свои мечтательные мысли. Он говорил то, что хотел говорить. И наверное, всегда так делал. В отличие от меня.

Мне захотелось сказать ему приятное.

Я тихо сказала:

– Наверно, вы были замечательно красивый мужчина, Давид Давидович.

– Был?

– Господи, простите дуру. Вы и сейчас…

– Ладно. Я тебя вылечу, – наклонился он ко мне, – а потом своей любовницей сделаю. Ты поймешь у меня, был я или есть!

Я вспомнила рассказы о любвях молоденьких женщин к пожилым мужчинам – и, не верившая до этого, вдруг сразу поверила. И даже задним числом в ту историю, что рассказали недавно: женщина, кандидат наук, под сорок, милая, муж на восемь лет моложе, поехала в Москву на научно-практическую конференцию (они почему-то все – научно-практические). Конференция длилась неделю, и она успела за этот срок влюбиться в седовласого академика восьмидесяти трех лет – и осталась с ним жить. У профессора, кроме возраста, еще и простатит, и другие болезни, в общем – недееспособен. Слушайте, говорила я, не надо про любовь, ясно же, что расчеты тут как раз научно-практические. Нет! – горячо отвечали мне, любовь до гроба, никакой корысти, ей-богу!

До гроба? Ну, значит, недолго осталось…

Мне дали какие-то таблетки, что-то вкололи.

Принесли завтрак. Я, оказывается, лежачая.

Манная кашка, жидкий чай.

Ничего. Я и дома-то не лучше завтракаю – если завтракаю вообще.

Заставила себя съесть кашу.

Значит, уже настроила себя на болезнь – и на последующее выздоровление, для чего надо быть послушной, соблюдать распорядок и рацион, пусть даже он основан на принципе «лопай, что дают».

Соседки по палате завели унылые разговоры, посматривая в мою сторону. И хочется спросить, и – вдруг что-нибудь такое, о чем слушать будет неприятно?

Сама расскажет.

Расскажу, ждите.

Долго будете ждать.

Лишь в больнице понимаешь, к какой тонкой прослойке общества относишься.

Я закрыла глаза: почему-то опять одолевал сон.

Итак, я нахожу человека, который бросил в меня банку.

Прокрутим бытовой вариант, самый пошлый. Он ведь возможен – так почему не прокрутить?

Итак, мне открывает мужланище в майке, живот свисает на тренировочные штаны, лицо красно, шея красна, кисти рук красны, глаза синие (потому что в синих глазах видней красные прожилки). И я начинаю орать. Почему бы и нет? Я иногда умею – как все. «Часто иногда», – говорит мой племянник. Ему шесть. Красавчик, весь в моего брата. И в меня, может быть. «Часто иногда я думаю», – говорит он. Мать, учительница русского языка и литературы, поправляет его: «Или часто – или иногда!» Он озадачен.

«Ладно, часто», – соглашается с неохотой. Я понимаю его. «Часто иногда» – точнее. Иногда – это те действительно редкие моменты, когда он сосредоточенно о чем-то думает. И в большинстве этих редких моментов он думает как раз о том, о чем хотел рассказать, но его перебили. Вот и получается: «часто иногда».

– Ты, жирная тварь! – ору я. – Забыл уже? Ты забыл, гад, как выкинул банку в окно, сукин сын? Ты швырнул банку и поехал дальше, а я по твоей милости чуть не стала инвалидом! Да! Ты попал мне в глаз, я чуть не ослепла, толстая твоя морда! И я пришла тебе плюнуть в харю, хотя и знаю, что таким, как ты, все равно!

– Чего? Ты докажи сперва, сука! – орет он. – Щас ухерачу по рылу, вообще ослепнешь!

И тут я влепляю ему пощечину.

Он этого не стерпит – ни от кого. Ни от отца, ни от матери, ни от Господа Бога. Он в ответ бьет меня кулаком. По рылу меня ухерачивает, как и обещал.

Из рыла брызгает кровь.

Довольный таким быстрым и ярким результатом, он бьет снова и еще, я падаю.

Он вдруг понимает, что если я нашла его из-за какой-то банки, то эти удары тем более не прощу. Он понимает, что должен меня убить. Другого выхода просто нет.

Решившись, он становится спокоен. Он связывает мне руки и затыкает рот. Смотрит, нет ли кровяных пятен на полу. Есть. Вытирает. Больше на полу пятен не будет – он подстилает под меня, грубо переворачивая, большой кусок полиэтилена. Вот теперь можно сделать что угодно. Но просто убить – это просто убить. Раз уж на это идти, то надо выжать из ситуации все. Он так привык. Значит – сперва изнасиловать. Он не спешит, торопиться некуда. Он разводит мои ноги в стороны, привязывает одну к дивану, другую к тяжелому креслу. Привязывает и руки, вытянув их вверх. Середина тела пусть остается свободной, пусть брыкается. В некотором отношении это даже лучше.

Он раздевается и стоит надо мной, глядя в мои расширенные зрачки. Он ведь тайно всегда знал, что безобразен телом, но не давал этому знанию всплыть на поверхность. Теперь – позволяет. В этом даже что-то есть, ему даже жаль, что он мало безобразен, безобразен лишь умеренно.

Хочется еще чего-то.

Он косолапо идет к столу, показывая волосатую спину, наливает что-то из бутылки, булькая, пьет, булькая.

Потом берет нож и неспешно разрезает одежду, отделяет лоскут за лоскутом от тела. Мычание мое его раздражает – еще раз ухерачил по рылу. Я теряю сознание.

Открываю глаза и вижу, что он задумчив.

Теперь он решает, как лучше это сделать. С живой – или с мертвой? Вид бесчувственного тела навел его на этот вопрос.

Нож в его руке.

Кажется, он сделал выбор. Или нет.

Уже приблизил нож, но передумал.

Фантазия его безгранична: он звонит кому-то, предлагая прийти и разделить с ним одно интересное удовольствие.

Ясно. Решил сочетать приятное с полезным, позвал друга, тот будет первый. А он будет смотреть, потом исполнит задуманное, прирежет, а потом заставит и друга пару раз воткнуть в нее нож – связав его с собой кровью.

В нее – это я о себе в третьем лице?

Конечно.

Не всерьез же я представляю себя в такой ситуации.

А почему бы и нет?

Вполне может быть.

Это не самая страшная история из тех, что я знаю.

Колбаса из людей.

Семнадцать изувеченных мальчиков.

Читайте газеты, слушайте слухи.

Пришли мать с отцом.

Боялись чего-нибудь совсем плохого, поэтому рады: дочь дышит, говорит, даже улыбается.

Теперь можно и попенять.

– Сколько раз твердили тебе: не задерживайся! – сказала мать.

– Да ей хоть говори, хоть не говори… – махнул рукой отец.

Он фаталист. Он прав: хоть говори, хоть не говори – результат один. Но если позволить ему довести мысль до конца и дать речевые средства, чтобы ее выразить, он пришел бы к выводу, который вряд ли понравится матери: хоть задерживайся, хоть не задерживайся – разницы нет. И днем могут прибить запросто.

Он фаталист, и это одно из немногих его качеств, которое меня всегда с ним примиряло.

Мать доставала из сумки привезенные продукты, все развивая тему поздних возвращений.

Была б я умная, нормальная дочь, я могла бы возразить: а кто ж виноват, родители, что вы такие бедные и не купили мне квартиру в центре? Никто не виноват или кто-то виноват? Почему вы такие и сякие, а не сякие и такие?

Они бы стали мне отвечать – так бы разговор наш и протекал, и времечко летело бы незаметно, легко и нервно.

Но я молчала.

– Чего врачи-то определили? – спросила мать.

– Ничего особенного не определили. Отлежаться надо.

– Отлежаться! Отлежаться и дома можно. Потихоньку доехали бы, всего-то полчаса-то.

Она имела в виду автобус, потому что такси в Первый микрорайон стоит очень дорого – и эта дороговизна облагается еще добавочным налогом за криминальную славу района, где хоть и мало молодых людей, но они удальцы: двух таксистов ограбили уже, частника перевернули вместе с машиной.

– Просто так в больнице держать не будут, – заметил отец.

– Каркай еще! – одернула его мать.

– Я не каркаю, я в суть смотрю.

Он действительно смотрит в суть. Надо лежать в больнице – значит, надо. Хоть это и не поможет.

Фатализму судьбы он противопоставил свой личный фатализм. У него был инфаркт, но едва оправившись, он восстановил свой распорядок: в субботу – бутылка водки. Не больше, но и не меньше. Независимо от мнения врачей насчет алкоголя. «Пошли они! – говорит он всем врачам сразу, сколько их ни есть. – Водка сосуды расширяет? Расширяет. Ну и заткнитесь!» – «Подохнешь!» – говорит мать. «И так подохну, и так подохну», – с веселым смехом говорит он, с веселым смехом, идущим от чистой души, от чистоты души.

Ему уже было тоскливо в больнице, он не знал, о чем со мной говорить.

Да и мать обо всем уже переговорила. И удивлялась напоследок – обращаясь даже не ко мне, а к моим сопалатницам:

– Вот какие люди! Банкой из машины! Подумайте, а?!

Ее с удовольствием слушали.

А отец сказал:

– Сомнительно что-то. Банкой – и сотрясение?..

Мать тут же встревожилась (она ведь всегда чувствовала, что отец прозорливее ее), сказала:

– В самом деле. Ты не скрываешь от нас ничего?

– Что я могу скрывать? Смешно.

– Может, попала в компанию какую-нибудь? А? Ты смотри…

Назревал монолог, известный мне еще со школьной поры. И чтобы предотвратить его, я сказала:

– Банкой мне только бровь разбили. А сюда пришла, упала, стукнулась. Голова закружилась, и – упала. Он, ну врач, зашить собирался или промыть, а я шлепнулась.

– А он на что был? То есть, получается, ты через него сотрясение получила?

Она, со своей бытовой сообразительностью, тут же попала в самую точку.

– В суд, что ли, ты на него подашь? – покривился отец.

– А вот и подам! Как фамилия?

– Брускин. Брускин, – торопливо и радостно подсказали мои сопалатницы. – Брускин Давид Давидович.

– Я с ним поговорю еще, с Брускиным этим. Он здесь?

– Нет, – сказала я. – Его теперь долго не будет.

– Дождемся, ничего. Брускин! Это надо?! Что ни врач – жид! Когда это закончится, скажите?

Господи, как ее теперь остановить? – думала я. – Ведь подумают, что для нее и в самом деле важно, что Давид Давидович – еврей. Не это ей важно, ей важен собственный гнев, независимо от повода, которым он вызван. Он для ее дряблого характера необходим, если использовать медицинское сравнение (раз уж – больница), как адреналин для дряхлого сердца.

– А при чем тут жиды, извините? – приподнялась в углу палаты худая, бледная, вернее, бледно-смуглая женщина.

Я знаю эту характерную смуглость.

– Вечно ты… – шепотом сказала я матери.

Она усмехнулась.

– При чем? А при том, что видите, что с человеком сделали?

– Жиды? – спросила женщина, не сводя с матери глаз.

Мне бы стало очень не по себе от такого взгляда, но мать спокойнехонько выдержала – на радость, на потеху всем.

– Я не про вас имею в виду, а про вашего Давида Давидовича, – отчеканила она, молодея ямочками на щеках.

– А он мой?

– А чей же еще?

– Странно… – сказала женщина.

– Чего тебе странно-то? Чего странно? – бодро звала ее на бой моя мама.

– Странно, что у такой девушки такая мать, – сказала женщина и легла.

– Уйдешь ты или нет? – прошипела я матери.

– А какая мать-то? – откликнулась она, не обратив на меня внимания. – Какая? Обозвать хочете? Так обзовите, валяйте! Посмотрим, кто кого лучше обзовет! Вонючка жидовская! – показала она пример.

Тут даже сопалатницы, как ни рады были развлечению, а почувствовали: нехорошо. Кто-то что-то произнес вполголоса.

– Дура! – закричала я. – Пошла прочь! И не приходите ко мне вообще! Дебилы!

– Сама дебилка! Ничего, не смертельная, отлежишься – сама домой припрешься! За нее переживают… – всхлипнула мать, – а она…

И пошла из палаты.

Отец пожал плечами.

Понимал: говорить нечего.

Пошел, думая о субботней бутылке водки.

Хорошо, когда человеку каждую неделю есть чего ждать.

Я сказала той женщине:

– Простите ее.

– Вы кому?

На мне, что ли, она выместить хотела?

– Я простила, – вдруг послышался ее голос. – Давно. Еще до того, как меня оскорбили. Я заранее давно всех простила, хоть и не христианка. Иначе невозможно жить.

Женщины в палате молчали. Они бы и рады встрять в разговор, да не поняли его смысла. Это не ихний язык, не ихняя речь, а мы, две, которые могли бы поговорить по душам, – не можем поговорить по душам.

А может, это был наш скромный трусливый обыватель, тихий, робкий? Ему просто повезло. Ну, например, брат оказался воротилой и приютил его в своем деле, в каком-нибудь коммерческом аппендиксе, где, однако, даже растяпистый скромняга сумел прибрать кой-чего к рукам – и даже машину вон какую купил. Бывают же от одних родителей совершенно разные дети, мы с братом тому пример. Итак, он возомнил, что стал совсем другим. Он едет на машине, он катит на машине, крутя одной рукой руль, а второй откупоривая банку пива – не желая даже пить, но для демонстрации самому себе собственной лихости. Пиво быстро ударяет в его слабую голову. Банка пуста, он открывает окно, успевает увидеть (трусливые люди остры на глаз) симпатичную женщину с печальным умным лицом, которую он не обманет ни машиной, ни смелостью первого порыва, которая посмеется над ним, разгадает его спрятанную робость, он заранее злится на нее и, как бы говоря: «Да не нужна ты мне, между прочим!» – швыряет ей в лицо банку.

И жмет на газ, скрываясь.

Конечно, потом он пожалеет о своем поступке – не признаваясь сам себе.

Он будет шпынять себя.

Он будет ждать милицию.

Он уже уверен, что убил эту женщину.

Читая газеты, он ловит себя на том, что сперва просматривает рубрику происшествий.

Это становится наваждением.

Каждый день, каждый вечер проезжает он мимо злосчастной остановки. Сперва – трусливо, быстро. Потом – медленно, всматриваясь. Вон какая-то девица руку подняла, прельщенная его двуспальным автомобилем, но он – мимо.

Нет этой женщины. Убил.

В крайнем случае – изувечил. В лучшем то есть. Или – в худшем? Он не знает. У его шустрого брата много знакомых врачей. Через них он осторожно, шажок за шажком, выведывает: не было ли такого-то случая?

Был!

Женщина лежит во Второй горбольнице с тяжелой травмой, именно после попадания банки в голову.

Так, думает он. Ясно, думает он. Если я не приду к ней сам, она придет ко мне. С милицией, с прокурором, со служебно-разыскными собаками… Собаки набросятся, будут терзать. Он терпеть не может собак. Потом его будут пытать на допросах. Его пошлют на лесосеку в пятидесятиградусный мороз, он идет в колонне, шаг вправо, шаг влево – считается побегом, он оступился, шагнул в сторону, выстрел, он умирает – молодой, красивый, любящий жизнь…

И вот он покупает фрукты, цветы – и идет в больницу.

Он идет пешком, как простой человек.

Он идет, словно на покаяние, словно к мощам, а к мощам именно идут, а не едут на красивых машинах.

Является.

– Здравствуйте…

– Здравствуйте. Вы кто?

Он мнется, в глазах его ответ, как в анекдоте про собак: «Да я так… погулять вышел…»

– Вы встаете? – спрашивает.

– Иногда. Часто иногда.

– Это как? – пробует улыбнуться он. – Или иногда – или часто.

– А я часто иногда.

– Да?.. Может, посидим там? В коридорчике?

– А кто вы?

– Я объясню.

– Что ж, посидим в коридорчике.

Кресла глубокие и мягкие, я откидываюсь, он тоже, но спохватывается, садится с прямой спиной.

– Меня друг просил… Он узнал, что… Ну, в машине который… Банкой в вас случайно…

– А чего ж сам не пришел?

– Он, знаете… в аварию попал потом. Вот, говорит. Бог, говорит, не фрайер. Наказал меня, говорит. Ты, говорит, сходи, узнай там… Ну, как она, и вообще…

– Я нормально.

– Это хорошо.

– Я на него не в претензии.

– Это хорошо. А он думал: в суд подадите или еще что…

– Очень нужно. И вообще – нет его на свете.

– Как же? Есть.

– Да нету.

– Есть.

– Нету его, уверяю вас.

Он даже испугается.

– Есть он, говорю вам! Вот он!

– Где?

– Да я!

И сразу его испуг прошел. Он видит – пронесло. И тут же обретает уверенность в себе. Дает себя рассмотреть.

Я рассматриваю.

Ищу слово.

Нашла.

– Дрючок!

– Что?

– Дрючок.

– Не понял. Это что?

– Сама не знаю. Какой-то предмет. Народный какой-то предмет. Из старого быта. Или нет. Главное – слово хорошее. Подходящее слово.

– Для чего подходящее?

– Для тебя. Тебе очень подходит: дрючок. Дрючок ты штопаный, – говорю я и хотя не знаю, что такое дрючок, но уверена – штопать его нельзя, эта несуразность меня очень веселит.

Я смеюсь.

– Ну, допустим…

– Что?

Остатки фразы он дожевывает у себя в усах. Ему не идут усы, но когда ему показалось, что он стал совсем другим человеком, он решил завести усы.

– Ну, все, – поднимаюсь я. – До свидания.

– Нет, но вы это… – говорит он. – Случайность вышла. Банка из руки выскользнула, в окно вылетела, понимаете?

– Зимой с открытыми окнами ездите? Жарко вам?

– Мне-то?

Понимает, что ляпнул глупость.

Если хотя бы это способен понять, значит – не окончательно глуп.

Без помилования он не уйдет.

– Так вы на меня не сердитесь? – с надеждой спрашивает он.

– А на сосульку сердятся? Или на кирпич?

Проявил сообразительность:

– Хотите сказать, что я как кирпич или сосулька?

– Конечно.

Вдруг заиграла гордость:

– А не слишком, а? Дрючок, сосулька, кирпич. А?

– В самый раз. Будь здоров, дрючок.

Конечно же, он является еще раз.

Он ходит каждый день.

Он становится разговорчивее, смелее.

Он вдруг понимает, что на самом деле не так уж и робок, и он благодарен женщине, с помощью которой он понял это.

Он говорит: выходи за меня замуж.

Я смеюсь.

Он топорщится.

Мне становится его жалко.

Говорю: дай подумать.

Мыслю так: у человека деньги, квартира и тэ пэ. Я поживу самостоятельно, вне родителей. С таким человеком легко жить самостоятельно. Будто – одна. Коли захочется – изменять ему буду без угрызений совести. А через год разведусь – с разделом «совместно нажитого», выражаясь юридически, имущества. Правда, он, как свойственно таким влюбчивым самолюбивым мужчинам, теряя собственность (к ней относятся и любовь, и предмет любви), остервенится, будет злорадно крутить перед моим носом разнообразные шиши. Но я найду способ обломать его.

Ничего я не найду и не буду искать.

Я знаю себя: почувствую себя обязанной этому дрючку.

И – тоска.

Попытки начать «серьезный разговор»: не сошлись характерами, ошиблись друг в друге… Он и кричит, и плачет, и грозит, и канючит, говорит, что убьет меня, говорит, что себя убьет… И длиться это будет тринадцать лет и три года – до тех пор, пока он не попадет на своей новой машине в ДТП, – его сомнет и опрокинет еще более новая и мощная машина, поступив с ним, как с жестянкой из-под пива, – и так замкнется круг.

Голова все болела, Давид Давидович озабоченно спрашивал: где именно болит, как именно болит? Бровь, сказал, штопать не будем, и так срастется, будет очаровательная бровь с очаровательным шрамом. Такие шрамы придают женщинам шарм, сказал он. Каламбур, сказала я. Он не улыбнулся. Я спросила: а почему я хуже вижу? Глупости, девочка, глупости, поворачивал он мою голову к свету, с чего ты взяла, что хуже? Между прочим, у каждого из нас один глаз видит не так, как другой, одно ухо слышит не так, как другое. Но кто тебе сказал, что – хуже? Лично у меня один глаз все видит в более ярких цветах. Синее – сине´е, красное – красне´е. А для другого все кажется бледно-синим, бледно-красным. Однако вопрос: тот ли глаз, который все видит ярче, действительно все видит нормально? Может, он как раз видит ненормально, а нормально видит тот, для которого будто бы все бледнее? Так что, девочка, это не один глаз у тебя видит хуже, а другой видит лучше, вот и все.

Я не спорила.

Но на следующий день глаз совсем затуманился. И никак не проходила головная боль. Что-то кололи, боль становилась тупой, но не исчезала.

Какие-то аппараты поставили, какие-то проводки присоединили…

– Небольшое кровоизлияние, – сказал Давид Давидович. – Рассосется, я думаю.

– Это где кровоизлияние? В мозгу?

– Ах, какие ужасы! – рассердился он. – Просто страшно святое место для них голова! Под коленкой какой-нибудь мениск может быть в сто раз страшней!

– Но мозг же!

– И чего ему сделается, твоему мозгу? Гематома-то не в мозгу, а под самой черепушечкой, на чердаке.

– Нет, но я слышала, это опасно! И слепнут, и паралич, и… И вообще, люди, как бревна, становятся – лежат и ничего не соображают. И эту делают… Трепанацию черепа.

– Что еще слышала?

– Вы сами, что ли, не знаете? Не надо меня успокаивать, Давид Давидович!

– Я тебе мог ничего не говорить, кстати. А я сказал. Она слышала! Человек пальчик иголочкой уколол – и умер. А другому снесет полчерепа – и живет сто лет мозгами наружу! Не надо мне рассказывать, что бывает. Бывает – все! – заключил он. – Твое право из этого всего выбирать хорошее или плохое – и об этом думать. Хочешь думать о плохом – тебе же хуже. И я эту нюню собирался любовницей сделать? – удивился Давид Давидович. – И зачем мне такой геморрой на старости лет?

Потрепав меня по щеке, он ушел.

Мать с отцом не появлялись.

Обиделись.

Почему бы и не пообижаться, если ничего серьезного не случилось?

Сама виновата: не защитила мать. Перед какой-то прости господи. Она ей, видите ли, дороже матери сразу стала. Дурой мать назвала. Мать ее вырастила, мать образование дала – и дурой стала, спасибо. У матери только о ней голова и болит, со старшим-то всегда все в порядке, к нему матери всегда приятно в гости сходить, лучше уж мать к нему в гости пойдет, вместо чтобы по больницам ошиваться, у дочери, для которой мать и не мать, а неизвестно что, где мать дурой называют вместо спасибо, что пришла.

Но я ошибалась. Мать, оказывается, была, но, не заходя но мне, пошепталась с сестрами, с прочим персоналом (что-то, наверное, им в подарок преподнесла), узнала о моих осложнениях, вскипела правотой, гневом на Давида Давидовича и на меня, что я ее оскорбила, а она, оказывается, в самое то попала! – и тут же пошла по инстанциям. Чтобы неповадно было этому Давиду Давидовичу больных вместо приема на пол ронять. Это во-первых. А во-вторых, когда вокруг больного устраивают скандал, его, известное дело, лечат быстрей и гораздо лучше. Человеку на виду и на слуху надо быть, не то так и подохнешь, незамеченный, в своем углу – тихо, без скандала.

Она составила письменную жалобу под копирку, в четырех экземплярах.

Принесла одну копию главврачу больницы, прочла вслух и оставила для принятия мер. Со второй копией поехала в городской отдел здравоохранения, где после нескольких часов ожидания в приемной попала-таки к самому большому начальнику, прочла и ему вслух жалобу, оставила бумагу для принятия мер. Потом она поехала в самую авторитетную областную газету, прочла и там вслух письмо нескольким корреспондентам – и оставила для принятия мер. Четвертую копию – принесла мне.

Я порвала ее.

Я отказалась с ней говорить.

Я закричала:

– Уйди!

Вошла медсестра.

– Уведите ее! Уведите ее! – кричала я в истерике.

– Вы что с моей дочерью сделали, что она психованная стала? – кричала мать медсестре в истерике.

– Перестаньте орать! – кричала медсестра в истерике.

– Жаловаться на вас будем! – кричали женщины в палате в истерике.

Мать ушла.

Я не могла быть в палате, отправилась бродить по коридору.

Долго стояла у окна, глядя на пустырь за больницей.

Сколько ни смотрела – ничего не произошло на пустыре.

Даже ворона не пролетела.

Мертвое место.

Замерзла, пошла в палату.

Я не могла найти палату.

Я не помнила номера палаты.

Я стала заглядывать во все двери подряд.

Мужские лица – не то. Женские – незнакомые. Опять женские – и опять незнакомые.

Я обошла все палаты – и не нашла свою.

Я стояла в растерянности, слезы катились из глаз.

Тут передо мной – Давид Давидович.

– Ты что тут делаешь? Зачем? Ну-ка пошли в палату!

Шли по коридору, спускались.

– Куда мы?

– В палату, куда ж еще?

– Она разве на первом этаже?

– На втором.

– А мы на каком были?

– На третьем, лапушка. Ты что?

– Там моя мать… бурную деятельность… – пыталась я ему сказать.

– Молчи. Все знаю. Это мои проблемы.

– Она просто дура.

– Не дура, а мама. Что ж делать… Не бери в голову!

– Что со мной было, Давид Давидович? Провал в памяти? Я ведь не помню, как попала на третий этаж. Начисто вылетело. Я слышала, так бывает. А потом…

– Суп с котом! Слышала! Читала! Ох, не люблю образованных! Куда лучше, когда человек не знает, где у него почки, а где селезенка! В боку колет, вот и все! Его можно убедить, что мозг – величиной в грецкий орех. Поверит! А остальное, мол, – кость в три пальца толщиной! – Давид Давидович даже хихикнул, представляя разговор с темным и податливым пациентом, который всему верит.

– Это пройдет, да?

– Все проходит, – философски сказал Давид Давидович.

– Да. Все будет в порядке.

Все будет в порядке, все будет в порядке.

Я повторила это про себя раз двадцать, тридцать, раз сто…

Все будет в порядке.

Иногда я буду терять память.

Ничего страшного.

Вот я иду по улице – и вдруг не понимаю, где нахожусь.

Я брожу по незнакомым местам. Главное – не растеряться. Я же помню, что у меня потеря памяти.

Можно и спросить у кого-нибудь.

Или буду забывать, что должна сделать. Это неприятно. У меня и в нормальном состоянии это не раз бывало. Начинаешь психовать: господи, что же я хотела? что же, что же…

Или: я что-то делаю – и тут же забываю.

Мне рассказывают. Я очень удивляюсь.

В этом свои преимущества.

В беспамятстве можно сделать что угодно.

Пришла к одному, у порога разделась догола, честное слово, – и тут же очнулась: где это я? Честное слово!

Я брожу в беспамятстве.

Будто бы.

И вижу вдруг ту самую машину: 242. Нашлась, голубушка!

Она стоит возле магазина, владельца нет. То ли зашел что-то купить, то ли сам торгует в этом магазине – и значит, ждать до закрытия.

Он выходит, нагруженный коробками.

Открывает багажник, кладет коробки.

А вот и упаковка в полиэтилене – банки с пивом. Знакомые пестрые жестянки.

Он садится в машину.

Я стучу в стекло.

Он видит симпатичную мордашку, открывает.

Я с продажным изяществом говорю:

– Подбрось, парень.

– Далеко?

– Рядом, но спешу. Плачу за скорость.

Едем.

Тут же – и приехали.

Он ждет денег. Красота красотой, барышня, а монету гони!

Я протягиваю ему мелочь.

– Ты че?

– Извини, больше нет. Кошелек дома забыла, вот досада.

– Вылазь.

– Ты возьми деньги-то. Какие-никакие…

– Вылезай, говорю!

– Не возьмешь?

– Засунь их в… себе!

Нет, не так.

Вместо денег я достаю пистолет.

Откуда?

Не так уж трудно в наше время достать пистолет. Куплю. Выпрошу у брата, у него есть, неизвестно зачем. Мальчики любят оружие, а он все еще мальчик во многом.

Я достаю пистолет.

– Едем дальше.

– Я те щас поеду!..

Ткнула его стволом в висок.

Сразу поверил, испугался, поехал.

– Че те надо-то, дура? – злится. – Ты кто? Куда едем?

– Там увидишь.

– Где там?

– Там.

Я указываю ему, как ехать, где свернуть.

Мы попадаем на пустырь за городом, я давно уже присмотрела этот пустырь. Какие-то ящики, кузов от грузовика, столб торчит неизвестно для чего. Этот столб мне и нужен.

– Выходи из машины!

– Не выйду!

Удар рукоятью – попала в бровь. Кровь заструилась. После этого выстрелила вверх, продырявив крышу. Подействовало сразу.

Под прицелом идет к столбу.

Я достаю из сумочки моток крепкой веревки, привязываю его.

– Насиловать будешь? – пытается острить, хамло.

Пресекаю ударом по щеке.

Открываю багажник, достаю банки. Двенадцать штук.

Сажусь за руль, банки рядом – на сиденье.

На полной скорости проношусь мимо столба, кидаю банку.

Промах.

Еще один заход.

Промах.

Еще один.

Ура! Точно в лоб! Звук – как от удара в столб.

Вряд ли ему больней, чем было мне: тяжесть полной банки для его монолитного лба равновесна тяжести пустой банки для моей брови.

Орет:

– Че те надо, дура?

– Вспомнил?

– Чего?

– Не вспомнил?

– Нечего мне вспоминать!

Я проношусь мимо него еще девять раз – по числу оставшихся банок. Четыре попадания из девяти – результат приличный.

Он орет как резаный, я хохочу.

– Вспомнил? Вспомнил?

– Вспомнил, дура! Остановись!

Останавливаю машину.

– Ну?

Удивительно: он и в самом деле вспомнил. Боль, отчаяние заставили его вспомнить.

Нет, он не вспомнил меня, он вспомнил всего лишь, что однажды кинул в толпу банкой.

– Я в тебя попал, что ли, дура?

– Вот именно.

– Знал бы – лучше бы наехал. За это – убивать, да? Ты же меня чуть не убила, дура!

– Лучше бы наехал, говоришь? Это мысль.

Сажусь в машину и начинаю носиться мимо столба. Проезжаю все ближе от него. Что орет – не слышу, не интересуюсь слышать.

Банки лопаются под колесами. Лопаются, взрываются.

Мне это напоминает откупоривание шампанского в праздник, я смеюсь.

И наконец, устав, решаю покончить разом и с ним, и с машиной.

Ставлю машину напротив столба, напротив него.

Он все понимает.

Кричит:

– У меня дети!.. Я прошу тебя, дура!.. Я умоляю! Женщина, не тронь! Имей сердце! Умоляю! Жить хочу! Жить!

Я отыскиваю подходящую щепку, начинаю разгон, переключаю скорость (пригодились-таки навыки, которые приобрела сто лет назад, восемь лет назад девчонка глупая, влюбчивая – Прибалтика, очаровательный джентльмен, на машине по полю, скорость, виражи, странно, говорила я, прибалты, слышала, народ холодный, не любит риска, я горячий прибалт, отвечал он, доказывая всем, чем мог, было счастье, и больше не было счастья), переключаю скорость, фиксирую педаль газа щепкой, выпрыгиваю, машина разгоняется без меня – я рассчитала точно – врезается в привязанного к столбу человека.

Я подхожу.

Человек переломлен, лицом на капот.

Кровь на белом капоте.

Открываю бензобак, сую туда тряпку, поджигаю, отхожу.

Машина загорается.

Отбегаю.

Взрыв.

Через час я иду в городе с улыбкой.

Я ничего не помню.

Абсолютно ничего.

Приходил главврач Прохоров. Расспрашивал.

Приходили еще какие-то врачи. Осматривали.

Приходил Давид Давидович. Прощаться. На пенсию. Улыбался с облегчением.

Приходила мать. Трубить победу.

Приходили с работы. Не надо ли чего?

Приходила подружка, давняя, единственная. Сочувствие. Не надо ли чего?

Приходил бывший муж. Не надо ли чего?

Приходил брат. Только вчера приехал. Не надо ли чего?

Ничего не надо.

Голова у меня и раньше, случалось, болела, но только теперь я поняла значение выражения «раскалывается голова».

Голова раскалывалась.

Осколки долго, как в замедленной съемке, падали на пол, отскакивали и опять же, как на киноленте, но пущенной наоборот, возвращались на место.

Хотелось удержать их, но дотронуться до головы было больно.

Глаз совсем перестал видеть.

Второй стал видеть хуже, мутнее.

Опять приходил главврач Прохоров. Как дела?

Опять приходили какие-то еще врачи. Наводящие вопросы: как я отношусь к операции вообще? К операции вообще я отношусь хорошо. Лишь бы толк был.

Опять приходила мать. С отцом. Никаких операций, боже тебя упаси, знаем, как они делают! (Взгляд в сторону, где раньше лежала женщина с бледным лицом. Но ее уже выписали. Не успела я с ней поговорить.) Отец ни за, ни против. Фаталист.

Приходил брат. Если предлагают операцию, значит, нужно. Я бы согласился. Но – твое дело.

Опять приходила подружка, давняя, единственная. Напугана чуть ли не больше меня. Я бы ни за что не согласилась. Но – твое дело.

Если бы выбор был: очнуться после операции совсем здоровой или совсем не очнуться. Но хуже всего – оказаться такой же, как была.

Я согласилась на операцию.

Готовили, давали успокоительные таблетки, лежала вялая, сонная. Постоянно в голове, в несчастной моей голове крутился-вертелся один и тот же старый глупый анекдот: «Ехала машина, а за ней трамвай. Вот так жил, жил человек – и помер…»

Жил, жил…

Как просто образуется тоска в словах.

Скажешь: «жил». Ну, и ничего. Жил, ладно. Понятно. Здесь жил с такого-то года по такой-то год такой-то.

Скажешь: «жил, жил» – и тоска. Шел, шел. Ел, ел. Пил, пил. Жил, жил. Здесь жил, жил с такого-то года по такой-то и все-таки помер, помер, помер такой-то.

Повезли на операцию.

Сопалатницы пожелали удачи. Ни пуха ни пера. Я послала их к черту – от всей души.

Ехали по коридору, вдруг голос на весь коридор, женский, мощный:

– Сидорыч, мать твою, лифт когда наконец заработает? Зашибешься же на себе кастрюли-то таскать, ты охренел совсем? Тварь ты такой, когда на тебя управу-то найдут?

Разобрал смех, потом – хохот.

Остановили каталку. Бегут ко мне, дергающейся от хохота, со шприцем.

Я умирала и понимала это, и мне было все равно.

Я выздоравливаю, если это можно назвать выздоровлением.

Потому что стала инвалидом. Инвалидкой.

У меня не болит голова, всего лишь дергается.

Люди отводят глаза, чтобы я не поймала их любопытствующего взгляда.

Но в спину, я знаю, смотрят долго. Им интересно.

За год болезнь изменяет черты моего лица, рот сполз в сторону и плохо закрывается. Я стала старухой.

Человек в белой машине живет активной разъездной жизнью, много раз уже он проносился мимо меня. Но я жду удобного случая.

И случай – вот.

Я подкараулила его, когда он набирал скорость, чтобы обогнать останавливающийся трамвай – хотя должен был притормозить, я это точно знаю. Свидетелей достаточно: люди в трамвае, прохожие, ждущие на остановке. Я не бросаюсь, нет, я расчетливо появляюсь – именно появляюсь, возникаю из-за спин стоящих на тротуаре – так, чтобы он не успел затормозить, не успел свернуть (а то еще задавит кого-нибудь другого), чтобы ничего не успел сделать.

Расчет точен.

Его будут судить.

Он будет проклинать судьбу – в лице какой-то старушонки, бросившейся под колеса.

Жаль только, он не узнает – за что.

Я стояла на остановке автобуса. Мимо промчалась машина, из окна вылетела банка из-под пива.

Ударилась о бордюр, отлетела на дорогу, поскакала, побренькивая.

Мчались другие машины, вздымая пыль, банка кувыркалась меж колесами – и все оставалась целой.

Толпа ожидающих автобуса с любопытством смотрела на банку.

Уже не меньше полусотни машин промчалось, а она все цела, все кувыркается. Бессмертная банка.

Но вот, наконец, на нее наехали, расплющили, умертвили. Труп банки едва шевелится, когда над ним проезжают.

Всем опять стало скучно, все с запоздалой злостью думают о том паразите, который швырнул банку: мог бы в людей ведь попасть!

Я думаю о том же. Тру глаз: соринка попала.

И успеваю сочинить историю во многих подробностях, представив, что банка угодила мне в лицо, в бровь.

В этой истории все выдумка и все правда.

Я делаюсь счастливой оттого, что осталась жива-здорова.

Я приеду домой, вдвоем с мамой мы будем пить чай, и я расскажу ей эту историю. Она будет слушать с интересом, хотя потом скажет, как говаривает часто:

– Ты страдаешь фантазиями.

Вот уж точно сказано!

Я стою на остановке автобуса. Рядом женщина с красивым печальным лицом. Она щурит глаза от пыли.

Боже мой, какая пыльная зима, никогда не было такой зимы.

А если и была – успели забыть. Все неприятное кажется – как никогда.

Никогда так не было. Никогда.

Мне не нужен этот автобус. Просто шел, увидел: женщина с красивым печальным лицом. Остановился. Будто бы тоже жду автобуса.

Это пока единственное, что нас объединяет.

Ищу тему для начала разговора. А там само пойдет.

Мы ведь нужны друг другу.

Мимо мчится белая машина – проехала, а вслед за ней, отставая, бренча, скачет по асфальту выброшенная банка из-под пива.

Женщина смотрит на банку, я смотрю на банку, все смотрят на банку.

Женщина отворачивается, трет глаз. Пылинка попала.

Я забываю о ней, обо всем, иду домой, сажусь и записываю историю, в которой, как верно заметила героиня, всё выдумано и всё – правда.

Она может подтвердить.

Ее зовут Галина, она живет в Первом микрорайоне, называемом Перспективный, в доме номер два, в квартире шестнадцать. Если повезет, туда можно добраться за полчаса, если не повезет – за полтора: час ждать и полчаса ехать.

Примечания

1

Далее – политические разговоры Евгения, бывшие актуальными и смелыми до 85-го года, но теперь не имеющие никакой цены. (Примеч. авт.)

2

Здесь какая-то путаница: названный персонаж на предыдущих страницах имел другую профессию, хотя известно, что получил ее позже. Автор эту нелепицу объяснить не смог – впрочем, как и многие другие несуразности. (Примеч. изд.)

3

Так раньше называли бомжей. Расшифровывали: «бывший интеллигентный человек», что не совсем верно. В Сибири, например, «бичевать» означало шляться с места на место, кормясь шальными заработками, любя вольный образ жизни. (Примеч. авт.)

4

Так оно и было. (Примеч. авт.)

5

Хм… Готовя роман к новому изданию, я как раз заканчивал текст, называющийся «Оно», будучи убежден, что замысел его рожден недавно. А вот, оказывается, откуда всё растет!.. Ростков тут, к слову сказать, вообще много. (Иногда полезно читать собственные книги.) (Примеч. авт., 2005 г.)

6

Приходится напоминать, что были времена – и совсем еще недавно – когда не было мобильных телефонов. (Примеч. авт., 2008 г.)

Content

Алексей Иванович Слаповский
Пыльная зима
(Сборник)

Я – НЕ Я Роман

ГЛАВА 1

ГЛАВА 1,5

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 13,5

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 24,5

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ГЛАВА 41

ГЛАВА 42

ГЛАВА 43

ГЛАВА 44

ГЛАВА 45

ГЛАВА 46

ГЛАВА 47

ГЛАВА 48

ГЛАВА 49

ГЛАВА 50

ГЛАВА 50,5

ГЛАВА 51

ГЛАВА 52

ГЛАВА 53, ПОСЛЕДНЯЯ

ТАЛИЙ Повесть

ПЫЛЬНАЯ ЗИМА Повесть

Примечания