Сергей Зверев

Бастион: война уже началась

Действующие лица романа вымышлены, всякое сходство с существующими людьми и организациями – случайно.

Каждое общество имеет тех преступников, которых заслуживает.

Роберт Кеннеди

Орден Северной Стражи обходился без рекламы. Не просвещал, как розенкрейцеры, не врачевал, подобно иоаннитам, не улучшал моральный облик, как альбигойцы. Деньги, как тамплиеры, не одалживал – тратил. Служил «руководящей и направляющей» – задолго до Ленина и компании, но на сцене не появлялся.

Его приказы становились волей государя или генсека, а если не становились, государь погибал от геморроидальных колик или «апоплексического» удара табакеркой, генсек – от банального сердечного приступа. Приведенный на смену вносил коррективы и – следовал курсу.

У Ордена были конкуренты. Как внутри, так и вне подопытной страны. Самые наглые двенадцать лет назад перехватили штурвал и почему-то сочли, что удача теперь у них в руках.

Но Орден не ревновал. И не спешил. Смутные времена случались и раньше, надо только уметь ждать, пока мятущееся стадо не возопит о помощи. Копили силы в ожидании. Качал информацию мозговой центр. Окапывались на местах, укрепляя старые связи и создавая новые, координаторы. Совершенствовали боевую выучку (а какая смута без войны?) легионеры. Когда страна позовет – они будут здесь.

Июнь, 1998 год

Красилина Д.А.

Телефон напомнил о себе в самый неподходящий момент. Я сидела вся в печали и смотрела на раскуроченный утюг, не понимая, почему у него внутри совсем не то, что ожидалось.

– Как дела? – поинтересовались на том конце провода.

– Нормально, – машинально ответила я. – Сыты, пьяны, нос в табаке.

– А я слышал, у тебя проблемы, – злорадно вымолвил Гулька.

– Послушай, Шизиков…

– Я Сизиков, – незлобиво поправил Гулька.

– Нет, ты Шизиков, – заупрямилась я. – И вся контора ваша насквозь шизанутая… Скажи-ка лучше, ты, человек в штатском, почему из хваленого импортного утюга вместо пара на мой последний белый блузон лепешками вываливается грязь?

– Похожая на что? – осведомился собеседник после долгой паузы.

– На мазут. Никак не пойму, почему в утюге мазут…

Гулька вздохнул.

– А мне кажется, все дело в волшебных пузырьках…

– В каких еще пузырьках! – заорала я.

– В волшебных, – хмыкнул Гулька. – Про которые ты забыла. Ты вообще что с ним делала?

– Чистила!

– Напалмом?

– Послушай, Шизиков… – Я собралась ударить из всех стволов. Но оппонент миролюбиво перехватил инициативу:

– Ладно, Динка, извини. Я понимаю, ты промывала его уксусом. Все домохозяйки так делают. Но запомни на будущее, Динка, – если нет головы на плечах, всегда будь готова к неожиданностям. А теперь, не отнимая от уха трубку, подойди к крану и промывай свой утюг до тех пор, пока не промоешь.

– Я промывала, – пожаловалась я. – Он, зараза, не промывается.

– Тогда отдай бедным… Но только не нервничай, Динка, я тебя умоляю. Помни, все болезни от нервов, и даже интимные…

– Послушай, а ты зачем звонишь-то? – вспомнила я.

Изрядно муторный в общении субъект, Борька Сизиков с глупым прозвищем Гулька никогда не входил в круг лиц, пользующихся моим расположением. Он прекрасно об этом знал. А будучи приятелем и коллегой моего отставного мужа, и вовсе должен был держаться от меня на расстоянии вытянутой мили, и никак не ближе.

– У тебя, говорят, проблемы? – чуть помявшись, повторил Гулька.

Не скажу, что мне понравился его тон.

– Какие проблемы? – насторожилась я.

– В смысле… этова… творчества. – Гулька швыркнул носом.

Я похолодела.

«Намеки тонкие на то, чего не ведает никто…»

– Объяснись, – замогильным голосом потребовала я. – Нам, гагарам, недоступно.

– А, так ты ни о чем не знаешь, – многозначительно хмыкнул Сизиков и сделал вид, что задумался. Потом неожиданно попрощался: – Ну ладно, киска, перезвоню. Целую, обнимаю, спи спокойно.

И бросил трубку.

Ах, какие мы загадочные. Я подошла к окну. Вид с шестого этажа на двор облупленной девятиэтажки оставался, по обыкновению, далеким от пасторального, но, по крайней мере, мусорка сегодня была чиста и драк под окнами не происходило. На свежеокрашенной лавочке, поворотясь к подъезду, восседал наш местный районный маньяк Степан Ошалень по прозвищу Щекотило – большой охотник пугать в лифтах молоденьких девушек. Он задумчиво щурился на несостоявшуюся модельку Нинку Панчехину, единым цугом выгуливающую весь свой зверинец – двух годовалых догов Сашу и Лолу и славненькую, но временами подверженную приступам необъяснимой ярости таксу Мормышку. Маньяк Степан – жутковатый, но в принципе безобидный даун – второй год не мог попасть в психиатрическую клинику на ул. 1905 года (вероятно, там был конкурс), а Нинка – в модельное агентство Пелюниной.

Почему я чувствовала аритмию и нервничала?.. Почему на душе скребли кошки, а в ушах не смолкал язвительный баритон Сизикова?

Я осторожно глянула в зеркало. В нем пока еще отражалась худая гражданочка тридцати трех лет в затканном сарафане на невидимых бретельках, с опереточной челочкой. Большой прогресс. Разумеется, с годами отражение не хорошело. Угасало, покрывалось трещинами, морщинами, приобретало в видных местах удручающие диспропорции. Однако крупного повода для посыпания головы пеплом пока не наблюдалось. Во всяком случае, отражение соответствовало длительности его существования. Разве что глаза. В них было что-то не от мира сего. Разве на прошлой неделе у меня были вот эти глаза?

Я снова уставилась в окно. Нинка-моделька, ведомая цугом, сгинула за угол. Степан уснул. Бабушки-старушки у крайнего подъезда перемыли косточки президенту и взялись за тему содержания в нашей жизни холестерина, диоксина и терроризма. На лавочку к маньяку, раздирая пачку «Элэма», плюхнулся вечный студент-второгодник Денис Савицкий. Самым непостижимым образом Дениска материализовывался в тех местах, где проводилась рекламная кампания той или иной табачной фирмы (а проводились они сплошь и рядом – вежливые девочки в красных бейсболках интересовались, какой табак предпочитают прохожие, и взамен их недокуренных пачек предлагали абсолютно новые, а иногда и с зажигалкой). Грамотно попадая в заданный квадрат, Дениска участвовал во всех акциях, добросовестно всучивая красным шапочкам «неоконченную» пачку, из которой заблаговременно удалял лишние восемнадцать, а то и девятнадцать сигарет. Впоследствии, поставив свой ханыжный бизнес на поток, он стал собирать по городу пустые пачки и набивать их разным дерьмом. А сгубила Дениску простая человеческая жадность. Что произошло конкретно, история умалчивает. Красные шапочки укоризненно качали головками, их сопроводители методично пинали Дениску ногами, он вырывался и орал: «Человеколюбия вам не хватает, демоны!», а случайно узревшая это непотребство Ниночка от души обхихикалась. А потом прибежала во двор с воплем: «Паниковского бьют!»

Ощущение беспокойства не покидало. Я сгребла на покрывало компоненты злосчастного утюга, завернула их, задвинула под кровать и стала вспоминать вчерашний день. Что было? До шестнадцати с копейками копалась на огороде у Шурки Тимошевич, потом на веранде под кедром потребляли домашний сидр из прошлогодних яблок, заедали вонючей кинзой, пили кофе из корней одуванчика. Утонченно эстетствовали. Шурка жаловалась на мужа, я жаловалась на мужа. Пришла соседка с подбитым глазом, тоже стала жаловаться на мужа. Пришел муж (соседки) с подбитым глазом и вшитой «торпедой». Строил глазки (в смысле глаз), ел одну лишь травку. Нормальный оказался мужик, с юмором. Достойно провели вечер. Под завершающие распевы «Кленовый лист, кленовый лист, ты мне среди зимы приснись…» я отбыла восвояси. На Речном вокзале, между электричкой и метро, к моим мощам припала цыганка. «Постой, красавица, погадаю…» Я страшно удивилась. Во-первых, нашла красавицу, во-вторых, архаизм. Разве нынче они гадают? Предложить толкнуть золотишко – всегда пожалуйста, впалить болящему наркотик – тоже можно. Но прорицать? Видимо, мой затянутый поволокой взор не был расценен должно. Цыганка протянула руку: «Не бойся, милая, позолоти». – «Ну уж нетушки, – замотала я головой, неуклюже лавируя между извилистыми пальцами. – Не выросла еще та ромашка…» Развернулась и потрюхала к метро. А потом меня что-то ударило. Я встала как вкопанная, обернулась. Подсознание почувствовало беду? «Эй, дорогуша, – сказала я удаляющимся юбкам, – твоя взяла. Верши прорицание». Цыганка быстренько вернулась. Ей от силы было лет двадцать. Опрятненькая такая, серьезная. Я бы даже сказала, одомашненная. Я постаралась с ходу взять инициативу. Этим только волю дай. Раскрыла сумочку и, вынув полтину, вложила в протянутую длань. «Это предел, дорогуша. Хоть излейся, а других нет. Есть десятка на метро, но тебя она не спасет, а меня может. Так что давай. Особо не старайся, в двух словах. Не то, что было, – это я сама знаю, – а то, что будет. И давай обойдемся без кустиков, гаражей, вырывания волосков, пустых словес, ладно? И ладошку свою я тебе не дам. Ну приступай же, не тяни…» Цыганка рассмеялась. О, боже, подумала я, – неужели чувство юмора? А цыганка тем часом, сделавшись серьезной, принялась меня внимательно проницать. «Только не ври про казенный дом, – попросила я слегка пересохшими губами. – Таким, как я, он отродясь не светит, так что не напрягайся». Цыганка медленно покачала головой. А потом, ни с того ни с сего, заговорила нормальным человеческим голосом: «Казенный дом обойдет тебя стороной, милая, – сказала она. Помолчала и добавила: – Но остается дальняя дорога и любовный интерес. Не забывай о них. И очень много неприятностей, уж поверь мне. Я читаю их по твоим глазам. Вот тебе мой совет: держись подальше от мужчин и… от не казенного дома. Только так ты сможешь уберечь себя…» На полуслове развернулась и пошла прочь. Но, пройдя несколько шагов, обернулась и как-то жалостливо, хотя и не без хитринки, уперлась в мои соловеющие глаза. «Даже не знаю, переживешь ли ты эти неприятности». Всплеснула руками и засеменила к пригородной платформе, куда уже причаливала электричка с новым потоком дачников. «И это все?!» – разочарованно возопила я. Цыганка рассмеялась, обернув ко мне щекастую мордаху: «А чего ж ты хотела, милая, за одну-то полтину?..»

Не сказать, что я сильно расстроилась после столь туманных предвидений. Не из тех мы ребят. Придя домой, я позвонила маме в Асино.

– Жутко соскучилась по вам обоим, – даванув слезу, отрапортовала я. – Поздравляю всех с началом лета, повальным отключением горячей воды и наступлением Великого Петрова поста. Мамочка, неужели ты вправду выдержишь тридцать пять дней голодовки?

– Ты напечатала свой новый роман? – после бурного и продолжительного молчания спросила мама.

– Практически, – уклончиво ответила я.

Мама задумалась. Сие означало, что она медленно, но решительно опускает шлагбаум. Мое сердце это чуяло, как спина ледяную воду.

– Как Антошка? – спросила я о самом главном, покуда он (шлагбаум) не упал окончательно.

– Твой сын совсем отбился от рук, – проворчала родительница. – Ты в курсе, что он уже две недели в компании таких же малолетних преступников носится по улицам нашего городка, и я не могу загнать его в дом?

– Мама, ему уже десять лет, – заступилась я за кровное чадо. – У Антошки был трудный год по системе развивающего обучения, он окончил «началку», освоил компьютер и расстался с любимой девушкой. Она оказалась сущей стервой, понимаешь? Ну не сложилось у него, мам. Пусть расслабится. Ты не волнуйся, через полмесяца я его заберу, и у тебя все войдет в норму.

– Дочь, не шурши, – оскорбилась мама. – Я вовсе не хочу сказать, что твой ребенок для меня обуза. Я просто хочу сказать, моя любезнейшая…

Что именно моя мама просто хочет сказать, узнать было не дано, потому что одичавший Антошка с гиканьем и улюлюканьем вырвал у нее трубку.

– Э-ге-гей! – заорал он. – Мама, представляешь, я поймал змею! Живую!..

– Лучше бы ты поймал мертвую… – прошептала я, падая в обморок.

Через пять минут я пришла в чувство, Антошка продолжал висеть на проводе и эмоционально щебетать. Пару раз умиленно поддакнув и пробормотав, что недурно бы нанести визит их уездному эскулапу, я сделала вид, будто нас разъединили. Если не уделять внимания пойманным змеям, в городе Асино все было под контролем.

Откуда же это мерзкое чувство, как при подползающей зубной боли, запоздавших месячных, отвалившихся на полдороге каблуках – обоих сразу – хрясь, и нету?..

В любом случае пора брать кое-кого за рога. На дворе седьмое июня, понедельник, вышли сроки приличия, и если нет с небес добрых вестей, их надо ускорить. Уговаривая себя, что единственная на текущий день неприятность – мой доломанный утюг, а звонок Гульки – недоразумение, я переоделась в знойно-вызывающую тунику, поводила расческой по затылку, побросала в авоську какие-то старые, невостребованные цидульки и, надев черевички на «рюмочках», подалась из квартиры.

Красавец «Мустанг» из семейства «Лендроверов», ведомый крутым мафиозо Гришей Толмачевым, уже отчаливал от бордюра, когда я метнулась ему наперерез, сигналя авоськой.

– Да чтобы наши люди… в булочную… на танке… – восхищенно присвистнул сидящий на лавочке студент Дениска.

– Гриша, ласточка, дуй на Щедрина, позарез надо. А там высадишь меня, и разбойничай сколько влезет, договорились? – безапелляционно бухнула я, падая на бортовой компьютер.

Гриша невозмутимо кивнул, постукивая печаткой по рулю. Он ценил меня. Это я за умеренную плату вдалбливала его на редкость инакомудрому чаду Гешке основы правописания «жи-ши» через «и» и писала бодрые сочинения о том, как я, в натуре, провел лето и надул папу. Это вам не отдельно взятые писательницы, у которых два высших образования и тьма незаконченных. Это иной коленкор. Непреходящие ценности подразумевают салон красоты, казино, Канары, а хрупкое и прекрасное – это ленивая жена, ее книжка про эротический массаж да златая цепь на шее дуба. И не больше. А если больше, то это не про них.

А в целом с Гришей приятно иметь дело. Он много молчит и быстро едет. Вот поэтому через пятнадцать минут я уже сидела в кабинете главного редактора издательства «Эвридика» Самуила Яковлевича Шпульмана и с тоской смотрела, как вышеупомянутый господин совестливо прячет глаза. Благообразный подтянутый мужчина с седой львиной гривой и патологически детскими глазами. За глаза его звали дядюшка Сэм. А кто-то и в открытую.

– Боюсь, это не самое приятное известие, Дина Александровна, – пробормотал старик. – Принято решение воздержаться от публикации вашего нового романа. Мы нижайше просим у вас прощения за введение вас в заблуждение посредством необдуманного предварительного согласия.

Я не буду расписывать, как во мне все замерзло. Это было больше чем неприятное известие.

– Почему? – прошептала я. – Вы с восторгом отзывались о моих первых вещах… Вы одобрили мою последнюю вещь…

– Извините, Дина Александровна, я и дальше продолжаю одобрять вашу последнюю вещь. Равно как и все предыдущие. Но вы должны нас понять – мы не благотворительная организация, раздающая подарки. Ваши творения могу одобрить я, их может одобрить наш гендиректор, его секретарша и еще человек пятьсот-шестьсот в нашем полуторамиллионном городе. Кстати, именно столько экземпляров вашего последнего романа мы и продали. Из десятитысячного тиража, понимаете?

Я машинально кивнула. Понимаю. Как не понять.

– Угощайтесь. – Дядюшка Сэм подтолкнул ко мне вазочку с барбарисками и вновь уткнул в стол добрые глаза.

С трудом представляя, что делаю, я развернула обертку и бросила конфету в рот.

– Дина Александровна, душечка, мы с вами живем в тяжелое время, – вкрадчиво сообщил редактор. – Время требует от нас новых решений. Высокохудожественная, интеллектуальная проза с хитроумной фабулой, требующая от читателей наличия эрудиции и напряжения ума, нынче не в чести. Во всяком случае, не в Сибири. Давайте же будем адекватны и параллельны нашему миру, любезная Дина Александровна. А параллельность в данном случае означает полный отказ от претензий на высокий эстетизм и прочую тургеневщину. Побольше мускульной тяги и поменьше интеллектуальной, знаете ли. Понимаете? И как можно больше пальбы. Как гласит конъюнктура рынка, дражайшая Дина Александровна, сегодня в ходу именно таковое. Ситуации динамичные, захватывающие, допустимы даже те, которых не бывает, но которые теоретически возможны при определенных условиях, то бишь эвентуальны. И при этом, заметьте, ни грамма фантастики. Вы догадываетесь, какой я смысл вкладываю в слово «фантастика»?

– Просто Сцилла и Харибда какая-то, – горько усмехнулась я. – Впрочем, если не ошибаюсь, я знакома с парочкой авторов, работающих в означенных рамках. Искренне считала, что им не хватает словарного запаса. Вы предлагаете заняться эпигонством?

Дядюшка Сэм пожал плечами:

– Вас никто не насилует. Пишите в стол.

– Тема?.. – внезапно, сама себя не понимая, прохрипела я.

Глазки визави потеплели до полного неприличия.

– О, я вижу, вы на верном пути, сообразительная наша Дина Александровна… Все правильно, гибче надо быть, гибче… Поверьте, мне самому претит… Итак, учитывая вашу склонность к описанию красот родной природы, могу порекомендовать следующий вариант: сибирская, прости господи, экзотика. Тайга, горный кряж, туманный распадок. Два десятка вооруженных парней – они, конечно, плохие. Один без оружия, но с уймой достоинств – он, естественно, хороший. Беззащитная женщина. Уединенные секты, заброшенные погосты, шаманские обряды, происки всевозможных спецслужб… Список внушительный. Осилите? Оч-чень ходкая тематика, должен вам доложить.

– Я подумаю, – хрипнула я, давясь барбариской.

– Подумайте, – дядя Сэм обозрел меня со скепсисом и немного жалостливо. Покачал умудренными в литературных боях сединами. – Успехов вам, дорогая коллега. И здоровья крепкого. И папочку свою заберите, пожалуйста. Нет, не ту, с которой вы пришли. Предыдущую. Впрочем, и ту тоже заберите…

Одна-единственная мысль, как электродрель, сверлила мой череп на обратном пути. Сизиков… Гаденыш! Опередил! Проведал про мои проблемы и стал подъезжать с грязными намеками. Как узнал? Да легко! – снял трубку, позвонил в издательство… Алло, это некий Шизиков из Комитета государственной безопасности… Да что вы говорите? Нет такого комитета? А какой есть? Ну, неважно. Итак, уважаемый сэр, отломите мне кусочек вашей мацы, в смысле информацы… Ха-ха. Позвольте узнать, как обстоят дела у некой особы – моей хорошей знакомой и так называемого талантливого литератора. Все ли у нее в порядке, как дела с новым романом, не иссякла ли народная любовь?..

Сволочь. А зачем ему это надо?

Впрочем, дома течение моих мыслей ушло в сторону. Пропал городской шум, явились тишина и прозрение. Я поняла, что не сплю. Только не плачь, – приказала я себе. Ну, изгнали тебя из храма, ну и что? Ведь это не конец? Заквасив тесто, я с удобством расположилась на лоджии и стала прикидывать, что светит в текущем месяце. А ничего не светит. В рейтинг журнала «Форбс» не попаду. Пять бумажек американских денег – не в счет, это на самый край. Работы нет, роман не пошел, алиментов не дождешься. Хотя, впрочем… Я задумалась. Нет, не дождешься. Ветров прекрасно знает, что конец мая и июнь я сижу без Антошки, ребенок на полном пансионе у мамы в Асино, а следовательно, мужнины подачки я истрачу исключительно на себя. Не поведется. Проходили. Одно время я хотела подать на алименты, но быстро передумала. Гарантированный минимум (а Ветров договорится с любой бухгалтерией) и испорченные отношения? Я, конечно, дама с гонором, но зачем так глупо? А поле для маневра? А готовая все простить невиданной широты русская душа, которую, по мнению классика, давно пора сузить?

Можно, конечно, пойти поторговать. Колготками, пирожками, телом. Нет, телом уже нельзя. Можно прикинуться паинькой и выйти замуж за миллионера. Можно организовать мировой консорциум. Можно молиться, молиться и еще раз, черт возьми, молиться. Продать последнее, отправиться в ермаковскую тайгу на милость великого Виссариона – нового Христа, тиберкульского Учителя и бывшего мента из Минусинска. Чем не выход? Там меня научат. Можно в сжатые сроки последовать с конца на конец (то есть совету дяди Сэма) и изобразить героическую сагу из борьбы новых русских Кафтановых со старыми русскими Савельевыми, проистекающей под лютое гуденье таежного гнуса. И не забыть снабдить это горе луковое псевдонимом… «Красилина, у тебя, определенно, литературные способности, – говорило в восьмом классе, сверкая единственным зрячим глазом, стареющее грозное создание по имени Татьяна Павловна – заведующая учебной частью и преподаватель литературы в средней школе. – А если ты у меня не вылезаешь из троек, то это следует из нежелания работать. Твоя соседка Гжельская не вылезает из пятерок, но я скажу тебе честно, Красилина, при попытке связать два слова с третьим она не стоит твоего обкусанного мизинца. Но старается. Порой до смешного. А ты в это время витаешь в своих эмпиреях и вместо классной доски видишь классных парней». Очевидно, я хотела замуж. До боли, люто, невтерпеж…

На том и обожглась. Правда, не сразу. Этот любвеобильный тип охаживал меня весь третий курс филфака, медленно, но верно загоняя в засаду. Его фамилия была (и осталась) Ветров. Он не соответствовал моим представлениям о надежном, постоянном муже. Возможно, я ошибалась, но никогда не считала, что идеальный муж – это умеющий постоять за себя и даму интеллектуал с физиономией обрусевшего Алена Делона. Сколько раз в располагающей к исповеди обстановке я старалась ему доказать, что постель – это, конечно, здорово, и под душем он поет лучше всяких паваротти-фаринелли, но для мытья полов и вечерних пробежек с мусорным ведром мне требуется человек попроще и подомашнее, а не вы, любезный, – галантный и надменный, щедрый и непредсказуемый…

Ко всем его недостаткам он оказался и классическим занудой. Поскольку не отставал. В итоге меня пробило: а не выйти ли за него замуж, чтобы отстал раз и навсегда? Так и сделала. Через восемь лет он отстал от меня окончательно. Растлил чистоту и загубил молодость. И тогда я поняла: какое счастье – быть незамужней бабой! Пусть с орущим дитем на руках… Впрочем, были светлые моменты. Жизнь паслась по закону зебры. Антошка вырастал из ползунков, свекровь смиренно несла крест нянечки. На третьем году моей работы обозревателем рынка товаров и услуг молодежного еженедельника Ветров сообщил:

– Я уже не работаю редактором этого областного «боевого листка». С завтрашнего дня руковожу департаментом областного управления ФСБ по борьбе… извини, по работе с прессой. Говорят, фантастический взлет.

– О господи, – сказала я, впервые в жизни перекрестясь.

– Пусть трепещут, – Ветров мужественно осклабился. – Теперь ты, Динка, можешь уйти с работы и вплотную заняться творчеством. Или сидеть с Антошкой и слушать «Радионяню». Прокормимся. А твою шубу из искусственной чебурашки мы постелим на пол.

– Хорошо, – сказала я после недельных колебаний. – Я уйду с работы. А ты паши. Но только не бери взятки.

– Поздно, Динка, – сконфуженно развел руками Ветров. – Я уже взял одну. Вон, в левом кармане…

Через год, вместо того чтобы посадить в тюрьму, Ветрова назначили главой какого-то секретно-«хлебного» ведомства, и в дом потекли не какие-то там деньги, а приличный прожиточный минимум. Откуда он его изымал, я не спрашивала. В то время, когда рядовые работники плаща и кинжала хронически жаловались на зарплату, получка Ветрова в день составляла два моих газетных оклада. Через полгода из однокомнатной квартиры на окраине Западного жилмассива мы переехали в благородную полногабаритную в центре, еще через три месяца ее обставили, и Ветров приобрел свою первую иномарку. А я напечатала роман. Помнится, в ту слякотную, отнюдь не Болдинскую осень я бродила побирушкой от лотка к лотку и интересовалась у замерзающих продавщиц количественными и качественными показателями раскупаемости «вон той серо-бурой книжонки с каббалистическими загогулинками на обложке». Количество радовало, качество настораживало. Хотя и не очень. Исходя из отрывочных наблюдений и воспоминаний, основными потребителями моей продукции являлись хорошо одетые женщины интеллигентной наружности от тридцати до сорока пяти с небольшими отклонениями в плюс и минус. Вооружившись калькулятором, я поделила городское население на ряд показателей демографического упадка, умножила частное на коэффициент погрешности, отняла от произведения предположительное количество неграмотных, умственно отсталых и богатых и получила в итоге что-то порядка ста пятидесяти тысяч потенциальных читательниц (почитательниц). То есть на мой век хватало. И это было отрадно. Вторая книга ушла влет. Вслед за первой. Хитроумный сюжет с детективной интригой, коварство, любовь, изящные повороты, а главное – никакого «мыла» – вот чего не хватало нашим хорошо одетым книгочейкам! Третий роман тоже слопали. Потом случился развод с Ветровым, но он лишь подбросил топлива моему вдохновению, и меня стали узнавать на улицах (два или три раза). За четвертым романом редактор самолично прибыл ко мне на дом, а пятый – исходя из обобщенного опыта написания первых четырех – в строгом соответствии с моей амбициозностью просто обязан был стать шедевром мирового масштаба, и, возможно даже, стал, но… Случилось страшное.

От трогательной ретроспективы меня отвлек звонок в далекой прихожей.

Этот день уже не мог принести приличных гостей. Но я пошла открывать. Потирая греко-римскую сопатку, в прихожую вломился сияющий, как полковая труба, Борька Сизиков. Вытер ноги и сразу стал принюхиваться. Из кухни пахло вылезающим из кастрюли тестом, о котором я в пылу реминисценций забыла.

– Красна изба пирогами, – радостно сообщил Сизиков, сдирая с ног пижонские туфли «Studio Pollini» за триста долларов.

– А роща дубами… – расстроенно пробормотала я и побрела на кухню, запихивать в кастрюлю потенциальные пироги. Гулька плелся сзади, бормоча на ходу, что не будет ли дозволено верному паладину пристроиться у ног любимой дамы, поскольку в родных пенатах его уже на дух не выносят и на даму вся надежда. Я махнула рукой.

– Могу включить духовку, – расщедрился Гулька, по-простому влезая на табуретку – под сень разросшейся алаказии.

– Не надо, – испугалась я.

– Хорошо, не буду, – согласился Гулька. Подпер щеку костяшками пальцев и задумчиво так на меня уставился. Через пять минут, когда я расправилась с тестом, скатала колобок и стала проделывать в нем дырочки для глаз, он соизволил очнуться.

– Ты знаешь, – сказал Гулька, лениво созерцая мои манипуляции, – мне надо исчезнуть из города. Дней на десять. Чтобы начальство обо мне ни гугу, а я о нем. Назову это отпуском. Устал я, Динка.

Я молчала. Какое мне дело?

– Хотел податься в Анталию, – вздыхая, продолжал Гулька. – Или на Кипр. Или в Ликию – не слышала? Чудное местечко, где встречаются Средиземное и Эгейское моря. Но, увы, не могу. Денег осталось всего два мешка, не хватит. Поеду на Телецкое. Подлечусь. Там на лошадках катают и ни одна сволочь не достанет. Если что, в горы спрячусь.

– Удачи, – пробормотала я, доставая из холодильника банку со сливовым конфитюром.

Гулькин нос заходил ходуном, одобрительно принюхиваясь.

– А хочешь, вместе поедем, а, Динка? Отлично время проведем.

– Я что, ненормальная? – ужаснулась я. – Сопли-то морозить. Ты знаешь, какая температура в Телецком озере?

– А мне это надо? – скис Гулька.

Пару минут он хранил безмолвие, ковырял пальцем в горшке с алаказией. Я уж стала подумывать, как бы его выпнуть. Но он все-таки заговорил:

– Извини за сегодняшний звонок. Не хотел тебя расстраивать, но так уж получилось. Я позвонил в издательство, поинтересовался, как у тебя дела с новым романом, а мне сказали, что твоя эра кончилась. Я думал, ты знаешь.

Гаденыш, подумала я. Выходит, повторно звонил дяде Сэму, уже после моего визита. Потому что знает, что я знаю. По глазам.

– Не расстраивайся, – хмыкнул Гулька. – Всякая творческая судьба состоит из взлетов и падений. Не я это придумал.

– Как это нежно с твоей стороны, – фыркнула я, яростно открывая ножом банку с конфитюром.

Гулька с сомнением поглядел на моего колобка:

– Полагаешь, получится?

– Должно, – пожала я плечами. – Если под руку не нагадишь.

– Ну тогда я попозже зайду. К столу, – Гулька подтянул к глазам циферблат своих «Командирских». – Мне еще надо кое-кого утрясти. И вообще, я пока не в отпуске.

С некоторой настороженностью я смотрела, как он уходит в прихожую, топчется под дверью, надевая туфли. Гулька Сизиков – странная личность. В бытность мою женой Ветрова он часто приходил в наш дом, шутил, травил анекдоты. Но так и не вжился в роль друга фамилии. У меня создавалось впечатление, что он относился ко мне с большой долей иронии. Как к ребенку. Наверное, оттого и не стал другом. Хотя имел все шансы, ибо был умен, начитан и располагал достаточно приемлемой для общения внешностью. Гульке было лет тридцать пять – тридцать шесть, то есть не молод, не стар, среднего, я бы даже сказала худощавого телосложения, на пару сантиметров выше меня (а я не пигалица), носил аккуратный проборчик, слегка дугообразный нос, циничные губы и нахально улыбающиеся глаза цвета кошачьих. А к обидной кличке, на коей всячески настаивал Ветров, не только притерпелся, но даже как-то вызывающе ее выпячивал, что одно время вызывало подозрение, а потом привыклось.

– Так не поедешь на Телецкое? – Гулька взялся за дверь.

Я покачала головой:

– Некогда.

– Понял, – кивнул Сизиков. – Не смею настаивать. Я знаю, ты занята, нужна тема, на которой легко срубить бабки. Извини, но я вторично звонил издателю.

– Тебя волнует чужое горе? – прищурилась я. – Чего ты обо мне печешься?

– А хочется, – осклабился Гулька. – Больно мне видеть, как уходят твои годы, понимаешь? Не хочу я, Динка, чтобы из всех состояний живого организма – то бишь сна, бодрствования, анабиоза и комы – ты жила преимущественно в двух последних. Может быть, я тайно влюблен в тебя?

Подмигнул и убрался из квартиры. Необычно как-то.

Туманов П.И.

Площадку замусорили качественно. Окурки, мятая пачка из-под «Пэлл-Мэлл», пластмассовые стаканчики, пустая бутылка с надписью «Сибирская тройка». Рублей сто пятьдесят, не меньше. Туманов указал на нее Славе, шепотом поинтересовался: «Сколько они взяли, три?» Слава показал растопыренную пятерню и так же шепотом добавил: «И триста баксов». Пять тысяч деревянных и три сотни зеленью. Было на что погулять. Уступили соблазну, уроды.

Шептались, в общем-то, зря. Оба отсека с дверями отгорожены добротными металлическими стенами. Весь подъезд укрепили – пулеметов не хватает. В прошлом году на Ярковской в подобном подъезде мужика зарезали в трех шагах от собственной квартиры – никто ничего не слышал. Услышишь тут.

Старший группы захвата, сержант ОМОНа с характерной кличкой Броник, пребывал в меланхолии. Сначала железная дверь, потом квартирная – хорошо, если одна и деревянная. Хоть взрывай. А уроды успеют проснуться и все, что смогут, уничтожат. И не их судить будут, а старшего лейтенанта Туманова – за нарушение неприкосновенности жилища, ст. 139-я.

– А может… – начал с умным видом Лева Губский, друг и напарник.

Какую каверзу он хотел предложить, так и не узнали. Заскрипел замок. Кто-то собирался выйти. Туманов взмолился – хоть бы из нужной квартиры…

Замок защелкнулся, и Губский показал большой палец – молитва дошла по адресу. Броник неслышно отошел за дверь, улыбнулся плотоядно. Туманов прижался к стене. Еще замок…

Отмечали, похоже, неслабо – вышедший не сразу сообразил, что веселье кончилось. Пакет выпал из ослабевшей руки, десятирублевые купюры (крупные, видать, кончились, у Окладникова были сотенные) рассыпались по бетону. Не хватило, или опохмелка пошла? Гонца, как куклу, передали вниз – омоновцам. Перевернули вверх ногами, потрясли. Броник продемонстрировал ключ – лень было Шабану дверь открыть? Или спит?

Организатор преступной группы, как выяснилось, не спал. Вякнул лениво: «Принес, Жека?» – и получил вместо ответа стволом по конопатому лицу. «Пили дружно, пили хорошо», как писал в дневнике, еше будучи наследником, невинно убиенный Николай Александрович. Целые и битые стаканы, вскрытые банки с корюшкой и ряпушкой, пивная и водочная тара… Женское тело «а натюрель» на диване – не спит и прикрыться не пытается. Неудивительно, потрепанные прелести Жанки Обходчицы всему вокзалу известны. Опер Слава приволок всхлипывающего гонца. «Сын хозяйки, Шилов Евгений Витальевич, 82-го года рождения, не работает». Теперь будет. Хозяйка, понятно, на даче клубнику поливает. Понесет витамины сыночку, а в камере отберут… Не жалко ни разу.

Туманов отзвонился в РУВД, машину обещали. По возможности. В малой комнате кололся Шилов, задавая глупые вопросы о «чистосердечном признании». Слава не возражал, заполнял протокол казенными оборотами, костеря китайскую шариковую ручку. В ванной громко приводили в чувство Шабанова – Броник перестарался и теперь оказывал первую помощь. Дай бог, не последнюю – дважды судимый Шабан наверняка пойдет в «несознанку». Не поможет: финку с красивой наборной ручкой извлекли из кармана его куртки, засунули обратно, позвали соседей в качестве понятых и снова извлекли.

– Паша, полста примешь? – поинтересовался Губский, сдирая пробку с ополовиненной бутылки «Каинского». – И чего он поперся, у них тут еще пить да пить.

– Радуйся, – отозвался Туманов, поднимая рюмку. – Где бы мы с тобой взрывчатку добывали?

– Помнишь Семенова, ветерана со справкой? – поддержал вошедший Слава. – Лев Васильевич, и мне чуть-чуть. Спасибо. Он тут неподалеку живет, на Суворова.

– Выпустили? – удивился Туманов. Года четыре назад, за день до визита «гаранта конституции», они со Славой проводили обыск у майора от инфантерии в отставке Семенова. По данным участкового, майор всему двору расписывал, как «взорвет на воздух» наймита ЦРУ. Наймита не наймита, но взорвать желание было – в зимнике обнаружили четыре самодельные тротиловые шашки, в диване – двустволку и жаканы, а в серванте – справку: о том, что майор «с момента отставки состоит на учете в районном психодиспансере». Вояку, понятно, сплавили в дурдом с наказом не выпускать, пока нового гаранта не выберут, а шашки отдали государству – все до единой. Почти.

– Нехватка персонала. – Слава выпил, выловил в банке помидорчик помоложе, аппетитно захрустел. – Монтана, мужики. Я бы такие дела каждый день раскрывал. Шило поет – заслушаешься. Заставили, убить грозили, квартиру сжечь…

– А я бы таких ублюдков с рождения давил, – отозвался Губский. – Ну теперь, слава богу, Шабан надолго сядет. Мужики, вы как насчет продолжить банкет? Я вчера заначку простреленную нашел. Есть одно национальное русское блюдо…

– Напицца, – хохотнул Слава.

Туманов качнул головой:

– Нет уж, мужики, спасибо. С вами опять надерешься до белых единорогов. Домой пойду. Спать.

Никто не спорил – заслужили. По свежим следам за ночь вычислить клиентов – это надо постараться. Пресса тоже не зевала – сообщила, что «коммерсант Юрий Окладников, сопредседатель фонда «Стабильное развитие», погиб в результате мафиозных разборок», повторяя любимую фразу начальника пресс-центра ГУВД. Хорошая в городе пресса, что ни скажут – всему верит.

Поспать, конечно, не дали: телефон исполнил что-то из «тревожной молодости» – явно межгород.

Упал будильник, пульт дистанционки, подушка, сам чуть было. Примчался Жорка из прихожей – добродушный ретривер – поучаствовать в переходе трубки от аппарата к уху хозяина. Рука уткнулась в мокрый нос, машинально отвесила щелчок.

– Паша, здравствуй… – в трубке трещало, как в печке. – Леша у тебя?

Звонила сестра из далекого города Самары. Алексей был ее старшим сыном, Туманову – племянником. Это опер, пусть уставший и не спавший, сообразил. Другое дело – чего парень забыл за три тысячи верст от дома?

– Он что, должен приехать?

– Паш, ты меня не пугай, – испугалась Ленка. – Разве он у тебя не был? А говорил…

– Стоп, – перебил Туманов. – Давай заново. Когда уехал? Номер поезда?

– Восьмого мая… Паш, я не помню номер, вагончик синенький такой, проводница Снежана, беленькая, хорошенькая такая… В два часа дня… Паша, я…

Это месяц назад. Ни хрена себе… Куда парня понесло?

– Куда и зачем?

– К вам, в командировку… То есть ему предложили работу…

– Какую работу?

– Хорошую… По специальности. От тебя недалеко. Фирма… Вспомню сейчас…. Да, вспомнила. «Ди-джей-эр Фармасьютиклз». Кажется, так. Ди-джей-эр… И адрес есть, конверт такой длинный, фирменный. Сейчас найду, подожди…

Алексей Сальников, двадцати пяти лет, дипломированный фармаколог. Скромник, умник. Пьяные драки (и убийства) в поездах пока оставим в покое и прикинем… Туманов уставился в серый холостяцкий потолок. Что первое приходит в голову? Лекарства тоже оставим в покое… «Дурь», понятно. Очень популярно. В данном случае – производство наркоты. От ханки до… Ди… этиламид…лизергиновой кислоты – так, кажется. ЛСД расшифровывается.

– Нашла. Вот, – Ленка продиктовала адрес. Записывать нечем и незачем – три квартала от собственной хрущевки, уж как-нибудь.

– Ты от него получала известия?

– Да, телеграммы. Здесь, вот…

– Читай, – ничего явного телеграммы не доказывают. Кроме одного – что о пьяных драках, опять же, вспоминать незачем. Слава богу.

– «Доехал нормально устроюсь сообщу Алексей».

– Дата какая?

– Десятое…

Все правильно, поезд два дня идет. Максимум, если не скорый. Что, зайти не мог, племянничек?

– А вторая?

– «Работаю все лучшем виде напишу Алексей». Двенадцатого отправлена…

Он не стал говорить Ленке, что лексикон не Лешкин. Ни к чему. Хотя… три года не виделись. Но, в любом случае, странно.

– Написал?

– Нет… Паша, да что случилось? – Сестра явственно всхлипнула.

«А мне откуда знать?» – ответ неправильный.

– Погоди, сестренка, не реви. Разберемся. Позвонит – скажи, чтобы мне перезвонил или зашел. Где работаю, помнит?

– Да, Паша…

– Ну и прекрасно. Ну чего ты разревелась? Запрягли парня в работу, химичит с восхода до заката, пирамидон свой штампует, а контора рядом – мало ли почему, это офис, официальный юридический адрес, а завод где угодно может быть, город огромный, – нес околесицу Туманов, гася наметившуюся истерику. – У тебя-то дома как? Рассказывай. Вадим куролесить бросил? – Тумановский зять Вадим Сальников год назад решил закодироваться (вернее, решили), причем имелись все основания предполагать, что решение серьезное.

– Да, почти не пьет, самой не верится… Паш, ты точно узнаешь?

– Конечно, Лен, не переживай на пустом месте… Все, хватит рубли мотать. Найду Лешку – позвоню. Да, стоп – он как прикинут был, мм… в смысле, одет?

– Джинсовый костюм, новый, серый…

Мятый…

– Мы у ЦУМа ему на день рождения купили… Паша, да ты правду скажи…

А правду не скажем. Не знаем… Насилу успокоив сестру и попрощавшись, Туманов нажал рычаг. Пролистал в голове пару страниц, отпустил, набрал номер.

– Резерв проводников?.. Здравствуйте. Из РУВД беспокоят, старший лейтенант Туманов. Будьте добры, посмотрите, поездная бригада…

Пока выслушивал ответ, отрешенно наблюдал, как Жорка исполняет свой коронный номер. Положил лохматую голову на простыню, уставился на хозяина почтительно и преданно. Как бы невзначай пристроил лапу на диван, выждал. Не встречая возражений, подтянул вторую, снова невзначай, снова выждал – вроде все нормально, – подтащил заднюю лапу, вцепился когтями в простыню, начал переваливать на диван немытую, нечесаную тушку. Заработал последней конечностью – еще немного, и… Осуществится заветная мечта.

– Спасибо, – Туманов со вздохом положил трубку, машинально буркнув: – На место.

Глубоко задумавшись, наблюдал, как четвероногий хитрец, испуская человеческие вздохи, с поджатыми ушами плетется в прихожую. Светка Богомолова, кассирша из «Пятерочки», навещающая Туманова через две ночи на третью, этот номер обожала всей душой, ломая Жорке кайф в самый ответственный момент. Порой жалость брала за простодушного приятеля.

Красилина Д.А.

От визита Гульки на душе остался неприятный осадок. Готовка с элементами насилия удовольствия не доставляла. Я убрала колобка в холодильник, сняла халатик и встала в позу «Журавлика» – вытянула спину, уперлась ступней правой ноги во внутреннюю часть левого бедра, отвела правое колено до упора, а глаза закрыла и принялась сохранять равновесие в течение тридцати ударов пульса. Потом приоткрыла правый глаз и посмотрела на изображение в трюмо. Лучше бы не смотрела… Но видимость успокоения появилась. Я надела халатик, выудила из шифоньерки плед и улиткой свернулась на тахте, ощущая острую потребность пошевелить мозгами. Но мысли не клеились. Вместо стройного решения перед глазами вертелась карусель: цыганка с тревожными прогнозами… беспокойство… Гулькины глаза, ждущие ответа… родная мама, никогда меня не понимавшая… Антошка со змеей… дядя Сэм, прячущий взгляд… напрасно проделанный труд… опять цыганка, опять Сизиков, строящий из себя простака, хотя никакой он не простак…

Кажется, уснула. А проснулась от страшного звука, заставившего меня похолодеть. Кто-то вставлял ключ в мою замочную скважину! Нет, это был не сон. С колотящимся сердцем я вылетела из-под пледа, на носках заметалась по комнате. Входная дверь уже изнемогала от скрипа, кто-то шаркнул через порог. Трепеща от ужаса, я отодвинула стекло серванта, схватила баллончик с «Черемухой» (сколько лет он тут!). Стоящий рядом бокал «Люминарк» брякнул о вазочку с карамельками. Я чуть не задохнулась от страха, замахала руками, а ноги мои, наоборот, парализовало, и я неуклюже работающей мельницей застыла посреди комнаты.

Визитер с удивленными глазами возник в проеме.

– Динка, ты чего семафоришь?

В голову мою ударило мощным разрядом.

– Идиот!! – закричала я, швырнула в вошедшего баллончиком и в изнеможении упала на тахту…

Пока я, скрипя зубами, приходила в себя, Ветров заварил на кухне кофе, ехидно похихикивая, притащил поднос с двумя чашечками и устроился рядышком.

– Меня неприятно удивляет твой цветущий вид, – дерзко заметила я.

Ветров продолжал хихикать.

– Сволочь, – со знанием дела продолжила я, принимая в руки дымящийся напиток.

– Давай без эпитетов. Что-то ты сегодня нервная, – оскалился Ветров, пожирая меня глазами с той же цепкостью и напором, с каковыми получасом ранее пожирал Сизиков.

Влипла, очкастая, чертыхнулась про себя я. Ну что им всем надо? От бедной, никому не нужной писательницы?

– И волосы твои… Не пойму я, какого они цвета, – вслух задумался Ветров, критично созерцая мою не так давно перекрашенную в пепел челку.

– Седые… – прохрипела я, возвращая чашку на поднос. – Ветров, откуда у тебя ключи?

Он промолчал. Но улыбнулся загадочной улыбочкой сфинкса и с интересом стал разглядывать то место, где мой экономный в плане расхода ткани халатик плавно перетекал в ноги. Последние были ничем не выдающимися, но, видимо, чем-то его заинтриговали. Решительно фыркнув, я накинула на колени плед. Ветров отвел глаза.

– Надеюсь, ты пришел не рассуждать об эксгумации старых чувств? – ядовито предположила я. – Учти, Ветров, у меня давно прошла к тебе всякая там любовь, так что не надо ворошить старые одеяла. И забудь про свое обаяние – я умею драться. А теперь гони ключи.

И высокомерно протянула ладошку. Он, как ни странно, не заворчал, а с готовностью оторвал от дивана задний карман и извлек из него два ключика, подозрительно похожих на мои. Я приблизила их к глазам. Еще как похожи. Слепочки снимаем, товарищ гэбист. Я подняла суровый взгляд. Ветров глупо улыбался, распространяя вокруг себя амбре дорогого «Кашареля». Когда-то я им восхищалась. Теперь меня трясло от него, как припадочную.

Судя по охотке, с которой Ветров расстался с ключами, у него дома имелась парочка дубликатов.

– А теперь выкладывай, зачем пришел, Ветров.

Ветров заговорил не сразу. В качестве прелюдии он вдумчиво обозрел мои волдыристые обои, пылеглот в углу, бурое пятно на потолке – горькую память о прошлогоднем потопе, подмигивающий видеодисплей и уж в завершение, дабы не выглядеть полным идиотом, вымолвил:

– У меня к тебе три дела. Три желанья.

– Нету рыбки золотой, – аукнулась я.

– Спрячь бивни. Во-первых, мне нужно забрать кое-какие вещи, которые не твои. Во-вторых, должен тебе доложить, что некоторое время не смогу выплачивать Антошкины алименты. Банк крякнул, я на мели. Возможно, вернусь в ФСБ, а возможно, нет – вопрос завис. Не психуй и не выражайся: месяца через три отдам все огулом. Перебьешься как-нибудь? Вот и умница… И третье, – Ветров приблизил ко мне свои красивые глаза и посмотрел прямо в душу. Зачесалась переносица. – Будь добра, объясни, но только честно: зачем в твою квартиру приходил Сизиков?

Некоторые считают, что любовь – скоропортящийся продукт, ее нельзя долго держать в тепле, а нужно почаще помещать в морозильную камеру или в какой-нибудь стылый вакуум. А если поблизости нет ни того, ни другого, то хотя бы периодически помешивать. Это их право. А мы (Дина Александровна) утверждаем обратное – только на тепличных почвах вырастает древо идиллического благоденствия и обоюдной любви. Проверено. За полтора года развода я действительно растеряла высокие чувства к Ветрову и была несказанно рада, что его нынешнее присутствие в подобающей упаковке меня практически не напрягает. Вот раньше – это да! Когда он объявил во всеуслышанье, что устал от моей невротичности, что такую судьбу он видел в изделии мастера Безенчука и вообще пришвартовался к другой – пусть пустышке, но воспитанной и предсказуемой, – я пережила полный распад личности. Когда отчаянным усилием воли я сложилась обратно, то обнаружила себя с Антошкой в новой квартире типовой девятиэтажки у вокзала – трижды суженной, но тоже на шестом этаже. Как потом выяснилось, это была квартира новой цыпы моего нравственного урода. А сам урод продолжал жить на старых площадях, в старом качестве, но в новом окружении. Комбинация, конечно, изящная, но, хоть убей, не пойму, какую выгоду он на ней поимел, кроме еще одной эпиталамы в свою честь. При «случайной» встрече с его юной пассией я обнаружила, что у этой отроковицы ничего нет, кроме глаз. При второй «случайной» встрече я обнаружила, что у нее нет даже глаз, поскольку коровьи гляделки навыкат – это не глаза. При третьей встрече я со злорадством отметила, что моя победительница страдает преждевременным отложением солей, имеет в голове три с половиной слова и решительно не ведает, чем лизинг отличается от минета, травести от трансвестита, а Юпитер с Юноной от «Юноны» и «Авось». На чем и успокоилась, убедив себя, что нет худа без добра, а ренегату отрыгнется. Даже пожелала ему успехов во всем и в сексе отдельно. А тем временем неплохая иномарка Ветрова отрадным образом трансформировалась в горку наличных, осевшую в моем кошельке, и смешную машинку «Оку», на которой он стал ездить (впоследствии жаловался, что, когда садится за руль этого «кабриолет-коктейля», у него возникает забавное ощущение езды на велосипеде). Он ушел из ФСБ и подрядился руководить службой безопасности коммерческого банка «Спарта», имеющего тесные связи с руководством города, а следовательно, опять же с ФСБ. Отсюда я и поняла, зачем ему пудреница на колесах. Для дураков – вот зачем. Чем он занимается в своих клоаках, я никогда не интересовалась. Он приходил два раза в месяц, справлялся о творческих достижениях, метал пироги, возился с Антошкой и, довольный собой, отчаливал, полностью уверенный, что такого папашку, как он, поискать надо. А мне, собственно, его визиты были по барабану. Влияния на Антошку он не имел, нервной дрожи во мне не генерировал – так что я взирала на него сквозь пальцы. В последний раз он появился двадцатого мая – в аккурат за день до «командировки» Антошки в Асино. Сидел молчаливо, казался каким-то усталым, задерганным. Отказался от пирогов. Думаете, я стала спрашивать, что случилось?..

– Динка, не молчи. Зачем приходил Сизиков? – настойчиво повторил Ветров.

Они охладели друг к другу задолго до нашего развода. Отношения поддерживали строго деловые, а в суть их дел я никогда не посвящалась. Но не раз в моем присутствии Ветров проходился по Сизикову живописными оборотами, кровожадно молотя кулаком по ладошке и поглядывая на дверь. Может быть, он забывал, что перед ним всего лишь я? Или намеренно?

– Тебя интересует, спала ли я с ним? – тонко усмехнулась я. А сама в этот момент думала о другом. «Интересно, – думала я. – Он выслеживал меня или Сизикова?»

– Меня интересует все, – нахально заявил Ветров.

– Ну хорошо. – Я пожала плечами. – С твоим Сизиковым я сегодня не спала. А приходил он затем, чтобы спеть Лазаря и пригласить меня на Телецкое озеро.

– Куда-куда? – Ветров остолбенело разинул рот.

– На Телецкое озеро, – отрубила я. – Вот крест божий.

Проштудировав мою честную физиономию, Ветров, очевидно, пришел к выводу, что я не вру. В связи с чем провалился в глухую задумчивость и надолго замолк. Через вечность включился:

– А зачем?

– Ты это у меня спрашиваешь? – удивилась я. – Он сказал, что уезжает в отпуск, но на Кипр рассчитывать не может, поскольку денег у него осталось всего два мешка, то есть совсем мало. Остается Телецкое озеро. Посуди сам, страна маленькая, больше некуда.

– Вот гаденыш, – Ветров восхищенно покрутил аккуратно стриженной макушкой. Вскочил и, погрузив пальцы в джинсовые карманы, стал вышагивать по комнате, как Ленин по Мавзолею.

– А в чем, собственно… – начала было я.

Но тут Ветров остановился и, уперев в меня указующий перст, выразительно прищурился.

– О чем он еще говорил?

– Больше ни о чем, – вымученно соврала я.

Не люблю, когда в меня тычут перстами. Вот, в сущности, и все. Отфыркавшись и забрав какие-то глянцевые книжки (я наивно считала их своими), Ветров удалился, практически не попрощавшись и не оставив полезных инструкций. А я долго еще сидела на тахте, безуспешно пытаясь выудить из головы хоть одну, хоть завалящую идейку.

На следующее утро мною овладела жажда деятельности. Я обзвонила пару десятков знакомых, имеющих отношение к печатному слову, и попыталась приобрести представление о конъюнктуре книжного рынка. О тщета надежд! Мнения расходились, как дороги на перепутье. Одни абоненты заводили длинную песнь из разряда «ни о чем», на середине которой приходилось их тактично прерывать, другие, напротив, вежливо интересовались, неужели мне нечем заняться, и если это так, то почему бы нам не прогуляться с данным имяреком до ближайшего «фаст-фудика» – выпить чего-нибудь доброго, а потом не сбегать на пляж, поскольку погода – самый Ташкент, а на завтра уже обещают обледенение. Лишь один из этих остряков посоветовал что-то вразумительное. Его звали Лев Хокайло, он носил огненно-рыжую бородищу и работал одним из многочисленных редакторов карманного издательства «Лира», паразитирующего на выпуске карманных русско-латинских (и наоборот) словариков. О том, почему наши с ним отношения в обозримом прошлом пару раз выходили за рамки делового эпистолярия, я распространяться не буду.

– Трудный случай, – я зримо представила, как Хокайло держит плечом трубку, одной рукой чешет бороду, а другой трогает за выпуклости сидящую у него на коленях секретаршу. – Даже не знаю, что тебе посоветовать, подружка… Ну, давай так. Первое. Приличный зэко-карате-боевик с повальным мордобитием ты не осилишь, потому что в грамотном мордобитии ты сильна, как я в орхидеях. Второе. Мировой заговор темных сил тебе аналогично не по зубам – пока допишешь, умрешь от хохота. Третье. Чего ты там бормочешь?.. А-а… Околостароверческая тема, говоришь? М-м… Знаешь, гулена, дело, конечно, хозяйское, но я бы чисто по-дружески не советовал. Во-первых, там не стреляют, во-вторых, смотри выше насчет орхидей, а в-третьих, ты из этой темы ничего не вытянешь. Скучно. А на некоторые заметочки о перерождении веры и якобы огульных оргиях в современных «таежных тупиках» ты просто наплюй. Вранье это. Никаких оргий. Они ходят в платочках, не пьют самогон, а от таких, как ты и я, дружно шарахаются. А оргии – если, конечно, имели место – проходили совсем по другому ведомству. Это игра в испорченный телефон, понимаешь? И те типы, которые этим занимаются, они не староверы. Они идиоты. Обрыднет им реализм, уходят они в тайгу, возводят фетиши из камней, а когда надоест хороводить или захотят жрать, то начинают «жарить» друг дружку, чтобы отвлечься. Вот про них и пиши, если хочешь. Но только зачем писать про идиотов? Логично? – Хокайло отдышался, сделал паузу. Уморился, бедный. – Едем дальше, пани. Шаманские обряды, дикие лохматые племена. Копья, стрелы, фигвамы… Это круто, Динка. Но глупо. Дикие племена перевелись, а шаманы сидят либо в дурдомах, либо в собственных евроофисах. Про них писать неинтересно. Это раз. Выше «Земли Санникова» ты все равно не поднимешься – это два… Так. Триллер на предмет реликтового гоминоида и безобразного динозавра, обитающего на дне озера Танцующих хариусов в Восточной Сибири, мы отметаем сразу и с удовольствием. Было. Политический детектив с выездом на таежный пикник ты не вытянешь. «Дети подземелья-2» в заваленной горной пещере – серо и негигиенично… Поиски сокровищ, зарытых покойным Данилой-мастером, – скучно. Уф-ф… Достала ты меня, Динка…

– Секты, общины… – робко вставила я.

– Ы-ы… – завыл Хокайло. – В принципе да. Кабы с умом. А вообще тема ходовая. Тут ты попала в лоб. Это, конечно, не идиоты с фетишами, гораздо серьезнее. Ведь зачастую то, что мы видим, и то, что есть в реалиях, – это небо и земля. Под внешним смирением может таиться страшная мерзость. Что мы знаем про все эти индуистские и буддистские секты, кроме их повсеместного наличия? Ну «Миссия божественного света»… Ну «Единственная религия»… «Ашрам Шамбалы»… Ну и что? Каковы истинные цели? Каковы истоки, «крыша», перспективы? Что кроется за фронтоном идолопоклонства и страсти к просветлению? Полный туман. Тысячи сект в стране, и за каждой стоит ФСБ? Не поверю. Куда им столько? А у тебя фантазия, дерзай. Пораскинь мозгами, покумекай, сооруди какое-нибудь урочище Жареного Карася в окрестностях Верхоянска, посади туда десяток глупых мальчишек, лбом бьющихся за истину, и насилуй их сколько тебе влезет. Но запомни, Динка, чтобы описывать вышеназванное благолепие, надо иметь о нем хоть какое-то представление. А не то тебя обхохочут. Кстати, ты имеешь о нем хоть какое-то представление?

– А как же, – сказала я.

– Хм, – хмыкнул Хокайло. – Сомневаюсь. Все это не твое, забудь. Бумага тоже краснеет. Впрочем, какое мне дело? Ты сегодня вечером где?

– Только не у тебя на бороде, – сказала я и повесила трубку.

Выражаясь словами незабвенной Джиллиан Андерсон, я – работающая мать-одиночка. Мне некогда бегать на сеновал.

Где-то в районе обеда, одетая в пижонское сафари цвета индиго (священного для всех иудеев) и бренча чудовищным колье из стекляруса, я вплыла в издательство «Эвридика». Грозовые тучи уже формировались. Но я-то не знала! А кабы знала – да разве позволила бы! Я бы в тот же миг помчалась на вокзал, купила бы билет до Асино и все лето просидела бы в мамином сарае, не требуя ни свободы совести, ни понимания!

– О, вы хотите поработать на заказ, Дина Александровна? – расплылся дядюшка Сэм, явно умиленный моим индиго. Он забыл, о чем мы говорили вчера.

– Так точно, хочу, – обрубая мосты за спиной, доложила я.

– Ну что ж, – дядя Сэм задумался. – Тема таежной неразберихи, безусловно, серьезная и где-то, я бы даже сказал, полезная. Не в плане витаминов, конечно, а в плане познания ярких сторон нашей многогранной жизни. Вы не боитесь, Дина Александровна, что она окажется неподъемной для ваших нежных плеч?

– Никак нет, – сказала я.

– Похвально. Я верю в вас. И не забудьте, главное требование нашего времени неизменно: остросюжетность. – Добрый дядюшка улыбнулся, как кот – сметане.

– Да, сэр, – откозыряла я…

Тем же вечером зазвонил телефон. Я как раз мокрой курицей выходила из ванной, имея на себе из одежды лишь банное полотенце, обмотанное чалмой. Ох, увидели бы эту шахиню Сизиков, Ветров и прочие и прочие…

– Вас слушают.

– Здравствуйте, – произнес приятный мужской голос.

– Здравствуйте, – сказала я, автоматически принимаясь ворошить в памяти обладателей приятных голосов.

– Это Диана Александровна?

Я посмотрела на часы. С минуты на минуту должна была разразиться новая серия про ведьму и ее жениха, и мне бы не хотелось провести этот вечер без смазливого Сережи Безрукова.

– Дина Александровна, – поправила я.

– Простите. Меня зовут Доброволин Игорь Валентинович. Я главный редактор журнала «Светлица». Вы слышали о таком журнале?

– Даже пару раз покупала, – пробормотала я.

– Надеюсь, не напрасно?

– Я тоже надеюсь… Не открывала пока, извините. Лежат где-то.

Собеседник непринужденно засмеялся.

– Небольшое введение, Дина Александровна. Наш журнал ориентирован на женскую половину нашего общества, хотя всем прочим половинам он тоже не возбраняется. Мы стараемся охватить все стороны жизни – от кулинарии до рекомендаций по приобретению океанской яхты, и от воспитания детей до воспитания их родителей. Полистайте, Дина Александровна, – вам понравится. Сто страниц увлекательного чтива фирма, что называется, гарантирует. Путешествия, криминал, интерьер, любовь, рынок услуг, отборная беллетристика – на любой вкус. В данный момент по многочисленным просьбам наших читателей мы планируем новую рубрику. «Старое в новом свете» или что-то в этом роде. Материал номер один: староверческие поселения в отдаленных уголках Сибири… «В новизнах ваших старина нам слышится…»

– Стоп, – сказала я. – Вы забыли две мелочи, Игорь Валентинович. Во-первых, откуда я знаю, что вы именно тот, за кого себя выдаете? Во-вторых, какое отношение к вашему журналу имею я?

Собеседник опять рассмеялся. Не таким уж он оказался деловитым.

– Прошу меня простить. Я упустил из виду, что вы автор детективных романов. Отвечаю по порядку. Первое: адрес нашей редакции неизменен – улица Баррикадная, девять, второй этаж. Милости просим в любое время с девяти до семнадцати. Второе: сегодня я имел продолжительную беседу с Самуилом Яковлевичем Шпульманом, по ходу которой он неоднократно упоминал ваше имя и ваши способности, а еще, извините… м-м… некоторую вашу опрометчивость. А потом я успел полистать ваши книжки. Одну бегло прочел. «Последнее суаре», кажется…

– Я поняла, – сказала я. Хорошо, не видит, как порозовела. – Продолжайте.

– Наш корреспондент побывал осенью в одном весьма небезынтересном местечке, расположенном в горах на юге Алтайского края. Это ценная находка, Дина Александровна. Поселение староверов. Оно притулилось в тесном распадке на северной оконечности Усть-Каирского кряжа. Места изумительные – природа, воздух… И от трассы Ташара – Усть-Кун к ним ведет вполне конкретная горная тропа, по которой с легкостью пройдет даже ребенок. То есть если вы запасетесь надежным спутником и строго определенным ориентиром, то часа за два…

– Подождите, – оторопела я. – Не думаете же вы…

– Я очень надеюсь, Дина Александровна. К сожалению, болезнь помешала корреспонденту завершить работу. Он схватил воспаление легких, и за ним специально прислали вертолет из Октябрьского. Есть разрозненные заметки, но они имеют лишь познавательную ценность и не годятся для публикации. Понимаете? А сейчас он не работает в нашем издании. Его перекупили пиарщики из «Полета». Такова жизнь, Дина Александровна. Одни создают имидж, другие разрушают… И вот теперь у меня к вам предложение как к бывшей журналистке. Убежден, журналисты бывшими не бывают. Итак – написать ряд репортажей – или, если угодно, очерков – о самобытности староверческой жизни на примере одного, реального поселения. Любопытные обряды, нетрадиционное мировоззрение… И просьба учесть, это не отдельная заимка, а целый городок со своими законами, снабжением, со своей инфраструктурой. У каждого жителя своя судьба, свои принципы. Сущий Клондайк, Дина Александровна!.. Я слышал, в этой среде коренные перемены в нашем большом мире восприняли довольно своеобразно. Где-то – забавно, где-то – трагично. Не сомневаюсь, вы сумеете соблюсти баланс меж тем и этим… Мы же не знаем о них! Информация скудна и отсеяна. Это даже не информация, а, извините меня, дурно сляпанный заказ. А потом ходят слухи, пересуды – о каких-то нелепых оргиях, о вражде толков… Полный бред. Вы согласны, Дина Александровна? Простите за нетактичность, но я слышал, у вас затруднения? Нельзя ли повременить с новым романом? Журнал «Светлица» – организация популярная, не из бедных, и за толковую работу платит толковые деньги. Подождите, не перебивайте… Журнал выходит раз в месяц. Если вы обеспечите нас материалом на полгода вперед – то редакция не останется в долгу. За неделю работы на месте ваш гонорар составит порядка, м-м… полутора тысяч долларов. Это не шутка. Проезд, питание – отдельно. Если вы откажетесь, естественно, мы найдем другого автора, но… знаете, нам бы не хотелось. Лично я глубоко оценил ваш стиль, наблюдательность, тонкий юмор… и был бы крайне огорчен вашим отказом. И помимо, – собеседник в третий раз засмеялся, – вам предоставляется неплохая возможность отдохнуть, не находите?

Перед глазами проплыла рыжая борода Левы Хокайло.

– Вы уверены, что речь идет о староверах? – брякнула я.

– Что, простите? – забеспокоился мужчина.

– Нет-нет, ничего, – одумалась я.

– Я не спрашиваю, согласны ли вы, Дина Александровна. Подумайте. Но, ради бога, сообщите о принятом решении в течение завтрашнего дня, хорошо? В случае положительного ответа я жду вас у себя в кабинете, и мы оформим наши с вами отношения, уж простите за каламбур. А в случае отрицательного – запишите мой телефончик…

Куда я влетела? Зачем на следующий вечер позвонила Гульке? А ведь позвонила. Осторожненько так, с опаской. Трубку сняла не жена, а сам. Вопреки Гулькиным уверениям, что у него есть жена, никто ее ни разу не видел. И в кругах знакомых преобладало мнение, будто этот объект – либо порождение завистливой фантазии, либо глубоко законспирированный товарищ.

– Гулька, – взмолилась я, не откладывая дело в долгий ящик. – Съезди со мной, а? Ты все равно на Телецкое, а это совсем рядом, триста верст на юг. А на обратном пути отдохнем, на лошади покатаемся… По старой дружбе, а?

Гулька страшно удивился.

– А мы с тобой старые друзья, да? Динка, ты что – ветрогонного объелась? Куда ехать-то прикажешь – на деревню к бабушке? Да там зверья, как армян на базаре. Предлагаешь закончить жизнь в желудке у медведя?

– Ну Гулечка, я тебя часто просила об одолжении, скажи? Тебе и так на Алтай, какая разница? А это южнее, теплее. И нет там никаких медведей. По горам полазишь, воздухом подышишь. Ну хочешь, я тебе озеро найду? Будешь купаться, запруды строить… Гулечка, поехали, а?

– А по ночам что буду делать? – чуть поддался Сизиков.

– Ой, не загадывай, Гуль, а? Нам бы найти это местечко – а там поглядим. Я узнала главное: нам вовсе не обязательно искать дорогу Ташара – Усть-Кун. Есть способ лучше. Мы сядем на рейс Энск – Зыряновск, в Октябрьском парашютируемся, шестьдесят миль на попутке – до Карадыма, там берем проводника, переправляемся через Аваш, перебегаем Усть-Каирский кряж, переплываем Черноярку, а там, по козьим тропам – рукой подать.

– Не-е, не поеду, – испугался Гулька.

– Гулечка, да шучу, – заволновалась я. – От Карадыма всего несколько кэмэ… Решайся, Гуль. Ты же сильный, смелый, добрый, порядочный… А за деньги не волнуйся, у меня есть. На пропитание, на проезд, на подкуп должностных лиц…

Я уговаривала его минут пять, пока не почувствовала в его отнекивании слабинку. Тут-то и утопила педаль в пол. Чего наобещала – вспомнить жутко.

– А ты не боишься ехать со мной? – ехидно осведомился Гулька. – Я ведь только сегодня для тебя такой хороший. А в повседневности я плохой, забыла? У меня даже ружье есть охотничье… Кстати, возьму.

Это был «последний довод короля» – как чеканил некий Ришелье на пушках собственной артиллерии. Я перекрестилась.

– Боюсь, Гулька, – призналась я. – Просто по-черному боюсь. А что делать? Волков, как ты, бояться – в лес не попадешь…

Туманов П.И.

Первый этаж искомого дома приютил мебельный салон, ресторан быстрого питания и некий полуподвальный «Орион» (без объяснений). Если не знаешь, что это такое, незачем спускаться. Не страдавший по бедности снобизмом Туманов свернул во двор. Ребячья пискотня, крыльцо с табличкой «Секонд Хэнд»… Вот и нужное – три ступени под мрамор и скромная желтая вывеска – «DJR-FARM».

Внутри все было как у людей: белая стойка с телефоном и буклетиками, лицензия Минздрава на стене, за стойкой – компьютер и блондиночка в качестве фона. Пергидроль, блузочка, капелька рубина на мизинчике – ничего особенного. Личико занятое.

– Здравствуйте, – поздоровался Туманов.

Ой, как мы рады… Девочка покосилась на посетителя, ничего интересного не узрела (а могла бы) и вернулась… к игре, наверное. На экране, отраженном в застекленном шкафу, что-то мельтешило, рябило красками. Правда, звука не было.

– Добрый день. Что вы хотели?

Туманов обернулся. Не любил дыхания в затылок. За спиной стоял типичный представитель крупных приматов. Пиджак, галстук, табличку с надписью «служба охраны» могли и не вешать – по фасаду видно. Метр девяносто – сто с гаком. А на фасаде – три класса.

Туманов сделал бы его в два удара, чтобы он не сделал его – с одного.

– Я к Анатолию Григорьевичу.

– По коридору вторая дверь направо, – включилась девочка. И тут же выключилась, азартно уйдя в «работу».

Охранник вернулся в свое кресло, и Туманов мог идти куда угодно – например в кабинет шефа и класть того из спрятанного в пакете «узи». Предварительно положив сидящего перед кабинетом дубликата первой гориллы.

Он мог бы поболтать и в «предбаннике» – но девочка, скорее всего, при охраннике не разговорится, в лучшем случае – позвонит шефу. Тот вежливо отоврется, либо невежливо нахамит. Хамить Туманов умел и сам. А толку? Лучше разговорить того, к кому племянник ехал… а потом с пустыми руками – в «Секретные материалы».

Кабинетик выглядел скромнее – ядовито-зеленые стены, сейф образца шестидесятых, стандартный канцелярский стол с тумбами. За столом сидел лысый тощий тип в очках.

– Здравствуйте, – какое хорошее человеческое слово.

– Добрый день, – голова повернулась.

В воспаленных глазах отразилось сомнение. Что день удался, тощий вовсе не был уверен. Узкая хомячья мордочка блестела потом, руки подрагивали. Предварительный диагноз (он же окончательный) читался легко и просто – похмелье.

– Шубин Анатолий Григорьевич?

– Да, это я… Вы что-то хотели?

Нет, по старой дружбе… Хоть тресни, а Туманов не был похож на поставщика или покупателя лекарственных препаратов. Надо, кстати, проверить, насколько лекарственных… в смысле кайфа.

– Я из милиции, – он достал корочки, небрежно сунул под нос.

Работничек совсем растерялся. И голова, судя по глазам, заболела пуще прежнего.

– А что случилось?

– Мне нужен Алексей Вадимович Сальников.

Гаслый взгляд уперся в сейф.

– Я вообще такого не знаю… Вы не ошиблись адресом?

– А если подумать?

Ой, не врал, крыс канцелярский. Не умеют такие врать как следует.

– Подумать… – Шубин с усилием напряг глазодвигательные мышцы. – Как к вам обращаться – гражданин следователь?

– Павел Игоревич. Пока.

– Тогда знаете что, хм… Павел Игоревич, может быть, побеседуем на свежем воздухе? А то у меня обед, и вообще…

Последнее слово пояснений не требовало.

Столики при таких ценах могли бы и протирать. Зато ветерок обдувал – прохладный, пиво предлагалось – ледяное, а главное – платил пригласивший. То бишь допрашиваемый. При большом желании Туманов мог доставить Шубина в РУВД (изобретя транспорт по ходу), а там колоть и колоть, шантажируя похмельем. Очень действенно. Но не хотелось без нужды зверствовать, это во-первых. А во-вторых, и так скажет. Сильно похорошело начальнику сбыта – поллитра «Юбилейного» на старые дрожжи. Пил работничек по правилам, в три присеста: первый – половина всего пива, второй – половина остатка, третий – весь остаток.

– Видите ли, Павел…

– Игоревич.

– Извините, Павел Игоревич, не было у нас этого человека. Натурально не было. Вы сказали, Сальников?

Туманов скрипнул зубами.

– Да. Алексей Сальников.

– Так вот, не было. Никаких командированных уже полгода, и вообще никого из Самары. Им просто нечего здесь делать.

– Да ну?

– Да хоть под присягой, – Шубин опорожнил третий стакан. – Хоть как. Но дело в том… понимаете, не в первый раз в нашей… фирме. Зимой, – голос отвердел, как будто и не выхлебал почти литр шестиградусного. – В Екатеринбурге. Тоже наш филиал. И тоже фармаколог пропал… не доехал. И еще. В прошлом году… да, в октябре, в Иркутске. Милиция искала, присылала запрос в нашу контору.

– Откуда вы это знаете?

Шубин усмехнулся. Допил остатки.

– Я все-таки начальник отдела сбыта. Хотя какой там отдел – я да экспедитор, да студентка на полставки, Оленька… Знаю, – махнул рукой девице за прилавком, та кивнула, открывая шкаф-холодильник. Достала еще две, на сей раз «Богемского», понесла к их столику. Анатолий Григорьевич, похоже, был клиентом привычным и щедрым.

– Знаете, Павел…

– Можно просто «Павел», – Туманову надоело подсказывать.

– А я – Анатолий. Толик. Толян… Давно меня так не звали… – Шубина опять начало развозить. – Здесь человеком себя чувствую. В этой, – он огляделся, столики пусты, только у стены паренек лет шестнадцати неумело охмурял девицу, – забегаловке.

– А дома? – Чужие малобюджетные пьянки Туманова вовсе не интересовали, но тащить пьянчугу на допрос сейчас – бессмысленно. А тут, может, и выдаст интересную зацепку.

– Дома? – Шубин взмахнул рукой, будто сбивая муху на лету, – Туманов успел поймать бутылку, но тщательно выглаженные (явно не женат – сам гладит!) брюки начотдела сбыта украсило быстро расползающееся пятно. – Дома – пусто.

– Вы не женаты?

– Никто из нас – не женат, – загадочно заявил Шубин и потянулся к бутылке.

– Это из каких? – осведомился Туманов, наполняя стаканы.

– Хорошо сидим, да, Павел Игоревич?

Туманов опешил. Перед ним опять сидел трезвый человек. Ну и ну.

– Неплохо.

– Полвторого, – сообщил Шубин, глянув на часы. – Работа ждет.

– Мы, кажется, не договорили, – заметил опер, прикидывая, стоит ли тормознуть ползущий к светофору «луноход» вневедомственной охраны и отправить собеседника в «аквариум» часа на два, а потом допросить под протокол. Во вневедомственной Туманов имел неплохие связи. А смысл? Отопрется – не видел, не знаю, буду жаловаться…

Шубин сам помог:

– Вы не могли бы позвонить мне завтра, часиков в шесть? Сегодня я не могу, ожидаем товар с пермского завода… А вообще, я вечерами всегда дома. – «Пью», – добавил про себя Туманов. – Вот визитка. – Прямоугольник лощеной бумаги выпал из потной ладошки. – Обязательно позвоните, может, что-нибудь вспомню. До свидания, – и, вяло пожав руку, удалился, бросив на стол купюру с изображением Большого театра.

– А зачем он тебе, Паш? – поинтересовался капитан Савчук, начальник отдела розыска пропавших, он же – «Секретные материалы». Эта скорбная лавочка располагалась глубоко в подвале, оттого и сотрудники ее, а в первую очередь капитан Савчук, проводящий на работе половину жизни, имели перманентно бледный вид.

– Племянник мой, – объяснил Туманов.

– Дела, – капитан сочувственно вздохнул. Покорябал родинку на щеке. – Поездных опрашивал?

– Безнадежно. Проводница только и помнит, что вроде был похожий – длинный такой, неразговорчивый. С ним в купе семья ехала, в Татарке сошла.

– Не бузотерствовал?

– Да нет, скромняга он, крепче пива не потребляет.

Капитан еще раз вздохнул. Люди пропадали ежедневно, повсеместно, в основном – девицы в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти, а в общем – обоих полов и любого возраста. Родные и близкие, обегав знакомых, несли заявления в милицию. Та давала сообщения по местным телеканалам и обходила знакомых по второму разу. Как правило, то и другое – безрезультатно. Изредка пропавшие находились – большей частью в виде трупов. На серьезный поиск не было ни средств, ни штатов. Тех, от кого зависели средства и штаты, проблема не волновала. Своих родственников, если потеряются, большим начальникам и так найдут.

– Есть подозрения? – Савчук ответа не ждал, но получил.

– Есть, – встрепенулся Туманов. – Один человечек… намекал, что двое химиков вот так же пропали – и в той же самой конторе. Один на Урале, другой – в Иркутске.

– Страна большая, всякое бывает, – усомнился капитан. Глянув на коллегу, обнадежил: – Проработаем. Твой человечек, кстати, намеки свои в протоколе подпишет?

– После поллитры.

– Тоже мне, свидетель. Ладно, я поищу у себя, а ты еще с тем хануриком, на всякий случай… Ну, сам знаешь.

– Паша, – улыбнулась Юлечка Вяхирева, краса и гордость аналитиков. – С тебя два «Птичьих молока».

– Меня сегодня уже доили, – пробормотал Туманов, прикидывая, у кого можно поклянчить полтинник.

– Я по-русски сказала – птичьего! – возразила Юлечка, перебирая завалившие стол бумаги. – Ну ладно, одна. Помянем твоего свидетеля.

– В смысле?!

– Сбит машиной. Вчера вечером, – Туманов застыл. – Светлая иномарка, номер не замечен, с места происшествия скрылась. Пострадавший крутился у подъезда, то ли домой собирался, то ли из дома, на аллейке все и случилось.

– Сразу умер?

– Неизвестно, – краса и гордость аналитиков кокетливо потупила глазки. – «Скорая помощь» немного припозднилась, но врачи не виноваты – в этом городе масса вызовов. Мы занимаем первое место в стране по инсультам…

– Понимаю, – пробормотал Туманов. – Чем позже приезжает «Скорая», тем точнее диагноз.

Лейтенант Вяхирева отзывчиво хихикнула.

– Слушай, Паш, а ты никогда не задумывался, почему людей сбивают преимущественно светлые иномарки? Каждый день одни и те же сводки: сбиты светлыми иномарками, водитель с места происшествия скрылся…

– Ох, Юлечка, мне бы твои проблемы.

– Погоди, это еще не все. Проблема номер два. Твой покойник – в розыске.

– Ты меня шокируешь, Юля. За что?

– У Савчука. Уже пять лет. Вот, – она откопала распечатку: – Шубин Анатолий Григорьевич, 52-го года рождения, уроженец города Бийска, торговый работник, пропал без вести в мае девяносто четвертого… Забросил бы Савчуку, пусть закроет.

– Заброшу. И за конфетами. Адрес у тебя в наличии?

– Конфет? Магазин «Золотой ключик», там свежее. Проезд всеми видами транспорта…

– Нет, пропавшего. Нынешний.

Юлечка красиво похлопала ресничками с тройным объемом.

– В Греции, сам знаешь. На, вот. И жду гостинцев.

Ах, какая женщина.

В коридоре его окликнули:

– Туманов! Где ты бродишь?

Болезни и начальники всегда появляются не вовремя. Майор Дроботун, подпольная кличка Скворечник (козырек носимой зимой и летом фуражки приплюснутый, почти незаметный нос, маленький круглый ротик и торчащий подбородок) из замов по розыску очень хотел стать начальником РУВД. Требовался всего пустяк – стопроцентный план плюс образцовый порядок. В реальности этого можно достичь разве что переселением всего криминального элемента из их района куда-нибудь подальше. Майор Дроботун ругал демократию и склонялся к виртуальному решению проблемы: навести порядок хотя бы на бумаге. У него имелось даже любимое изречение: «Больше бумаги – чище задница». В связи с чем опера и пользовались любой зацепкой для отказа в возбуждении дела.

Судя по цвету майорова лица, сегодняшний случай был исключением.

– Срочно на Минусинскую! Машина у входа, тебя обыскались!

– А что там… – начал Туманов, но Скворечник неуставные вопросы пресек:

– На месте узнаешь! И учти – дело на контроле там! – Тонкий, в чернильных пятнах, палец указал на сизый, в бурых разводах, потолок.

Квартира принадлежала ответственному деятелю из городской администрации. Жертва – хорошо развитая девица семнадцати лет от роду – по случаю визита милиционеров соизволила накинуть мужскую рубашку ярко-желтой расцветки. Снаружи остались вполне пригодные к употреблению ножки, просматривались экономные трусики и то, что они пытались подчеркнуть. Верхние пуговицы потерпевшая застегнуть забыла и, нагибаясь, демонстрировала в целом созревшие интимности с вишнево-зовущими маячками. Сжавшись в кресле, глотал слюнки Саня Заруцкий, начинающий опер (теоретическая база – юрфак, практическая – спортзал), а у двери подпирал косяк владелец рубашки – помладше и поуже в плечах, но наглющий не по возрасту и с насыщенным оттенками фингалом под левым глазом. Партнер по «простым движениям».

Из квартиры вынесли далеко не все – забыли, например, диван «Уэллмарк», стоящий побольше всей меблировки тумановской квартиры. Корейскую «балалайку» на кухне, из которой долетали в комнату музыкальные скороговорки из жизни негритянской босоты. «Откуда дровишки», объяснил в коридоре Заруцкий, назвав фамилии и должности родителей девицы, проводивших отпуск на Андаманах.

– Предки когда вернутся?

– Завтра вечером, – девица ощупала затылок. Там, похоже, набухала свирепая шишка.

– И ты пошла выносить мусор, – поощрил Туманов.

– Да-а…

– Дома кто оставался?

– Сере-ежа… – девица указала на кавалера с фингалом. Тот кивнул, отлип от косяка и вышел – надо полагать, на кухню, за очередной порцией холодного лекарства.

– Как выглядели нападавшие?

– Здорове-енные, – пауза, всхлип. – В масках. Ударили по голове, – снова пауза и множество всхлипов. Платка у нее, что ли, нет?

– Ничего, голову вылечим, – донеслось из коридора, и в дверях нарисовался кавалер с банкой «Будвайзера» и длинной коричневой сигаретой в зубах. Заруцкий умоляюще глянул на Туманова, проецируя очередную телепатему: «Павел Игорич, дайте я с сопляком поработаю!»

– А вы, юноша, что имеете рассказать? – обратился Туманов к любителю пива. Тот, изобразив на опухшем личике недовольство хамским обращением, процедил:

– А ничего, начальник, – шумно отхлебнув из банки, повернулся к девице. – Маргуля, пиво будешь?

– Подожди, видишь, поговорить надо, – откликнулась та без тени смущения. Ну, пришли какие-то, нечто между сантехниками и ОМОНом, так и быть, уделим внимание.

Она уже практически не всхлипывала. А и правда – зачем ей всхлипывать?

– Я не вполне вас понял, молодой человек, – Туманов взял тон подчеркнуто благожелательный. А сам потихоньку закипал. – Грабителей вы, надеюсь, видели?

– Не успел, – парень посмотрел на Туманова, заморгал. – Вошли, по башне въехали, я и потонул, как «Титаник»… Мне тут еще долго торчать?

Практикант Саня поднялся было, но, поймав на лету мимолетную улыбку наставника, сел. Картинка потихоньку вырисовывалась: соплюшка, стоило за дверь выглянуть, нарвалась на разбой (а дом не из тех, где шпану в подъезде терпят), кавалер хорохорится, но заметно нервничает… Побольше бы таких дел – где преступник тупой и безграмотный.

– Товарищ лейтенант, – Туманов повернулся к Заруцкому. – Запишите координаты потерпевшего. Потом можете идти, – это уже наглецу.

– Ну спасибо, нача-альник! – схамил напоследок юнец и скороговоркой пробормотал что-то вроде «тыр-тыр-Сергей-Лежена-десять-восемнадцать».

Саня чего-то накорябал в блокноте. Отрок смерил подругу взглядом, но раздевать при ментах не решился, нырнул в соседнюю комнату и вскоре вынырнул в белой майке с надписью «Кисс ми» и портретом, надо полагать, вокалиста группы. Замок щелкнул дважды: отчалил юнец, за ним – Заруцкий, скалясь в предвкушении. Внизу ждал отделенческий «уазик».

– А теперь, Маргарита Петровна, давайте уточним список пропавших вещей…

Красилина Д.А.

Вот так и началась эта безумная эпопея. Всю дорогу до городского аэропорта Гулька бубнил под нос, что лучше он скончается от жадности, чем купит билет за свои кровные, но в итоге купил. Зато в самолете его пронзила новая идея. Ему с каких-то борщей пригрезилось, что, как верный друг и надежный секьюрити, он имеет полное авторское право на процент от моего гонорара.

– Посуди сама, – прокричал он под подозрительное дребезжание мотора. – Мои условия никакие не грабительские. Где ты найдешь второго дурака всего за двадцать пять процентов? А я иду тебе навстречу, Динка, цени – я согласен терпеть лишения даже за двадцать! Ну где это видано? Ни за что ни про что человек срывается с насиженного горшка и с низкого старта устремляется в самую клоаку сибирской недвижимости… Я похож на альтруиста? Или на идиота?

– Нет, на альтруиста ты не похож, – сказала я чистую правду. Терять мне было уже нечего. Вряд ли Гулька, имей он во владении даже десять берданок, осмелился бы развернуть самолет в воздухе.

Он насупился. А я сидела, глотая тошноту, смотрела в иллюминатор, где под крылом о чем-то пело зеленое, как моя физиономия, море, и никак не могла взять в толк, на чем мы летим – на самолете или на парашюте…

Кстати, насчет ружья. Гулька взял его на полном серьезе, разобрал на мелкие детальки и даже как-то (неужели лицо честное? или корочки помогли?) убедил работников аэропорта, что, находясь в упаковке, «расчлененке» и в багаже, это ружьишко, пожалуй, не выстрелит. Я не возражала. Пусть мужики тешатся. У них всего-то радостей в жизни – автомобили, оружие да мы…

Поэтому, когда мы сели в райцентре Октябрьское и получили на руки багаж, видок у нас был боевитый. Я напоминала бойца стройотряда, а Гулька – человека с футляром в брезентовой ветровке. Я тогда еще не думала, что ружье в наших одиссеях – штука уместная, и посему Гулькины чудачества восприняла не без иронии. Но сильно не увлекалась. Если человек приходит вам на подмогу, вовсе не обязательно на каждом шагу выпячивать его ущербность. Да и обстановка, окружившая нас по прибытии в Октябрьское, меньше всего располагала к перехвату инициативы. Не до феминизма. Примат суровой жизни звучал на каждом метре. Не женское это дело – борьба с природой. В этой связи я сделалась паинькой и целиком возложила принятие резолюций о наших перемещениях на плечи Сизикова.

Самолетик полетел дальше, в Зыряновск, а мы с Сизиковым, трое небритых парней с рюкзаками и тетка с каменным лицом, в которое прочно впечаталась тайга, остались вблизи дощатых строений аэропорта. Вдаль убегала узкая посадочная полоса. Два кольца лесного массива окружали поселок – одно густое, сочное, сияло на солнце; другое находилось выше – в горах, туманно-сизое и как бы тонущее в дымке. Пекло беспощадно. В траве без устали стрекотало, высоко в небе парил коршун. Я сняла пропахшую нафталином штормовку с памятным шевроном «НСО – Импульс». Под штормовкой у меня была белая тенниска без затей. Простой кусок ткани. Ее бы я тоже сняла. Парни еще в самолете, узнав, что мы летим в Октябрьское, сделали попытку отгородить меня флажками от Сизикова, но ничего у них не вышло, хотя Сизиков, хитро ухмыляясь, и давил из себя злостный нейтралитет. У двоих было высшее образование – один работал на кафедре промышленных технологий технического университета, второй – не помню где, но что-то про «гидролиз», а третий образования не имел, но был белоголов, по-доброму галантен и дважды в запале обозвал меня девушкой, что мне, в принципе, понравилось. Но не настолько, чтобы, выйдя из самолета, упасть ему на шею. У парней были свои дела, у нас свои. Девять месяцев в году они влачили ничтожное существование в почетном окружении жен и тещ, а летом выезжали в тайгу. Шлялись по горам, работали на стройках в Катанде и Нижнем Учхое, в перерывах пили водку, чай горячий, волочились за таежными красавицами. Если позволяло время, размышляли о бессмыслице жизни, и это, кстати, нормально, потому что не дома и стены не давят…

Мы простились как старые знакомые. Парни приняли по осьмушке и уже радовались жизни, дышали полной грудью и с ухмылками наблюдали, как я судорожно выкапываю из баула баллончик с «антикомарином».

– Брось, – хмыкнул Гулька. – Комары на тебя руку не поднимут. Мы же днем, на солнышке, в культурном центре… Не та ты для них фигура, – и смачно раздавил здоровенного гнуса, собравшегося перекусить у него на лбу.

– Совершенно правильно, – улыбнулся аспирант промышленных технологий. – В поселке можете этих ребят не бояться. А если соберетесь далеко в тайгу, убедительно рекомендуем натереться уксусом. Эффект, как говорится, гарантируем. А эти ваши штучки, – он снисходительно ткнул пальцем в мой баул с репеллентом, – комаров не впечатляют. Оставьте для дачи.

– Точно, – поддержал его второй – не аспирант, но и не белокурый. – Это неправильные комары. Злющие, как пираньи. Если нет уксуса, намажьтесь гвоздичным маслом – какое-то время протянете. Хотя нет, – не вполне трезво улыбаясь, он махнул рукой. – Если под рукой нет уксуса, то гвоздичного масла и подавно не будет.

– Тогда соорудите дымовуху, – порекомендовал третий, без образования, но белокурый. – Набейте ведро сырой травой, подожгите и ходите, размахивайте, ничего не бойтесь. Комары, медведи, волки – все побегут. И беглые зэки тоже.

Ребята рассмеялись. Неплохие парни.

– До Карадыма далеко? – спросил Гулька.

– Это туда, на юго-восток, – показал пальцем белобрысый. – На Аваше. Надо ехать через Медвежью падь, вдоль болота Синих духов. От урочища Тесницкого повернете направо, и полчаса по камням – трюх, трюх. Шестьдесят американских миль.

– А с транспортом как? – спросила я. – На чем трюхать-то?

Ребята дружно пожали плечами:

– Поспрошайте в поселке, райцентр как-никак. Где деньги, там и колеса. У вас есть деньги?

– Нет, – сказал Гулька.

На том и поручкались. Ребята отправились на север – до грунтовки на Верхотурово, ловить попутку к заветным курятникам, а мы с Гулькой через бараки аэропорта и осиновое редколесье потащились в поселок. Не вижу смысла расписывать наши пешие скитания. Ничего необычного в них нет, а красоты родной природы можно пока и опустить. Скажу лишь, что поселок Октябрьское лежал в низине, был окружен лесистой возвышенностью, а кое-где даже вгрызался в нее. Посадочная полоса располагалась на северной окраине, занимая добрый участок ни на что не пригодной пустоши. Большую часть селения составляли пустыри и двухэтажные бревенчатые бараки, похожие на теплушки. Лишь где-то далеко, в центре, виднелись приличные сооружения, дымились трубы каких-то мастерских, колосились постриженные деревья. Но до них еще предстояло дойти, что в условиях безбожной разбросанности поселка казалось затянутой песней.

Дорога от аэропорта к средоточию местной цивилизации петляла горным серпантином. Из перелеска за нашими спинами вынырнул допотопный «ЗИЛ»-«сто тридцатый». Болтая разбитым кузовом, умчался в центр. В кузове лежал уголь и бились две лопаты. Я сделала респиратор из ладошки. Сизиков с откровенным скепсисом посмотрел ему вслед, оглянулся на «утраченное».

Снова настала тишина. Над окраиной поселка витал полуденный зной. Народу почти не было. Тетка с каменным лицом, вышедшая с нами «на этой остановке», уверенно ушла вперед. И пропала.

Гулька озадаченно потер подбородок. Потом, пробубнив «Патер ностер», взвалил на плечо мой баул, сверху добавил свой, а футляр с берданкой всучил мне.

– Потопали, старушка. Как там в песнопении… «А мы с тобой, брат, из пехоты»?..

– Нет, нам нужна машина, – запротестовала я.

– Конечно, – кивнул Гулька. – Спустимся к автобазе, там и найдем.

– Как? – изумилась я. – Ты веришь в наличие автобазы?

Гулька как-то стушевался. Разрази меня мигрень, если он не покраснел. Вернее, он начал краснеть, но потом передумал.

– В каждом городке должна быть автобаза, заруби на носу. Или, на крайственный случай, что-то на нее похожее. Иначе это не городок. Вспомни, о чем говорили парни в самолете. Память отшибло?

Не помню, чтобы в разговоре упоминалась автобаза. О поселке парни говорили скупо: мол, народ живет там разномастный – пришлые, местные, отхожие промысловики из глухих деревень, охотники, работяги с деревофабрики; калымщики-рудокопы с Верхотурово и Мазино – непьющие, негулящие, а в своих бараках только ночующие. А еще они рассказывали, что в здешних лесистых горах водятся дикие звери, бродяги и пропойцы, папайя с алычой здесь не растут, а из съедобного растет только клевер (редко). А ближайшее отделение милиции – в Улан-Баторе. Шутили, наверное.

Я не стала с ним спорить. Мы побрели по пустой улице, мимо нескончаемых бараков. Большинство из них казались нежилыми – зияли выбитые окна, стены обрастали чем попало. Эксцессов как таковых не наблюдалось. Два мелких происшествия, случившихся по мере нашего выдвижения, на эксцессы не тянули. Колченогая тетка со следами кесарева сечения поперек лица стояла у разбитого корыта, как певчий на клиросе, и мучительно вспоминала, как она дошла до такой жизни. Видно, что-то вспомнила. Потому что, пропустив нас, высказалась от души:

– Тварь, – сказала она, конечно, в мой адрес. – Тварь гнойная. Придушу, если увижу еще раз с Петькой-кривым…

Я испугалась и в поисках защиты покосилась на Гульку. Но Гулька сам испугался. А потом на втором этаже барака в открытом окне образовалось гиеноподобное существо в дырявом тельнике, с русалкой на дряблом плече (моряк, догадалась я), и заорало нечеловеческим голосом (маты вуалирую):

– Эй, Катька-козлина, елы-палы, ты глянь, бабки-ежки, какая тут у нас, тятьки-мотятьки, еханый бабай, деваха классная! Вот бы я ее вздрючил!.. А ты на себя-то глянь, уродина, обезьяна страшная, чувырла ты каторжная!..

Продолжения не последовало, потому что из-за спины морячка бэк-вокалом полились рулады в исполнении Катьки, и внимание моего почитателя невольно переключилось на сожительницу. Разбилась бутылка, затрещала скамья…

– Вот оно, дурное влияние периферии, – шепнул на ухо Гулька. – Не обращай внимания, это комплимент, уж я-то знаю…

Как странно, подумала я. Еще три часа назад, когда, держась двумя руками за баул, я выходила из подъезда и маньяк Степа Ошалень, высматривая жертву, показал мне средний палец, а потом перевел на русский, изобразив рукав на три четверти, я не растерялась. Я бросила баул, показала ему сразу два пальца, четыре рукава и высказала все, что о нем думаю, не выходя, конечно, за рамки орфоэпии и внутренней цензуры. Мне не было страшно. А вот теперь стало. Спина онемела, ноги превратились в колосья…

– Послушай, Сизиков, – сказала я тихо. – А вот если со мной случится беда, ты меня защитишь?

– Конечно, – фыркнул Сизиков. – Спрашиваешь…

И даже не отшутился. Я хотела ему верить, и даже верила, но все равно чувствовала себя паршиво. Может, я уже тогда подсознательно понимала, что в мою жизнь вторгается нечто скверное?

Ни до центра, ни до автобазы мы не дошли. За приземистым зданием закрытого сельпо (скобы внахлест, замок во всю дверь – явно не обед) у водосточной трубы, под которой почему-то прижилась урна, стоял «уазик» с задранным капотом. Водитель, небритый, похожий на флибустьера дядька в промасленной рубахе, сидел на подножке и курил «Беломор».

– Бог в помощь, – забросил удочку Гулька. – Сломался?

– Отдыхаем, – сминая вчетверо мундштук, пояснил шофер.

– А это? – Гулька кивнул на разинутый капот.

Дядька пожал плечами, повторил:

– Отдыхаем.

– Триста рублей до Карадыма, – брякнула я. – Нормально?

Дядька задумался.

– Нормально. Но мало. Вы откуда?

– Из Эфиопии, – сказал Гулька.

– Четыреста, – завершила я торги. – Больше не дадим.

Дядька перевел задумчивый взор (ну мыслитель, не могу…) с кончика своей папиросы на мои «ортопедические» кроссовки, покрытые пылью.

– Правильно, не давайте. Все равно бензина нет.

– Ни капли? – уточнил Гулька.

Взгляд шофера стал медленно проясняться – как проясняется небо после дождя. Он щелчком выбросил папиросину, проследил за ее полетом на соседний палисадник.

– Почему ни капли? До Карадыма доеду, там в коня впрягусь. Давайте так, – он смерил Гульку, а затем и меня оценивающим взглядом покупателя, – вы платите за бензин, проезд бесплатный.

– Почем нынче бензин? – скептически поджал губки Гулька.

– Двадцаточка, – не смущаясь, возвестил шофер и достал вторую папиросину. – Две канистры, по двадцать литряков. Цена умеренная. А не хотите – как хотите, охотники найдутся.

– Мать моя женщина… Восемьсот рэ… – загундел Гулька. – Да это ж юмористика! Мужик, ты че юродствуешь?

– Гулька, не жмись, – прошептала я. – Бог с ним, фирма платит… Чего ты выступаешь?

– А потому что обдираловка, – рявкнул Гулька и ни с того ни с сего стал покрываться густой краской.

– Ну решайте, – зевнул дядька. – Чего я буду тут с вами… Мне к четырем директрису на базу везти…

Два часа мы добирались до Карадыма. Места, сквозь которые мы проезжали, конечно, впечатляли неизгаженностью. Дорога петляла через дикие заросли. Лес казался непроходимым благодаря обилию густорастущего подлеска, скрывающего стволы. Тайга состояла в основном из хвойных – сосны, лиственницы. Кое-где выглядывала боярка – колючая горбунья, заросшая листвой. Несколько раз мы вырывались из тайги и попадали то в старицы – пересохшие русла речушек, то краем цепляли болотистые хляби, блестящие протухшей зеленью и вид имеющие далеко не аппетитный, то проезжали по каменистым осыпям – голым островкам в море флоры. Потом опять врезались в тайгу, которая и не думала расступаться, и мы ехали чуть не по еловым лапам, метущим откосы.

Ехали в тишине. Шофер попался молчаливый, да и мы с Гулькой старались не переругиваться. Канула вечность. Карадым появился внезапно, когда в него уже не верили. Взору открылась узкая долина, «брега туманные» на той стороне Аваша. Узорчатый кряж, кустарники, домишки, жмущиеся друг к дружке. Кое-где галечные мыски. Потом блеснула вода на стремнине, над водой – каменные лабиринты, и стало ясно, где есть что. Вся речушка в сотню метров шириной. Тайга, вдоль которой мы ехали, скалисто опускалась к берегу. Начиналось редколесье. За ним – в разливах непересыхающей грязи по краям дороги – потянулись низкие фермы. Карадым уступами сползал в Аваш, обтекая внушительные очертания расщепленного утеса, нависшего над водой. Немного правее поселка, примерно на середине открытого плеса, можно было различить островок – обрывистую, вытянутую вдоль берега скалу.

– Кайнак, – глянув в зеркало над головой, обронил шофер. Помолчал. – Островок такой. Раньше с дальней стороны переметы ставили на тайменя. Табунами пер, гад… Днем у берегов отсиживался, а ночью выходил на перекаты… и аж бурлило от него… По десятку за ночь на одну снасть, представляете? Вот не вру, у меня брательник тута живет… Ну, рыбнадзор, конечно, шалил, штрафы непомерные накручивал… но и рыбка была. Многое окупала, кормила она нас, краснушка наша…

– А сейчас? – поинтересовался Гулька.

– А-а, – разговорившийся дядька сплюнул в окно. – Довели страну, с-собаки… Ни рыбнадзора, ни рыбки. Рыбнадзор на север подался. Таймень – на юг, в верховья. За ним яльчик с ленком. Одна ряпушка в Черноярке осталась. Да щуки чуток. И ту доедаем.

– А народ тут что делает?

Дядька пожал плечами:

– Живет…

Фермы кончились. Мы проехали мимо рогатого стада, мирно пасущегося в полыни, и въехали в поселок. Потянулись частные домишки. Однообразные палисадники радовали глаз опрятными яблоньками. Строения были безбожно стары, заборы и переулочки убоги, однако того уныния, что царило в Октябрьском, в местном антураже не ощущалось. В облике Карадыма присутствовал пусть забитый, придавленный, но самобытный колорит, не подвластный ни времени, ни новейшим технологиям. Самобытные жучки, обленившиеся от жары, беззвучно разевали пасти. Самобытные бабы в платочках (возраст не имеет значения) лузгали семечки на завалинках и, сияя веснушками, пялились нам вслед. Самобытная крапива росла где только можно.

– Здесь почта есть? – вращая головой, как танк башней, вопросил урбанист Гулька.

– Обязательно, – кивнул дядя. – Много чего есть. Пекарня, фабрика художественного промысла, филиал Октябрьского ПМК, ДРСУ, заготконтора и даже два психа из налоговой. По нечетным. А по четным – в Октябрьском. Вы вообще к кому?

– Мы вообще туристы, – для смешка имитируя легкий акцент, представился Гулька.

– А-а, – шофер понимающе кивнул. – Эфиопы… Ну, помогай вам бог, турысты.

Меня уже подташнивало. Опустошив наши карманы, дядя высадил нас посреди всей этой самобытности («Едри ее в плетень», – как шепотом выразился Гулька) и, порекомендовав в качестве укрепляющего местный «Хилтон», покатил обратно.

На ограде дощатого «Хилтона», поджав под пузо конечности, сидел ободранный кот и пялился на нас с большим непониманием.

– Швейцар, – сострил Гулька.

– Кинь ему монетку, – устало поддержала я.

Напротив «Хилтона», за волдыристым тротуаром, собранным из досок, стояла избушка с крошечными окнами. Табличка на входе безрадостно извещала: «Тубдиспансер Октябрьского райздравотдела». Два самобытных «фтизиатра» преклонных годов лениво покуривали на крыльце. Шаткую ограду увивал декоративный хмель. Подобные диспансеру избушки, теснясь в ряд, украшали протяжение узкого переулка, в который мы пришли по наводке шофера.

Скрипя досками, приближалась бедрастая тетка в халате, толкая перед собой груженную бидоном тележку.

– Пошли, – Гулька распахнул калитку. – А то зашибут. Брысь, тигра… – шикнул он на кота.

– Ты хочешь поселиться в этой землянке? – испугалась я.

– А отель «Сибирь» далековат, мэм, – ощерился Гулька. – А в гостинице «Советской» поселился мирный грек. Так что выбор у нас, дружок, как между майской ночью и утопленницей. Давай, двигай…

«В этом здании с 1929 г. по 1931 г. трижды останавливался знаменитый исследователь недр Сибири академик Усов Михаил Антонович», – хвастливо заявляла облезлая табличка над дверью.

– А также Фритьоф Нансен и знаменитый исследователь полярных льдин Отто Юльевич Шмидт, – блеснул эрудицией Гулька.

Очкастый обладатель халата технички, обгорелого лица и фигуры гермафродита, ковыряющийся в карточках учета, оказался по совместительству госслужащим, менеджером отеля и хирургом человеческих душ.

– Вы муж и жена, – ткнув в нас огрызком карандаша, сообщил хирург. Потом покосился на Гулькин футляр. – Коммерсанты из Рубцовска. Прибыли оформлять крупный заказ на фабрику художественного промысла. Я о вас слышал. Сейчас сделаем отдельный номер с краном. Один, кстати, и остался, для вас держим. Остальные заняты, – он опять покосился на футляр.

Чем заняты остальные и где в этом злачном доме туалет, я спросить постеснялась. А Гулька сразу же взялся энергично поддакивать, и мне осталось только покраснеть.

– Эк тебя разнесло-то, – прошептала я.

– Помолчи, – буркнул Гулька. – Твое мнение никого не интересует.

– А ты не щипайся… – пискнула я.

Ах, водевиль, водевиль… Я уже несколько раз ловила себя на мысли, что с момента нашего приземления в Октябрьском все происходящее приобретает черты какого-то сюрреализма. В котором все наоборот. И Гулька Сизиков, покончив с брюзжанием, ненавязчиво перехватывает инициативу (не по перемещениям, а вообще), хотя ему вроде и не надо. Почувствовал себя мужчиной? Или лезем в соавторы, Гуля? В сотрудники и сопостельники?

Сервис нам достался откровенно никакой. Ни обоев, ни ковров в комнате, если не считать таковым затоптанную майку под дверью. Краска со стен давно осыпалась, на полу зияли проплешины. Зеркала отсутствовали (вампиры до нас гостили). Из мебели наличествовала лампочка, подозрительно похожая на переноску, календарь с голой попой, старый славянский шкаф, кран с мойкой, стол под окном и две кровати – слава богу, в разных углах.

– Значит, так, крошка… – начал Сизиков, бросая на кровать оба баула.

– Не называй меня крошкой, – отрезала я. – Терпеть не могу.

– Ладно. Значит, так, детка. Можешь помыться, но багаж до дна не распаковывай. Я ухожу на разведку, а ты запрись на крючок и сиди тихой мышкой, охраняй ружье. Если до вечера не вернусь, пиши пропало.

– Как ты мил, – растрогалась я. – Но объясни, пожалуйста, почему бы нам не пройтись вместе?

– Я чекист, сударыня, – напомнил Гулька, склоняясь неприлично близко. – А следовательно, чего?

– Ничего хорошего, – сказала я.

– А следовательно, я умею располагать к себе людей.

– До тех пор, пока люди не поймут, что ты чекист.

Гулька не обиделся.

– Да. Конечно. Но за это время я успеваю получить всю нужную информацию. Нам предстоит узнать, где в этом затерянном мире поселок староверов и дорогу к нему. И мы это узнаем. Или, черт меня возьми, я не потомок Феликса. Trust me.[1]

– А почему бы не узнать у первого встречного? – осторожно спросила я. – Может, я что-то не понимаю… Доброволин по понятным причинам не смог предоставить координаты, но ясно дал понять, что староверы никогда не делали тайны из своего существования. И к гостям терпимы, если гости не перегибают…

– И первый встречный поведет нас по козьим тропам? – стиснул брови Сизиков. – Где бродят барсы и медведи?

В его тоне звучала непримиримость к пререканиям. Мне сразу захотелось вытянуться во фрунт. Я так и сделала.

– Trust me, – повторил Гулька.

– Хорошо, попробую, – согласилась я, легонько отодвигаясь от его рта.

Почему бы в самом деле не переложить часть забот на плечи добровольцев? Гулька скинул ветровку, послал мне воздушный поцелуй и испарился, а я стала заниматься разной чепухой. Воды в кране не было. Кто-то выпил. Ладно, подумала я. Не очень-то хотелось. За полдня моя кожа не успела обрасти грязью. Сделав потягушки, я упала на кровать. Полежала минут двадцать в компании зеркальца и походного маникюрного набора и, не придумав ничего другого, подошла к окну. Окно выходило на задний двор «дома колхозника». Метрах в сорока, за оградкой и мелкой лощинкой, протекало строительство века. Кто-то из местных бонз возводил себе коттедж. Домик так себе, но в сравнении с прочими – вполне выделяемо. По крайней мере, его собирали из кирпича, а не из фанеры. И грязи развели – как в городе… Из-за бетономешалки, окутанные сизым табачным дымом, торчали ноги в кирзачах. Ширококостная малярка-штукатурка – исконно русская женщина с замученным лицом и в целлофановых кульках поверх штиблет – неторопливо жевала бутерброд.

Я взглянула на часы – начало четвертого, отошла от окна и опять развалилась на кровати. Мысли путались. Ничего не происходило, но в голове уже царило безобразие. События последних дней вертелись в памяти веселой каруселью, вызывая досадное головокружение. В ту пору я была еще далека от мысли о кукловодах, марионетках и невидимых ниточках, за которые дергают, но что-то меня определенно настораживало. Я пыталась понять, что, но каждый раз логическая цепочка, которую я упрямо собирала, рвалась, и на поверхность всплывали мелкие бытовые заусеницы.

На одной из ретроспекций я и уснула. А проснулась от яростной долбежки в дверь. Подскочила, всклокоченная, заметалась. Машинально стала себя ощупывать – да одета я, одета…

– Динка, шо цэ такэ? Отверзай калитку, – забубнил под дверью Гулька. – Ну чего ты там – рожаешь, что ли?

Я отбросила крючок. Он ворвался встревоженный, но, увидев меня такую – никакую, не утерпел, расхохотался. Можно понять, сто чертей. Волосья дыбом, глаза из орбит…

– Вот так дела, – заявил. – Мы тут, значит, пупки рвем, а они, значит, почивают.

Я машинально глянула на часы. Стрелка отвалила от семи. Ужас.

– Где тебя носит, бродяга?

Гулька бросил на стол газетный сверток и пластом рухнул на кровать. Видок у него был донельзя усталый, но в принципе довольный.

– Собирайся, Динка. Я вышел на один важный канал, по которому мы как сыр в масле проскочим к твоим чудакам-таежникам. Проводник – высший класс. Ух…

– Нет, ты сначала расскажи, – потребовала я. – Собраться – это подпоясаться.

– Тогда жуй, – он кивнул на сверток. – Там еда. Картоха, мясо, травка зеленеет… У бабки купил, через дорогу. Налегай, Динка, а то, чую, у тебя с утра маковой соломки…

– Росинки, – поправила я.

– Именно, – хихикнул Гулька. – Словом, жуй. И между тем слушай.

Пока я глотала рассыпчатую картошку, Гулька выдавал результат. «Важный канал» назывался дядей Федей-бобылем. Обитал оный дядя в бараке неподалеку от прибрежных заброшенных складов. А промышлял по жизни тем, что добивал в тихих заводях Аваша и Черноярки оглохшую рыбу, которую потом втихую реализовывал мелким оптовикам из Октябрьского, наезжающим на грузовиках. На вырученные копейки жил. А еще дядя Федя в свободное от рыбалки время болтался по горам, где постреливал мелкую живность и водил интересующие нас знакомства. Как Гулька на него вышел, осталось чекистским секретом, но качество информации мой спутник гарантировал самым категоричным образом.

– Я не орал на весь Карадым, где тут у них это самое, – надувая щеки, поделился он толикой своей оперативно-разыскной смекалки. – Зачем нам огласка? Я понимаю, мы не проводим секретную операцию, но, во-первых, слухи о приезде журналистов – они в любом деле не помощник, а во-вторых, извини, таков мой принцип… Я отправился иным путем и в результате вышел на наиболее информированного человека в округе. – Тут Гулька сделал такое хитрое лицо, что я еле сдержалась, чтобы не сморозить какую-нибудь колкость… – Который, к нашему счастью, не враг бутылке.

– Отлично, – восхитилась я. – За неимением гербовой пишем на портупее. Мы начинаем вербовку местных алкашей. А я-то думаю, чего от тебя сивухой прет…

– Да, – невозмутимо продолжал Гулька. – Как раз оттуда. Дядя Федя пьет как грузчик, но производит впечатление серьезного человека.

– Я, кажется, догадываюсь…

– Такова уж наша планида, – Гулька показал разведенными ладошками, как крупно он сожалеет. – Вернее, твоя планида. Впрочем, расходы умеренные. Двести пятьдесят деревянных – не самые бешеные деньги, согласись. Полтинничек я скинул.

– Короче, – вздохнула я.

– Да, – Гулька стал медленно сползать с кровати. – В сущности, у нас есть два варианта. Сейчас мы идем к нему, ночуем, а утром он нас увозит.

– А второй? – наивно спросила я.

– А второй похож на первый. Но ночуем здесь.

Я внимательно посмотрела на Гульку. А Гулька, в свою очередь, внимательно посмотрел на меня. Все это было по меньшей мере странно. Ведь я не ханжа, не девочка с буклетиком. А Гулька Сизиков, насколько мне хватает объективных знаний, нормальный мужик. Если мы останемся на ночь в одной комнате, то несложно догадаться, что проснусь я не одна. И морально я уже была готова. Во-первых, бескорыстная помощь накладывает на просящую сторону определенные обязательства по отношению к стороне помогающей. Во-вторых, никаких моральных табу с моей стороны уже не осталось. И в-третьих, что я имею против Гульки, если взглянуть объективно? Гэбист? Позер? Дружок Ветрова? Скользкое поведение и сальные приколы? А самое ли это ужасное? А если я предвзята?

И вот здесь начинались наши странности. Я смотрела на Гульку и ничего не понимала. Возможно, он бы и не отказался прыгнуть ко мне в койку, но на данный момент его волновало другое. Выпендреж был показным. За ним сквозила настороженность. Что-то ему чуялось. Гулькины глаза бегали быстрее обычного, губы улыбались, а чело одновременно мрачнело, создавая вокруг его макушки ауру тревоги – практически видимую.

– Послушай, Сизиков… – пробормотала я и сама испугалась своих дальнейших слов. – А то давай вернемся домой, а?..

На что у Гульки имелась очень веская причина пробежать по пресловутой женской алогичности. Но он не стал. Не знаю, почему. Махнул рукой:

– Ладно, собираемся к информатору…

Нет, он пришел-таки ко мне, кобель ушлый. Природу не обманешь… Барак дяди Феди стоял на отшибе, утонув в крапиве и лопухах. От неровного берега его отделял лишь сыпучий откос, прорезаемый глубоким оврагом – свалкой. От барака к утлым мосткам с привязанными лодками спускались дощатые ступени. Несколько малолетних оболтусов в трусах до колен барахтались в воде, ловя последние лучики уходящего за откос солнца. Пожилой спортсмен-ихтиолог рыбачил в извилистой заводи. Соломенная шляпа торчала над камышами, как блин инопланетной тарелки. Я наблюдала эту идиллию из окна узкой каморки, где обстановка ограничивалась односпальной кроватью у окна, на которой я возлежала, устроив подбородок на баул, и старым бабушкиным сундуком. Изредка в комнату наведывался блаженного вида отрок со впалым животом, показывал язык и убегал, гаденько похрюкивая. Я не обращала на него внимания. Какое мне дело? Племянник, пасынок, подпасок… Пахло закисающими огурцами. За фанерной перегородкой раздавался заупокойный молебен, что-то шипело на сковороде. В смежной комнате позвякивала бутылка водки: там пресловутый дядя Федя – самый компетентный абориген в Карадыме – шептался с моим «соавтором». Дядя Федя мне сразу не понравился. Мрачноватый тип лет сорока пяти, в широкой рубахе, в «тришкиных» штанах. На вид – деревня и деревня. Но не люблю я людей, которые себе на уме. Он не суетился, двигался неторопливо, приторможенно, с нажимом протирал обшарканный стол, бережно выуживал стаканы из буфета. На меня взирал из-под густых кучерявых бровей – угрюмо, оценивающе, не произнося ни слова, а на Гулькины потуги поддержать беседу отделывался односложно. Придурковатый оборвыш с волчьим животом юлой крутился по сумрачной «горнице». Гулька дал ему карамельку – тот вырвал ее из рук и на пару минут с диким хохотом смылся.

– Обделался от счастья, – равнодушно прокомментировал дядя Федя. – Племяш мой, с пеленок обиженный.

– Ясненько, – усвоил Гулька. – С чудинкой, значится… Ну давай, дядя Федя, – он церемонно вознес стакан. – Как говорит наш добрый президент – скоро осень, надо квасить.

Я отказалась с ними квасить и удалилась в крохотную спаленку, которую хозяин оторвал нам от щедрот. Когда совсем стемнело, нарисовался Гулька. На удивление, он был тих, как украинская ночь. Я отвернулась к стене.

– Спишь?

– Пытаюсь, – прошептала я.

Не включая свет, он уселся рядом. Закряхтел, заворочался. Завыли торчащие пружины. Конечно, не «Акапулько».

– Я погорячился, – проворчал Гулька. – Этот бирюк с нами не пойдет. До него дошло.

– Как так? – встрепенулась я. – Это в какие ворота?..

– Тихо, тихо… – зашептал Гулька. – Не психуй, все под контролем. На той стороне нас будут ждать на машине. Если повезет, конечно, – добавил он, подумав. – Некий Окуленко. Он приезжает в Зональный по средам, вечером, рыбачит, а наутро, часиков в восемь-девять, уезжает домой в Бирюлино. Так что выйдем засветло, а не то прогорим.

– На машине по козьим тропам… – вздохнула я. – А пароль нужен?

– Никаких паролей, – ухмыльнулся Гулька. – Абориген говорит, что тропу через Усть-Каир на той неделе похоронило под обвалом, и единственный путь, не подвергая себя риску, – это объехать с юга и зайти с трассы Ташара – Усть-Кун, под Кулымом. Прорвемся, Динка, не впадай в тоску. Проводника найдем. Десять проводников найдем…

Я молчала.

– Что молчишь? – засопел Гулька. – С утра малек-сосед перевезет нас на ту сторону. Всего за сто рублей. Недорого.

– Не знаю, Гулька. Мне чудится… поминальный звон, прости… Ничего не могу с собой поделать. Может быть, это реакция организма на смену обстановки, как ты думаешь, психолог?

– Ну ты и чудачка… – зашипел он со злостью. С какой-то даже чрезмерной злостью. Словно я взяла и с размаху резанула ему по глазам правду-матку. Потом он положил мне на плечо свою ручищу.

– Подвинься, сибирячка длинноногая… Ты еще не знаешь, что такое настоящая реакция на смену обстановки. Могу стать катализатором.

– От тебя водкой пахнет, – пробормотала я.

– А я виноват? – с обескураживающей логикой вопросил он.

Я невольно улыбнулась (а что еще делать?), а он вдруг как-то слишком быстро присоседился и, не теряя времени на пустословия, стал со мной что-то делать.

– Дверочку бы закрыть, а, Гуль? – вздохнула я.

Он встал и закрыл.

Я расслабилась. «Он хороший… – взялась я обреченно себя уговаривать. – Он добрый, чуткий, мужественный и заботливый… А пахнет от него не водкой с потом (как ты могла подумать, незнайка?), а одеколоном для настоящих мужчин в черном – «Сикрет сервис – KGB»…

Наутро, опухший и злой, как демон, дядя Федя проводил нас до мостков, где прыщавый юнец в трико уже отвязывал от сваи утлую посудину с тупым баком. Поселок спал. Вдоль Аваша, с плеса на перекаты, дул легкий ветерок, чертя воду мелкой рябью. Тишина стояла – почти абсолютная.

– Сашка, сосед мой, – буркнул дядя Федя. – Эй, Санек! – повысил он голос. – Проводишь людей и бегом назад. Поедем на Песчаную, переметы сымать.

– Помню я, дядь Федь, – отмахнулся малый. Прыгнул в лодку и стал распинывать к бортам какой-то рыбачий хлам, устилающий дно.

– Дрыгалку-то свою не забыл? – ухмыльнулся бирюк.

– Не забыл, – малый зашарил по карманам.

Гулька спустился в лодку, помог мне. Я уселась на нос, обняла баул. Вперед лучше не смотреть. Страшно, мамочка…

– Пока, дядь Федь, – козырнул Гулька. – Спасибочки и на этом.

Бирюк кивнул, махнул рукой.

– Отчаливай… Опосля благодарить будешь, паря.

Малый обмотал «дрыгалкой» мотор, поплевал на ладошки, дернул. Мотор чихнул.

– Шибко не едь, – предупредил дядя Федя. – Не ровен час деваху напугаешь… А ты, парень, не забудь, – вскинулся он из-под бровей на Гульку. – Найдешь избу на сваях, она высо-окая, ты ее от причала увидишь, не ошибешься, чай. Окуленко должон быть, он завсегда по средам. Он мастером в гараже работает, в Бирюлино. Среда, суббота – выходной… Так что зайдите, должон быть. А нет так нет, пехом почапаете. Бог подаст. Я что сделаю?

– Ага, – кивнул Гулька. – Там, в Зональном, народ-то живет?

– Да там три бабки на весь Зональный. Доживают, – скривился в гримасе дядя Федя. – Разорили, демократы х… Окуленко рыбалит в тех местах, на косе, у него в доме снасти, прикорм. Найдете его, скажете – мол, от Федьки Овчарова, он вас без денег за кряж увезет. А в Кулыме найдете проводника, там час ходу по распадку.

– Вот спасибо-то, – поблагодарил Гулька.

Мотор взревел. Шкет-«паромщик» выпустил веревку, уселся на заднюю скамью.

– Санек, не забудь, рысью – рысью назад! – крикнул дядя Федя.

Не скажу, что очередная потеря целомудрия прошла без сучка и зазоринки. Были изъяны. Сами попробуйте трижды за ночь побегать к бочке с водой через храпящего дядю Федю. Но с задоринкой, это очевидно. Во всяком случае, я ожидала от Гульки под хмельком худшего.

– Чего улыбаешься, холостячка? – проорал он со своей скамьи. И сам, недолго думая, расплылся, будто помидор по штанам.

Я покачала головой. Ну его в баню. Тоже мне, эксперт по частным урокам. Тем временем под надсадный вой мотора мы протарахтели мимо северной оконечности островка Кайнак – островерхой скалы с одинокой сосной – и, слегка сдав к югу, чтобы не сносило течением, вышли в восточный плес. Позади остался намывной пляж на оборотной стороне острова. Теперь я рискнула обернуться. Навстречу рванулись жмущиеся друг к другу сараюшки, балки из досок, за ними дома – совсем мало, горстка.

– Здесь раньше был рыбачий поселок Зональный! – просветил меня Гулька. – Говорят, таймешок с хариусом на быстринах резвились – только шум стоял!.. А теперь ушла рыба – одна шваль осталась…

– Да три ведьмы в поселке… – хохотнул кривозубый Санька, направляя лодку на бак ржавой водонапорной станции на берегу заливчика. Резко вывернул рукоять, дал витиеватый вираж и изящно подплыл к заброшенному причалу, от которого во многих местах сохранились лишь сваи, уныло торчащие из воды. Качнувшись на собственной волне, лодка бортом ударилась о парапет. Я лязгнула зубами.

– Приехали, дяденьки-тетеньки, – сообщил малек. – Гоните денежку и вылазьте.

Я всматривалась в заброшенные лачуги, выходящие на причал, но нигде не ощущала даже намека на шевеление. Дома пустовали и равнодушно взирали на новоприбывших черными дырами оконных проемов. Многие окна были забиты досками. Лоскутья толя хлопали на ветру.

– Декаданс… – невесело пробормотал Гулька.

Домик на сваях действительно выделялся высотой. Он сохранил целые окна и приличный издали забор. Пока мы щурились на восходящее над скалой светило, у причала забурчал мотор – малец торопливо разворачивал лодку. Прошло секунд шесть – и он уже мчал, задрав опустевший нос, на северную оконечность Кайнака.

– Слушай мою команду, – Гулька взвалил на плечо обе сумки. – Побатальонно и шагом марш. К дяде Окуленко.

– А если его нет? – пискнула я.

– Тогда я нам не завидую. Ну ничего, бродяжка, зароем твой сидор под скалой и пойдем порожняком на юг. Авось, горы не без указателей.

Вблизи скопление лачуг и старых рыбацких балков оказалось еще печальнее. Запустение царило повсеместно. Электрические провода – оборваны, крохотные огородики поросли бурьяном, крыши осели. В одном из замшелых окон – практически на уровне земли – мелькнуло лицо старухи, изрытое морщинами, и сразу скрылось – костлявая рука задернула занавеску.

– Во рожу наела… – несмешно сострил Гулька.

Даже избушка на сваях анфас стала какой-то скукоженной. Огород отсутствовал. За оградой росла одичалая жимолость, задний план двора полукольцом окружали тесаные сараюшки с покатыми крышами. У крыльца лежал разобранный лодочный мотор, на перилах сохла промасленная дерюга. Полагаю, нам подфартило: за кустами стоял моложавый на вид «уазик», а из сарая торчала чья-то широкая задница в болоньевых штанах. Обладатель задницы размеренным волоком вытягивал из груды снастей крупноячеистую сеть, покрытую тиной. Бросил на землю, стал разматывать.

– Бог в помощь. – Гулька оперся на приоткрытую створку ворот. – Разрешите обратиться, сударь?

Человек, одетый в плащевую жирную робу, обернулся. У него было широкое улыбчивое лицо и нос картошкой.

– Обращайтесь.

– Если вы Окуленко, то мы до вас. С нижайшей просьбой. От дяди Федора.

Человек отложил сеть. Вытер руки о штаны. Взглянул на ладони.

– Проходите в дом, – кивнул он на открытую дверь. – Сейчас руки сполосну и поболтаем.

Ничего в нем не было ярко отрицательного. Нормальный светловласый мужик, не дурак поулыбаться. Мы отворили пошире створку и вошли. Гулька даже вытер ноги о металлическую решетку перед крыльцом. Дескать, вот мы какие воспитанные. А потом галантно посторонился, пропуская меня вперед.

– Да не вытирайте вы ноги, – бросил мужик, бренча рукомойником. – В этой хате отродясь не убирали. Баба в Бирюлино сидит, сюда, в Зональный – ни ногой, прошу ее, прошу… Обленилась, зараза.

– Прекрасно вас понимаю, – в порядке подхалимажа хохотнул Гулька.

– Девушка, в дальнюю комнату проходите, – любезно подсказал мужик. – Это за кухней. Но только прошу вас, не принюхивайтесь…

Что-то мне не понравилось в его тоне. Откуда взялась эта слащавость у грубоватого мужика? Но оборачиваться и смотреть ему в рот было уже не с руки: Гулька дышал в затылок. Я проскочила пахнущие тиной сенки, дверной проем, транзитом миновала засаленный закуток с примитивной газовой горелкой и в некоторой растерянности заглянула в комнату.

Она была совершенно пуста. Окно и стены.

– Влипли… – тихо ахнул Гулька.

Все происходило так быстро, что не нашлось времени испугаться. Сбитые с панталыку, мы обернулись почти одновременно. И застыли.

Человек по фамилии Окуленко, или как там его по-серьезному, стоял в проеме между сенями и кухонькой и продолжал улыбаться.

В руке он держал железную штуковину, похожую на пистолет.

Никогда не видела настоящих пистолетов. Только в кино.

– Нет, подождите, – хотела я сказать, но что-то приключилось с моими голосовыми связками – я закудахтала наседкой и, отчаявшись родить вразумительную речь, заглохла. Вот тут-то мой неясный ужас, подспудно зревший все эти дни, и пробил дорогу. Меня пронзил столбняк, я похолодела, выронила из онемевшей руки Гулькин футляр. Он глухо стукнул.

– Это что за недоверие, товарищ? – нервно сглотнул Гулька.

– Пришел бабай, называется, – сообщил широколицый, стирая с губ улыбку. И тут я обнаружила, что без улыбки на его лице остаются только хищные, холодные (отвратительно холодные!) глаза. И ни черта больше.

За его спиной объявился еще некто – пониже ростом и одетый в защитную военную (или не военную – откуда я знаю!) форму.

– Больше никого, – сказал некто. – Зря прятались.

– Изменим жизнь к лучшему? – насмешливо произнесли над ухом. Я шарахнулась как припадочная, чуть не окочурилась от страха. Не представляю, как сподобилась обернуться.

Оказалось, комната не так пуста, как полна. Из-за простенка выбрался третий субъект, высокий, мордастый, с нитевидными усиками под носом. И одетый в точно такой же камуфляж, как у второго. И с пистолетом.

– Войдите в комнату, положите вещи и встаньте лицом к стене, – распорядился «Окуленко». – Мальчики налево, девочки направо.

– Мы туристы… мы пролетом, – прошептала я деревянными губами.

– Не старайся, Динка, закончились наши игры, – буркнул Гулька, медленно опуская на пол баулы. – Прижучили. Знаешь, как призрачно все в этом мире?..

Последнюю фразу он произносил очень медленно. Судя по глазам и выразительно сжатой челюсти, под прической Сизикова протекал мыслительный процесс.

– Прошу учесть, что два рáза не повторяю, – намекнул «Окуленко», поигрывая стволом.

Меня передернуло. Я шагнула в комнату.

– Прощай, душа пропащая… – прошептал Гулька.

И в ту же секунду что есть мочи толкнул меня на мордастого! Ах ты гадина!.. В ушах засвистело, кишки чуть не вылетели – я со скоростью пущенной шайбы вонзилась в грудь усатого. В нос ударил удушливый запах немытого мужика. Батюшки!..

Он ругнулся, хотел меня отшвырнуть, но я вцепилась в его униформу, заверещала, как сирена. Правильно: швырнет он меня – я же мозги свои со стены не соскребу… Он рванул еще раз – обеими руками. Но не тут-то было: грохнул выстрел – ба-бах! За ним еще два – ба-бах! ба-бах! Оглохнуть можно… Униформист этот куда-то полетел. Я за ним. Но вовремя отцепилась – меня закружило, завертело… Шарахнуло еще дважды. Как дубиной по затылку!.. Я уже не орала, я изрыгала что-то несусветное, пакостное, поросячье. Тень пружинисто метнулась к окну, а я, завершив пируэт, ударилась головой о стену и сползла на пол. Выжила. Последний кадр с Гулькиным участием в стенах дома был впечатляющ, как ничто другое. Послав еще две пули в дверной проем, он швырнул пистолет «униформиста» на пол и, сгруппировавшись, в отчаянном рывке послал себя правым боком в окно. Мать моя, мелькнуло в голове. Да это же высший пилотаж, это же этюд! Кино! Стекло разлетелось вдребезги, а Гулька вывалился за подоконник. Я осталась одна, если не считать усатого, мордатого… который в какой-то извращенной позе, разложив ноги под прямым углом, лежал рядом и смотрел на меня со злостью – одним глазом. Второго не было. На его месте пузырилась кровавая каша… Вот именно на этом эпизоде, не позже, не раньше, в моей голове и стали взрываться мины. Я заткнула уши ладонями, кажется, застонала…

Двое с руганью ворвались в комнату, бросились к окну.

– Уходит, падла! – выкрикнул «Окуленко», хватаясь за уцелевшую раму. – В машину садится! Не уйдешь, мразь!..

Я сделала попытку подняться. Но второй – коренастый, низколобый, с узкими глазками-щелками – больно пнул меня по коленке.

– Сидеть, сука! Встанешь – убью, б..!

Я взвизгнула от боли. Еще пуще – от страха. А эти двое открыли беглый огонь из окна. Тут я ошизела окончательно. Последнее, что здраво прозвучало в ушах, – яростный рев двигателя. Он меня и подбросил. Даешь праздник непослушания! Не помню, как встала, но как-то сумела. Те мерзавцы не видели, они были заняты. Один менял обойму, другой лупил навскидку, отрывисто матерясь в паузах. Я не помню, как бежала по дому, не помню, как вырвалась во двор. Но как уезжал пробитый пулями «уазик», помню прекрасно. Смяв куст жимолости, он отбросил приоткрытую створку ворот, дал вираж в переулок и, скребя правым бортом соседнюю ограду, запрыгал по рытвинам. Гулька, видимо, сумел пригнуться: голова не торчала. Одни руки на руле…

– Гулечка, подожди!! – завопила я. Бросилась в переулок, давясь слезами, воя от ужаса. А позади гремели выстрелы, что-то свистело над головой. «Уазик» уже выезжал из переулка, впереди маячил обрыв, направо – дорога, ведущая мимо мостков. Туда он и вильнул. Да не успел. Пули пробили заднюю шину, автомобиль повело. Очевидно, пытаясь удержать его на дороге, Гулька резко нажал на тормоз, но зря он это сделал. «Уазик» развернуло на девяносто градусов, швырнуло в обрыв. Я отчетливо помню, как отрывались от земли правые колеса, помню, как кренился корпус, помню истошное «А-а-а-а!!!..» в исполнении Сизикова… Но вот как Гулька и машина кувыркались с обрыва, я уже не видела. Во-первых, обрыв, во-вторых, я сама упала. И ничего в том странного. Странно, что не упала раньше. Меня закачало на бегу, я царапнула шевроном бегущую мимо штакетину, а потом нога провалилась в яму, и я с разгона влетела в куст чертополоха, растущий посреди дороги. Вставать уже не хотелось. Да и не было ни сил, ни смысла. Я лежала. Долго лежала. Боль притупилась. Спокойствие пришло как нечто закономерное. Хватит. Забодали. Поэтому, когда над головой раздались шаги, скрип ремня и кто-то остановился у моих распластанных мощей, я ничем не выразила своего отношения. Призрачно все, прав Гулька…

– Сучара… – процедил сквозь зубы коренастый.

Судя по шуршанию одежды, он что-то вынимал из кармана. Потом опустился коленом мне на спину, прижал к земле, а руку положил на затылок, тоже прижал. А зачем, собственно? – как-то отрешенно подумала я. Разве меч сечет повинную голову?.. Или это не меч? А голова – не голова?.. Или иметь будут? Но я уже сегодня занималась любовью…

Нет, не имели. И не меч. Что-то острое, жгущее ворвалось в мою шею. Проникло так глубоко, что мышцы сжало судорогой. Я застонала, стала вырываться, чувствуя, как защемленный нерв отчаянной резью реагирует на любое движение. Но вдруг в глазах завертелась карусель, тело стало погружаться в какое-то ватное одеяло…

А дальше, ну ей-боженьки, ничего не помню.

Кукловоды-1

Стол накрыт и ждет гостей, разделенных на две категории: тех, кому подобное меню приелось и слегка раздражает (участники), и гурманов, которые только на подобных мероприятиях и могут прилично поесть… Иерархию приглашенных демонстрировал алкоголь: от правого конца стола к левому – фигурные сосуды с коньяком, оттененные не менее вычурными бутылями «Ивана Грозного» и «Отечества», постепенно сходили на нет, сменяясь привычными поллитрами «Фронтовой», «Сенаторской», «Гвардейской». Места слева отводились представителям древнейшей, простодушно-бессовестной профессии – журналистам, а водка и закусь являлись формой гонорара – за публикации типа: «Сегодня произошло крупнейшее в этом году событие в экономической жизни нашего города и всего региона – открылась Сибирская торгово-промышленная ярмарка… Директора ведущих предприятий…» Помянутые как раз рассаживались, подтягивая стрелки на брюках. Похохатывал губернатор. Московский гость, плавно перетекающий из правительства в правительство, снисходительно посматривал на двухцветного поросенка – с одного бока жареного, с другого подкопченного. Местные мафиози пока помалкивали. Но значительно. Депутаты уже заводили сдержанные речи, журналюги трясли перьями, дамы – туалетами, а водочка в рюмочках поигрывала, ждала с нетерпением…

В комнате, отделенной от зала бильярдным столом и охранником с подносом, встретились двое.

– Здравствуйте, Евгений Родионович. Как добрались?

– Спасибо, нормально.

– Как дела в Первопрестольной?

Пожилой мужчина поморщился.

– Москва меня утомляет, Дмитрий. Клоака. Мельтешат, болтают, кто-то с кем-то объединяется, потом ссорится, и все, с подачи таких же дешевых газетеров, убеждены, что творят политику, и непременно – большую. Знаете, в чем беда политических прихлебателей?

– Я весь внимание, Евгений Родионович.

– Не умеют красть непринужденно. Перед тем как хапнуть, непременно надо себя убедить – перед микрофоном – в собственной честности. Иначе руки трясутся и купюры падают… Простите старика, не о том я. Зло берет, старые кадры хоть без рекламы обходились, а эти…

– Вот и сыграли на их… скромности наши конкуренты.

– Все беды – от слабой организованности. Как дела у вас?

Мужчина лет тридцати, темноволосый, в костюме от Армани, подобрался:

– Аппарат неплохо профильтрован – особенно губернские администрации, УВД вплоть до районного уровня. В армии наши позиции слабее, хотя объединение округа здорово помогло убрать лишних. Теневые структуры, в общем, сотрудничают, но там свои законы плюс раздутое беспределом самомнение – я подготовил отчет…

– Оставьте, пожалуйста, жаргон, – старик вторично поморщился. – А отчет интересен скорее Рагнеру, он к вам собирался днями, у него свои планы. Кстати, ваша пресловутая Лаборатория – с ней все в порядке?

– Разумеется, Евгений Родионович.

– До сих пор не понимаю, зачем тратили столько сил и денег на эту затею.

– Решение Капитула…

– Перестаньте. Хаскольдра и Гунтстафа вам убедить удалось. Меня – нет.

– Евгений Родионович, могу я попробовать объяснить… если, конечно, у вас найдется время?

– Найдется. Попробуйте, – милостиво кивнул пожилой. На лице его появилось что-то ироничное.

– Сценарии, если за полгода не внесли существенных поправок, мне знакомы. Инструкции – тоже. Я знаю, кого выдвинуть в наместники, кого – в помощники, кем подстраховать и кому – проследить. Какие подразделения (при необходимости усиленные легионерами) проведут силовые акции, какие – обеспечат порядок. Кто будет говорить, а кто – затыкать рты…

– Надеюсь, знаете. Иначе непонятно, чем вы тут вообще занимались.

– Подготовкой и обеспечением. А потом?

– Когда – потом?

– Второй этап и далее, Евгений Родионович. Власть мы возьмем, те, кто проявит себя, превратятся в функционеров нового режима. Как обеспечить их надежность – только угрозой репрессий?

– Не только угрозой. Вы невнимательно читали сценарии, Дмитрий.

– Простите, Евгений Родионович, я их читал очень внимательно. Вы куда лучше меня знаете – чтобы не заворовались, не разжирели, одних репрессий мало. Чтобы, наконец, не продали нас конкурентам, как двенадцать лет назад…

– И ваша Лаборатория…

– Отрабатывает методику воспитания.

– Элиты?

– Что вы, нет, конечно. Функционеров среднего и нижнего звена. Страна большая, Ордена на все не хватит.

– Уже пытались, если помните, и с неплохими результатами… поначалу. Неважно, как относиться к Меченому, но итог – не в вашу пользу.

– У них, я про большевиков, просто не было времени. И, главное, уверенности в себе и своих силах. Сначала – лишь бы продержаться какое-то время, успеть награбить и суметь сбежать. Позже, впрочем, положение стабилизировалось, но пришлось сохранить стартовую идеологию в почти первозданном виде.

– Чем вам не нравится их идеология?

– Для того времени – неплохо. Беда в том, что невозможно сохранить систему, когда идеология одна для всех – для стражи, рабов и господ.

– Мыслите вы логично, Дмитрий, но не забывайте – наследственная власть ведет к вырождению.

– Все равно не успели бы выродиться. Главное – они всегда боялись и спешили.

– А вы и ваши друзья…

– А мы – не боимся и не спешим. Ошибка большевиков – в оценке истории по Марксу, с его бредом о хроническом прогрессе. Мы с вами знаем, что история вообще – и России в особенности – ходит по кругу…

– Дмитрий, я ценю ваш энтузиазм, но лекции по истории и мне читали, спасибо. Впрочем, вы меня, можно сказать, убедили. Не до конца, но убедили. Думаю, Капитул вас поддержит – если, конечно, не выйдете за рамки Устава.

– Благодарю, Евгений Родионович.

– Пойдемте, Дмитрий. У нас еще будет время встретиться. Вы забыли про презентацию этого убожества?..

Неслышно ступая по мягкому ковру, двое вышли из комнаты.

Туманов П.И.

Стоило тащить столько железа? Замок английский, типовой, исключительно от порядочных людей. И ключей не надо, отжимается компактной карманной фомочкой… Тишина в подъезде царила какая-то благоговейная, нереальная. Словно в мир иной попал. Туманов для приличия постоял, прислушался. Нет желающих. Надавив на фомочку, вошел. С легким скрипом…

Не фонтан. Первым делом он узрел годами не мытый пол. А затем почувствовал страх. Без причины.

При жизни Шубин был, похоже, аскетом, анахоретом и стоиком. Всей обстановки – полупустой шифоньер, кровать, купленная, скорее всего, при распродаже казарменных излишков, явно самодельные столик с табуреткой, телевизор – паршивенькая «Электа» – на облезлой тумбочке, полка с десятком покетбуков, серия «Русский бестселлер». На кухне – еще один самодельный стол, табуреток вдвое больше, газовая плита, допотопный «Полюс». Под столом – батальон пустых водочных и пивных бутылок (как обычно: каждый мужчина имеет право на пиво). На балконе – еще полроты. Что тут можно спрятать?

Туманов обшарил шифоньер с жалкими тряпками, обретя два автобусных билета и рекламный – «Вторая порция – бесплатно!». Перетряс «бестселлеры» (три развалились на компоненты), заглянул в пустую тумбочку, с отчаяния прощупал матрас. Обои начать отдирать? Зомби столько не выпьет – значит, кто-то успел до него. Сбили на полной скорости – вернулись и обыскали хату, пока Туманов, как дурак, висел на телефоне. Еще в контору эту драную утром собирался… Он прошел на кухню, где в холодильнике мерзло ненужное покойному пиво. Вскрыл бутылку, выхлебал в четыре приема. Добавил «чебурашку» к строю, присмотрелся. Хлеб мента – халтура вора… Не так ли?

Но воры здесь не шарились, те бы увидели.

Бутылки разнокалиберные, и не сразу заметно, что горлышки тех, что в углу, слегка возвышаются над товарищами. Туманов порылся, звеня стеклом. На полу, под куском брезента обнаружилась коленкоровая «Папка для бумаг». В ней – толстая тетрадь в черном переплете. Исписана на треть. Почерк мелкий, неразборчивый. Канцелярист…

Он осторожно перевернул обложку. В лицо не брызнуло.

«…Ушли Гельбах, Синицын, Рожнов. Нет веры, и незачем жить. А у меня – еще есть?..»

Пол-исписанного вперед.

«…Чтобы сделать человека сумасшедшим, достаточно поместить его в психушку. Чтобы сделать сумасшедшего послушным, надо пообещать ему свободу. Если убедить его, что нарушение инструкций означает возврат, он будет делать все, что скажут. Меня держали два года, и я послушен…»

Дальше шла какая-то муть – о Великой Миссии, о Возрождении… Полный бред. Куда, интересно, те трое ушли? На тот свет? За пивом? Тоже под машину попали? Сводочки бы поднять. Так, а вот это посвежей… «Мент не из наших, легионера я и в толпе узнаю. Проверка? Терять все равно нечего…»

Запись была вчерашняя, дата – корявенько, корявенько… Выходит, домой заходил. За добавкой вышел? Вызвали? Мент, значит, «не из наших». Как он их узнает, по синим носам?

Далее пошли фотографии – горные пейзажи, рыбалка, водочка… Люди в брезентовках, лица выбритые, но какие-то… неулыбчивые. Вот этот, справа, здорово на Шубина покойного похож – только лет на десять моложе и глаза не такие красные. Карта. Стоп…

Туманов подобрался ближе к свету. Карта (даже не карта, а фрагмент оной крупного масштаба) была старая, гнутая-перегнутая, края обтрюханные. Но «читабельная», как ни странно. Знакомые места изображала. Карадым, Черноярка, Аваш. На юге Бирюлино – большой славный город… Тысячи полторы жителей, помнится, не меньше. И горы окрест, горы… Как настоящие. И снежинка ручкой нарисована – аккурат между Карадымом и Тунгурским кряжем. Практически там, где он долг перед Родиной отдавал. Говоря словами американского президента, «защищал отчизну своей страны». Два года – на срочной службе. Восемнадцать лет назад.

Туманов недоверчиво покрутил головой. Совпадение? Однополчанин? Как-то тоскливо засосало под ложечкой, с пристрастием. Не лез бы ты на чужую делянку, мент. А как же Алешка?

Ладно, дома разберемся. Он прислушался к тишине, сунул папочку под мышку и двинул в прихожую. Риск, конечно, штука благородная, но… Страшно.

Ближе к вечеру он заглянул к Заруцкому. Практикант сидел в кабинете «отпускного» Сазонова и сиял, как образцовая бляха.

– Ну-ну, – пробормотал он. – Сияем? Как там наш любитель высокопоставленных дочек?

– Здрасьте, Павел Игорич! Вы его сразу прочуяли?

– Так это же элементарно, Саня. Проще пареного рэпа. У него на роже весь состав преступления черным по белому. Колется?

– Треск стоит. Вот, – Заруцкий кивнул на стопку исписанных листов. – Явка с повинной.

– Пожалел подлеца? – «Явка с повинной» была распространенным приемчиком: ты мне расскажи, а я тебе смягчу.

– Да так быстрее, – смутился практикант. – Зато сдал всех – влет – и тех двоих, и ларечницу, куда аппаратуру скинул…

– Прессовали?

– Кого? Этого сопляка? Пальцем не тронул… почти. Да не беспокойтесь вы, Пал Игорич, никакой залипухи – двое судимых. 206-я и 144-я, это по-старому…

– Я знаю, – перебил Туманов. В новом кодексе изменились и номера статей, и формулировки. Толку, правда, не прибавилось.

– В общем, ждали те двое внизу на лавочке, пока его симпатия ведро паковала, помахал он им с лоджии…

– Ясненько, Саня. Умница. Губского не видел?

– Уходить собирался, только что. Успеете поймать.

Лева Губский, друг и соратник, пойманный на крыльце управления, поскрипел, поворчал, но согласился подставить плечи на три дня. Оставалось уломать Скворечника.

– Туманов? Павел Игоревич? – Серьезный молодой человек возник как бы ниоткуда. Явно не страдалец из сетевого маркетинга. И не активист церкви «Возрождения Христа».

– Он самый, – пришлось притормозить. В груди как-то нехорошо сжалось.

Жестом фокусника продемонстрировав корочки – «Федеральная служба безопасности», – молодой человек сообщил:

– Вас просят поговорить.

Голосок у него был, как у автоответчика. Неужели накрылся у Шубина?.. Действительно, страшно. Туманов нервно огляделся.

– Кто просит?

– Мой начальник. В машине.

Ну да, у кромки тротуара стоял вызывающе-черный «Паджеро». А на крыльце РУВД курил сержант Степанцов, пэпээсник. Любил он покурить. Только и делал.

– Эй, Степанцов! – крикнул Туманов. – Майор наш не убыл?

– У себя, Пал Игорич, – сержант ткнул большим пальцем в вывеску за спиной.

– Спасибо, – поблагодарил Туманов и обернулся к фээсбэшнику.

– Только быстро.

Скучный дядя в машине – пожилой, лысоватый, в очках, – несмотря на июньское пекло, щеголял тройкой и галстуком. Туманову, облаченному в джинсы и «салфетку» (не в пакете же «макаров» носить), стало даже немножко неудобно.

– Вы очень помогли нам, Павел Игоревич, – обошелся элегантный без взаимных представлений. – Но дело на контроле, вы зря беспокоитесь – проводится совместная операция нашего управления и вашего главка.

Голос дяди навязчиво напоминал голос лектора. Наверное, в беспокойные перестроечные года в обществе «Знание» отсиживался, решил Туманов.

– Думаю, излишне объяснять, что дальнейшее ваше вмешательство в расследование – как дела об убийстве Шубина, так и махинаций «Диджей-Эр фарм» – нежелательно. – У скучного дяди были чересчур холодные неподвижные глаза.

Нет, скорее, в обществе «Память» тусовался. Любили там полуграмотных.

– Уверяю вас, все виновные будут наказаны, а вред, причиненный государству, минимизирован.

– Гм, – сказал Туманов.

– Безусловно, мы предпримем меры к розыску вашего племянника, – быстро вспомнил субъект.

Как же, предпримут. Структуры подобных организаций только на это и рассчитаны.

– Это все? – спросил Туманов.

– Все, – кивнул пожилой. – Мы надеемся на ваше благоразумие. Да и зачем вам эти дополнительные запутанные дела, граничащие с… личными неприятностями?

Туманов не стал выспрашивать, что его поджидает в случае «от противного». Некогда. Не так уж много у него на свете родственников, чтобы бросаться ими, как окурками. Подчеркнуто учтиво распрощавшись, он выбрался из джипа и поспешил к крыльцу. Интуиция подсказывала – есть единственное место, где ты можешь найти своего племянника…

– Поздравляю, Туманов! Только что звонили. Там, – испачканный чернилами палец указал на потолок, – очень довольны. Краденые вещи не успели сбыть, они уже возвращены в квартиру. Банда арестована. Юрий Михайлович крайне рекомендует поощрить руководителя следственной группы.

– Спасибо, товарищ майор, – Туманов внимательно проследил за пальцем. – У меня к вам просьба… Личного характера. Заодно и поощрите.

– Говори. – Улыбка исчезла, взгляд построжал.

Туманов виртуозно изобразил подхалимную мину.

– Три дня отгула, товарищ майор? По семейным обстоятельствам, а?

– А работать кто будет? – прозвучало родимое. Слава богу – ответственные товарищи из ФСБ, кажется, не успели проинструктировать Дроботуна.

– А я с Губским договорился. Он не подведет, товарищ майор. Вы же знаете Губского…

– У Губского – своих дел полный стол… Ладно, – Дроботун смягчился. – Ты сегодня именинник. Считай, прогнулся. Но смотри, Туманов, чтобы к понедельнику – как штык! Не вернешься – уволю. И марш – пока не передумал…

Красилина Д.А.

А потом мне снился шум дождя… С порывами ветра. Я лежала на траве в чистом поле. Над головой сверкало, взрывалось, сполохи молний полосовали небо, разряды электричества долбили по земле. Я лежала, распятая, не способная ни заорать, ни пошевелиться, и потоки воды хлестали по моим глазам, заливали рот, ноздри… Я не могла оторвать себя от земли – нет, мои конечности не были привязаны, однако невероятная сила, подобная силе мощнейшего электромагнита, держала их, и всякий раз, когда я пыталась судорожно освободиться, испытывала боль, настоящую боль – она сводила ключицы, выворачивала запястья. Потом началось самое страшное. Меня обступили люди… Нет, не люди – тени. Неподвластные дождю и ветру, они сжимали круг, давя на психику – как давит на психику рука экзекутора, медленно тянущаяся к рубильнику… Потом они стали наполняться объемом, смыслом. Обрастали руками, одеждами – бесформенными балахонами с колоколообразными рукавами и капюшонами – абсолютно черными пещерами. И вот в свете молний эти пещеры, как телеэкраны, насытились изображением. Замерцали бледные лица с неживыми глазами. Рты расплывались, обнажая зубы – гнилые, изъеденные цингой. Руки тянули ко мне корявые пальцы, шевелились, рисуя в воздухе магические узоры. Монахи! – осенило меня. Мертвые монахи! Они пришли за мной… Они и есть те самые черные человечки, что приходят за душой и уносят ее на дно своего ада… Я почувствовала, как с меня снимают одежды – стягивают обувку, джинсы. Что это? – возопило мое «я». – Зачем это? Куда это?.. Потом что-то ужасное, раздирающее ворвалось в меня, и молчаливый оскал, проявившийся в свете очередного разряда, навис над лицом, дыша могильной вонью. «Что вы делаете?..» – простонала я. «Мы пьем твою волю, сестра…» – прозвучал ответ в ушах. Не голос монаха. Голос извне, за кадром, голос тихий и задумчивый. Монах усилил нажим – я взвилась. Резкая боль разломила тело, я стала терять сознание, но не потеряла, а окунулась в пограничное состояние – забалансировала на грани бытия и коллапса, и это было лучше, чем оставаться в своем уме. «Партнеры» стали меняться. Одни уплывали, другие погружались в меня, окатывая новой вонью, новой болью. Я металась в бреду, но чувствовала эту боль – тупую, изматывающую, реальную. Я захлебывалась слезами, дождевой водой, задыхалась. Я извивалась, распятая на мокрой траве, колотилась в конвульсиях, агонизировала, и дольше века длился этот сон…

А закончилось все просто. Монахи пропали. Решили, что по разу будет вполне. Я осталась одна – под грозовым небом, на мокрой, пахнущей гумусом земле. Молнии поблекли, расплылись, приобрели очертания слабого инверсионного следа. Дождь утих. За ним ветер. Стали разлетаться тучи – заспешили, засуетились. Рванулись в разные стороны, как ненормальные. Ведь только ненормальные летают в полный штиль… Голова расслабленно закружилась. Я попыталась навести фокус и рассмотреть, чем всё это кончится. Результат оказался плачевен. То, что вскрылось за тучами, даже с великой натяжкой, даже обладая бездной воображения, нельзя было назвать небом. Не бывает неба с четырьмя крючками. Не бывает неба, с которого отслаивается штукатурка. И где это видано, чтобы по небу ползла муха?

Это был грязный потолок.

Я лежала, приходя в себя. Сон, конечно, впечатляющий. Жертва коллективного изнасилования. Мама мия… Чуть не преставилась. Я закрыла глаза. Через минуту открыла. Нет, ничто не изменилось. Тишина гробовая. Только муха сместилась и заняла позицию у дальнего крюка. Я скосила глаза. Ложе, на котором я возлежала, было грубой кроватью с трубчатыми, дугообразными стойками. Белье крахмально поскрипывало – очевидно, чистое, хотя и сероватое. В пододеяльнике – синее шерстяное одеяло.

Где я, люди?.. Спохватившись, провела рукой по волосам. На месте. Ломкие, короткие, жирные, но кто скажет, что не мои? Ощупав лицо, я нашла в нем несколько ноющих участков с подозрительной припухлостью. Пошла еще ниже и обнаружила, что лежу в трусиках и бюстгальтере. Замечательно. Меня раздели. Час от часу не легче.

В комнате не было ни вещей, ни одежды. В ней вообще ничего не было. Дабы лишний раз убедиться, я приподнялась на локте. Так и есть. У дальнего угла – железная дверь – без ручки, но с объемным глазком; напротив двери – окно, забранное решеткой. И забрано как-то не по-людски – не с улицы, а из комнаты. Даже стекло не разобьешь, когда приспичит. Пол – убог, но стерилен. Ни пыли, ни окурков, ни лузги от семечек… Из всей мебели – вентиляционная решетка над дверью, моя кровать да на стенах обрывки каких-то стендов да плакатиков наглядной агитации.

И я с мухой. Вернее, под мухой (буквально).

Я всмотрелась. Из-под плексигласа слепо щурился на дверь дедушка Ленин. «Заветам…енина верны!» – утверждали отчеканенные из золотинки буквы. Другой постер безапелляционно настаивал, что нет благороднее занятия, нежели служба на благо родины, а третий убеждал, что караульный устав – это штука посильнее Библии, и подробно, с картинками, останавливался на правах и обязанностях часового, караульного, разводящего… Остальные выцвели, покоробились, но суть их была ясна даже мне – человеку неизмеримо далекому от всего этого кошмара. Здесь не поселок староверов, не так ли? В армию тебя забрили, Диночка? Сюжетик ищем?..

По-моему, я что-то простонала, упала на подушку. Ничего себе, ириска… Наваляла статью. В голове прояснялось. Во всяком случае, быль от небыли я уже худо-бедно отличала и была готова заняться «ползучим эмпиризмом» – собрать в кучку воспоминания, но не подвергать их существенному анализу. В принципе все было на местах. Но не вытанцовывался смысл. Сизиков погиб. На сто с прицепом. Летящий под обрыв «уазик» – это не сон. Дина Александровна Красилина – лицом в чертополохе и с шилом в шее – сущая реальность. Предшествующая шилу пальба и подлый гад Гулька, спасающий свою задницу (хотя, собственно, чего ждать от гэбэшника? – что он влюбится в меня по истечении жаркой ночи?), – тоже убийственный реализм. Сверзившись с обрыва, Гулька получил по заслугам. Мне его жалко, но не всерьез. Крест на нем. (Только не вспоминай, что он шептал тебе этой ночью. Всё ложь. Всё химера. Всё призрачно…) Почему на нас напали? Почему ждали в доме на курьих ножках? Почему дядя Федя – угрюмый, грязный, похмельный сукин сын – сдал нас невесть кому со всеми потрохами?!

А ведь все верно, подумала я с горечью. Бандюганы во главе с «Окуленко» ничего не теряли. Брать нас в Карадыме – глупо. Объект сам плывет в руки. Ну не забредем мы к Окуленко, постесняемся, ну и что? Сцапают дальше, на дороге в Бирюлино. А забредем – так куда проще. Хватай, и айда на «уазике» в свои пенаты…

Но за что?!

Неужели виновен Гулька? Но ведь Доброволин Игорь Валентинович – персонаж не выдуманный. Я в этом убедилась. Это деловой мужик, который на полном серьезе заказал мне конкретный материал и дал координаты! Вы бы видели, какой он положительный мужчина! Вы бы видели, как бережно и убедительно он жал мою руку! А его галстук… А его грамотная, деловито поставленная речь…

Я попробовала вылезти из-под одеяла. Вылезла. Встала на ноги. В бедрах держалась слабая дрожь, в икрах онемение. Но ходить я могла. Осторожненько, держась за стеночку, подошла к окну.

Вид открывался на вполне российский ландшафт. То есть на бетонную стену, увенчанную гирляндой колючей проволоки. Стена высокая, метра три-четыре, и верхушка ее чуть ниже уровня моих глаз. Из чего я благополучно сделала вывод, что нахожусь на втором этаже. То есть в бельэтаже. Расстояние до стены я тоже прикинула на глазок – метров семь. Выходило, что между ней и стеной здания оставался узкий дворик, тянущийся в обе стороны, а куда именно – бог ведает. Внизу просматривалась полоса выщербленного асфальта, выше колючки – крыша здания напротив – до него метров сто с гаком – и вершины сосен, густым массивом уходящие вверх, почти до гребней обрывистых скал, похожих на диковатые залысины.

И голубое небо.

Какой нынче день? Год, час?.. Я отошла от окна и добралась до кровати. Села. Вероятно, пол в помещении был бетонный – ноги зябли. Я легла на кровать, укрылась одеялом. Пролежала минут пять. Ох, как муторно… Под воздействием страха дурь ударила в голову. Я вскочила, хлюпая носом, подбежала к двери. Боженьки, что я делаю? Глупо, да? Но ведь невыносимо же… Я ударила ладошкой в дверь.

Никто не открыл.

Тогда я забарабанила по ней кулаками.

– Эй, тутошние, кто здесь?! Откройте!..

Тишина. Не слышат. Я заколотила с новой силой:

– Выпустите меня! Мне нужно в туалет! Мне нужно помыться! Да будьте же вы людьми, черт вас побери!

Я распалялась. Начиналась истерика. Сдвиг по фазе. Через считаные секунды я уже исполняла партию откровенно надрывного фортиссимо, плюя на условности и страх, и чем дольше мне не открывали, тем пуще я заводилась. Замолотила в дверь пяткой. Со всем тщанием.

– Я хочу в туалет, да поймите вы, гады! Вы же не хотите, чтобы я вам тут уделала весь пол!

Разрядка наступила быстро. Я перестала выклянчивать милости, сникла, обливаясь слезами, прислонилась к стеночке. Как все тщетно… На что уповать?.. Рыдая, побрела к кровати, воткнулась в подушку и заревела, как баба брошенная.

Лязг дверного замка подбросил меня в воздух. Сердце застучало. Я не поверила своим ушам. Уселась на кровать, укуталась в одеяло по самую шею, выставилась на эту клятую дверь, которая медленно отворялась. И, да боже ты мой! – снова почувствовала, как противный, мерзопакостный страх начинает мелко стучать моими зубами…

На пороге стоял товарищ с типичной бойцовской челюстью. Крепкий, коротковолосый, с тяжелыми кулаками. Одет в серое «хэбэ» – свободные брюки с ремнем, заправленную в них рубашку с погончиками. На ремне болталось что-то, похожее на рацию. Вернее, на две рации. Маленькие, близко посаженные глазки взирали на меня просто так, без эмоций. Наверное, так и должен взирать порядочный тюремщик на подопечного, каким бы буйством тот ни отличался.

Я сглотнула. От задора недавней истерики не осталось и следа.

– Здрасьте… – нашлась я не самым оригинальным образом.

Парень тоже расцепил зубы, но вместо того, чтобы произнести что-нибудь логичное, вроде «вашим устам бы, мадам, – да добрый член», произнес буквально следующее:

– Вы можете посетить туалетную комнату и принять душ.

Голос у него был безучастный, механический. Словно и не русский.

– Чего? – вылупилась я.

– Вы можете посетить туалетную комнату и принять душ, – не меняя подозрительного прононса, повторил парень.

– Ах да, – спохватилась я. Начала было вставать, но опомнилась. Нерешительно опустилась обратно.

– Послушайте… Я, как бы это… Ну, не совсем одета. Вы понимаете?

– Если вы не хотите посетить туалетную комнату и принять душ, то могли бы не стучать, – сказал парень и взялся за дверь. Робот какой-то.

– Стоп! – воскликнула я. – Ты чего, парень? – стиснув зубы, выпрыгнула из одеяла и засеменила к выходу. – Хочу я, парень, хочу. И туалетную комнату принять, и душ посетить…

Он посторонился. А я, проходя мимо него, вдруг поймала его равнодушный взгляд. Боже ты мой, – сказала безошибочная женская интуиция, – да ведь этой орясине совершенно фиолетово, одета я или нет.

Как я и подозревала, за дверью был тот же мир. Народ табунами не ходил. Там вообще никого не было, кроме нас с охранником. И множества закрытых дверей.

Мои мысли действительно витали на правильном пути. Я никогда не посещала армейские казармы (хотя и предлагали однажды, в порядке, так сказать, благотворительной миссии), но едва вышла в коридор, как поняла – она. А как не понять? На стенах – вычурный барельеф из выпуклых звезд, над сводом арочного перекрытия – гротескный слоган, исполненный еще в эру светлых годов и, похоже, на совесть: «Крепить обороноспособность страны – вот наша главная задача. Л.И. Брежнев». Правда, спальное помещение, судя по всему, переделали. Оно не представляло раздвинутого пространства, способного вместить до сотни койко-мест, а больше походило на кусочек коридорной системы с узким проходом, двумя стенами из кирпичной кладки и рядом закрытых дверей.

Стояла тишина. Охранник на все это благолепие был один.

– Туда, – он ткнул челюстью в противоположную сторону.

Там тоже были двери. Мутное окно в конце коридора.

«Махнуть, как Гулька?» – пронеслось в голове.

Я обняла себя за плечи. Неуютно в «купальнике».

– Который час?

– Не положено, – отрезал цербер.

– А день какой? – уперлась я.

– Туда, – охранник опять выразительно покрутил челюстью.

Спорить было бесполезно. В его полномочиях загнать меня обратно. Это я прошла.

Пришлось смиренно побрести в указанном направлении.

Туалет и умывальник по аналогии со спальным помещением были разбиты на отсеки. Но только перегородки совсем тоненькие – из оцинкованной жести или из хлипких стальных листов. На каждой кабинке – отпечатанный через трафарет номер. Пол блестел серым кафелем.

– Кабинка номер три, – сухо известил охранник. – В вашем распоряжении пять минут. Время пошло.

– А мыло, полотенце… – растерянно промямлила я, поворачивая голову.

Он стоял в проеме, в позе эсэсовца – убрав руки за спину, расставив ноги, – смотрел на меня такими безупречно равнодушными глазами, что я опять стала покрываться мурашками. Нет уж, увольте, никакого общения… По-скоренькому развернувшись, я пчелкой шмыгнула в указанную кабинку.

Мама моя! Там все ждало моего прибытия! Горел тусклый плафон. Метровая по ширине клетушка тянулась в длину метра на четыре. В торце красовался «унитаз» типа клозет, на переднем плане – душ, полочка с дегтярным мылом, вафельное полотенце, сапожно-зубная щетка с пастой «Солнышко». Сервис, ч-черт…

Крючка на двери, конечно, не предусмотрели. Мыла для интимных мест – тем более. Ладно, перетопчусь.

Вода в местном водопроводе тоже подкачала. Но и это открытие я приняла стоически. Лишь бы не ледяная. Застирав белье, разложила его на полочке, а сама встала под душ и про все забыла. Какое отвлечение, право… Сжав зубы, я подняла голову и подставила лицо под тугую струю. Замерла. По телу пошло расслабление, в голове засветлело. Окончательно бы протрезветь, собраться с мыслями… Было бы так славненько. Но возвращаться в пустую камеру! – да за что, господи… Нет там никакой камеры, нет бугая под дверью… Почувствовав новый приступ отчаяния, я прибавила воду, не замечая, что она отдает тиной, а время неумолимо летит. Сколько я так простояла? Да нисколько. Считаные минуты пролетели со скоростью урагана. Только и свету в окошке – успела отвлечься, взгрустнуть по Антошке, по маме с опущенным шлагбаумом, по Ветрову – ублюдку… когда цербер в сером нагло приоткрыл дверь и возвестил:

– Пять минут вышли.

– Сейчас, – раздраженно бросила я. – Скоро, да не споро, понял?

– Пять минут вышли, – повторил он.

Я разозлилась.

– Сгинь, чувачок, а?.. Не видишь – даме требуется рекреация и санация, а ты тут лезешь со своим регламентом…

Это был завод номер два. Не сказав ни слова, тип исчез. Но через минуту опять объявился. Раскрыл дверь на всю ширину.

– Выходите. Давайте по-хорошему.

По-хорошему? Вот тут мои нервы и взыграли. Они не очень крепкие. Из-за них, кстати, я и стала холостячкой. Полная эмоциональная непредсказуемость – вот. То есть кардинальная перемена состояния по поводу самому пустячному: от пылинки в глазу до случайной беременности. Здесь – буяню, здесь – молчу в тряпочку.

– Закрой дверь, козел! – с климактерическим надрывом взвизгнула я. – И иди знаешь куда!

И демонстративно повернулась к нему задницей. Пусть видит, евнух хренов. Подумаешь, два кулачка. Мои это кулачки. А полезет – в харю двину…

Но тут произошла вообще дичайшая штука. По-видимому, этот мерзавец не представлял, как можно повторять трижды. Он схватил меня сзади. Понял, что по-хорошему – с другими. Я почувствовала, как взмываю в воздух. Ой, куда это я… Замолотила руками, ногами, попыталась засандалить ему в любое место. Заверещала пронзительным сопрано. Но он, гад, сграбастал меня как нельзя грамотно: правой лапой перехватил в талии, сунул под мышку, а левой обездвижил руки, перехватил их обе в запястьях (во ловкач…). Так и понес – раскоряченную, размочаленную, болтающую ногами, изрыгающую какие-то инсинуации в адрес «ублюдочных козлов» и их клевретов…

Вот такая разлюли, боженька… Этот черт уложил меня, мокрую, на кровать, укрыл одеялом, а на дужку набросил белье и полотенце из вафельки. Трехрукий, мать его… Я судорожно трепетала, швыркая носом, и даже не слышала, как хлопнула дверь. Новое потрясение переживалось дьявольски болезненно. Я подтянулась, ногой скинула на простыню свое хозяйство, подгребла пяткой. Под одеялом надела мокрое, вытерла голову. Пристроив полотенце на макушке, отвернулась к стене, попыталась уснуть. Но слезы душили, белье жгло холодом – я лежала и плакала. Какой тут сон?..

Но он приходит, как всегда, негаданно. И пробужденье весьма изумляет. Я очнулась, когда загремела дверь. Сколько проспала – пять минут? Неделю? На сей раз не стала подниматься. Идут они… Лежала и с подушки смотрела новое кино. Только глаза открылись во всю ширь. Так теперь и пребуду навеки – с ярко выраженным хроническим пучеглазием…

А дела и впрямь обстояли как-то причудливо. В открывшуюся дверь, держа под мышкой раскладной столик, протиснулся тюремщик с каменным лицом. Разложил столик неподалеку от входа, вернулся к двери, нагнулся, вытянул руку в коридор и произвел на свет раскладной стулик. Поставил рядом со столиком и исчез окончательно. На меня даже не глянул. На этом, естественно, кино не закончилось. В дверь вошел новый человек – полная противоположность первому. Но тоже не болтун. Деловито положил на стол папочку, сверху – ручечку, сел на стулик, придвинул к себе столик и выжидающе так на меня уставился.

– Вы из президиума? – пошутила я из последних сил.

– Подойдите, пожалуйста, – вежливо попросил человек.

– Я не одета, – нашлась я.

– Ничего страшного. Вас не подвергнут насилию.

В конце концов, какое мне дело? Я вылезла из кровати и пошлепала к нему. Перекрещенные руки инстинктивно поползли к плечам.

– Встаньте сюда, – он ткнул кончиком ручки в какую-то абстрактную точку метрах в трех от своего стола.

– Вы не предложите даме стул? – удивилась я. Он внимательно посмотрел в мои зрачки.

– Здесь нет лишнего стула.

– Ваш, – дерзнула я.

В безразличных глазах мелькнул намек на смешинку. Но губы не дрогнули.

– Извините, это не положено. Вас не задержат.

Он был странный тип. Умеренно молодой, примерно моих лет, с голубыми невыразительными глазами. Одет в модную рубашку с короткими рукавами, в идеально отглаженные брюки. Но больше всего меня поразило не это. А его белые парусиновые туфли. И галстук-огрызок, смотрящийся в обстановке голимого кошмара каким-то сумасшедшим рудиментом.

Иными словами, он имел внешность сгинувшего в безвременье комсомольского функционера, который не пытается спрятать свою чинушечью суть, а напротив, сознательно ее выпячивает.

– Тогда, может быть, мне наконец объяснят, в чем причина этих противоправных действий, – завела я на повышенных тонах. – К вашему сведению, есть статья 144-я – «воспрепятствование деятельности журналиста»… и я не оставлю…

– Минутку, – молодой человек поднял ручку. – Я понимаю ваши чувства, но давайте не будем ходить у них на поводу, хорошо? Ведите себя спокойно, ваши истерики ни к чему не приведут. Они только осложнят протекание наших взаимоотношений и вынудят нас на принятие непопулярных мер. Нам бы этого не хотелось. Вам предлагается сотрудничество, и вы должны отнестись к этому предложению самым подобающим образом. Без волнения. Извините, но вам просто некуда деваться. Мне очень жаль, но это так. – Молодой человек открыл папочку. Продемонстрировал чистый лист бумаги. – Итак, вам предлагается ответить на ряд вопросов. Ваши фамилия, имя, отчество?

– Красилина Дина Александровна, – пробормотала я. – Послушайте, как вас там… Эти данные есть в моем паспорте… Я есть хочу. Я голодна, понимаете? Мне нужны еда, одежда, зеркало и мои вещи. Иначе о каком сотрудничестве вы говорите?

Молодой человек что-то записал в своем листочке. Потом поднял на меня голубые глазки и сухо сообщил:

– Ваши вещи останутся в неприкосновенности. Нам они не нужны. Еду и одежду вы получите. Зеркало… Зачем вам зеркало?

Я собрала в кулак остатки воли и посмотрела на него с жалостью. Он не реагировал. Либо хорошо играл, либо по жизни был деревом.

– Я женщина, – сказала я. – Причем не очень старая. Если вы этого еще не заметили, то самое время. И оставить женщину без зеркала, скажу я вам – это так же глупо, как мыть руки перед работой.

– Хорошо, – человек помялся. – Вас будут водить в кабинку номер два. Там есть зеркало. Назовите год своего рождения.

– Шестьдесят пятый.

– Образование?

– Высшее. Филфак.

– Род занятий?

– Почемучка…

Тишина. Господи, что из меня лезет?

– Литераторша, – поправилась я.

– Журналистка?

– Писательница…

Молодой человек поднял голову. Постучал ручкой по столу.

– Поясните, пожалуйста.

– Книжки пишу, – призналась я.

Молодой человек уставился на меня с некоторым интересом. Причем созерцать мои туманные глаза ему, очевидно, наскучило: он пошел ниже. Внимательно обозрел торчащий из-под локтей бюстгальтер, проинспектировал впалый живот, трусики, устремился дальше, задержался на бедрах и окончательно затормозил лишь где-то в районе коленок. Чем-то они его заинтриговали. Прошло минуты две.

– Нравится? – не выдержала я.

Молодой человек убрал с меня глаза и что-то с нажимом подчеркнул в своих писульках.

– Перечислите опубликованные вами произведения. Назовите издательства, которые этим занимались.

– О боже, – сказал я. – Ну хорошо. «Диаманты и смарагды» – раз. «Нарисуй меня в черном» – два. «Последнее суаре» – три. «Любовь и палач» – четыре. Занималось этими глупостями исключительно издательство «Эвридика». Энск.

– Основное направление вашего творчества?

Невзирая на дикость обстановки, мне стало смешно.

– Отражение правды жизни, – приукрасила я. – Воспитание подрастающего поколения. Рояль в кустах…

Бюрократ старательно записал.

– Место жительства. Подробный адрес. Телефон.

– Энск. Улица Путевая, два, квартира 244. Телефон… – Я помялась, назвала. Но почему-то не свой, а который пришел в голову. Вредная я. И дура.

– Семейное положение?

– Разведена. По-японски – «бацуити».

– Это не надо. Дети.

– Сын, девять лет… – выдавила я, как пасту из иссякшего тюбика. И быстро добавила: – Но живет не со мной, с мужем. С бывшим…

Не могла же я соврать про сына. У них мой паспорт.

«Чиновник» продолжал писать. Слава богу, ручка на моем ответе не дрогнула.

– Место работы бывшего мужа.

– Монтажник-путеец Энской дистанции пути, – не моргнув глазом сморозила я.

– Почему вы расстались?

– А вот потому и расстались.

Ну ты и заливать, солнышко… – разозлилась я на саму себя. «Монтажник-путеец» – это вообще откуда?

«Чиновник» задумался. Возможно, он не обладал углубленными познаниями о прелестях редких профессий.

– А теперь, Дина Александровна, попробуйте сосредоточиться и внятно изложить причину, по которой вы оказались на правом берегу Аваша, а также – кто был вашим спутником.

Я уже была готова к этому вопросу. И в последующие четверть часа выложила все, что считала возможным. В принципе, я рассказала чистую правду, опустив по ходу лишь несколько незначительных деталей – вроде Ветрова, истинной профличины Гульки, своих подсознательных подозрений. А понимая, что эти детальки «незначительны» далеко не для каждого и при отсутствии определенных из них логическая увязка наших поступков (с точки зрения противной стороны) напоминает бред сивой кобылы, я сознательно гипертрофировала роль и значение некоего Сизикова Бориса Батьковича, то есть непосредственно Гульки, с которым познакомилась случайно в баре, за стаканом диетической колы, и пала жертвой его коварного обаяния. В моем озвучании он и стал истинным злодеем-перевертышем, выманившим меня из дому и доставившим в квадрат «Икс». А то, что он не альтруист, а преследует какие-то собственные интересы, недвусмысленно перпендикулярные моим, я и помыслить не могла! Помилуйте, как можно! Такая положительная фигура!.. А пошла я на это не без колебаний. Но в итоге, придя к убеждению, что своей подлой выходкой сковородку в аду Гулька заработал прочно, а мертвых с погоста не носят, я благополучно взвалила на него всех собак. Что из этого вышло, не знаю, но тон, думаю, выдержала верный. Собеседник слушал внимательно.

– Скажите, а что с ним случилось? – вопросила я. – Он спасся? Вы его захватили? Или… случилось несчастье и он погиб?

Молодой человек закрыл папочку, убрал ручку в нагрудный карман.

– Я не обязан вам это говорить, но он погиб, – глаза визави остались невозмутимы. – Он даже не долетел до воды, потому что выпал из машины и насадил голову на металлический штырь, торчащий из сваи. Вы огорчены?

– Немного… – Я отрывисто сглотнула.

Молодой человек поднялся, оправив брюки. В заключение его бездушный, сухой взгляд сконцентрировался на моей переносице.

– А вы знаете, что ни в вещах, ни… на теле вашего Бориса Батьковича Сизикова, кроме паспорта на имя Сумина Сергея Егоровича и автомобильных прав на то же имя, не обнаружилось никаких документов, указывающих на род его деятельности. Странно, не правда ли? Скажите прямо, он работает в органах?

– Не знаю, – пробормотала я. – Мне он представился независимым… коммерсантом, страдающим переизбытком личного времени.

– Логично, – кивнул чинуша. – Хотя и не совсем. Ну да ладно. Мы с вами еще поговорим.

Он направился к двери.

– Где я? – вырвалось у меня.

Он не услышал или сделал вид.

– Отпустите меня, я не сделала вам плохого… – взмолилась я.

Дверь, услышав мысленный «Сезам…», отворилась. Я думала, он обернется. Но он не обернулся. Он вышел в дверь и громко кашлянул. Истерика захлебнулась. Я почувствовала болезненную слабость.

Истины где-то рядом не было.

Вошел охранник, забрал аксессуары допроса и молча удалился. Слабость прогрессировала. Возникло ощущение, что надо мной кто-то намеренно измывается посредством телепатии. Тяжело переставляя ватные ноги, я дотащилась до кровати, свернулась калачиком. Тошнило. В голове плыли круги… Я легла на спину, расслабилась. Взирающий со стены солдат с автоматом лукаво подмигнул: мол, давай, подруга, отвлечемся… Ничего не понимаю. У меня было такое состояние, словно я объелась бледных поганок. Но я не ела! Мой желудок был пуст, как головы наших правителей. Ему и так хорошо. Он неприхотлив. Ведь правда же, Диночка, ты вовсе не голодна?..

Когда я вновь проснулась, спина охранника уже удалялась. Дверь лязгнула. На полу остался сверток в целлофановой обертке. Рядом – алюминиевый поднос с ложкой, чашкой и двумя тарелками, закрытыми кружочками из рифленой фольги. Разродились, кормильцы… Нет, правда, я нисколько не голодна. Разве так, из чисто любопытства… Чем кормят в этой «тишине»? Я сползла с кровати, подобралась к подносу. Сняла кружочки. От супа несло неплохими пряностями. От котлеты – котлетой. От чашки – дешевым бразильским кофе.

Я отпила глоток. Терпимо. Остыло, правда. А что в свертке? Я поставила чашку, развернула целлофан. Из куска грубоватой плотнофактуристой ткани беже-бурого окраса получилось просторное одеяние, похожее на футболку. Какое-то длинное, несуразное. Возможно, до колен, если надену на себя этот мешок.

А если не надену?

Я снова заплакала. Как не заплакать? Мне же больно, мне безысходно, мне до того паршиво на душе, что нет ни желания, ни сил анализировать причины и следствия моего стремительного погружения в ад.

На левой стороне «футболки» на уровне груди висела бирочка. Несмываемой краской на белом фоне отчетливо выделялся номер. «109-А». Занавес, сестрица?

Туманов П.И.

Невыносимо болела спина – от восьмичасовой езды в междугородных автобусах, голова – от духоты, желудок – от сухомятки. Память – от кривляний соседки, которой он на «пару дней» спихнул Жорку. Уши – от надрывного воя грудничка, расположившегося с мамашей по соседству. На коротких остановках самым первым выбегал из автобуса, чтобы размяться. Бродил по буеракам, наслаждаясь пыльными ландшафтами. Да еще Светка – подруга – нагадила капитально. В позу встала, чудачка. Такого невежества Туманов не ожидал. «Знаем мы этих племянников. Проходили, – заявила она с нескрываемым сарказмом. – В аналитическом отделе она у вас работает, племяшка твоя. Юлечкой зовут. И не ври мне, Туманов…» Пока он размышлял, есть ли повод к столь кошмарному обвинению, а если есть, то как он его проворонил и почему кассирша из «Пятерочки» знает больше, чем внештатный гэбэшный информатор, Светка хлопнула дверью, то есть ушла по-английски. Окончательно испортила настроение. С чем он и отбыл, твердо убежденный, что жениться будет только в следующей жизни, когда станет глупым, безнадежным баобабом.

Оперуполномоченный в захудалом райцентре Октябрьском, когда-то «хорошо посидевший» с командированным Губским, честно старался помочь:

– Служил, говоришь, в этой части?.. Да там уж лет шесть, как солдат убрали. Теперь – точка не то ФАПСИ, не то ФСБ…

– Да вроде переименовали ФАПСИ, – неуверенно заметил Туманов.

– А по мне один хрен, – отмахивался опер. – Я газеты третий год не читаю – достали. И тебе, парень, не советую. Жизни нужно верить, а не газетам. А по жизни получается, что солдатиков турнули, а милитаристский уклон на точке оставили. Охрана там теперь серьезная, усиленная, заборов новых навтыкали. Вертолеты периодически шастают… Мы туда не суемся, сам понимаешь. Ну, иногда охранники ихние шалят по Карадыму – бабы там, самогон – разбираемся с их начальством, если оно, начальство, соизволит… Но, в общем, тихо, без происшествий. Племяш, говоришь? Лезть туда корками вертеть… не-е, не смеши… пошлют тебя с твоими корками, – опер задумчиво пожевал обветренными губами. – Слушай, есть у меня один знакомый, пасеку под Карадымом держит. Мед у него уж больно хороший – закупщики сметают подчистую… На базу вроде часть сдает. Поговори с ним, скучно старику.

Пока добрался, семь потов сошло. Всех собак облаял. И двести рубликов – долой. Пасека стояла на краю поселка, у опушки. Хозяин – Николай Фомич – смотрелся, конечно, картинно – высоченный дед, седая борода до пояса, цепкие серые глаза и камуфляж в качестве повседневной одежды. Гостю в принципе обрадовался:

– С Константинычем говорил? Как он там, мафия не заела?

– Да какая там мафия… – махнул Туманов. – Мафия в городе…

Фомич хитро покачал указательным пальцем:

– Не скажи, милый, здесь хочь худая, да граница недалече. Жадеит, травушка-муравушка идет, в прошлом месяце, помнится, двух монголов с мешком сырца отловили… Просил помочь? Чем сможем. Хотя чем? – Пчеловод озадаченно почесал бороду. – Ладно, погоди, пчелу обихожу, там и мясо подойдет.

И вельможно удалился. Туманов осмотрелся. Изба срублена из лиственницы. Четыре комнаты, кухня. Куда столько? Мебель городская (чего стоило везти? Впрочем, за мед и настойку на парашюте сбросят). Убрано, опрятно, но женской руки не чувствуется. В красном углу – киот, но иконки типовые, ширпотребовские (было у Туманова дело по «клюквенникам», нахватался). Телевизор бормочет потихоньку. Афроэнтэвэшница докучает вопросами тучному певцу. Реклама: «Я хочу рассказать вам о фруктовом «Дироле», все такое.

Минут через пятнадцать нарисовался Николай Фомич, держа в одной руке миску меда с сотами, в другой – квадратную бутыль, как бы не с литр.

– Водовка городская, сам на меду настаиваю, – улыбнулся сквозь седые заросли дед. – Сейчас сковороду принесу, косуля тут намедни попалась невезучая. Заодно и о деле потрещим. Ты не сиди, помоги лучше…

Аппетитно хрустели маринованными грибками (с прошлого года, но как сохранились!).

Осторожно подведя старика к теме, Туманов подивился быстроте, с коей тот отреагировал.

– Есть такая шарашка, – ухмыляясь, бухтел дед. – Но на базу тебя вряд ли пустят. Че-то шибко научное там. И шибко секретное – вот. Хоть и не старые времена, а военные тайны и при нынешних дармоедах остались. Верно говорю?

– Вас-то пускают? – спросил Туманов, заедая ароматную водку косулиным бедром.

– Куда там, – отмахнулся дед стаканом. – Мне и не надо. Сами приезжают – за медом… Завтра четверг? Во-во, с утра и накатят. Выпьют заодно и к Маньке-самолетчице на околицу сбегают – у них на базе с развлечениями туго. Полдня потом просидят, пробалакают, знаю я их… и ты с ними. Может, уломаешь. Скажу, родственник мой из города. Пойдет?

– Пойдет. Спасибо, Николай Фомич, – балакать Туманов умел, пить – тоже. – Рано у них встает охрана, не знаете?

– Рано, парень, часикам к восьми подгонят лодочку… Пей давай, и рассказывай – я тут мало кого вижу, все закупщики угрюмые, да покупатель какой из проезжих заглянет – но они на минуточку, от них проку, как от моего козла безмолочного…

Туманов травил ментовские байки, дед поддакивал и удивлялся, водка на меду шла хорошо. Настолько хорошо, что запросто глотавший всякую дрянь Туманов, когда и полбутылки не усидели, начал проваливаться в теплый омут, как-то не страшно затягивающий… И чего это я раскемарился? – со смешинкой уловил он последнюю драгоценную мысль. Или сбойчик? Как у Шубина?..

Дурноты от опьянения, по-латински говоря, grapula (прочитал в одном ученом журнале) – он сегодня не чуял. Обнаруживал – с постыдным запозданием – очень странные вещи: что Фомич почти не пьет, что рука, не ведая стыдливости, произвольно тянется к бутыли, а скамейка под задницей превращается в расслабляющую перину на лебяжьем пуху. А глаза у старика вдруг становятся холодными, пронзительными, расчетливыми… Чем закончилась беседа, он уже не помнил. Дальнейшие события происходили в густом, клеистом тумане.

Старик не самым деликатным образом поднимал его с пола, куда-то волок. По-видимому, на чердак. Заунывно скрипела лестница, бились ноги о ступени, но воспринималось это, к удивлению, умиротворенно. Хорошая водовка у старика, без «grapul'ы»… Старик привязывал его руки к чему-то холодному, стальному. Поскрипывали ржавые пружины. Туманов погружался в бесцветную, дрожащую муть… Очнулся ночью, и что-то, видно, провернулось в сознании – начал яростно вырываться. Приподнял ножки кровати и… поставил со стуком обратно. Через пару минут заскрипели ступени, раздалось протяжное кряхтение: пчеловод не спал, поднимался. Голубоватое пламя осветило обросшие мохом стропила, символическое оконце в восточной стене. Напрягся, стиснув зубы. Намотал его Фомич не слабо, со знанием: конопаченная веревка больно грызла запястья, не думая слабеть. Слабел сам Туманов.

– Да что же ты, касатик, нервничаешь… – беззлобно бормотал старик, пристраивая свечу на ближайшую поверхность.

Седое мочало неприятно заволокло лицо – старик нагнулся. Пахнуло вонючей махрой. Он открыл было рот, чтобы плюнуть в старика матюгом, хотя и вряд ли сподобился бы – слабость его гнобила и в горле стояла баррикада, – но старик опередил. Стальная воронка раздвинула зубы, и теплая жидкость потекла в горло. Туманов замотал головой – тщетно, лиходей держал его мертвой хваткой, приспособив для удобства колено.

– Ну што ж ты так дрожишь-то, касатик… – ласково приговаривал Фомич и усиливал нажим. Еще немного, и Туманов захлебнулся бы алкоголем. Пришлось глотать обжигающую терпкую жижу, льющуюся в горло непрерывным потоком.

Бесчувствие здорово напоминало смерть. Грохот кирзачей не привнес ясности. Солнце светило Туманову в глаза. Он принимал этот свет за тусклую лампочку. Матерились мужики, стаскивая его по лестнице, волокли по двору. Чахоточно кашлял лодочный мотор, допотопный «Вихрь», он лежал на дне плоскодонки, заваленный мешковиной. Потихоньку пробуждался – благодаря главным образом вони. Бот кренился на поворотах. Хлюпала ржавая вода, насыщенная рыбье чешуей. К завершению лодочной прогулки узрел две небритые рожи. Под хмельком, угрюмые, ряженные в защитное, вооружены новенькими «калашами». Первая рожа рулила, вторая, «тикая» вмятиной на левой скуле, подавала немудреные советы по управлению транспортным средством. «Да неужто не уделаю я двоих?» – лениво подумал Туманов, планируя победоносный «маваши». Но сказалась в наличии и третья рожа – блаженствовала на носу, не теряя бдительности. Отоварила его прикладом, когда узрела, что мыслит он недоброе. Трое дружно заржали:

– С пробуждением, фраерок…

Желание вторично качнуть права не появлялось. Но отчасти удар поспособствовал сбросу хмари. Он помнил рыжую косу, до блеска отмытую водой, утлые мостки в спокойной бухте, обросшие водорослями опоры, скрипучий горбыль причала. «Уазик», в который его грузили, – со смешным подобием передвижного ментовского обезьянника. Дорога, петляющая мимо причудливых известковых колоссов… Голова еще не оправилась от отравленного алкоголя, но неоспоримую истину опер усвоил: везут в родную часть. Повторно Родине служить. Горбатый мост над бурными водами Черноярки, череда ухабов, контрольный пост с вооруженными пыльными рылами, еще один пост. Мелькнул забор, которого не было много лет назад, другой – с выпуклыми пятиконечными звездами (этот был), вышка, украшенная часовым. Тупик, в который привезли, ни о чем конкретном не сообщал – кусок «метростроевского» забора и пышные елочки вкруговую. Небо – сверху, бетонка – под колесами. «Рви без спроса, мент, – мелькнуло обреченно. – Промедление сыграет против тебя. Только фактор внезапности. Бросайся на того, кто откроет обезьянник. Бей его в бубен, завладей автоматом, положи всех троих, завладей колесами, выбивай к чертям ворота!..» К сожалению, проблемы со здоровьем не содействовали приливу бешенства. Распахнул дверцы незнакомый тип – его не было в «уазике». Широкий мужик с добродушной физией и носом-картошкой.

– Привет, – подмигнул заговорщицки, сбивая с панталыка.

Приклад опередил Туманова на мгновение. Понял этот змей, что имеет дело с достойным противником. Ударил на упреждение, когда Туманов уже бросался. Грудина взорвалась. Он заорал от тупой боли и уже не чувствовал, как двое подскочивших выдернули его из машины и куда-то поволокли…

Очнулся в комнате с уныло-ободранными стенами, с минимальным освещением и с банальной деревянной дверью, подпираемой розовощеким малым. Узкое окно («а из нашего окна сетка против мух видна»). Кулуарный закуток бывшего солдатского клуба. Старшина Любимов в комнате, подобной этой, объяснялся в любви смазливой супруге замполита части. Успешно объяснялся. Раза четыре. Вся часть за него болела.

Он сидел на стуле, с вывернутыми за спинкой руками. Запястья стягивали наручники. Явилась мысль, почему-то музыкальная, на известный минорный мотив: «…И положить не сможешь ты / трех человек из автомата…»

Грустно это.

– Взгрустнулось, товарищ? – прочитал его мысли участливый субъект с картофельным носом. Восседал товарищ напротив, на изящном трехколесном табурете, небрежно так раскачиваясь. За спиной у субъекта торчал румяный страж двери (особой жизнерадостностью не лучился, а щеки, похоже, спалил попутно с носом, уснув на солнце). Дополнительных лиц, насколько можно было судить, в «одноходке» не было.

– Грустненько, да, – хрипловато согласился Туманов.

– Это нормально, – рассмеялся добродушный. – Лишь бы не скучно.

Заскучать не дадут, – уныло определил Туманов. Что и подтвердила физиономия добродушного, мгновенно поменявшая цвет. Улыбочка померкла, и глаза обрели неподвижность. Он смотрел на пленника хищно, как ядерная боеголовка, и пытался, видимо, составить впечатление. А затем потребить. По золотому охотничьему правилу: все добытое должно быть съедено…

– Туманов Павел Игоревич, – вкрадчиво сообщил «охотник». – Это имя вам о чем-нибудь говорит?

– Скорее да, чем нет, – вынужденно признался Туманов. – А зачем вы это спрашиваете? Мой паспорт составлен на языке, отличном от русского?

Визави сузил зрачки.

– Место работы?

– Безработный, – охотно отозвался пленник. – Не повезло, знаете. Но обязательно устроюсь – при первой же возможности. У вас местечка нет на пригляде?

– Есть, – сканируя глазами его честное лицо, процедил собеседник. – Но это работа для души, не за деньги… Между прочим, хочу вас огорчить, Павел Игоревич, вы никогда не станете мормоном.

– Почему? – расстроился Туманов.

– Мормонам запрещается пить и врать. А вы, товарищ старший лейтенант, преуспели на обоих поприщах. Нехорошо. Фи.

– Нехорошо, – пристыженно согласился Туманов. – Фи.

Он тоже мог огорчить добродушного собеседника. Например, известием о том, что тот никогда не станет отцом. По крайней мере, отцом новоявленного ребенка. Ведь у него, Туманова, как у любой порядочной белки мужского рода, за обшлагом рукава имеется крохотная булавка (помимо булавки там имеется миниатюрная пилка для ногтей и запечатанное лезвие, однако в данный момент нас интересует именно булавка). А фокус с открыванием наручников – его любимое занятие тоскливыми зимними вечерами. Причем доведенное до безупречности. (Отличное, между прочим, садомазо: за чтением Кафки отмыкать на себе собственноручно надетые браслеты.) И самое меньшее через минуту уважаемый собеседник перестанет быть потенциальным отцом, поскольку наручники уже наполовину разомкнуты.

Но он не стал огорчать хорошего человека раньше времени.

– Итак, любезный, позвольте вас спросить, – деловито осведомился визави. – С какой целью вы расспрашивали Николая Фомича о бывшей воинской части номер 32624?

Отвечать по-честному, видимо, не следовало. Узнают лиходеи про Алешку – будет полбеды. Узнают про Шубина, конфискованную тетрадку и старые фотографии с огрызком карты, да еще про особый интерес к «Диджей-Эр Фарм» со стороны верных дзержинцев – будет полнокровная большая беда.

Но вопрос подразумевал ответ. Хотя бы насквозь формальный.

– А пошел ты, – достойно выкрутился Туманов. И немногословно, буквально десятком рубленых фраз, развил и конкретизировал тему. Наступила щекотливая пауза.

Часовой в дверях от удивления разинул рот. Визави поперхнулся и принялся надуваться, как дирижабль. Одновременно становился красным, точно маков цвет.

– А вот это с вашей стороны крайне неосмотрительно, товарищ старший лейтенант. Вы, по моему глубокому убеждению, не отдаете себе отчет, куда попали…

Табурет сдвинулся с места и начал угрожающе приближаться. Туманов не возражал.

– Вы правы, почтенный, – согласился он. – Не отдаю себе отчет. А как его отдать, этот ваш отчет, если сами не желаете сообщать, куда я попал…

Он был сегодня простой, как зуботычина. За ударом по самолюбию нанес удар по достоинству. Оппонент завизжал, как визжат кастрируемые, и опрокинулся на пол. С этим ясно. Оттолкнувшись от сиденья, он метнулся к двери, провел обманный финт левой. Розовощекий машинально прикрылся автоматом. Тут и свистнули браслеты, пристегнутые к правому запястью. Удар был сроден секущему шашкой. Кусок металла хрястнул по виску, распоров кожу. Охранник заголосил подбитой горлицей. Что ж ты так орешь-то, придурок… Он отшвырнул его с дороги – не видишь, иду? Подхватил автомат и бросился в гущу безнадежности, пинком отворив дверь. Эти двое – со сплющенным достоинством и свежей пробоиной в черепе – уже не волновали. Он мчался по коридору, слабо представляя, что ожидается в будущем. Кто-то, щеголеватый и подтянутый, намеревался выйти в коридор, но отпрянул, благоразумно спасая свои кости. Туманов вырвался на залитое солнцем крыльцо. Елочки, беседка, фрагмент бетонной стены. Видели уже… автотранспортное средство, затянутое тентом. Идеальный денек для выхода из окружения!.. Он помчался саженными скачками по кратчайшему расстоянию. Эйфория билась в голове – он отчетливо видел распахнутую водительскую дверь, приборную панель, ключ в замке зажигания!.. Плюнул автомат – раздраженной очередью. Пули вспороли бетонку под ногами. Он споткнулся и в силу набранной инерции не смог остановиться – летел на «уазик», как Матросов в гололед на амбразуру – растопырив руки, с дико выкаченными глазами. Удар о подножку был неспортивен, он отрубился махом. Успел произнести про себя лишь одно слово – из шести букв, чрезвычайно метко характеризующее ситуацию.

Красилина Д.А.

Умора… Нет никаких староверов. Откуда им взяться? Какой уважающий себя таежник – дитя чистого духа – станет жить в местах, над коими веет проклятье? Ухохочешься. А Гулька – дерьмо. Хотел применить мои незнания, заманил, сыграл в дурочку. Сожри меня медведица, если это не так. Полагал прикинуть обстановку, пошататься вокруг базы, колышки расставить, замерчики там – что, куда, мол, какие дела творятся в местах не столь людимых, а мной примерился прикрыться, покосить под туриста с бабой, дабы не подумали правильно. Откуда я знаю, что он плел дяде Феде за бутылкой водки, когда принял того за простого сельского жителя. Не зря ведь он не взял меня с собой, а оставил в «нумерах» – уставшую, на все согласную. Факт, не зря. А дядя Федя оказался не простым сельским жителем, а всецело посвященным. Не удивлюсь, если он у тутошних в штате. И тащит свою службу как положено, как и дóлжно «самому информированному человеку в Карадыме». Так что извини-подвинься, Гуля, уделали тебя… Умора. И Доброволин – слабак. На поводу у ФСБ пошел. «Маленький звоночек одной дамочке, дорогой друг, – и Родина у вас в неоплатном долгу. А нет – то вы у нее. Выбирайте. Веселый розыгрыш. Она поймет. У нее чувства юмора знаете сколько? Как у всех офицеров и прапорщиков нашей дивизии МВД, вместе взятых. Что она вам сделает? А мы – могём-с… Ну как? Вот и славненько, Игорь Валентинович, вы настоящий патриот». И правильно. Когда я к нему пришла, он удалил из кабинета клиентуру, вырубил интерком, город, мягонько услал секретаршу, а потом заперся и давай убивать меня своим обаянием, покуда у меня труха из головы не полезла… Нет, правда, смешно. По каким-то причинам им нужен был не профессиональный лазутчик, а кулёма без царя в голове вроде меня, от которой ни вреда, ни пользы. Откуда я знаю, зачем. Им виднее… Нет, в самом деле, фельетон. «Жизнь имитирует искусство» называется.

Они что-то добавляли мне в пищу. Или внушали через стенку: гуляй, мол, душа. Моменты прояснения чередовались приступами параноидального веселья. Я стягивала с себя «плащаницу» с номерком, танцевала на ней хали-гали с элементами чаконы, лезла на стенку, каталась по полу, носилась по своей «усыпальнице», оглашая ободранные стены взрывами хохота. Я отмечала это машинально. В моменты спада активности брала обеими руками зеркальце и пялилась в отражение. О, мои радетели сердобольные! – перевести меня в кабинку с зерцалом, видно, было делом технически сложным, и они сами его принесли – маленькое такое, мутное – попутно с плановым ужином. Неспроста, конечно, любой их поступок сознательно и целенаправленно разрушал остатки моей воли, но в те часы я об этом не задумывалась. Я смотрелась в зеркало и не испытывала горя. А надо бы. Из глубин зазеркалья мне подмигивало безумными глазами полумертвое лицо. Во все «места для поцелуев» прочно впечатался чертополох: ссадины красовались на губах, щеках, на подбородке, одна на лбу. На левой скуле саднил отек, на затылке шишка. Да еще эта пьяная дурь в голове – то уходящая, то резво вспыхивающая. Словно что-то сжимало мой череп, напрягало, стягивало, а потом резко отпускало и нагнетало в черепную коробку хмельную жидкость. И я куролесила, давясь от хохота. Ах вы, сени мои, сени…

Что происходило? За ответом не ко мне. Ограниченным участком мозга я понимала – творятся аномальные явления, которые банальным фармавоздействием не объяснишь. Было нечто еще. Иначе откуда эта изматывающая, строгая периодичность? Нажимаем кнопочку – отпуска-аем… Нажимаем – отпуска-аем… Но как бы то ни было, а организм отдавал свое. С каждым приступом мои судороги слабели, хохот делался хрипом, а вместе с усталостью в сознание снисходило просветление. В один из таких периодов я и ощутила, что в казарме не одна. Хлопали двери, отрывисто лаяли команды. По полу шаркали чьи-то ноги. Под дверью заскулили – жалобно, протяжно… Но недолго – звук, похожий на оплеуху, оборвал скулеж, и несчастное создание засеменило прочь, шаркая ногами. Я добралась до кровати, легла. Голова трещала. Суставы изнывали, с тела ручьями лил пот. Пропадало зрение. Солдатик с автоматом уже не подмигивал, он просто исчезал – остались фуражка и автомат, а сам он затушевывался – как человеческий силуэт, уходящий в ночь. Поплыла стена. Взмыли бомбардировщики… Как появились эти двое? Лязгнула дверь? Я не помню…

– Хали-гали, хабанера… – прошептала я. Вроде как поздоровалась. Но они не слышали. Я сама себя не слышала. Силуэты расплывались. Я наводила на них резкость, но получалось только хуже: изображение отъезжало, и визуальная четкость совсем терялась. Но определенно их было двое. Мужчина и женщина. Оба в сером. У женщины – ярко-каштановые волосы. У мужчины – вовсе никаких. Беседуйте на здоровье…

– Вы не боитесь перестараться, Оксана Францевна? – донесся до ушей искаженный голос. Я навострилась. Напряжение глаз дало результат: зрение лучше не стало, но рев бомбардировщиков пошел на убыль. – Она творческая личность. Она нервная личность. Она щуплая, наконец, личность. Не мне вам объяснять, что это значит. Такая может лопнуть на первом же сеансе, согласитесь. Почему бы вам не попробовать с положительных эмоций?

– Мы уже закончили, Алексей Витальевич, – вступил усталый женский голос. – И не надо лишний раз указывать, как и в каком объеме мне выполнять свою работу. В конечном счете, чьи выпускники выходят из стен этого заведения? Мои или ваши? А чьи остаются?

– О, это специфика, уважаемая Оксана Францевна, – усмехнулся мужчина. – Всего лишь специфика. Воля свыше, да и только. Вы электрик, я слесарь…

– Вы не слесарь, Алексей Витальевич. Вы таксидермист, уж простите даму за грубость. А насчет специфики я с вами полностью согласна. Вам просто не повезло. Такие знания – да на мирный бы атом… А теперь что касается нашего объекта, – тут последовала загадочная пауза. – Должна вам сообщить, коллега, что экземпляр, лежащий перед нами, невзирая на всё вами перечисленное, обладает высоким порогом сопротивляемости. Я не знаю, как у нее обстоят дела с критическим барьером (это мы выясним), но психастенический синдром и показатели в первом приближении бета-фактора заслуживают всяческих похвал. Признаться, я удивлена. И в этой связи не могу не сделать робкого предположения, что перед нами достаточно своеобразный образчик, с которым можно работать.

– Ну что ж, примите мои поздравления. – Мужчина зевнул. – Кстати, вы знаете, что ваше «своеобразие» забирают от вас на первую половину дня? У секьюрити есть к ней несколько вопросов.

– Да, я знаю. Это неприятно, но, полагаю, не страшно. Они не испортят материал.

– Как вставить фитиля и не повредить шкурку. Целое искусство… – развеселился мужчина.

Женщина сухо оборвала:

– Как раз наоборот, Алексей Витальевич. Сохранность шкурки меня волнует в последнюю очередь. Главное – это душа человеческая. Пойдемте, уже поздно. Отстрелялись.

– Чашечку кофе, Оксана Францевна?

– Да куда там, – раздалось под дверной скрежет. – Полночи потом буду по плацу маршировать и вас костерить, коллега.

– А по мне так сущий верональчик, – хохотнул мужчина. – Хлопну – и храповицкого. Сны снятся – не поверите – все зеленые, и ни одного трупа…

Дверь закрылась. Я слышала их разговор, но едва ли понимала смысл за словами. Запомнилась интонация. Кого эти двое видели во мне? Подопытного кролика? Каторжанку? Формовочный материал с плановым отжигом и деформацией? Или что это было?

Я уснула… И видела безобидный сон. Я шла по огромному русскому полю, засеянному пшеницей. Под облаками порхала смерть – старая кляча с косой – кривлялась, строила рожицы, тянула ко мне свои костлявые пальцы и ничего не говорила. А в отдалении рокотало – звучал артобстрел. Безостановочно, всю ночь напролет… Так и шла я на шатких ногах – под грохот канонады. И смерти смотрела в лицо…

А потом какие-то негодяи испортили мне весь сон. Я проснулась от энергичного встряхивания. Открыла глаза – и увидела их в сизой дымке: две чугунные тумбы над душой. Представители благодарного человечества, подумала я. Вертухаи. Оба в сером, у обоих на поясах рации и еще какие-то хреновины, и оба – ну вылитые копии моего первого охранника. Только повыше.

– Подъем, – тон не допускал возражений. – У вас есть пятнадцать минут на водные процедуры и прием пищи.

А понежиться?.. Я покосилась в просвет между тушами. По заведенной традиции на полу стоял поднос с чашкой и закрытой тарелкой.

– Можно я не буду принимать пищу? – жалобно прошептала я.

– Можно, – невозмутимо процедил вертухай. – Но зачем? Вы враг своему желудку?

Очень вязкая, смолистая туманность помутила мое сознание. Нет, я отдавала отчет в своих действиях. Но туман клубился, мешал думать – подлый, матерый, пахнущий экскрементами и грядущими ужасами, против коих я была бессильна. В умывальнике, куда меня пригнали, я столкнулась еще с одним бедолагой. Похожий тип. И одет похоже – в длинный балахон (номер не рассмотрела). Тщедушный мужичонка с тремя волосинками и кривыми ногами, он вышел из кабинки номер девять и засеменил к своему «качку», ждущему у проема. Бросив на меня затравленный взгляд, мужичок уткнулся в пол, засучил голыми ножками. Новенький – почему-то поставила я диагноз. Боится, не внедрился еще. Хотела оглянуться, но получила тычок в спину – и влетела в умывалку, едва не расквасив нос…

Через несколько минут взору предстали остальные обитатели «богадельни». Человек двадцать, согнанных в кучу – хаотично колышущаяся масса, – они выходили из казармы под присмотром жиденькой цепочки охранников. Кто-то замешкался – помогли. Но не сильно. Скорее даже учтиво, без затрещин. Видно, не было приказа распускать руки. Цивилизаторы хреновы… Но люди и не давали повода. Они уходили смиренно, не ропща, глядя в одну точку. Три или четыре женщины, остальные мужчины. Голоногие, сутулые, бледные, как призраки. Я встала, потрясенная: вылитые зомби, право. Персонажи Иеронима Босха… Глаза пусты, походка шаркающая. Босыми ногами – по грубому полу! Да это уже не ноги, это омертвелые отростки, у которых функция одна – донести и не уронить… Последним шел тщедушный мужичок с ноготок – мой знакомец из умывальни. Пожалуй, он один из всей компании возомнил о себе что-то человеческое. Я так и думала – новосел… Он обернулся и что-то прошептал губами. Я прочитала по-своему. «Оттоле не будет возврата…» – получилось у меня. В глазах заблестели слезы. Шмыгнув носом, мужичок вытер его тыльной стороной ладони и побрел на лестницу – догонять колонну. На меня ли он смотрел? Бог его знает. Или на мир, оставшийся за спиной?

Мелькнула здравая мысль, что сейчас меня, как последний вагон к составу, подцепят к уходящей массе. Но вышло иначе. У кого-то, видно, на мой счет имелись отдельные соображения.

– На месте, – бухнула в затылок охрана.

Я затормозила, всплеснув руками. Покосилась налево, направо. Вертухай за спиной был один. Сопел носопырками – ровно, размеренно. Второй смылся.

– Послушайте… – пробормотала я.

– Молчать. Не двигаться, – отрубил охранник.

От внезапности приказа перехватило дыхание. Я явственно различила «скрежет зубовный». Скрипели мои зубы – сжатая до упора челюсть собственным рецептом боролась с пронзительной болью, оседлавшей виски.

Шуршание толпы затихало. Охранник тянул резину. Мы выждали еще немного. Какое это идиотство, право, – висеть в воздухе, испытывая муторную дрожь в коленках.

– Вперед, – соизволил вертухай…

Уж лучше бы он приставал ко мне. Пусть бы он говорил на языке родных осин, лапал за задницу, дышал в лицо сивухой, чесноком, гнилыми зубами. Я бы поняла. Я бы оценила его потуги, как суть «наиземнейшего» из земных явлений. Пусть он будет мразью, быдлом, животным. Кем угодно. Лишь бы кем-то. Но в том-то и дело, что он был НИКЕМ. Он был запрограммированным роботом, тупым самодвижущимся механизмом, призванным бдить и нагонять, тащить и не пущать («Я робот, я Балбес, я должен быть рядом»).

Лестница выходила во дворик, который я уже видела из окна, – кирпичная стена и бетонная напротив. И небо над головой. Тучка на подходе…

Веселенький пейзажик.

– Направо, – последовала команда.

– Босиком? – машинально удивилась я.

– Направо, – реприза…

В сущности, по асфальту можно и босым, и голым. Я побрела по дорожке, облицованной разбитым бордюром. Кроме нас в проходе никого не было, толпа успела убраться. Над носом загудел комар. Я безотчетно махнула рукой, сбрасывая оцепенение. Жужжание пропало. Охранник смолчал – очевидно, я имела право на малую степень свободы. Сибирского антуража здесь не ощущалось. Все таежные красоты родного края остались за кадром. А в кадре мы шли вдоль помпезных пилястр казармы, тянущихся с первого по третий этаж. За углом повернули направо, и проход преобразился практически в тоннель – трехметровые стены и лента неба над головой. Метров через сорок тоннель повернул налево. В вышине закачались сосны. Асфальт под ногами преобразился в бетонную дорожку, которая закончилась метров через пятьдесят – бревенчатым пропускным пунктом и двумя парнями в сером. Свежеокрашенная «вертушка» (такое впечатление, будто красили из брандспойта) наводила на ассоциации с проходной замызганного заводика, у которого нет средств приобрести лицо.

– Куда? – поинтересовался один из парней, обозрев меня весьма равнодушно. Я стояла камнем.

– В чистилище, – охранник зашуршал бумагами. – Приказ Каймана.

Последовала пауза, соответствующая длительности изучения бумаг. В это время второй караульный медленно обошел вокруг меня, с каким-то проснувшимся интересом глянул мне в глаза и вдруг заявил дребезжащим тенором:

– Добро пожаловать, сестрица, в юдоль печали и греха…

Бетонная дорожка петляла по лесу. Нужно ли описывать, в каком состоянии я по ней передвигалась? По-моему, это неописуемо. Зато теперь я твердо знаю, почему заключенным этой каталажки не выдают обувь. Умно, между прочим. По дорожке вы можете пройти, не испытывая досадных неудобств. А вот в сторону – и шага не ступите. Колючки, шишки, коряги, «наждак» из пожелтевших иголок – все останется на ваших пятках. Не убежите. Пешком славируете – если с умом; а бегом – никогда.

Хотя и бежать особо некуда. Этот лес не тот, который тянется на тысячи миль. Это небольшой его клочок, обнесенный мелкоячеистой сетью в два человеческих роста. Я засекла ее, когда мы выходили из пропускного пункта. Она тянулась в обе стороны, теряясь за густыми елями, – серенькая, незаметная. Перекусывать ее надо неделю, а карабкаться и того больше – пальчики не пролезут. Так вот. Тоскливо…

Голова гудела. Я даже не запоминала, где мы идем. Пару раз от бетонки убегали ответвления, мы забирали вправо, двигаясь по какой-то замысловатой дуге. Вертухай односложно толковал дорогу, я безропотно подчинялась. Дважды мимо нас шли люди. Охранник сопровождал молоденькую девчушку – она блаженно щурилась. Мы прошли бок о бок – она и не покосилась. Потом проследовала женщина, безо всякой охраны – лет сорока, в пиджачке, брючках. В руке – папочка. Я оторопела, встала столбом. Протянула к ней руки.

– Женщина, гражданочка…

Она даже не обернулась на мою мольбу. Спешила…

– Вперед, – беззлобно буркнул вертухай.

Наиполнейший дурдом… Объект, к которому мы вышли, с трех сторон напоминал заурядный холм, обросший лесом, с четвертой – запертый на массивные ворота капитальный гараж. В нижней части ворот выделялась калитка, которая охотно отворилась при нашем появлении.

– Входите, – обронил охранник.

Иного выхода (и входа) у меня не было. Я нагнулась и втиснулась внутрь, благо помещение было освещено и не пришлось клюнуть носом. Но то, куда я угодила, оказалось лишь маленьким предбанником. Баня была дальше. До следующих ворот тянулся отрезок пространства – порядка метра, и в них имелась аналогичная калитка, которая также отворилась. Из проема смотрела абсолютно черная египетская тьма.

– Проходите, – сказал мужской голос из тьмы. – А вы, восьмой, пока свободны. Вас вызовут.

Я зачарованно ступила внутрь. Кто-то взял меня под руку и решительно повел вниз – на дно ада, где тьма была не только кромешной, но и с запахом…

Пахло химией… Это был полнейший сюр. Ноги не шли – волочились по ступеням. Первым электрифицированным помещением, куда мы выбрались из мрака, был продолговатый коридор, скупо освещенный красным светом. Проводник отставал на полкорпуса, придерживая меня под левый локоток, а я боялась обернуться, чтобы посмотреть ему в лицо. Справедливо полагала – разревусь, как кисейная барышня… Коридор перетек в сквозное помещение. Оно тоже освещалось, но совсем тускло. Такой свет, или очень на него похожий, если не путаю, применяется в фотолабораториях.

– Минутку, – протяжно произнесли в правое ухо.

Я отшатнулась. Это был не проводник. Проводник шел слева. Тогда кто? Почему незнакомец похож на облако, окутывающее меня плотной, не позволяющей дышать, массой?

Влажное вещество коснулось шеи. Я напряглась. Закрыла зачем-то глаза. Бежать? Спасаться? Куда!! Я ничтожество, разучившееся бегать. Куда я побегу?

«Проводник» сжал мой локоть.

– Что это? – простонала я.

– Это елей, моя хорошая… – слащаво прошептало облако, растирая мне шею чем-то мягким. – Сладкий божественный елей… Помазание, понимаешь? Ты уж извини, что не на лоб, но на лоб нельзя, там кость…

– Зачем елей? – всхлипнула я.

– Да ниспошлет на тебя благодать боже, – сказало облако, и опять, как в памятное намедни, в мою шею вонзилось шило.

Я застыла. Крик, рвущийся наружу, оборвался. Боль, по счастью, оказалась не так страшна, как обстановка. Игла быстро вышла из тела, оставив в подкожной ткани слабую судорогу.

– Все шуточки шутим, – неодобрительно заметили слева.

– Проезжайте, – сказали справа.

Меня подтолкнули… «Благодать», обещанная облаком (в штанах?), имела предельно хреновую природу. Красный фон зашатался. Далее все шло крещендо. Я влетела в невесомость…

Носились молнии, абсолютно черные «перегоны» сменялись ослепительными, а в наступающей за ними темени создавалось впечатление, будто глаза мои, не выдерживая напряжения, лопаются с треском, и я кричу, но крик мой уносится каруселью… В завершение ударила тяжесть. Пол под ногами качнулся. Проводник ослабил хватку. Окружающий мир обернулся бешеной центрифугой, и я стала падать, вращаясь по спирали. Я падала мучительно долго, утомительно долго, и все ждала, когда же придет оно – дно, но оно не приходило, а я все летела и не могла выбраться из крутого пике…

Очнулась я в маленькой комнате, где стоял стол, два стула, а стены окрашивала неброская пастель. Горел приглушенный свет. Человек, сидящий за столом и пишущий шариковой ручкой, был мне знаком (он всегда что-то пишет). Рубашонка, правда, другая. Но галстук-огрызок тот же. И глаза – сухие-пресухие, как валежник.

Я сидела на стуле. Руки покоились на коленях, ноги были сжаты, голова чуть откинута. Я попробовала изменить позу, но потерпела неудачу. Допустимой оставалась только такая. Все прочие организм отвергал.

Ощутив мои дерганья, молодой чинодрал покосился исподлобья. Но писать не бросил. Снова уткнулся в бумажку.

– Почему меня мучают?.. – прошептала я. Дурочка, я еще не потеряла надежду обрести четкий и вразумительный ответ! Оппонент пожал плечами:

– Вам принести жалобную книгу? Или прочесть пропедевтический курс на тему неадекватного восприятия действительности некоторыми экзаменуемыми?

Он был сегодня разговорчивый малый.

– Господи, да где я, в конце-то концов? – взмолилась я. – Почему меня держат насильно? Почему я не могу встать и уйти?

Молодой человек отложил ручку и посмотрел на меня взглядом, каковым строгий педагог смотрит на глупого, не ведающего азов ученика. То есть всецело неприязненным.

– Вы находитесь на территории учреждения, где проводятся исследования возможностей человека и его внутренних резервов в свете новейших достижений в области фармакологии и психотерапии.

Щедрый ответ. По совести сказать, примерно его я и боялась.

– Это государственное учреждение?

– Отчасти.

– А как в нем обстоят дела с правами человека?

– Напрасно вы, Дина Александровна, – молодой человек впервые улыбнулся. – К вашему сведению, в этих краях наша служба единственная, кто видит в вас человека, – он выразительно выделил слово «единственная».

– А ваши «прививки от бешенства»?.. – прохрипела я. – Они как сочетаются с человеколюбием? Зачем мне ставят уколы? Я не нуждаюсь ни в каких уколах… Отстаньте от меня с вашими уколами…

Внезапно я ощутила слабость. Голова стала набирать вес, клониться к груди. Я попыталась удержать ее в достойном положении, и на короткое время это удалось. Но ноги, в свою очередь, стали наполняться газом, в голове забродила химическая реакция. «Ну вот, опять…» – успела я подумать.

Бюрократ, склонив проборчик, посматривал на меня с «рабочим» любопытством и грыз при этом ручку.

– Ну что вы так смотрите? – с усилием вымолвила я. – Я похожа на голую Маху?.. На Афродиту из пены?..

Он покачал головой. Вынул ручку изо рта и взялся остервенело строчить в своем листочке. А я вдруг испытала полнейшее расслабление. Голова упала-таки на грудь, ноги поползли по полу, за ними я сама начала куда-то погружаться. Бюрократ встал.

– А теперь давайте разберемся поточнее, Дина Александровна. В свете новых данных. Начнем с того, что ваш муж никогда не работал в Энской дистанции пути. Он работал в органах и продолжает это делать. Вышесказанное относится и к вашему спутнику, при котором были найдены документы на имя некоего Сумина Сергея Егоровича. Мы хотим знать, Дина Александровна, истинную причину вашей поездки в Карадым и что ей предшествовало. А также все, что вам известно о работе обоих упомянутых мужчин. Начинайте, прошу вас. Любая мелочь, любой штришок. Зовите меня Александром Григорьевичем.

Необычайная легкость снизошла на мой язык. И прежде не знавший особых комплексов, под воздействием «иглоукалывания» он развязался, точно шелковый шнурок на ботинке. Я забормотала, как пономарь. Я выложила ему все. Мне хотелось говорить, говорить, никогда не замолкать и умереть в говорящем виде. Когда он меня прерывал и пытался что-то вставить, я начинала нервничать. Когда он давал мне карт-бланш, я смотрела на него с благодарностью. Я трещала как сорока. Первым делом доверительно и беспристрастно поведала, что Сизиков есть ничтожество, а Ветров – ничем не лучше. И что первому при всем при том ничто не мешает быть темной лошадкой, а второму – его прихвостьем. Или наездником. Или наоборот. И что семейная жизнь вовсе не предполагает какую-то сермяжную доверительность в плане поболтать о работе. Ничуть! Она ее полностью отвергает. Иначе говоря, я не копенгаген. То же касается и Сизикова, с которым я никогда не состояла ни в доверительных, ни в официальных, ни в родственных отношениях. Ни в каких-либо других. Тем более в постельных. Ах, что вы говорите? Состояла в постельных?.. Ну да, да, да, да, да. Вчера. А до этого – ни грамма. Могила. И чтобы не быть голословной, я щепетильно проследила всю историю становления наших непростых взаимоотношений. Любимые анекдоты Сизикова, врожденные прибабахи Ветрова. Упомянула про две ветровские взятки семилетней давности, которые самолично же и растратила; описала десяток причин, почему я не сменила фамилию на фамилию мужа, которая ничем не хуже моей; и даже рассказала про наше первое свидание, когда я в суете прожгла любимое платье (не дружу я с утюгами), надела на уши разные сережки, а в порядке кульминации перепутала часы, под которыми мы, до гроба втрюханные, должны были встретиться, и вообще пришла на час того… Раньше. Вскоре моему слушателю это надоело.

– Я понял вас, Дина Александровна, – бестактно вклинился он в мои словоблудия. – Ваш рассказ, безусловно, заслуживает внимания, но мне бы еще хотелось узнать вот что. Кто, кроме вашего сопровождающего и редактора, знал, что вы заключили контракт с журналом «Светлица» и собираетесь выехать, если так можно выразиться, на «натурные съемки»?

Ба! – сказала я себе, обдумав его вопрос. Да кто же об этом мог знать, кроме меня? Брифинга я не проводила. Ветров пропал третьего дня, маме я больше не телефонировала, дяде Сэму это неинтересно. Шурке Тимошевич пыталась нащебетать по телефону про свои новости, но дошла в аккурат до фразы «Горный Алтай», на которой она очень своевременно вспомнила о своем новом хахале, который родом как раз из тех мест, а именно из Баян-аула (ну ни хрена себе из тех мест, подумала я) и такой, тьфу, тьфу, клевый мужчина, что… Словом, беседа ушла в соседнюю колею и на прежнюю уже не возвращалась. То есть Шурка ни бум-бум. И контракта как такового не было. Была устная договоренность с привлекательным мужчиной, и ничего более. Нет, конечно, можно вспомнить кассиршу, продавшую нам с Гулькой билеты на «Як-40»; парней, пытавшихся закадрить даму в самолете, малька-паромщика, шофера-потрошителя, маньяка Степу с его знаменитым средним пальцем, еще пару-тройку личностей, видевших меня с баулом, и если у уважаемого визави есть желание, то я могу огласить весь список. А если нет, то не могу. Так ему и доложилась.

– Вы полагаете, она закодирована, Александр Григорьевич? – строго вопросил за моей спиной женский голос.

Бюрократ задумчиво постучал ручкой по столу. Я не стала оборачиваться. До того ли? Разморенная, обалдевшая, я плавала в «белом порхании», да и какое мне вообще дело, что там вопрошают? Фраза просто автоматом отложилась в голове – как откладываются яйца в холодильник, дабы в голодный час извлечься и сделаться глазуньей.

– Не думаю, Софья Леонидовна, – сказал бюрократ. – Хотя кто знает. Зачем-то ее сюда притащили.

Через мгновение их стало двое. В меня холодным русалочьим взором вперилась женщина средних лет, одетая в неброское цивильное платье со старомодным жабо. А ведь где-то я ее видела, – лениво подумала я. Где?.. Нет, это не та деловая, которая шла по дорожке. И не та, которая вчера приходила в мою усыпальню в сопровождении лысого. У этой – лицо каменное. И волосы не рыжие.

– Хорошо бы в ней покопаться, – задумчиво молвила женщина.

– Покопаемся, Софья Леонидовна, – согласился бюрократ. – По ходу.

Я вспомнила. Особа в безвкусной холщовой робе и с каменным лицом, в которое прочно впиталась тайга, – она летела с нами из Энска и сошла в Октябрьском! Она ушла по улочке, вдоль бараков, и пропала. Да ни черта она не пропала. Она шпионила за нами! А нам с Гулькой было не по глазам. Откуда нам знать? И не тайга впиталась в ее физиономию, как я поначалу решила, а нечто большее и страшное…

Да будь я в лучшей форме, в голове непременно задули бы ветры яростных атак, рано или поздно приведшие бы меня к слабому пониманию некоторых вещей. Но я была чертовски никакая. Введенный под кожу препарат стимулировал распашку души, однако категорически не дозволял логически мыслить.

– Зиггер просила по завершении доставить ее во второй блок, – добавил бюрократ. – Чем-то она ее очаровала.

– К «братьям нашим»? – удивилась женщина. – Так скоро?

Бюрократ улыбнулся:

– Ускоренный «курс молодого бойца», надо полагать. От каждого – по способностям, каждому – по серьге…

Они задали мне еще несколько вопросов, которые я осветила с большим удовольствием. Закончилось все предельно банально – я им надоела. Двое выросших из-под земли хлопцев в сером отконвоировали меня в глубину разбросанной по лесу территории, где в аналогичном «холме», за двумя массивными воротами, продолжились мои страдания. Действие препарата (или какую там пилюлю мне вкатили) прекратилось. Подача свежего воздуха и пешая ходьба подействовали самым угнетающим образом: я впала в оцепенение. Синдром развязанного языка сменился синдромом «Маугли» – я замкнулась, онемела, смотрела волчонком. Но при первой попытке прикоснуться к моему телу впала в истерику. О мой бог, как я орала! Два бородатых мужика в серых халатах под яркий свет юпитера раскладывали меня на передвижной телеге – раскладывали до тех пор, пока я не стала похожа на звезду.

– Тонограмма, нейтрализующее, – механически произнес кто-то шибко умный.

Загудели приборы. На запястья, на виски приклеились датчики. Я завертела головой, пытаясь их сбросить, завизжала, выгнулась радугой. Нормальный человек без затычек в ушах давно бы охренел от такого визга. Но только не эти… (А что? Однажды, вытрясая на пол содержимое старого комода, я нарвалась на мышку-норушку: она выскочила из обувной коробки, хотела дать тягу, глупая. Ага, размечталась. Я от страха заверещала, как сирена ГО – на весь район и прилегающие окрестности; мышка испугалась, подхватила инфаркт и скончалась на месте, задрав лапки. Ветров невозмутимо смел ее веником в совочек, а мне потом долго икалось.)

Эти ублюдки делали свое дело, невзирая на мои выкрутасы, и в конечном счете доделали. Очнулась я в большой комнате, без окон, с одной дверью, с мягкими, как бы пористыми, стенами и низким потолком. Горел розоватый свет. На полу вразброс лежали… я проморгалась, не поверила глазам – детские игрушки! Какие-то мячики, кубики, самосвалы, мягкие зверюшки. Невнятные личности (никакие, черт возьми, не дети!) копались во всем этом непотребстве, мерзко гугукая; что-то периодически отнимая друг у друга. Чуть поодаль четверо или пятеро возились с железной дорогой, увлеченно гоняя вагончики по крошечным рельсам. Еще дальше люди просто восседали на низких кушетках. Вели беседы…

Я обернулась. Человек, доставивший меня в «детский сад», уже удалялся. Мама святая… Во что он был одет? Какой-то весь из себя резиновый, неуклюжий, косолапый. Полностью закрытый с ног до головы – не то скафандром астронавта, не то костюмом химзащиты грязного колора, с гофрированными плечами, со сферической балдой на голове.

Пока я хлопала глазами, он скрылся за раздвижной дверью, словно и не было его, неуклюжего. Автоматически сработал замок.

– Ты из нашенских? – вынимая изо рта ядовито-желтого «вольтрона», шепеляво поинтересовался атлетического сложения дылда, сидящий в развалах конструктора.

– Из вашенских… – машинально пробормотала я.

– Тогда садись, – дылда по-хозяйски обвел рукой свои владения. – Сыгранем. Зыконско будет. Меня Кирюхой зовут. Ты за кого будешь – за «центавриков» или за «грендайзеров»?

– Не… я потом, можно? – прошептала я, чувствуя в груди нехороший спазм.

– Асисяй? – Парень показал язык.

Мои ноги самопроизвольно тронулись в путь.

– Параша, – емко выразился в спину придурок. – Бяка. Весь кайф обкакала, в натуре…

Два мужика с раскосыми глазами тянули друг у друга плюшевого жирафа. На меня вылупились одновременно. Один зашипел. Я шарахнулась.

– У нашей жирафы облезли бока, – на чистом ломаном сообщил другой. – Но наша жирафа не так уж плоха…

– Она нам дает по ведру молока, – закончил первый и заливисто засмеялся.

Только сейчас я обнаружила, что в помещении присутствует легкий гул. Даже не гул, а как бы приглушенная разноголосица. Кроме упомянутых личностей, игроков в железную дорогу и молодой девицы, собирающей на полу мозаику, прочие вели себя не в пример чинно. Они разговаривали. Одни – сидя на кушетках, другие – стоя, третьи – прохаживаясь. Кто-то сам с собой, кто-то в компании. Не понимаю, почему ноги потащили меня к ним. Села бы и играла. Неужто любопытно стало? Или мои действия уже не исходили из свободы выбора?

Голова шла кругом…

– Нет, я вам точно говорю – их тут целая центурия… – монотонно доказывал дохляк-очкарик с оппортунистической бородкой скуластой женщине со следами интеллигентности на бледных чертах. – Они подсуетились, они успели, а мы опоздали. Успей мы их опередить, они бы сейчас ползали у нас в ногах, а не мы у них. Ведь вы же знаете, дорогая, – кто палку взял, тот и капрал… Таков мир…

– Это закон Мэрфи, уважаемый, закон Мэрфи… – лихорадочно кивала женщина.

– Нет, что вы, мэм, это закон Паркинсона… – противился дохляк, мерцая очками. – Когда неприятность вероятна, она непременно неизбежна. Это так фундаментально. А главное, бесспорно, точно вам говорю. Но только я вас умоляю, не путайте с болезнью Паркинсона. Это не о том…

Я шла дальше. Почему мои ноги ходят зигзагами?

– …Моню надо учить, Моню не надо нюхать, – закончил кто-то. Жиденькое хихиканье. – А мы вот хряпнули с братухой на посошок, он уже готовченко, а я ему и говорю: нет, ты мне ответь, братуха, в этой вашей вшивой Америке есть кто-нибудь не русский? – гнул пальцы идиотского вида «шкаф», выпячивал челюсть, играл животиком, торчащим из пижамы. – Я три дня, блин, по Брайтону рассекал, две ночи по Пинэклу в Майами, еще где-то, и ни хрена себе – заграница… Ну сказки арабские, в натуре… Нет, ты мне ответь, братуха, в этой вашей вшивой Америке есть кто-нибудь не русский?..

Я прислонилась к стеночке. Голоса выстраивались в невообразимо грязное сольфеджио, где вместо тривиальных нот звучали отдельные, вырванные из контекста фразы. Видит бог, человек с воспаленным воображением нашел бы в этом некую систему…

– О, он видел дерево Бо – бенгальский фикус, под его сенью на Будду снизошло просветление…

– А прежде он переродился… Пятьсот пятьдесят раз…

– Ой, я сегодня такая ворона…

Бред соседей становится пыткой. Я заткнула уши, стала сползать по мягкой стеночке. Но говор уже сидел в мозгу, и шум прибоя в закупоренных ушах лишь обострял восприятие окружающего сумасшествия. Звучание стало обретать объем, многомерность…

Невесть откуда взялся пожилой господин с резиновым лягушонком в зубах. Подполз на четвереньках и жадно на меня уставился. Я отняла ладошки от ушей – какой прок? – закрыла лицо. Нельзя видеть то, что я видела. Это клиника. Без кавычек. И люди, в ней сидящие, – сумасшедшие. Их сделали таковыми. И меня сделают. И не вылечат. Спасибо.

Пролетела вечность. Я убрала ладони. Тип напротив обладал завидным терпением. Поскрипывал лягушонком и тихо скулил. Потом протянул мне свою обглоданную игрушку:

– Будешь?

Нет, этот маразм не описать. Я покачала головой. Какой-то внутренний голос вкрадчиво посоветовал – ты не выделяйся. Очень настойчиво посоветовал. Сиди и соответствуй. Проживи незаметно. Такое ощущение, что этот внутренний голос находился не во мне, а витал где-то под люстрой.

– Не-е, жуй сам, – прошептала я. – Пока не хочется…

Человечишко обиженно проглотил соплю… И вдруг я услышала легкий посвист. Такое ненавязчивое звучание вокруг головы. Свистел не этот хмыренок. Отнюдь. Физически ощутимая, непахнущая масса, похожая на тяжелый воздух, стала обволакивать мои плечи. Я поздно спохватилась и поняла, что дуновение исходит от стен. Мягкие, покрытые пористой тканью вроде велюра, они вполне могли служить каналом для ввода в помещение невидимой субстанции. Да и этот дурковатый «скафандр», возникший в пластилиновой памяти… Я попробовала встать, но, очевидно, передумала. Махнула рукой. Куда бежать-то? Когда тут день открытых дверей?

Все, на что я сподобилась, – задержать дыхание. Не надо суеты. И истерику отбрось. Какой тебе с нее прок? Приемли. Упростись. Думай…

На роль валаамовой ослицы, митингующей супротив изуверств, я сегодня уже не годилась. Задерживать дыхание – глупо. Ну двадцать секунд, ну тридцать… Я вдохнула насыщенный мерзостью воздух и напоследок успела отметить две вещи. Первая – нездоровое возбуждение в зале. И вторая – моя рука, протянутая к лягушонку.

– Дай-ка мне вот это…

Вот и вопрос – что чувствует и как воспринимает мир безумствующий индивид? Теперь я твердо знаю: он не чувствует и не воспринимает. По крайней мере в последней стадии своей болезни.

Я очнулась от того, что меня хлестали по щекам. Сознание возвращалось урывками: ударят – очнусь, не ударят – сплю. Но когда частота оплеух стала убыстряться, поневоле пришлось приходить в себя. Первым делом вернулись ощущения: боль, наличие свежего воздуха. Потом – слух. Мягко гудел кондиционер, доносились голоса, пробивая заслоны в ушах.

– Пульс ровный, давление в норме, – сообщил мужеский голос.

Что-то отклеилось от моих запястий.

– Замечательно, – отозвался женский. – С ней можно работать. Наконец что-то стоящее.

Я продрала глаза. Буря в стакане улеглась. Помещение было окутано мягким светом. На переднем плане на стационарной тумбе, окрашенной в молочный опал, возвышалась видеодвойка.

Откуда ни возьмись появилось женское лицо, окаймленное каштановыми кудряшками.

– Вы меня слышите?

– К сожалению, – прошептала я.

– Меня зовут Оксана Францевна Зиггер. А вас?

– Вы апостол добра?..

– Меня зовут Оксана Францевна Зиггер. Я врач. А вас?

– Даздраперма Гуськова… – прошептала я. – Эсквайрша…

Возникла неловкая пауза. Затем мужской голос неуверенно предположил:

– Шутит.

– Самое время, – согласилась женщина. – Что лишний раз подтверждает мои выводы.

Ей было лет под сорок. И имела она не самую типичную для садистки внешность. Довольно приятную, невызывающую. Продолговатое лицо, серьезные глаза. Под глазами – тени усталости. На лбу морщинки, фигура – в самый раз, не толстая, не тонкая. Правда, волосья изрядно рыжие.

– Вы готовы ответить на ряд вопросов? – спросила она серьезным тоном.

– Я всегда готова… – прошуршала я.

– Отвечайте серьезно. Помните – чем раньше мы закончим, тем раньше освободимся, и вы пойдете спать. Вы же хотите спать?

– Конечно, – подтвердила я.

– Тогда начнем со сложного. Два кольца, два конца, посредине гвоздик. О чем речь?

– Не гвоздик, а заклепка, – вздохнула я. – Ножницы.

– Какой смысл в английском языке вкладывается в слово «голубой»?

– Прямой…

– Кто написал царя Николая Второго, сидящего за столом в тужурке офицера Преображенского полка?

– Серов… Валентин… Не помню отчества. Не знаю.

– Александрович, как и вас. Влияние пирамид на прогресс в сельском хозяйстве.

– От пирамиды наблюдается столб ионизированного воздуха, недоступный радарам. Сплошная физика, но учеными сие явление не объяснено… Говорят, камни из пирамиды защищают посевы… Зерна, лежавшие в пирамиде, быстрее прорастают, дают здоровые всходы, завидное потомство…

– Что такое кончар?

– Меч для поражения сквозь кольчугу…

– Вы знали об этом?

– Не могу сказать…

– Что такое культиватор?

– Н-не помню… Культивирует что-то…

– Кто нами правит?

– Дьявол…

– Достаточно, – сказала женщина. – А теперь хорошенько откройте глаза и взгляните на экран.

Почему бы нет? Обожаю жанр кинематографа. Женщина нажала кнопку «play», и экран загорелся. Я увидела комнату, в которой не так давно проводила время. Увидела розовый свет, опаловые стены, груды разноцветных игрушек на полу. Среди игрушек копошились люди в коричневых хламидах. Вся компания расположилась на полу – даже те, кто сидел на кушетках и вел размеренную беседу. Я всмотрелась. Знакомые всё лица… Да они же сущие дети! Мало того, недоразвитые дети, олигофренистые. Идиотские глаза, перекошенные челюсти. В лицах – безнадежность последней стадии, когда ничего от окружающих уже не нужно, а от тебя всех воротит. Даунята. Одни ползали на четвереньках, другие сидели на полу и перебирали игрушки. Третьи колотились в конвульсиях, изрыгая пену с губ. Двое или трое лежали неподвижно. В их числе – скуластая женщина, подобострастно поддакивающая очкарику с бородкой. Сам очкарик, не замечая собеседницы, выразительно декламировал, стоя на четырех конечностях. Что именно он декламировал, слышно не было – звук отсутствовал.

Потом в кадре появился тщедушный хмыренок, предлагавший мне перекусить «лягушатинкой». Хмыренок сидел в позе лотоса и активно пытался достать языком до собственной промежности.

Потом я увидела себя. С отнятым у хмыренка лягушонком…

– Довольно, – прохрипела я. – Уберите…

– А срам не дым, глаза не ест, – не сдержавшись, хмыкнул мужчина.

– Вот видите, нормальная самооценка, – удовлетворенно молвила женщина.

– Надолго ли? – выразил мужчина логичный скепсис.

– Выключите… – не унималась я. – Как вы можете?..

Женщина нажала клавишу «стоп». Изображение сложилось вчетверо и пропало. Потом раздался резкий требовательный звонок: женщина утопила ладошкой вмонтированную в боковину тумбы кнопку. Практически синхронно ощутилось отжатие двери: дуновение воздуха лизнуло пятки.

– Убрать, – распорядилась обладательница приятного голоса. – На горшок и спать. Перед отбоем – полуторную дозу. К девяти утра доставить в четвертый блок. Всем спасибо и спокойной ночи.

Меня подхватили…

Но она не пожелала со мной расстаться. Она пришла, когда я, обливаясь потом, лежала на кровати и не могла уснуть. Охранник застыл у порога, а она проследовала дальше, к моей кровати. Воцарилась над душой. Ночь еще не опустилась на землю, и я отчетливо видела фигуру, обтянутую эластичным комбинезоном. И волосы, лежащие на плечах.

– Не бойтесь, я не в гости, – пошутила она.

– Вы пришли задать ряд вопросов, – прошептала я.

Женщина подошла почти вплотную.

– Вы догадливая. Три конфиденциальных вопроса на сон грядущий. Что бы вам хотелось больше всего на свете? В данную минуту.

Я ответила не задумываясь:

– Убить вас. Взять за шиворот и с размаху ударить головой о стену, чтобы мозги разлетелись по всей комнате.

Женщина задумалась.

– Ага. То есть, если я вас правильно понимаю, вам не нужно на свободу, вы не хотите быть богатой, счастливой, здоровой, а хотите лишь пораскинуть моими мозгами. Или нет, сформулируем не так: все это вы хотите, но последнее желание затмевает собой жалкую ничтожность первых четырех?

– Примерно, – согласилась я. – Но вам нечего бояться. Ваша полуторная доза расслабила меня до крайности… Меньше всего я хочу шевелиться и что-то делать. Хотя, признаться, польщена – вы остерегаетесь моих вспышек. И это верно, в нормальном состоянии я способна играючи выцарапать глаза любой гадкой рыжей суке.

Мне показалось, женщина улыбается.

– Вопрос второй. Почему вы сказали, что нами правит Дьявол?

– Как почему? – удивилась я. – Миром движут лень, жадность, зависть и желание сорвать деньжат. Насколько я знаю, эти четыре благолепия в корне противоречат богоугодности. Первое. Плохих людей больше, чем хороших. Второе. Бог, правь он нами, никогда и никому бы не позволил превратить планету в юдоль перманентного, повсеместного несчастья, коей она остается уже много тысячелетий. Надеюсь, вы не осмелитесь отрицать? Это третье.

– Вы хотите править миром?

Идиотский вопрос прозвучал не в строку. Я растерялась.

– Одна?

– Со товарищи.

– От имени, разумеется, Дьявола?

– От имени интересов государства. Прагматизм, здравый смысл, целесообразность.

– А идите на три буквы…

– Я повторяю свой вопрос…

– На три буквы.

– Так вы не хотите править миром?

– Нет. На три буквы…

– А придется.

Она развернулась и легкой тенью заскользила к двери. От порога обернулась.

– А напоследок вам скажу… Вы должны смириться, милочка. Пророка нет в своем отечестве, но он должен быть. По крайней мере, оракул. А значит, и люди, претворяющие в жизнь его истины. Если вас не обломают, есть возможность отличиться. Дерзайте. Это чертовски увлекательно, уверяю вас.

Она ушла.

– Трепанация это по-научному, и гуд-бай, Америка… – пробормотала я. – И все увлечение.

Отвернулась к стене и заплакала.

Кукловоды-2

Хорошо упитанный мужчина в костюме от Картье и с депутатским значком поднял бутылку:

– Еще?

Его собеседник, в форме, с одной, но большой звездой на беспросветных погонах, кивнул, подставил рюмку:

– За демократию!

Депутат скривился:

– У вас эта шутка еще не устарела?

Генерал выпил. Поставил рюмку. Спросил тихо:

– А у вас?

Хорошо упитанный подцепил микроскопическую тартинку с лососем, пробурчал:

– Коля, не будем начинать сызнова. Сто раз говорено…

– А воз и ныне там.

– Давай лучше о светлом и радостном. Вторую звезду когда будем обмывать? А то – вон, – депутат кивнул на бутылку, – у нее четыре, понимаешь, а у тебя – одна…

Генерал-майор закурил, глянул остро.

– Да вот положу еще десяток спецназовцев в этих е… горах, и ваш засидевшийся… Проголосуешь за?

– Когда?

– В марте перевыборы.

– Как и все, – пожал плечами депутат. – Если сам усижу. В декабре еще одна хренотень – выборы в Государственную думу называется. Единственный день в России, когда бумажки не бросают мимо урны.

– Смешно. Прям как у нас – все побежали, и я побежал.

– Брось, Коля. Или этого чекиста изберем, или все зависнет… У вас же война затянулась, кто приказы отдавать будет?

– У нас война, Сергей. У всех. А с теми приказами… Лучше без них. «Мерседеса», слава богу, давным-давно ушли. Проявим инициативу…

– Горы в кольцо, – поддержал депутат. – Вы же базы по дрессировке шахидов наизусть знаете. Пара штурмов…

– Сергей, ты вроде не пьян. Какие штурмы? Вон, американцы – молодцы. Дураки, но молодцы. С воздуха надо, с воздуха, цели давно знаем. Бандиты, сам понимаешь, другого языка…

– А потом – три года мириться?

– С кем? – удивился генерал. – Зачем? Проснись. Президент у них имеется, кремлевской ориентации – иди газеты почитай. А захочет самовыразиться… Это ваши игры – признавать независимость, не признавать. Хвост подымут – бомбой по башке. Очень доходчиво. А не это ваше бывшее блядство – сначала бомбим куда попало, потом трупы штабелями кладем – своих, заметь, сопляков восемнадцатилетних, а потом – восстанавливаем. За наш счет в ваш карман.

– Николай, – депутат обиделся. – Я в этих аферах не…

– Верю, – перебил военный. – Не участвовал. Но молчал. Вот и теперь молчи.

– Ты тоже, по-моему, пресс-конференций не устраивал, – огрызнулся народный избранник.

– Пресс-конференции – это твоя работа, Сергей. Мое дело – дать сдачи, чтобы больше не просили. А какие-то гниды с Охотного Ряда указания дают – хоть в армии ни дня не служили…

– Коля, хватит, подеремся.

– А ты не в форме, – не согласился генерал. – Брюхо отрастил.

– Коля, – депутат глянул на часы. – Время идет, давай к делу. Опоздаю.

– Без тебя, что ли, не решат?

Народный избранник демонстрировал ангельское терпение.

– Коньяк, сам знаешь, у меня и свой есть…

– Ну еще бы!

– …Так что хватит препираться, не на смотринах. Ваша позиция? – Депутат приосанился, здесь было его поле.

– По кому? По предкомитета этому? Да выбирайте хоть дворника, все равно в декабре слетит.

– А серьезно?

– А серьезно, – генерал поднял глаза. – Дайте нам свободу маневра. Сами справимся, только не лезьте с указаниями, – последнее слово как выплюнул.

– И все?

– Я тебе не дирижер, партитуру расписывать. Ну что, по последней?.. Держи тяпку.

Когда депутат отбыл, сопровождаемый двумя нелюдимыми шкафами, в зал вошел невысокий, крепко сбитый мужик в неприметной джинсе.

– Все слышал? – поинтересовался генерал.

– Все, – подтвердил джинсовый. – Думаешь, проголосует?

– А куда он денется… Тебе коньяку налить? Как хочешь. Только проку никакого. Он и его группа – так, капля. Купленных втрое больше.

– А он – не купленный?

– Дорого станет. Да и не нужно, сговорчивых хватает.

– Зато поговорили душевно…

Генерал резко повернулся – звякнула посуда на столе.

– Руслан, на треп лимит исчерпан. Я его играл – понятно, а вот тебе меня играть…

– Тогда объясни.

– В декабре – выборы. Здесь его округ, а в нем – два полка, саперный батальон, еще кое-что по мелочи.

– Больше двух тысяч избирателей, – кивнул Руслан. – А он вам зачем?

– Твой фээсбэшник в Сибири – самоустранился? – генерал резко сменил тему.

– Я его больше не дергал. Сгорит, да и зачем ему лишние знания?

– Правильно. Горячая информация – у нас, считай, случайно. Чекист, погоревший на работе… Нам люди нужны, Руслан. Не купленные и не на компромате – наши люди. От ментовки до парламента, какой бы ни был. Иначе сожрут и не подавятся. Ищи их, Руслан. Не мне же напрягаться… В Сибирь сам полетишь?

– Конечно. В кои-то веки Орден за задницу взять…

– Лаборатория – еще не Орден. Но ты прав, впервые их точка, а не «пятый отдел в десятом управлении». Людей хватит?

– Лучше бы побольше. У них тоже охрана.

– Позвоню Соболю, выделит. И технику. И, Руслан, без лишнего шума, понял? Я тебя, можно сказать, прошу…

– Так точно, товарищ генерал-майор!

– Хорош резвиться. Проколемся – не будет ни генерала, ни майора, одни «товарищи». И вид через колючку. Все, езжай.

Красилина Д.А.

Яркий свет бил в глаза. Я не реагировала. После веселой вакханалии снисходило оцепенение, похожее на паралич, и со мной можно было творить любые действия – от деления до возведения в степень.

– Теперь вы понимаете, что выражение «любовь не купишь» (имеется в виду не тело, а собственно любовь) становится неактуальным и даже лживым? – вопрошал женский голос за кадром.

– Я понимаю… – шептала я.

– Вы можете объяснить, что вы чувствовали к этому человеку? Что вы видели перед собой, когда смотрели на него?

– Я не смогу объяснить… Это было все… Это было море нежности, шквал смятения… океан любви… Это было похоже и на экзальтацию, и на белую горячку… Простите, я не могу не говорить трюизмами…

– Да ничего, ничего. От вас не требуют писательских витиеватостей. Мы понимаем, что объективный самоанализ для вас – это вчерашний день, а потому согласны выслушать все, даже, простите, бред собачий. Надеюсь, вы видели, что объект вашей страсти… мм… скажем так, не писаный красавец?

– Да, я догадывалась, ну так что ж, вам меня не понять… Вы не знаете, что такое теснота в груди… Когда на тебя смотрят с вожделением и глаза как озера… Когда разливаются соловьем и ты видишь, что это не праздное пустословие… Когда тебя берут за руку и просто гладят, гладят…

– Но позвольте, этого не было!

– …И вы не представляете, как без этого все постыло…

– У вас остаточные явления.

– Нет… Я уже в курсе, что меня обули… накололи, как пэтэушку… И во мне борются два чувства. Мне кажется, это не гипноз. Я прекрасно помню. И ощущение утраты, и эти слова… И если мне предложат повторить, я не раздумывая соглашусь, где бы ни находилась, потому что это… Это завораживает. Но, с другой стороны, мне противно, хотя, как ни странно, я готова вам это простить… Вы же такие придумщики.

– Говорите без подковырки.

– Я говорю без подковырки. Я с вами согласна: любовь – это великая сила, способная воздействовать на умы и чувства огромного скопления людей… Любовь – жандарм. Любовь – подстрекатель и провокатор. Любовь – организатор и вдохновитель великих побед…

– Неплохо, но абстрактно, дорогуша. Очень выспренно. А что вы скажете насчет сугубо прикладного плана? Представьте, семья создается буквально за минуты. Никаких притирок, скамеек, лунных дорожек, роз… Да какие розы? Вы и так от него без ума. Зачем вам его розы?.. Исключены лишние движения, все предельно понятно. И государственное время, между прочим, экономится…

– Какая семья, опомнитесь! Сколько свадеб, столько и разводов. Наваждение не может длиться годами. Ведь я пришла в себя. Придут и другие.

– О нет, вы не понимаете. Эликсир вечной любви… Он разработан прямо под нами – нужно лишь воспользоваться лифтом и небольшой клавиатурой. А то, что вы опробовали, – это вчерашний день. Тренажерчик, так сказать. Для задвинутых и продвинутых. Уж не обессудьте.

Безумие продолжало плести свою паутину. Кто я? Задвинутая или продвинутая? Меня искусно (хотя и грубо) вводили в нужное состояние, а по окончании эксперимента выводили, педантично снимая показания. Я уже знала больным сердцем – такое не продлится вечно. Где-нибудь меня доломают. Неужели они этого хотят?

Но какие искусники! До чего натурально! И недоумение, и восторг, и отвращение, и ярая страсть к существу, с которым, будучи в своем уме, говоря образным языком бывшей свекрови, «я бы и срать не села на одном гектаре»… Более безобразной сцены представить невозможно. Меня бросили в мягкую клетушку размером два на два. Три стены обиты дерматином, четвертая представляла сплошное зеркало. «Совет да любовь», – буркнул конвоир. Не успела я насмотреться на себя в полный рост – на тетку с диковатыми глазами, безвременно сгорбатившуюся – как подселили этого недоноска. Когда его втолкнули, он был уже хорош – глазки придурковато блуждали, волосинки на лысоватом черепе торчали, как антенны. Я его узнала. Еще бы не узнать! Это был кривоногий коротыш со вспухшим животом – испуганное чмо, с которым я столкнулась в умывальне, который выходил последним из казармы, губы которого жалобно выводили: «Оттоле не будет возврата»… По всем внешним данным его уже обработали: из вялого трясущегося ничтожества переделали в чванливое, алчущее баб существо.

При виде моих костей бегающие глазки маслено заблестели.

– У кого тут течка? – заявил он противным дискантом. Ткнул грязным пальцем в низкий потолок и, изображая из себя графа Дракулу, зловеще проурчал: – Посмотри, красавица, месяц на ущербе… Давай-ка потискаемся, – и не теряя времени на пустую болтовню, попытался прижать мой позвоночник к стеночке. От него нещадно разило мочой.

– Ну тебя и расперло, мачо, – сказала я, всаживая кулачок в рыхлый живот (как известно, мы народ горячий).

Перестаралась. Кулак вошел, как в подушку на лебяжьем пуху. Мужичок замахал крыльями, сел на пол. Маслины в глазах завертелись со скоростью карусели.

– Ты чего?.. – прохрипел он, разевая щербатый рот.

– Рылом не вышел, – объяснила я.

На мужичонку нашла разительная смена состояния. «Установка» выпала. Слабоватая была. Сделавшись заурядным ничтожеством, он сидел, скрючившись, хватал воздух, а из глазенок брызгали слезы. И вдруг что-то случилось. На старт, внимание… А может, и не вдруг. Но достаточно неожиданно – я еще не привыкла к метаморфозам в собственном чреве. Я подошла и погладила этого «ухаря» по трем волосинкам. Сделала укладку. Жалко стало. И ощутимо сдвинулись в голове ориентированные на чувства координаты. Заскрежетало, качнулось, отправилось в путь-дорожку… Что это воспылало? Какие нелепые страстишки удалось расшевелить моим истязателям? Как они это делали? На газ не похоже – ни миазмов, ни флюидов. Клянусь, это было другое… Все мои представления о сидящем на полу человеке разом перевернулись. Я знала его тысячу лет. Я пала ниц и стала объясняться ему в любви, подкрепляя слова действиями. Фу, до чего противно… Но я была искренна, сказать нечего. Я узрела в нем трогательное чудо, доброе и изящное, больше всего на свете нуждающееся не в чем-то суетно-будничном, а в моем возвышенном… Он лупал глазами, а я изощрялась на чем свет стоит. Гладила его, обхаживала, мусолила с искушенностью ветеранши всех без исключения французских болезней, стягивала с него хламиду, которую он, прозревший, решительно не отдавал. Вероятно, его внушение было на порядок слабее моего, доброкачественного, раз сумело развалиться от одного тычка.

Представляю, как хохотали извращенцы с той стороны зеркального стекла. А я описала Антипу Лазаревичу Швейко – в бывшей жизни бухгалтеру АО «Неолит» в Анадыре – сложившуюся ситуацию и поставила его в известность, что, учитывая мою страсть, он, как честный человек, просто обязан на мне жениться. Ведь я его так сильно люблю, сплю и вижу замуж. Он должен, он просто обязан возлюбить меня ответно, старый он хрыч… И в конечном счете Антип Лазаревич проникся моими проблемами и немножко меня возлюбил. И даже позволил себя раздеть. Я кипела, я сгорала от страсти, от вожделения… Правда, по ходу дальнейших разбирательств выяснилось, что бывший бухгалтер АО – совершеннейший импотент (то бишь хоть ты тресни!), но подобные мелочи уже не могли поколебать мое чистое чувство. Разве это препятствие для великой любви, сметающей преграды и поднимающей все живое… А нет – так нет, решила я, – пусть будет непорочное зачатие, главное – усвоить технологию. А счастье – приложится. Его не может не быть. (Хотя если по-трезвому, то не знаю. Больше всего меня интриговал в Библии именно процесс непорочного зачатия. Это, вообще, как? Врут, наверное. Знаем мы это непорочное зачатие…)

Чем закончилась моя радость, я не помню. Очевидно, экспериментаторы, придя в себя от хохота, оттащили-таки меня от этого засранца и развели нас по углам ринга. Страстная, всепоглощающая любовь затмила мой рассудок. Приходила в себя я мучительно больно, невыносимо долго. Память стиралась крохами. Большая часть пережитого оставалась со мной, изводя душу проклятыми минорами. Я шипела и изводилась. Впервые мысль о самоубийстве не только мелькнула в закутке мозга, но и посидела там, заставив меня похолодеть. И впервые же в заточении на меня напал жор. Я ела прямо из судков, «не отходя от кассы», – в подземном блоке – глотала рис, давилась хлебом, а два типа в сером прилежно хранили мое оголодавшее тело…

Последующая сиеста продолжалась часа два. Я лежала на кушетке в тесном боксе и старалась держать себя в руках. Что оставалось? Воспоминания притуплялись. Когда за мной пришли, мое сердце было свободно от других обязательств, кроме обязательств перед сыном… Процесс дальнейшей транспортировки воспринялся как свободное падение: погружение во мрак коридоров, ступени, солнце на траве, тени от ветвей, бетонная дорожка, новый блок через двести метров, похожий на предыдущий, как две мои истерики. Опять лестницы, коридоры… И вот она – всепоглощающая тьма, в которой я сидела на неудобном табурете, на ногах были ремни, на запястьях наручники, а на висках – металлический штатив-тиски, не позволяющий вертеть головой.

Потом наступило молчание. Темнота и молчание. И не пошевелиться. День чудесный. Похоронили, демоны.

– Кто здесь? – спросила я.

Никого. Но ведь кто-то закрепил мою голову в штатив, спеленал, стянул конечности. Кому-то ведь это надо.

– Говорите… – прошептала я.

Легкое дыхание прошелестело по шее. Кожа покрылась мурашками. Словно кто-то взял перо из подушки и провел им слева направо по основанию шеи. Напряжение вылилось в судорогу, я представила, как сдвигаются межпозвонковые диски, парализуя голову и плечи. Получилась неприятная картина.

Холодное дыхание окатило левое ухо. Ну точно, грыжа будет, – мелькнуло в голове. На мгновение вот вышла на мороз трескучий… и зашла.

– Убийца ходит по земле сибирской… – негромко, четко проговаривая слова, возвестил мужской голос. – Глумится над женщинами, увечит и убивает их детей. Его мишенями становятся матери-одиночки, живущие замкнуто и небогато. Он знакомится с ними на улицах, в очередях, в транспортной давке. Невзирая на неказистую внешность, он обладает дьявольским, поистине убивающим обаянием, что и позволяет ему в рекордно сжатые сроки оказаться в доме у жертвы. Он желанный гость… Он приносит цветы, шампанское, детям – дорогие игрушки. – Мой новый властитель дум сделал паузу, а потом продолжал, в более вкрадчивой манере, с грамотно поставленным придыханием: – После ужина и приятной беседы, когда шампанское выпито, а ребенок возится в детской со своими новыми забавами, наступает время икс… Он просит прощения, встает, отлучается на минутку в детскую, там перерезает ребенку горло и возвращается. На него смотрят ждущие глаза… Женщина не знает, зачем он отлучался в детскую. Не знает она, что в плане нормального секса ее избранник беспомощен и труслив. Он умеет заниматься любовью только с мертвыми женщинами, которые не осмеют его и не укажут на дверь… Но умерщвляет их он не сразу. Он должен получить эстетическое наслаждение, он должен наглядеться в глаза человека, который, видя в нем свою смерть, понимает, что обречен… Он должен упиться властью над беспомощным… Он должен, в конце концов, почувствовать себя полноценным мужчиной, ибо только в минуты апогея, когда жертва взывает о пощаде, он себя таковым чувствует… Получив заряд бодрости, он приступает к процедуре. Убивает медленно, со смаком… Начинает со слабых уколов, незначительных порезов… Вид крови его заводит. Он не заставляет женщину раздеться. Им пока движет одна страсть – самоутверждение. Утвердиться и убить. А уж потом… Потом он оттянется. Потом он докажет всему миру и себе лично, что он не ущербен. Он заклеивает женщине рот, некоторое время балуется, рисуя ножом на спине и конечностях кровавые узоры. Потом начинает резать – плечи, руки, бедра… Входит в исступление. Бьет… Брызжет слюной, матами. Когда несчастная теряет сознание, он наносит завершающий удар – наотмашь, по горлу, как всадник шашкой срубает пехотинца… Потом раздевает ее…

Ухо горело адским холодом. Вкрадчивые слова остро отточенными льдинками вбивались в черепную коробку, провоцируя в ней соответствующие словам образы. Я где-то читала, что если хотят воздействовать на разум человеческий, то говорят в правое ухо, если на чувства – то в левое…

– В Абакане он убил троих: тридцатилетнюю женщину с семилетним малышом – вдову погибшего от бандитской пули милиционера, и одинокую разведенку – особу рассудительную, но подчас чересчур доверчивую. В Таштаголе вырезал целое семейство – двух очаровательных девочек, мамочку и старенькую бабушку, прикованную к постели. Троих он убил в Белово, двоих в Киселевске, шестерых – в Тайге. Двоих – в Горно-Алтайске, где его и взяли. Возникла внештатная для убийцы ситуация. Во время традиционного ужина при свечах, когда будущая жертва влюбленно смотрела ему в рот, а дитя, одаренное безделушками от «Лего», направлялось в детскую, пришла соседка за луковицей. «А вот это мой новый знакомый из Канска. Такой милый человек», – шепнула ей на кухне хозяйка… По нарисованному фотороботу его и взяли. Убийца не нашел сил отказаться от намерений. Душа просила. Не убить – хуже ломки… Понимая, что засветился, он все равно сотворил традиционный обряд, принял душ, забрал на счастье пару побрякушек и ушел. Сыщики сопоставили почерк маньяка со сданными в архив, изучили технику, «роспись», перекрыли выезды из города. И благополучно взяли на автостанции…

Вдруг темнота перестала казаться абсолютной. Перед глазами появилось бледное свечение. Поначалу оно дрожало, рябило мелкими штришками, потом стало ярче, контрастнее. Обрисовался контур человеческой головы. Выросли уши, куцый подбородок, высокий лоб. Наметились губы, близкопосаженные глаза. В последнюю очередь возникли зачесанные набок редкие волосы и щеточка усов под носом. Получился человечек. Заурядный, невнятного возраста. Вряд ли он был изображением на экране. Насколько я могла ориентироваться, позади нас не стояло ни фильмоскопа, ни кинопроектора. Да и каким-то выпуклым оно казалось, это изображение. Пусть не натуральным, но достаточно объемным и с расстояния в пару метров производило впечатление самое убедительное. Представьте себе – совершающая смазанные колебания человеческая голова, смотрящая на вас в упор и едва не подмигивающая…

– Проиллюстрируем, – сказал голос. – Как видите, в маньяке нет ничего выдающегося. Напротив, для человека, с ним не общавшегося, он выглядит неприметным, серым и абсолютно не выделяемым в толпе. Не роковой любовник, согласитесь. Скучная невыразительность, да и только, не так ли?

Нависла пауза.

– Так… – согласилась я.

– Но он затейник. Он умеет себя подать. Маньяку не требуется изображать из себя интеллектуала в шкуре сексапильного атлета. «Пусть смешивать два этих ремесла есть тьма охотников, он не из их числа…» Понимаете мысль? У него свои методы работы. Простые человеческие слова, гипнотическая магия глаз и твердая установка, что «Карфаген должен пасть». У него действительно, должен вам признаться, необыкновенная сила в глазах.

Изображение приблизилось, остановилось метрах в полутора. Насколько помню, в тот момент я была несказанно далека от мысли о голограмме (я вообще не знала, что это такое). Прежде всего меня поразили его глаза. Глаза демона, смотрящие исподлобья. Необычные такие, забирающие… Я напряглась, уперлась пятками в перекладины табурета. Штатив сжал виски. Возможно, «ассистент» незаметно подтянул его, усилив нажим на череп. Что-то повторно сдвинулось в голове.

– Он умертвил двадцать человек. Женщины… молодые, наивные, не потерявшие надежду обрести тихое счастье… Дети… Непосредственные, доверчивые существа, поневоле ставшие заложниками жажды изувера и пагубной неосмотрительности своих мамаш…

Я почувствовала в груди слепую ярость. Смерч гнева затряс позвоночник.

– Ненавижу… – прошептала я. – Сволочь. Урод проклятый…

– Если бы его не взяли – а это, согласитесь, чистой воды удача, – список жертв продолжал бы расти, шириться, охватывая город за городом, регион за регионом… Живые люди, предающиеся сегодня мелким радостям, завтра бы легли с перерезанным горлом – ни за что ни про что… Просто так, ради утоления чужой жажды… Убийца бы матерел, набирался опыта…

– Гнусная расейская действительность, – сказала я. – Так не должно быть.

– В один прекрасный день он бы приехал в городок Асино, что в Томской губернии, прогулялся бы по улице Коллекторной, особенно по той ее части, где есть футбольное поле, поросшее бурьяном…

– Перестаньте, – попросила я. – Вы что?

– Он бы приметил одного чумазого пацаненка, всеми днями носящегося в компании ему подобных. Он бы познакомился с его бабушкой… А что? В свои пятьдесят три года ваша мама, Дина Александровна, выглядит на сорок три и не чурается житейских утех. Она современна, эффектна, остра на язык (вы в нее) – и вовсе не отчаялась, знаете ли, урвать от мира свой кусочек блаженства. В обратном случае она бы больше времени уделяла внуку, вы не находите?

– Нет, вы понимаете все превратно… – запротестовала я.

– Он бы нашел подход к вашей маме. Поверьте, он не страдает геронтофобией и знает, что такое галантерейное, черт возьми, обхождение. А потом… История повторяется многократно. Наш фигурант умный преступник, Дина Александровна. Он никогда не совершает больше двух налетов в одном городе. Он бы уехал из Асино в тот же день…

В горле вырос предательский ком. Я не могла больше трепыхаться.

– Вы думаете, его арестовали, и на том поставлен крест? Смею вас заверить, это не так. Мы живем в демократической стране. Как выяснило следствие, наш герой – коммерческий директор фирмы «Ансиб», занимающейся сбытом лома цветных металлов, что, собственно, и дает ему возможность на законных основаниях колесить по региону. Человек он не бедствующий, и отсюда с некоторыми оговорками можем предположить, что справедливое наказание – вопрос не столько времени, сколько денег. Больших денег. Есть деньги – нет наказания, понимаете? И наоборот. Чем, кроме показаний подслеповатой соседки, располагает следствие? И чем располагает искушенный, высокооплачиваемый защитник?

Очередной натяг штатива. Боль, мысли, образы вращаются в голове под рев турбины…

– И в следующий раз он обязательно заглянет в Асино – проведать огольца и его не по годам спелую бабушку… А сам не догадается, ему подскажут. Непременно подскажут. Детская кровь на затравку – она так окрыляет…

– Мне нужен телефон… – превозмогая боль в голове, выдавила я.

– Здесь нет телефона, – вкрадчиво сказал голос.

– Как же так? – простонала я. – Мы должны бежать, предупредить, обезопасить…

– Попадись он в ваши руки, Дина Александровна, – ваши действия?

Я захрипела от ужаса: выпуклое изображение человечьей физиономии приблизилось вплотную. Вот они – угри под глазами, вот он – шрам над бровью… Казалось, оно уже входит в меня, как призрак в стену – щетина корябает лицо, а колючки глаз терзают нутро в клочья…

– Убила бы, – проскрипела я.

– Его судьба в ваших руках.

– Своими руками…

– Вам предоставляется редкая возможность… Помните рекламу? Выиграть пакетик сладких, хрустящих, бесподобных кукурузных палочек…

– Не тяните время, дайте же мне хоть что-нибудь…

– Убивать грех, Дина Александровна. А грехи мы не отпускаем. Не тот профиль.

– Да вы идиот или играете в идиота? Что вы умничаете?..

Конец акта. Изображение расплылось, штатив ослаб.

– Стреляйте, – серое существо протянуло мне тяжелый предмет. – Пистолет готов к применению. Вам нужно нажать вот сюда, – существо поместило мой палец на гладкую, отполированную грань. – Не уроните. Будьте мужественной. Вам дан один выстрел. В случае промаха он уйдет.

– Господи, – сказала я. – Ну что вы как неживой. Ведите меня к нему.

Я находилась в узком, неосвещенном коридоре. Ни черта не видно, в руках дрожь, в ногах – адский холод. В голове – вовек не описать. Это наваждение было потрясным по глубине и ударной мощи. Я видела перед собой только одну картину: залитое слезами Антошкино личико – дрожащее, умоляющее… А все прочее, в том числе явная нелогичность происходящего, осталось на той стороне восприятия, из которой я благополучно, под звон фанфар, убралась.

Впереди вспыхнул свет. Яркий – неестественно яркий. Но узконаправленный. Освещал небольшую площадку в конце коридора, ближе не проникал. Там был тупик, пятачок. Ободранная стена отчетливо очерчивала границу. Так мне казалось.

И вдруг из стены вылез сутулый человек. Встал на середину пятачка и слеповато прищурился. Я не обратила внимания, во что он одет (у всех у нас одежда одинаковая) – сочла неважным сей момент, а смотрела ему в лицо. Он, поганец… Вялый подбородок, редкие волосы, щеточка усов. Глаза только не колючие, а тусклые, безжизненные. Но это и к лучшему. Бензин у него кончился…

Упырь переминался с ноги на ногу и как-то нервно посматривал в мою сторону. Потом повернул голову налево, направо. Дернулся, судорожно сдал плечами.

– Уходит, – прошипели в затылок.

Души убиенных младенцев возопили разом… Я подняла обеими руками тяжелый пистолет (кажется, так?), прицелилась куда-то в район впалой груди… Да трахома мне на глаза! Как можно промазать в этой узине?! До него метров десять.

Человек, почувствовав недоброе, облизал губы. Я надавила на курок. Ничего и не сложно.

Громыхнуло. Мое туловище реактивной струей унесло кому-то на руки. Пистолет покатился по полу…

Маньяк зашатался. Развернулся и, скользя ладонями по стене, сполз на пол. Поджал под себя ручонки, уткнулся в бетон.

Наваждение приказало долго жить. Как катушка, намотанная на резинку, застучало, закрутилось, стало разворачивать клубок извилин. «Что ты делаешь! – завопил внутренний голос. – Стучусь до тебя, стучусь, понимаешь, битый час! Где ты пропадаешь, где тебя носит!..» Я не верила глазам. Человек, в которого я пальнула, лежал ничком и не шевелился. В голове прояснялось. А что толку? Мысли заметались шальными сполохами. А куда я их? «Какой маньяк, идиотка! – буянил глас. – Будь проклят тот день, когда я забрался в твою пустую голову! Откуда в этой глуши маньяк! Да он такой же маньяк, как ты! Ты даже больше! Посмотри, во что он одет!.. Да о чем думала твоя голова, когда ей по ушам ездили?!»

Меня отпустили с миром. Я стояла на своих двоих и не испытывала в сочленениях удерживающей силы. То есть я была свободна совершать поступки, согласованные с моим волеизъявлением. Во всяком случае, маленькие. И я машинально двинулась вперед. Как преступник, которого неосознанно влечет на место преступления. Вошла на освещенный пятачок и села на колени. Стылый бетон жег кожу… Попутно боковое зрение отмечало – площадка не является тупиковой. Перпендикулярно моему коридору ответвлялись еще два – узкие, темные, страшные… Но это открытие не больно-то меня задело. Без них страшно. Ошеломленная, с замиранием в груди, я прикоснулась к сраженному. Тело не реагировало.

За спиной негромко покашляли.

– Ну и как вам это нравится, коллега? – справился ровный голос моего всевидящего ока – Оксаны Францевны Зиггер. – Разве доза не была почти критической? В двух случаях мы имели умеренно терпимый результат, а что имеем в третьем? Полюбуйтесь. Восприятие «омикрон» соскальзывает с нее, как сани с ледяной горы.

– Но не сразу, – проворчал мужчина.

– Не сразу, – согласилась женщина. – Иначе мы бы с вами здесь уже не работали.

Внезапно неподвижное тело ожило!.. Зашевелилось, закряхтело, стало разворачиваться с живота на спину. Руки, скрюченные под грудью, выползли наружу, пальцы распрямились.

Ой, мамочка… Я отшатнулась, села на пятую точку. Сердце забилось, как паровой молот. Да что же это такое, горюшко ты мое… Почему удар наносится за ударом, не оставляя времени на передышку?

– Вы ж-живой? – прокаркала я.

«Покойник» зашевелил беззубым ртом. Губы расползлись, изображая карикатурную ухмылку. Зрачки уставились куда-то поверх меня.

В замороченный мозг забралась первая порядочная мысль: а такой ли он покойник? Где дырка от пули? Где кровь?..

– Не вставайте, четырнадцатый, лежите, – приказал мужской голос.

– А вам, сто девятая, лучше подняться, – посоветовал женский.

– Вы не закончили? – хрипло удивился подставной.

– Еще нет, – кратко бросила темнота. – Но уже заканчиваем.

Заканчиваем?… Я помню каждое движение, каждый эпизодик финальной сценки – благо на сей раз я выступала в качестве статиста. В правом коридоре обозначилось шевеление. Что-то массивное выдвинулось из темноты, стало наезжать. Зона освещенного пространства тянулась всего на пару метров, и за эти метры я пережила целую жизнь. Жирный тип с бритой макушкой изрыгал лошадиный храп – такое ощущение, что его многие мили гнали по степи, нещадно лупя нагайкой, и вот пригнали. Глаза диковато вращались, корпус выдавался вперед, ноги – нарастопырку. В руке он держал… топор. Ну да, самый простецкий топор. Еще вчера его интересовало, есть ли во вшивой Америке кто-нибудь не русский. Сегодня, судя по всему, – другое… Зачарованная, я смотрела, как поднимается, блестя в свете лампы, стальная грань. Поднимается выше, выше… Смотрела, не могла оторваться. И лишь когда, одолев экстремум, грань упала вниз, я очнулась, заткнула зачем-то уши и истошно завопила:

– А-а-а-а-а!!.

Лучше бы я заткнула глаза… Отрывистое «хрясь», посланное бугристой рукой, разрубило пополам голову фиктивного маньяка. Как скорлупу грецкого ореха, ей-богу… То, что вывалилось из скорлупы, я уже не видела (иначе окосела бы враз). Мир рухнул. Перед глазами запрыгал серый потолок, наезжающий с бесцеремонностью бульдозера. «Вот они, твои Геркулесовы столбы…» – успела я подумать. И, уже теряя сознание, уловила визгливый хрип:

– Кранты тебе, ментяра позорный! Жри, падла, за брата Антоху!..

И опять меня реанимировали зычными пощечинами. Я болтала головой – влево, вправо, а какой-то подонок методично хлестал меня обеими лапами. Но в этот раз я за себя постояла: приоткрыв глаз, уловила движение и, выждав паузу в ударах, схватила его за большие пальцы, стремительно вывернула. Вызывающе и дерзко. Не знаю, повредила или нет, но подонок закричал от боли. А я, пользуясь оказией, сползла с табурета и последними силенками вбила пятку ему в носок. Хлесткая затрещина швырнула меня обратно. Я размякла, потекла…

Но чудо свершилось – я отвердела. Самообладание и желание поквитаться вернулись на бетонной дорожке, когда меня конвоировали с огороженной территории. Говорят, бессилие рождает сиюминутные порывы?.. Я вцепилась этому негодяю в каменную физиономию и стала рвать ее, как шакал шмат падали. Он не ожидал столь активного взбрыка от размякшего существа. Вид крови, брызнувшей из располосованной щеки, воодушевил мой пыл: я замолотила руками, ногами. Пусть знают, какая я «контактная женщина»… Но он оправился, сцапал меня за талию, приподнял. Скрипнули ребра. Ах ты джентльменище… Почувствовав под ногами пустоту, я разъярилась окончательно. Двинула ему локтем в висок, а когда он перехватил мою руку, с бравым воплем – мол, гвардия умирает, но не сдается! – задорно вцепилась зубами в бычью шею. Куда там! Такую шею всемером не прокусить! Он врезал мне по почке, сбросил. Я упала на бетонку, ударилась плечом. Но боли не было. Боль будет потом. И удар по почке (который, кстати, заменяет кружку пива) никак не отразился на моей решимости. Растопырив пальцы, утробно завывая, я бросилась на него, готовая на все ради крохи реванша…

И слишком поздно заметила разряд синей молнии. Шокер… Ну правильно, на поясе. Он, видно, решил кардинально предохраниться. А я летела, взбесившаяся, откуда тормоза? Мощный удар потряс меня, и я лишилась всего на свете, разом: словно форточка захлопнулась – дресь! – и… какой светильник разума угас!

Как меня волокли в казарму, как обмывали, раздевали, укладывали баиньки – хоть тресни, не помню. Очнулась я утром третьего (а то и четвертого) дня под душераздирающее:

– Подъем!

Я лежала на боку, подтянув к животу колени. Ноль внимания, фунт презрения. В голове – только и памяти, что о вчерашней рукопашной. Повеселилась. Кому хуже-то сделала? Плечо ноет, почки – на кусочки. Тоска необъятная – налицо. Что дурно, то потешно, да?

Я еще больше скрючилась, уткнулась коленками в подбородок. Уйди, сволочь… Не видишь, я – улитка. На склоне лет я.

– Подъем! – повторил охранник, подбираясь ближе.

Нет, не выказывала я ему никакого почтения. Пусть «шокирует». Нам, татарам, все равно. Тогда он подошел еще ближе, остановился в каком-то метре.

– Ты меня уважаешь? – тоскливо пробормотала я, рассматривая висящий у него на поясе электрошокер.

– Подъем, – сказал он в третий раз.

И бесцеремонно стянул с меня простыню. Не уважает… Что произошло потом, одной лишь безысходностью не объяснишь. То ли я почувствовала себя оскорбленной, то ли поза его – нечто типа «рабочий без колхозницы, но с утянутой простыней» – показалась благоприятной для контакта, но факт – меня опять куда-то понесло. Я откинулась назад, делая вид, будто встаю, а сама сгруппировалась и, используя толчок, послала правую ногу охраннику в пах! Да с какой яростью!

Надо же случиться – попала… Выпучив глаза, этот тюлень присел на полусогнутые, схватился за свое хозяйство, захрипел неистово:

– С-сука…

Ага, не выдержал, не выдержал… Но вдруг как-то чересчур уж не по плану он пришел в себя, сжал волю, челюсть и шагнул вперед, простирая ручищу к моему горлу. Вот и конечная, – философски подумала я…

– Не трогать! – недвусмысленно предостерег строгий голос.

Неплохая мысль. Охранник замер, словно ткнулся лбом в преграду, потом неохотно оттянул руку, отошел на несколько шагов. Челюсть у него тряслась – боль давала знать. Но и выдержка – позавидуешь. Мо-ло-дец.

Оксана «Сранцевна» Зиггер, одетая в джинсовый комбинезон, стояла у порога и задумчиво постукивала веточкой по колену. Волосы собраны в пучок, глаза аккуратно подведены, а немного напряженная поза говорила о том, что женщина думает. Наверное, о том, что доверять большое дело правления миром первой встречной истеричке как-то несерьезно.

– Дина Александровна, побойтесь бога, – улыбнулась она мне сдержанно. – Остановитесь. Вы уже покалечили трех охранников. На вас ведь не напасешься.

– Пошла вон, – сказала я, натягивая на горло отвоеванную простыню.

– Возьмите ее, – вздохнула рыжая. – И сопроводите в девятый блок.

И посторонилась. В комнату с шокерами наперевес ворвались двое быкастых в сером. Я заплакала. Есть от чего в отчаянье прийти. Опять на нашу Красную Шапочку напали волки!

«Расслабься, – твердила я себе. – Отвлекись. Думай о родине, о цветах, о детях, о том, как поедешь в июле в Крым и будешь всеми днями вертеться на песке. Не думай о том, что нет выхода. Из любого ужаса есть, по крайней мере, один выход, аварийный. Ищи другие, аварийный не убежит. Ищи, ищи, девочка. И расслабься ты, ради бога!..»

Я отдалась на волю форс-мажора. Испытаньице, уготованное мне на сей раз, явно не было рассчитано на слабые поджилки (впрочем, как и предыдущие). Одна отрада – они вкатили мне что-то расслабляющее. Как всегда перестарались. Я передвигала ноги со скоростью сонной черепахи, я просто не могла идти быстрее, любые попытки ускорить движение терпели крах: суставы скрипели, как ржавые уключины, ноги обрастали путами, пудовыми гирями – со стороны могло казаться, что я плыву против бурного течения, расходуя массу энергии, а по результатам уподобляясь той горе, которая рождает мышь…

Моя новая Голгофа располагалась глубоко под землей. Очень глубоко. Практически в аду. После трех уколов, сделанных последовательно, с пятиминутными интервалами, все стало безразлично, страхи и желания отключились, остался голый охлажденный ум. Я помню, как долго люди в сером везли меня вниз в решетчатой, разболтанной клети, мимо стен, покрытых слизью, мимо мерцающих фонарей. Внизу охрана сменилась. Быки в сером уступили место заморышам в черном, с бледными, натянутыми на черепа физиономиями, которые и втолкнули меня в ад…

Это был душный коридор, тускло освещенный красноватыми лампами. Царило зловоние. По бокам располагались зарешеченные камеры, а на том конце – чернел продолговатый проем. До него было метров пятьдесят.

Дверь за спиной, сваренная из швеллера и стальных листов, отрывисто лязгнула. Я осталась одна с обитателями камер…

Условия эксперимента были просты и понятны. Мне предстояло пройти по коридору и сгинуть в проеме. Всего лишь.

Медленно, с усилием переставляя ноги, я тронулась в путь. Камеры (а по сути два узких узилища, идущие параллельно коридору) ожили. Обитатели зашевелились. Кто-то стал подниматься, кто-то припал к решеткам. Кто-то пытался заговорить…

Это были странные арестанты. В принципе, нечто аналогичное со времен памятной перестройки наблюдается в злачных местах Руси: на вокзалах, в подвалах, теплотрассах, всевозможных бойлерных, коллекторных, где кишмя кишат бомжи. Уродливые, гниющие существа, за годы бродяжничества растерявшие человеческий облик… Иного сравнения я не подберу. Но и оно натянуто. Обитателей здешней каталажки не стоило причислять к отбросам «свободного общества». В отличие от последних их лица не были пропитыми. В отличие от бомжей, которые знают отдельные слова и умеют их произносить, эти не умели. Хотя, возможно, знали. Когда-то. Они общались преимущественно языком стонов и нечленораздельных бормотаний. Отличие третье – они не носили одежд. Их лица и туловища отливали грязно-серым, были безнадежно уродливы, конечности и головы деформированы. У одних сплющены, у других – нелепо выгнуты. Тела полосовали струпья, язвы, какие-то открытые гнойные нарывы, окруженные кусками отстающей кожи, животы вздуты, половые признаки смазаны…

Серая масса прилипла к решеткам, хаотично заколыхалась. Какой-то макроцефал опрокинул жестяной таз, и пахнущая испражнениями жижа потекла в коридор, едва не уделав мои пятки.

«Во угораздило», – думала я, медленно передвигаясь меж двух рядов шелудивых лиц. Они взирали на меня водянистыми, сочащимися гноем глазами, трясли патлами, издавали мычание, похожее на мычание глухонемых. Кто-то высовывал волдыристый язык… Заскорузлая карлица с лишаистым черепом догадалась протянуть через решетку руку и прикоснуться к моему плечу. Что тут началось! Лес рук!.. Теперь каждый считал своим долгом потрогать меня, испытать на ощупь, схватить… Слава богу, они сами, обессиленные, едва стояли на своих костлявых ногах. Я брела, безразличная ко всем водопадам судьбы, а они тянули ко мне свои отростки – длинные, короткие, кривопалые, – собираясь остановить, продлить удовольствие… Беззубые пасти грызли решетки, раздувались драные ноздри… Поразительно, я не испытывала эмоций. «Лекарство», введенное в вену, оказалось натуральным лекарством от страха! Неужто додумались, изобрели? Я все понимала – как божий день, отдавала ясный отчет – но не могла вернуть былые ощущения. Страх не шел. Препарат успешно блокировал участки мозга, отвечающие за пугливость. Раздражал запах, раздражали терзающие меня руки – очевидные источники заразы. Но так же раздражает комар, звенящий над ухом. Не больше!

Я пробилась через заслоны и нырнула в проем, встретивший меня гостеприимной чернотой. Но не успела как следует прислониться к стеночке – дать покой чугунным ногам, как меня спеленали, задрали хламиду. Эксперимент должен продолжаться, господа кролики! Теперь это была «прививка» в район лопатки – довольно болезненный укол. Озноб побежал по спине. Я успела ощутить прежнюю легкость в ногах, но не успела возликовать, как меня развернули и выставили обратно в коридор. Дверь с сердитым лаем захлопнулась – ходют тут всякие…

Плотность вони удвоилась. Я вновь стала собой! Слабеющим созданием с испорченной нервной системой. Они вкололи мне противоядие! Первая же изувеченная длань, простертая к лицу, вызвала во мне бурю эмоций. Я завизжала, забила руками. Но все до единого монстры скопились в этом краю помещения, им всем нужна была я. Свеженькая… Отбиваться можно было вечно. Я повернулась, замолотила в дверь.

– Откройте, я вас умоляю, откройте!..

Но они уже тянули – за волосы, за одежду. Кто-то долгорукий умудрился вцепиться в нос, перекрыв подачу воздуха. Я вырвалась. Как хватило «сообразиловки» – не пойму, очевидно, ноги за меня решили: я пригнулась и на четвереньках пропрыгала под частоколом шевелящихся рук. Уродцы не успели опомниться – чересчур заторможены. Я вырвалась на оперативный простор. Впереди замерцала дверь со стальной обшивкой, с нее я и начала свои метания. Я побежала к ней, но какой-то ихтиозный урод коварно просунул сквозь решетку ногу – я споткнулась, но бог милостив – упала на обе руки, взметнулась, бросилась дальше.

Сколько времени нужно монстрам добрести с одного края ада на другой? Полминуты? Я подлетела к двери, стала ее пинать. Сил кричать уже не было. Сердце работало на износ, потрясение буквально сводило с ума…

– Откройте же, откройте… – шептала я. – Христом богом умоляю, откройте…

Они открыли, благодетели, но случилось это не сразу. И не вдруг. А лишь после того, как, отчаявшись обрести избавление, трясясь от рыданий, я сползла по дверочке на пол… После того, как меня чуть не разорвали на талисманы подоспевшие монстры… После того, как, удалясь от мира, я провалилась в вонючий колодец и все падала, падала…

Тогда и открыли. Долго куда-то несли, везли, уложили, накрыли хламидой. Стали читать эпитафию…

– Только не говорите мне, что она еще жива, – проворчал мужской голос.

– Да как скажете, не буду, – вступил ироничный – Оксаны Францевны. – Хотя, между нами говоря, Алексей Витальевич, хотите вы того или нет, но эта пигалица переживет нас всех. Вы подождите, она очнется и будет нас с вами лягать…

– Хм… Вы собрались продолжить?

– Не уверена, Алексей Витальевич. Это уже становится опасным. Пожалуй, хватит… Эй, гайдук! – Женщина хлопнула в ладоши. – Уберите. В душ. Да живее. До восьми тридцати я ее и видеть не хочу, пусть спит. В восемь тридцать доставить в пятый блок.

Туманов П.И.

– Значит, Павел. Паша. Па-ашенька, – протянула рыжая, откровенно издеваясь. – Тебе удобно?

Туманов покосился на фиксаторы – кожаные ремни проходили сквозь подлокотники, плотно обхватывая предплечья. Еще один – вокруг туловища, прижимая к спинке. Еще два, на ногах, не видны – но давят качественно. Процедил:

– Не особенно.

– Ничего, привыкнешь. Все привыкают, – рыжая подняла шприц, заполненный розоватой жидкостью, встряхнула, положила на стол. – Препарат А-7, не буду забивать тебе голову латынью, все равно не запомнишь. Но очень некрасивая болезнь. Один укольчик – и ты расскажешь все, что знаешь, например как путался в штанах, впервые взбираясь на бабу. Хочешь?

– Тебя? – уточнил Туманов. – Нет. Не хочу. Страшно представить.

– Люблю работать с мужиками, – улыбнулась рыжая. – Приятно смотреть, как быстро с вас слетает самоуверенность и это, как его… все забываю… а, вспомнила – мужество, – она снова вооружилась шприцем.

– Все лесбиянки так говорят. Не любят они мужиков. Боятся, наверное, – вздохнул Туманов. Если рыжая дрянь не врала, он выложит и про дневник, оставшийся дома, и про срочную службу, и про Лешку. Живым не выпустят. И побегать не дадут. Поиграем…

Кажется, доигрался. Рыжая обиделась.

– Ну вот, болтаешь что попало, – подошла, окинула взглядом, не спеша размахнулась и влепила смачную оплеуху. Голова дернулась, в глазах расцвела сирень. Терять, похоже, было нечего.

Туманов продолжил:

– Все вы такие. Один раз плохо обслужить, значит, нормальный секс уже не катит. А ты бы попросила парня зубы почистить, душ принять, не материться без нужды, глядишь, и…

Рыжая досадливо всплеснула руками. Мол, я с ним как с братом, а он… Снова, размахнувшись, хлестнула. Туманову ни к чему было сотрясение, он слегка отклонил голову. Рыжая не заметила. Но затрещина скользом оказалась ничем не лучше полноценной. Скула вспыхнула.

– Впрочем, передумал. Давай, – просипел он, борясь с жуткой резью. Такое ощущение, будто шашкой полоснули. – Раздевайся. Покажу я тебе, как это делается, – добрее будешь. Но только ты уж меня это… развяжи, пожалуйста.

Рыжая разнервничалась – заметно. В принципе, она не была буйной, но, видно, Туманову как-то удалось наступить на нелюбимую мозоль.

– На секс потянуло, мальчик? – Она натянуто улыбнулась. – Будет тебе секс. Обещаю. Сколько влезет, – подошла к столу, что-то нажала, за стеной раздался немелодичный трезвон. Вошедшему охраннику бросила:

– Этого – в пятнадцатую. Пусть веселится.

Шприц с розовой жидкостью остался на столе.

Тусклая лампочка под потолком освещала двухъярусные нары и четыре хари, не отягощенные интеллектом. Смотрели ласково, как дедушки на внучонка.

Обстановка имитировала тюремную камеру. Не настоящая же (откуда?). В тюрьме не бывает белых стен.

– Братва, к нам шалава ментовская в гости! – заорал самый щуплый. Провокатор как призвание.

Отличная имитация.

Подпирать дверь – не вариант, два охранника, если веселье затянется, дверью и подтолкнут – внутрь открывается.

«Пресс-барак» – вот что это такое. Петушатник. Только четверо не тянули на блатных – сиделые бичи либо в лучшем случае шестерки. Что не делает их добрее. Откуда, кстати, на здешней базе сиделые бичи или шестерки, подумать он как-то не успел.

Вперед выступил тип поздоровее.

– Заходи, мент, чего не заходишь? – этот по сценарию будет держать и добивать. Под бугра косит? Хотя нет. Не похоже.

– Почему? Захожу, – обронил Туманов и шагнул вперед. Громила вытянул руки – но поторопился, Туманов, слегка повернувшись, наступил ему на правую ногу. На взъем ступни. Очень больно, что и подтвердил громила, простонав:

– П-падла… – Может, хотел еще что добавить, но словил крюк снизу, под бороду. Лязгнули зубы, началось кино.

Клешни пострадавшего отцепились, и выныривающий слева бритый получил ногой по гениталиям. За попытку нетрадиционного их использования. Щуплый провокатор уже маялся сзади, подождет – Туманов махнул рукой, не глядя, и рванул вперед – ряды атакующих замыкал самый осторожный. Попутно копошащемуся в полусогнутом положении верзиле досталось коленкой по лбу.

Четвертый, похоже, не учил новых приемов со времен шпанистого детства. Выставил пальцы «викторией», она же «коза в глаза» – значит, лягаться будет. Туманов поймал ногу – и… получил удар по затылку. Не сильно – трусит провокатор, но неприятно. Четвертый оппонент, потеряв одну из опор, вцепился в стойку нар. Жаль, тесно, башкой бы грохнулся. Махнул второй ногой, но Туманов уже сдавал назад, не удержал равновесия и сел на громилу, узрев под собой две руки – провокатор осмелел. Зря. Схватив обе, Туманов напрягся и бросил щуплого вперед, а сам проделал кульбит к двери. Вскочил, задев дверь. Пора проводить инвентаризацию, однако. Самое время.

Бритый поднимался, матерясь со всхлипами. Щуплый уполз на нары. Дойдет очередь. Почти не пострадавший любитель «козы» пер в лобовую (идет коза рогатая…) – то ли не понял, то ли обещанного поощрения терять не хотел. Три честно заработанных пинка – в коленную чашечку, живот и морду – его успокоили. Поднимался и громила – крепкий, однако, парень. Махнул кулаком – удар мог бы размазать Туманова по стенке. Рывок за кисть, локоть, толчок – громила врезался в дверь мордой, а в завершение Туманов пропечатал ногой поясницу. Похрюкивая, громила сполз на пол.

«Провокатор» скрючился в углу, повизгивая что-то на тему «все понял, не бей, дяденька». Сам выглядел не младше, а учитывая алкогольный опыт, и постарше лет на пять.

Остальные расползлись, освободив проход. Матерились вполголоса, опасаясь дальнейших репрессий.

– А теперь почирикаем, – сказал Туманов. – Итак, кто вас, чудаков, на меня натравил?

– Зиггер, – вякнул провокатор.

– Кто это?

– Рыжая, – доложился бритый. – Врачиха.

– А сами откуда?

– Из Барнаула… – проскрипел «викторианец».

– На вокзале взяли, – добавил громила, открывая мутные глаза.

Все правильно – бичи родимые. Когда-то сидели, теперь забытый опыт приспосабливается?

– А эта контора… – начал Туманов.

Но пообщаться не дали – открылась дверь, два жлоба в сером вытащили его из камеры. Дергаться смысла не было: в отдалении маячили еще двое. И он пошел, победитель, подгоняемый в спину. А по пути уяснил сразу две вещи: 1) зверски болит голова, 2) это еще цветочки.

Что-то в него кололи. Двое держали, третий измывался. Как сквозь вату он слышал:

– Программа «Исполнитель» – безусловно, Антон Михайлович, безусловно. Накачка, мозги, подготовка – все при парне, сами видите. На «вожака» не тянет, но, извините, все и не могут быть вожаками… Не отводить в жилой блок? Отлично, Антон Михайлович. Оставить в шестом?

– В седьмой… – продралось сквозь облако. – Немедленно. Попозже, будет время, посмотрим, что он из себя представляет, этот герой… Но только я вас умоляю, Игорь Станиславович, держите его от Зиггер подальше. Этот парень ей насолил, как бы она ему не сотворила свое коронное аутодафе… Пусть занимается своей девицей, там больше проку…

В него впихивали какую-то еду (за маму, за папу, за тетеньку Зиггер), он машинально жевал и чувствовал – возвращается. В голове светлело, ноги обрастали мышцами… Он помнил дорожку в лесу, знакомую по службе сооружения технической территории, запах хвои, помнил смехотворную суету на соседней дорожке с участием охранника и какой-то придурковатой мадам. Потом его впихнули в ворота. Пятое сооружение, машинально отметила память. Что-то охраняли в годы срочной службы, а что именно – никто не знал. Солдатики азартно гадали: не то ядерный объект, не то заводики какие секретные, не то сборка ракет или боеголовок. Расписку давали – о неразглашении на гражданке… Ступени вниз, гладкий пол – прямо… Какие-то двери в красноватом мерцании. Еще одно узилище, слава богу, без соседей. Две пары нар, дырка в углу, умывалка. Окна проектом не предусмотрены (а их в подземельях обычно и не предусматривают). Помещение явно переоборудовано под тюремный стандарт. Только запашок не тюремный. Чисто, окрашено. Что, еще одна «пресс-хата»? Резервная?

Замок был элементарным – под торцевой ключ. Такие практикуют в поездах и психушках. Пальчики в него не влезут. А пары железяк – нет. Кран свернуть? Диаметр не тот. Сплющить? Ты лучше мозги себе сплющи – пока другим недосуг…

А им действительно было недосуг. До вечера он провалялся на нарах. Потом пришел охранник в сером, принес бульбу с салом. Проглотил. Хоть и недоварено, но элементарно (бульбу варим, бульбу парим, бульбу просто так… едим). Потом поспал. Потом еще два раза поел и стал подозревать, что прошли сутки. Накладочка, товарищи экзекуторы? Текучка заела?.. Стало как-то совсем не по себе.

Потом дверь бесшумно отворилась, и вошел, прижимая палец к губам, некто тощий, сутулый, в сером халате. В глазах – страх божий, ноги трясутся. Алексей Вадимович Сальников. Племянничек пропавший. Не то постарел, не то повзрослел.

Туманов подскочил. Сердце заработало, как барабан.

– Только тихо, дядя Паша, – прошептал Алеха, запирая дверь.

– Ясно… – пробормотал Туманов. Хотя ни хрена, конечно, не ясно. Говоря по-русски – херота полная. – Ты что, бесконвойный?

– Конвойный я… – просипел племяш. – Но не в блоке. Я здесь работаю, в «семерке», – он отвел глаза. – Стыдоба, Алеша. Нашел работу.

– Санитаром?

– Фармакологом…

– Санитаром-фармакологом? Нравится… работа?

Лешка посмотрел ему в глаза.

– Совсем не нравится. Дядь Паш, времени мало. Вам убегать надо, пока за вас не взялись. Возьмутся – пропадете. Обламывают в два счета.

– А ты?

– Вместе не получится… Но я один уйду, мне пока ничего не грозит. Но вы – если до утра не уйдете…

– Погоди. Сколько у тебя времени на болтовню?

– Минут двадцать. М-может, полчаса. Но опа-асно…

– Уложимся. Рассказывай.

Встретили Лешку, как выяснилось, на вокзале. Угостили «Афанасием». Знаковым пивом. Наваждение опутало – не хотел идти он с этими парнями, а пошел. Даже лиц теперь не помнит. Дальше память работала с перебоями. Вроде звонил домой. А теперь и не уверен – звонил ли. Или не домой…

– Телеграммы ты посылал?

– Какие телеграммы, дядь Паш?

– Замечательно. Мне ты, конечно, не звонил?

– Дядь Паш, – парень сморщился, как будто мышь съел. – Вроде бы звонил. И объяснил… Но теперь… н-не уверен… Потом ехал – поезд, автобус, какая-то лодка… Как во сне.

– А проснулся когда?

– Да уж недели три…

– Что это за контора, Леший?

Парень неуверенно пожал плечами:

– Вроде военной базы… Или не военной. Кто-то в разговоре упоминал… ФАП…ФАС…

– ФАПСИ?

– Да, наверное… Я не понимаю в этом ничего, дядя Паша.

Мы тоже. А тем более, зачем работникам правительственной связи и информации фармакологи.

– Знаете… здесь из людей зомби делают. Издеваются над ними, уродуют… Я две недели безвылазно сидел в лаборатории, а потом увидел… Это плохое место, дядя Паша… Они на вертолете людей привозят… и уродуют.

Пацан, похоже, готов был разреветься, а этого за ним не водилось годков эдак с семи – сестра не даст соврать. Шлюзы прорвало. Лешка частил, как швейная машинка, – привезли-де, пообещали восемь в месяц и полный пансион с ежегодным отпуском, сначала из какой-то темной для Туманова химии (а он вообще не отличал нитрат от гидрата) готовили еще более темную химию (исходные компоненты прилагались), потом подглядел, как его продукцию колют людям и что с ними далее происходит, ума хватило ни о чем не спрашивать, прикинулся дурачком, высматривал, как мышка, куда бы юркнуть и сбежать, потом в списках «поступившего экспериментального материала» обнаружил знакомую фамилию, ненавязчиво поинтересовался у «вольного» Гладышева – мужика не такого уж и плохого, хоть и с задвигом…

– Стоп, – прервал Туманов поток откровений. – Кто здесь командует?

– Лысый такой, низенький, в плечах широкий… Уши торчком – как у меня… Зовут Антон Михайлович, фамилии не знаю. Из «гэбэ»…

– Из ФСБ?

– Н-не знаю… Зиггер его так обозвала: гэбэшник, мол, х…в.

– Зиггер?.. Рыжая?

– Не то слово. Оксана Францевна. Она главный психолог; говорят, к любому человеку подход найдет…

– Не к любому. Охрана?

– Внутри – в сером. Странные какие-то.

– Чем странные?

– Глаза у них, дядь Паша, как у наркомана после дозы. Но натренированы… здорово. Их здесь терьерами зовут.

– Кто зовет?

– Н-ну… такие как я. Нас много, дядь Паш…

– В этом блоке серые есть?

– Сейчас один, на входе. У него там комнатушка… проходная. Здесь подопытных-то, дядь Паш, один вы… Остальные – мы… Но сейчас всего трое, на нижнем уровне…

– Что снаружи?

– Сетка, дядя Паш…

– Я знаю. Дальше.

– Там вышки, колючка, говорят.

– Понятно… По периметру части. – Туманов наморщил лоб, вспоминая. – Кто на вышках?

– Солдаты… А еще – Гладышев сказывал – у них эти… тепловизоры. На вертолете на малой высоте летают, п-патрулируют…

– Погоди-ка. Что, обычные солдаты? – не поверил Туманов. Потом, правда, сообразил, что от армии Леха позорно откосил и в армейской классификации не больно-то эксперт. Поэтому уточнил: – В чем ходят?

Леха пошевелил носом:

– В защитном… С автоматами.

– Возраст какой?

– Н-не знаю… Я одного-двух видел… Лет тридцать пять – сорок.

Не солдаты, констатировал Туманов. Видимо, контрактники.

– Ты точно решил сдернуть?

– Да, дядя Паша. Завтра машина поедет в Володарку за рыбой. Кухонные говорили, «ГАЗ» «шестьдесят шестой», там брезента полкузова, спрячусь, потом выпрыгну…

Прятаться Леха умел с детства. Правда, от мамы с папой, а не от вооруженных идиотов.

– Почему не сегодня?

– Если до шести, когда лаборатория закрывается, не появлюсь, то будут искать. А до восьми вам не уйти. Слишком много охраны на территории… Серых.

– Хорошо. А после восьми я как уйду?

– Вот ключ, – Леха протянул согнутую из шестигранника загогулину с треугольной выемкой. – У меня еще… Не проблема. С охранником как-нибудь… От ворот бетонка ведет, в сторону сетки. Перелезете? Она высо-окая…

– Не твоя забота, выкручусь.

Память уже работала. От «пятерки» до родной «восьмерки» ходу метров сто двадцать. Есть мнение, что и не придется перелезать через сетку.

– Слушай, здесь какая-нибудь подсобка есть? Инструмент там, инвентарь, лом железный…

– От вашей двери, через одну, на плане – аппаратная, не знаю, что такое, но там еще варят чего-то, сваркой то есть…

– Ладно. Теперь слушай внимательно. Доберешься до Октябрьского, но чтоб никто не видел, зайдешь в райотдел ментуры, есть там такой капитан Селиванов, Валентин Константинович, скажешь, чей племянник, расскажешь, откуда пришел и чем здесь занимаются. Подашь заявление – официально, пусть зарегистрируют… Губского помнишь? Льва Васильича?

– Н-немного.

– Селиванова попросишь позвонить. Тоже все расскажешь. Пусть они тебя где-нибудь пристроят и жди меня.

– Дядь Паш… А они точно – с этими – не связаны?..

Туманов невольно улыбнулся:

– У ментуры, Алексей, есть масса недостатков, но в такое дерьмо она еще не влазила.

Хочется верить в родное племя фараоново.

– Все, топай. Удачи и будь осторожен.

– И вам, дядь Паш… Постойте, вот возьмите, может, пригодится. – Племянник слазил в карман и вынул крохотный пузырек с розовыми таблетками. – Вдруг пригодится?

– Да ты не «экстази» ли ширяешься? – хмыкнул Туманов, рассматривая пузырек на свет. – Дискотеки посещаем, Алексей?

– Да сами вы, – обиделся племянник. – Это провигил, таблетки от сна. Между прочим, в Штатах одна такая таблетка стоит пять долларов, а нам за так выдают – ночами часто вкалываем. Беспохмельные они, дядя Паш, не волнуйтесь. Сон отрубает начисто. Берите, я еще возьму.

– Юморист ты у меня, родственник, – улыбнулся Туманов. – Ну давай, коль беспохмельные. Удивительная штука жизнь – вдруг и впрямь пригодится?

Вот так откроешь дверку – а там комитет по встрече: мы за тобой, а ты – к нам, на ловца. Ей-богу, страшно. У Шубина так страшно не было. Открыл… Никого. Вряд ли из Лешки за месяц сволочь слепили, хотя кто ведает их возможности, могли – но зачем такие выкрутасы? Надо – пришли, взяли, обработали…

Двери с глазами – это «лабы», а серая? Туманов толкнул… Даже не заперто, чего тут запирать-то? – тупик, клетушка два на три, сварочный аппарат, баллон, еще одно кресло, видимо, строгают, мерзавцы… железяки. Трубы, уголки, двутавровые балки. Больно уж здоровенные, заразы, места нет такими махать. А это что в брезентухе? Развернул. Электроды. Ну и ну, оружие… Да бог с ним, сойдет! На выход, живо на выход. Не задерживать. Там охранник заждался. Он просто обязан там быть. К сожалению. Для него.

Спим на посту и ноги немытые на стол? Журнальчик глянцевый. Читать, наверное, умеет. Подписи под картинками. А племянник говорил – зомби… Чего там у нас такое? «Моделист-конструктор», нет? Ясненько – «Страна игр. Х-ВОХ». Парня явно перезомбировали. Проснулся. И глаза ясные. С добрым утром.

В голове произошла странная штука. Туманов в один момент забыл, что такое хорошо, а что такое плохо. Охранник еще снимал ноги со стола, когда он, почти без замаха, как нож, вонзил тупой электрод в горло, под кадык, и запоздало (прости, друг, хотел промазать…) сообразил, что все сделано, если отбросить гуманизм, правильно – теперь сука серая не заорет. Нечем. Туманов отдернул руку – кровь заливала серую рубашку, ярко-желто-оранжевый журнал, палевую поверхность стола… Рубашку – это зря. Ну ничего, ничего, свеженькая, отмоем… Где тут, в этом доме, кран?..

Сердце колотилось, как в финале напряженной пробежки. А бежать еще предстояло… Все. Успокоились. Приняли солидный вид. Переживать – это после, если дадут. Калитка в воротах заскрипела, кто рядом – обязательно услышит. Переждать в кустиках – ни сил, ни терпения. Рвать надо, рвать… Подстанция – вот она. Забирались в нее восемнадцать лет назад и курили Амирову «шалу», пока капитан Пермитин не поймал всех троих, хохочущих, и не устроил бросок ползком на полкилометра – вокруг сооружения. Чуть не сдохли. А сейчас – рысью, на ногах, и дай боже грешнику смыться, потом отмолит…

На полном ходу он свернул за подстанцию. И чуть не ошалел от неожиданности…

Красилина Д.А.

…Дождь прошел недавно… Чистый воздух и запах хвои привели меня в чувство. А я и не надеялась. Всему есть предел, и моей выносливости – она тоже не резиновая. Исходя из пережитого, я должна была лечь и не встать. Ан нет, сама шлепала по лужам, придерживаемая под локоток. Ноги, правда, разъезжались, и икала я на всю округу. Но это так, рецидивчик. Остаточное явление. Главное, чтобы голова была на месте. Посему и приходилось твердить, как заклинание: вот это лес, вот это я. Вот это песенка моя… Я иду по алтайской тайге, вдоль сетки – вон она, ячеистая, доплюнуть можно; птички чирикают над головой и летают где-то там – «выше леса стоячего, ниже облака ходячего»… Рядом классный парень, назовем его Шурик, он держит меня под ручку, и если я не дам ему по репе, то и он не даст – потому что вышколен. Ать-два… А окрест, окромя нас с Шуриком – никого. Ни изуверов, ни их творений. Лишь вода на траве и кусочек тайги, как маскировочное явление.

Показалась трансформаторная будка цвета хаки. За ней – отворот на смежную «трассу». Скопление многолетних кустов, везде где можно – вдоль дорожек, перед сеткой. И еще один охранник в сером…

Он вывернул внезапно, из-за будки. Явно спешил, потому что шел размашисто, целеустремленно. Мы едва не столкнулись. Он оторопел, испугался. Да и вообще он был какой-то не такой охранник. Нижняя часть лица отсвечивала стальной щетиной, рубашка кое-как заправлена, мокрая, штаны – на вырост, гармошкой. И глаза не от мира сего…

Помнится, они дернулись одновременно: мой Шурик и этот – со щетиной. Но последний опередил – Шурику требовалось время избавиться от моего локтя. Сшиблись… Я отшатнулась, но орать не стала: я-то тут при чем? Ну не поделили что-то парни… Шурик явно попал в отстающие. Рука еще шла на защиту, а кулак незнакомца уже впечатывал сокрушающий удар в висок. Охранник мотнул головой, попятился. Короткий всплеск мата, новый удар, третий, четвертый… Достаточно. Сделав мутные глаза, Шурик сел на мокрый бетон, завалился – на бок, подвернул под живот правую руку. Успокоился. По бетону зацарапали капли. Дождик опять пошел…

– А почему?.. – спросила я, как дура непроходимая. Хотя почему как?

Незнакомец не ответил. Скользнув по мне рассеянным взглядом, перебежал дорожку и нырнул в кусты, закрывающие сеть. Шальная мысль – острее молнии – вонзилась в мое темечко…

– Эй, а как же я?

Он и этот вопрос оставил без ответа. Он вообще изволил пропасть. Кусты были, сетка была, а товарища… не было.

Да что же я стою-то? Не могу без руководящей и направляющей?.. Я устремилась за ним. И завизжала от боли, присев на корточки, когда первая же сосновая шишка воткнулась в пятку. Но я догадалась! Без подсказки!.. Помчалась обратно, упала на колени и стала – нет, не молиться – стаскивать ботинки со своего Шурика. О, как это было медленно! Сердце бесилось. Что я делала? Остервенело рвала вместе с ногой, не догадываясь распустить шнурки и снять, как это делают нормальные люди. Кое-как, через пень-колоду, я своего добилась, вскочила в эти страшные бутсы (переживешь, во всех ты, душечка, нарядах хороша…) и, стараясь не отрывать их высоко от земли, засеменила в кусты.

Незнакомец сидел на корточках и хитро манипулировал проволокой, проходящей у самой земли. Определенно, знал, что делал. Услышав хруст веток, обернулся. Щетинистые губы искривила гримаса.

– Тебе чего?

– А ты чего? – огрызнулась я.

Он сплюнул себе под ноги.

– Ч-черт, навязалась…

– Крути, крути, – просипела я, садясь рядом. – Потом поговорим.

Его пальцы, помедлив, продолжили работу. Затем произошло нечто неординарное. Небольшой участок сетки как по волшебству отъехал в сторону – точно дверца. Мелькнуло туловище – уперевшись в землю, незнакомец ногами послал себя в отверстие и скрылся в ложбинке, пролегающей по ту сторону. Вот это номер! Ветер перемен засвистел у меня в ушах. Свобода!.. Это круто. Я нырнула следом. Головой вперед (а почему головой? – А потому что глупая!). Не притормозив, пролетела обрыв и покатилась дальше, теряя на ходу всё что было: бутсы, шальные мысли… Если бы он не поймал меня там, внизу, за шиворот, я бы с гарантией укокошилась. Но он схватил меня, встряхнул, бросился поднимать разлетевшиеся ботинки. Швырнул их мне под ноги.

– Живо, кретинка… Ох, навязалась на мою голову…

Меня штормило. Чего он там говорил?.. Лихорадочно натянув бутсы, я распрямилась и вдруг поймала злобный взгляд, созерцающий меня, как досадную, упавшую с неба обузу.

– Что, гражданочка, упоительны в России вечера?

Я икнула. Рецидивчик.

– А уже вечер, да?

– Да еще какой упоительный. Жить хочешь, не отставай, поняла?

И грубо потянул меня за рукав из лощинки. А потом, уже на бегу, продираясь через заросли малины, отрывисто бросил:

– Снаружи периметра – внешняя охрана… Если сцапают – конец. Так что молись. Нам нужно пробежать метров триста… Поддай же газу, женщина…

– Эй, послушай… а как… как тебя зовут-то? – задыхаясь, выстрелила я что-то не то.

– А тебе какое дело? – зло буркнул он. – Ну, Туманов…

– Это имя такое?..

– Да заткнись лучше…

Да ради бога. Кусты кончились. Мы влетели в густой лес, похожий на сказочный, и со всего размаху погрузились в самое таинство красивой, неприветливой, тяжелой и (о боже, меня храни) такой загадочной сибирской тайги…

Туманов П.И.

Он знал, куда бежать. И про первый этап знал, и про второй. Он все помнил (об этом, товарищ, не помнить нельзя). Давно ли было?

Какое счастье, что он не стал белобилетником!

В том карауле Туманов дежурил в комнате начкара на пульте связи. Часа в три ночи, когда борьба между бодрствованием и сном успешно завершалась в пользу последнего, замигала лампочка под номером восемь.

– Докладывай, – зевнул он.

– Это проснулся часовой восьмого поста второй смены ефрейтор Лузин, – деловито и практически без матов доложил искаженный техникой голос. – На посту и вблизи поста накапливается неприятель.

– А так все нормально? – поинтересовался Туманов.

– А так все ништяк, – сказал Лузин. – Но неприятель накапливается.

– Он у тебя в штанах накапливается.

– В штанах, – согласился Лузин. – Ты бы видел, что тут делается. Такой грудастый неприятель… Слушай, Пашка, – Лузин перешел на вкрадчивый шепот. – Поворотись и глянь, че делает начкар.

Туманов обернулся. Караул устал. В соседней комнате царила тишина. Бойцы дрыхли по разным углам. Начальник караула лейтенант Нахлебцев – туповатый выпускник НВВКУ по кличке «Сынуля» или «Бегемот обыкновенный» – в собранном виде, но без фуражки пребывал на кровати и тоже давил на массу. На лице покачивалась в такт храпу «Роман-газета». «А. Проханов, «Дерево в центре Кабула» – извещала обложка.

– Ничего не делает, – признался Туманов. – Спит.

– Отлично, – обрадовался Лузин. – Пашка, вырубай периметр… Послесарить надо.

Туманов испугался:

– Ты че, охренел? Это же дисбат готовый…

– Пашка, я тебя прошу, – заныл часовой. – Такое дело, раз в жизни бывает, пойми. Я умею, я спец… Пашка, я технарь по радио окончил, я эти цепи как свои пять пальцев знаю. Да там все трижды три, элементарно… Давай, не ломайся…

– Не буду, – буркнул Туманов.

– Ну пожалуйста… Пашка, отрубай, а? Учти, с меня «чипок» и курево до конца недели. И всего за пять минут страха. Разве мало?

И три года дисбата, подумал Туманов. А то и зона. Но «чипок» – это, с другой стороны, манило. «Чипком» в солдатском обиходе называли гарнизонное кафе, где старая ворчунья тетя Фрося и молодая хромоножка Женечка кормили доходяг из батальона разными сладостями.

– Не мало, – сломался он. – Но, во-первых, два «чипка». Во-вторых, я же не электронный вундеркинд, как ты. Откуда я знаю, как это делается.

– А все элементарно просто, – оживился Лузин. – Запоминай. Выруби тревогу – это сверху, пятый тумблер во втором от начкара ряду – раз. Отключи посты, нехай спят, не хрен названивать – два. Обесточь линию на выход к дежурному по части – проскочим, они там все в отключке. Три. И сиди на стреме – четыре. Молись, чтоб не было проверяющих, – пять. Через десять минут вертай энергию на исходную.

– Через пять, – буркнул Туманов. Лузин хихикнул. – Ладно, через восемь, – и отключился.

После завтрака он выловил Лузина в курилке. Сообщник блудливо частил глазками, пускал колечками дым и здорово походил на переевшего барсука. Завидя Туманова, расхохотался как ненормальный.

– У нее есть подруга, – заявил он, отсмеявшись. – В следующий раз приедут обе. На велосипеде. Так что просись на восьмой пост… Пашка, да не делай ты шары оловянные. Все пучком, мы никому не скажем. Как мы можем сказать? Прикинь сам – где знают трое, там знает и комбат…

Оказалось, что эта идея – проколупать дыру в параллельный мир – родилась у Лузина не сегодня и не вдруг, а очень давно – в прошлом месяце, после того как рота выдвигалась на посадку картофеля в Володарку – на север, за перевал Туун-Карым. Там-то Лузин, большой любитель прекрасного, и втянулся в военно-полевой роман под названием «Свинарка и балбес», вылившийся, к удивлению посвященных, в обоюдное согласие. И даже в ночной бросок одной влюбленной девушки к запретным землям, хранимым Тринадцатым управлением Минобороны. Что было, кстати, и не глупо, ибо по ночам, как известно, спят комары и начкары. Переброшенным через сетку секатором Лузин надкусал проволоку и состряпал нечто вроде откидного оконца, при повороте которого, замыкая разорванные контакты, синхронно вытягивался запараллеленный сети провод, и сигнал тревоги, не покидая оконца, какое-то время кружил по близлежащим ячейкам, а потом благополучно улетал в атмосферу, не нарушая чинно текущий уклад караульной жизни.

– Если через много лет благодарные потомки обнаружат сие творение, они поставят памятник неизвестному солдату, сумевшему сделать ЭТО, – похвастался гений Лузин.

Но это вряд ли. Заступив через сутки на восьмой пост, Туманов щепетильно исследовал вышеупомянутый объект и был вынужден признать, что стать обладателями уникальных знаний о том, как объегорить караульный устав, потомки смогут лишь по чистой случайности. Во-первых, латунная проволока, которой Лузин заметал место стыка, была практически невидима и целостности забора не нарушала. Во-вторых, позиция выбрана почти идеально. С одной стороны – многолетний шиповник, с другой – обрывистая лощинка, по которой не больно-то походишь. Иными словами, это было соломоново решение и «Колумбово яйцо» в одном флаконе – и смелый выход, и мудрая в простоте акция. Туманов теперь боялся только одного – как бы нынешние устроители этой безумной «здравницы» в ходе восстановительных работ не обнаружили пробой и не поставили заплату. Очень боялся. Ведь серьезный же народ! Но пронесло, не заметили, ф-фу…

А что касаемо девочек… То да. Приходила к нему на пост одна. Раз семнадцать. Он даже гнездышко свил под разлапистой елью вблизи переговорника. Ротный так и не отгадал загадку, почему рядовой Туманов, вместо того чтобы корпеть над дембельским альбомом, до последнего дня рвется охранять восьмое сооружение – самое отдаленное, глуховатое и малопосещаемое. А чего тут гадать, коли в части за два года ни одной увольнительной (специфика такая), и живи, народ, как знаешь? Логика, товарищ капитан. Природа-мать.

Чувство вины, впрочем, осталось. Полгода приходили к нему домой слезные послания из далекой алтайской деревушки от девочки Кати. Он отвечал как мог. Клялся в любви, сетовал на занятость. А когда уже не мог отвечать, то перестал. Жизнь завертела, совесть успокоилась. Да и какая тут совесть, если через три месяца он опять надел безликий мундир и встал на защиту граждан страны, ограничив свои взаимоотношения с совестью лишь строго дозированным минимумом?

Колючку они переползли. Сначала он приподнял, потом она. Припустили дальше. И вот оно – сраженное молнией древо, гигантский выворотень с корнями. Вот он – глубокий овраг, пасть земли с обрывистыми ярами. Вот она – трава, растущая космами…

– Вниз, – скомандовал он.

Съехал на пару метров, помахал руками, как балансиром, и подхватил ее, оробевшую, за хрустящую корочку талии. Нельзя падать. Покатится эта тетенька голыми ножками по сучкам и корягам – ему же ее и лечить. А открывать лазарет самое время…

Скоростной спуск с горы они одолели. Он держал ее за руку – не то обгонит. Перепрыгивая через корни деревьев, змеями плетущиеся по откосу, через бороздчатые трещины в земле, выпали на дно. Ломая кустарник, Туманов потащил ее направо, на закат, где деревья, переходя из строевых в низенькие и лапчатые, густо спускались в овраг. Вот оно, это место. Глинистая осыпь, коренья из обрыва, сосна в два обхвата – мощная, кривобокая, как гигантский кактус. Заросли лопухов. Подросли, маленькие… Он раздвинул колючий репей и сразу увидел желанную дыру – схороненный под обрывом провал в пол-аршина диаметром. Конечно, время не лучший декоратор – глина растрескалась, стены обвалились, обросли мхом, из дыры пучками торчали стрелы хвоща – но в целом картина соответствовала. Мотель. «Приют дезертира» называется.

– Полезай, – сказал он. – Да пошустрее.

– Ты спятил. – Она облизнула губы. Сморщила пипочку. – В это дупло? Я тебе – белка? Бежим отсюда, пока не поздно.

– Поздно. – Он покачал головой. – Терпеть надо. На всякое хотение буде терпение, а иначе ждет нас с тобой колумбарий.

– Обоснуй, – заупрямилась она. – А не то одна побегу.

– Я щас сниму ремень и обосную, – занервничал он. – Послушай, барышня, – заговорил он на порядок мягче. Вспомнил, что в обхождении с истеричными дамочками переходить в контристерику столь же эффективно, как таранить лбом танк «Абрамс». – Я тебя не звал, сама со мной решила подружить. Так? А раз решила, то будь добра соблюдать субординацию. Объясняю единожды: здешняя охрана располагает те-пло-ви-зо-ра-ми, слышала про такие? Нет? Ну, это твои проблемы. Технический век на дворе. А до ближайшего большака километров восемь. Не хочу тебя огорчать, но это много. Нас поймают и отдубасят. Уже ищут. Уже объективами шарят. Если я тебя отпущу, они тебя сцапают, применят беседу с пристрастием, и ты охотно выложишь им и про дупло, и про меня. А так, извини, не пойдет. Нечестно. Вселяйся, короче, не то сам вселю.

Она смолчала. Видимо, после столь пространного монолога заработали шарики в очумелой голове. Наклонилась, встала на четвереньки и, хлюпнув носом, полезла головой в нору – словно тигру в пасть.

– Постой, – он, спохватясь, стал стягивать с себя штаны, ботинки. Она вернула голову, испугалась:

– Ты что?

Он снял с себя синее трико со штрипками, конфискованное у мертвого охранника, бросил ей. Жалко, ну да черт с ним.

– Сядешь в норку, там натянешь на себя. Уж извернись как-нибудь. Ножки у тебя, конечно, ровные, гладкие, без признаков целлюлита, и трусики в самую пору, но в том-то и дело. Попортятся. К закату комары освирепеют, кушать нас будут… Ну давай, исчезай, не тяни резину…

Она скрылась в норе, предварив исчезновение затяжным, как прыжок без парашюта, стоном, а он принялся суетливо заметать следы. Нагреб со склона жухлых иголок, прикатил два глиняных валуна, какое-то трухлявое полено с конечностями. Пристроил все это у входа, причесал репей. Потом нарвал в отдалении лопушиных листьев (в качестве белья из египетского хлопка), собрался залезть в дыру. Темнота встретила его испуганным отлупом:

– Эй, а ты куда прешь?.. – зашипел его невидимый довесок. – Я сама тут ежом свернулась. Это нора малой вместимости, ищи другую.

Он не выдержал, развеселился. Хохотнул. Какая, черт возьми, сближающая обстановка? И разом скинул с себя тоскливое напряжение, в котором пребывал уже без малого вечность.

Ему просто дико повезло. Безусловно, у здешних «двоякодышащих» имеются неограниченные возможности в плане получения информации! И о его работе, и о его любимом кофе без молока, без сахара и без ложечки, и о его любимом пристрастии – бродить пешком, не имея в голове ни мыслей, ни ориентиров. И даже о срочной службе на благо партии родной. Ну и что? Ну и пусть он служил в этой части под номером 32624, которую в начале девяностых расформировали за ненадобностью. Дальше-то что? Пусть запросят военкомат. Что им скажут товарищи военкомы? Что да, был, дескать, такой братан Сашка Лузин – гений электрических цепей, сумевший околпачить семь сотен офицеров и прапорщиков, работающих на девяти сооружениях технической территории – являющих собой разветвленную, но не стыкующуюся меж собой систему подземных лабораторий и мини-заводиков, производящих бог знает что. Да ни шиша. Не скажут. Или что имелся в природе и во второй роте некий придурок Коля Зыбин, отставной козы барабанщик, вечный дневальный и пацан для избиения, которому однажды осточертело быть битым и восхотелось «уважать себя заставить»? О том, как после очередного наставления на путь он в каптерке разбил голову малой саперной лопаткой (их покрасили, они лежали и сохли) одному из обидчиков, а другому пытался перерезать горло штык-ножом, да не преуспел, потому что качество у ножа было предельно «совковое»? О том как потом – опаньки! – махнул с лопаткой через забор, и его два дня по всему краю искал караульный батальон, да так и не нашел (зато земляники объелись)? О том, что лишь по малой нужде (или по крупной? по малой вроде в овраг не надо), следуя в арьергарде дозора, Туманов спустился в эту пасть земли под боком у части и обнаружил вырытую малой лопаткой нору, изрыгающую вой и стенания. А в дальнейшем извлек из нее и Колю с кровоточащим от укусов лицом – сходящего с ума, но упорно не желающего возвращаться на службу? Да ни за что. Обладай они даже уникальными связями и способностями, а такую информацию из большого желания не обретешь. Так что передых. Тепловизор через землю не проницает. Собаки после дождя бетонку не пронюхают. А возьмут ли примятую траву за бетонкой – дело туманное. Но в любом случае пока не убедятся в их отсутствии на техтерритории, все силы на тайгу не бросят. Так что курим, братцы. Хоть и бросили.

Дождь усилился. Упругие капли молотили по дну оврага. Дышать стало нечем – припертая ко входу коряга пропускала самый мизер. Он протянул руку, отодвинул сучковатое дерево. Полегчало, рука, неуклюже найдя карман, потянулась за зажигалкой: боевым трофеем от убиенного. Пучок пламени осветил низкую нору. На Туманова взирали гаснущие глаза жалкого существа, скрюченного эмбрионом. Мокрые листья укрывали ее с головы до ног. Она была похожа на какое-то великовозрастное чудо, найденное в капусте.

– Как тебя звать, чудо? – спросил он.

– Дина, – прошептала она. – Это такая величина из физики… Единица силы. Одна стотысячная ньютона, кажется… Очень слабая сила.

– А меня… – начал было он.

– А тебя Туманов, – отрезала она. – Человек без имени.

– Ладно. У тебя, кстати, нюшка грязная, – сказал он. – Выйдешь, не забудь помыть.

– А у тебя кровь на рубашке, – парировала она. – И сам не лучше.

– Ладно, спи, – разозлился он. – Не хочу я с тобой трепаться. Навязалась на мою шею…

Но ее уже несло:

– Брился? Порезался? Подрался? Откуда кровища?

– Дура, – ругнулся он. – Из человека, вестимо. Я охраннику электрод в горло сунул. Со злостью и маниакально. Юшка и брызнула на рубашку. Я снял с него и надел – а что? «Ариэля» под рукой не было.

Наступило безмолвие. Он пожалел о своих словах. Убрал зажигалку и, кряхтя, отвернулся к дыре. Стал смотреть, как капли дождя лупят по сочным лопухам. Лежать было страшно неудобно – колени упирались в стену, глина сыпалась в ботинки. Коле Зыбину – задохлику – оно, может, и спалось, но вдвоем, в дичайшей обстановочке… М-да уж.

Через какое-то время он из любопытства повернулся и осветил скоряченную фигурку, вжатую в сырую глину. Она спала. На измученной мордашке высыхали слезы, губы дрожали, совершая судорожные вздохи. Слава богу. Успокоенный, он закрыл глаза. С такими неуравновешками лучше не общаться. Он помнил вчерашний вечер. Его вели из памятной «шестерки», он еле волочил ноги, а эта фифа на соседней дорожке при всем честном народе давала представление. Бросалась моськой на охранника, молотила его кулачками, материлась, как девка уличная. Когда «серый» обрубил ее шокером, Туманов даже испытал облегчение – продлись «очарование», и конвоир отвязался бы на ней по всей программе. И что бы от нее тогда осталось?

Дождь пошел на спад. Он чертыхнулся – худо дело. После дождя оклемается гнус и задаст им жару. Пусть его и не изобилие в этих краях, но все же он есть. Туманов уперся пяткой в глину, протащил себя через дыру, осторожно вытянул голову. Мир закачался… Природа жила своей жизнью. Вершины сосен плыли под напором ветра. Сквозь кисею белесой дымки проступал мутный круг солнца, уходящий на закат. А с востока, на смену сплошной затянутости брели белокурые барашки, похожие на глубокую морскую рябь.

Он влез обратно, придвинул «затычку» и законопатил лопухами самые крупные бреши. Ничего. Если дышать через раз, до утра просипят. А там комарье схлынет, распогодится. Он закрыл глаза и, ни о чем не думая, уснул. Но через мгновение проснулся – от стрекота вертолета. Поднес к глазам циферблат. Обе фосфорные стрелки торчали в районе двенадцати. Ночь на дворе. Хороши мгновения. Свистят они, однако. Прислушался. Динка отрывисто сопела. Стрекот вертолета не унимался. Аппарат барражировал где-то неподалеку – над участком леса южнее войсковой части. То удалялся на юг, то приближался. Трещал с надрывом, злостью. Ясное дело – прощупывают тайгу тепловизором – а ну, кто тут тепленький? Иначе чего летали бы в кромешной тьме? Не видно ж ни фига… Туманов ухмыльнулся. Давайте, ребята, работайте. Пашите почем зря…

Внезапно он услышал голоса. Ах ты е-мое… Посетители. Затаил дыхание, навострился. Обернулся в один, бесконечно обостренный слух. Он умел это делать… По краю оврага шли люди. Негромко переговаривались, мужики. Глухо постукивала амуниция. Он уловил на листьях отблеск пляшущего света. Фонарем щупают, гады. Не хотят спускаться. Но нет, шалишь – хотят… Зашуршала осыпь, хлынула на дно оврага, за ней ухнуло что-то тяжелое. Мимо протопали, мелькнул желтый свет.

– Хрена тут делать… – пробубнил прокуренный голос. – Кого ищем? Эти твари давно в тайге, двигаем отсель…

Туманов напрягся. Если проснется Динка, то это все – почитай, готовый колумбарий. Пробуждение она начнет со вполне обоснованного вопля ужаса, который в их условиях будет равен воплю предсмертному. Но нет, сопение продолжалось, не сбиваясь с ритма. Спала. Опять зашелестела осыпь, шаги и ворчание смолкли. Он расслабился. По всему выходило, что собак у «охотников» при себе не было. Он бы услышал скулеж. И это совсем неплохо. Наверное, собаки отказались брать след. Это радовало. Но позвольте… Туманов задумался. А как же сочетаются охваты местности посредством тепловизора с перемещениями боевиков из числа внешней охраны? Своих же повяжут… Да легко! Вас двое. В крайнем случае, вы можете разделиться, и тогда вас станет по одному. А «охотники» разделиться не могут. Не имеют права. Они бродят группами по трое, не удаляясь друг от друга, и при любом сигнале с небес бегут сломя голову в указанный квадрат, чтобы действовать по обстановке. Элементарно, дорогой доктор. Вот только одно непонятно – как долго они собираются утюжить местность в поисках сгинувших кроликов?

Могут день, могут два. Понятно, что утечка информации о бесчинствах, творимых на заброшенной ВЧ, – не самый приятный для них момент. Возможно, они его переживут. Если контора всесильна, она переживет и не такое. Но и сделает все возможное, чтобы утечку предотвратить. А значит, бросит все имеющиеся в ее распоряжении резервы на поимку беглецов. Много чести? Неимоверно много. Они того не стоят. Но что делать?

Сон подкрался незаметно. Ударил резко – как обухом по темечку. Он так и растворился, пребывая в зверски неудобной позе. А проснулся только утром.

Свет проникал сквозь лопухи. В голове было ясно до неприличия. Живы, – обрадовался Туманов, – чего и всем желаем. Боязливо отодвинул корягу. Выбрался одним глазом.

Мир остался на месте. Ночью лил дождь. Пепельная мглистость еще не рассосалась, и в подошве сапога, впечатанного в ночную грязь, стояла вода. Испуганно похлопав глазами, он затянулся ранней свежестью и скрылся в норе.

На него взирала пара невинных глазенок.

– Здравия желаю, – поздоровался он. – Ты мне этот ангельский лик брось. Здесь ангелы не в чести, не забывай.

– Есть хочу, – прошептала она.

– В туалет не хочешь?

Она задумалась.

– Кажется, нет…

– Температуру не чувствуешь?

– Да нет вроде…

– Молодчина, – похвалил он. – Настоящая мужчина.

Она криво улыбнулась. Пошевелила затекшими ногами.

– Вообще-то я безголовая, как всегда… Ты извини, я грубила тебе, не сдержалась. Я вечно такая. Самовыразительная… Детства не было. Росла в интер…нете…

– Где? – удивился он.

– В интернате, – поправилась она. – Образования – никакого. Выдержки – ноль. Культуры поведения – кот накакал… Ночую где придется… Прости сирую.

– Да ладно тебе, – растрогался он. – Чего ты в самом деле?

– Спасибо тебе, – вздохнула она. – Кабы не ты, меня бы уже растерзали… Вот только кушать больно хочется. И пить… Не могу, как пить хочется. Сделай чудо, а?

– Подожди минутку, – решившись, он выбрался наружу, поозирался, раскрыл перочинный ножик, реквизированный у покойных дел охранника, и стал бережно срезать огромный, свернутый воронкой лист лопуха, в основании у которого скопилась дождевая вода. – Подставляй дырочку.

Она высунула головку из норы, вытянула губки. Он влил в нее влагу. Медленно, словно сам смаковал.

Она облизнулась, глянула с благодарностью.

– Кисленькая…

– А кисленькие дожди идут по всей стране, – черно пошутил он. – Ладно, давай, влезаем обратно. Нечего тут светиться.

Комары еще не успели проснуться. Они лежали и слушали, как ветер гудит в макушках сосен.

– Мне ночью чудился рев мотора, – пробормотала Динка. – Наверное, сны такие.

– Вертолет, – лаконично пояснил он. – Нас шукали. Тепловизорами.

Она помолчала.

– То есть мы сели крепко? Будем куковать, пока… либо ишак не сдохнет, либо… мы с тобой? Так? А кушать?

Он пожал плечами:

– Успеется. Бог даст день, даст и пищу. Послушай. – Он приподнялся и уставился в ее оробевшие глаза, блестящие в каком-то дециметре от его глаз. – Вот тебе мой расклад, как я вижу нашу беду. Контора, из которой мы с тобой даем тягу, в этих краях, безусловно, хозяин тайги. Кроме парней в сером, – он потрепал свою рубаху, – которые гоняли нас по кругам ада, существуют еще как минимум два кольца охраны. Одно здесь, в лесу, метров за двести от периметра – мы с тобой его на шару проскочили. Второе – на пути всех подъездов к базе. Кто они и на что похожи – я не знаю, поэтому мы с тобой должны драпать от всего, что шевелится – от любого пастушонка, от любой савраски, мирно жующей травку. Уяснила? Посидим до вечера, потом начнем помалу выбираться. На север и северо-восток нам заказано – там есть штука, называемая непроходимый Тунгурский кряж. Через него от базы одна дорога – к селам на ту сторону гряды. Держу спор, она контролируется. Не может не контролироваться, поскольку она главная сухопутка в этих краях. В Карадым мы не пойдем – это означает переправу через две реки и Усть-Каирский кряж, где опять одна дорога, зато много пропастей и всего такого, через чего нам не перепрыгнуть. Остается податься на юг. Восемь километров по горам и огородам – и выйдем на большак Бирюлино—Устюган. А там посмотрим. Какой бы крупной ни была эта бисова контора, а контролировать дорогу протяженностью в двадцать километров – извини, тяжко. Поймаем тачанку или опять же савраску, словом, завладеем незаконно транспортным средством и мотанем в Устюган – большой, красивый город… А там – ищи ветра в поле. Как тебе планчик?

– Ты неплохо знаком с местной географией, – довольно верно подметила Динка. – Приходилось бывать?

Он рассказал ей свою историю. Про девочку Катю почему-то не стал. Лузин, Лузин во всем виноват… Она слушала молча. А когда он выдохся, поведала свою. Он присвистнул:

– Ну сяськи-мосяськи… Ну ни хрена себе интернат. Ни хрена себе ноль образования. Да ты сущая Сорбонна, девочка моя. И ко всему лгунья.

– Уже твоя? – насторожилась Динка, проглатывая слегка преувеличенную «девочку».

– А чья? – не засмущался он. – Не думай, не в смысле чего-то там такого. Кроме меня, знаешь ли, в этом лесу нет никого, кто желал бы тебе мира и благоденствия… Между прочим, тебя обследовали на пригодность по системе «вожак». Меня пытались – по системе «исполнитель». Уровень разный, муки одинаковы. Еще неделя подобных тренировок – и нас бы сплющило, как палтусов.

– О святая Катерина, – пробормотала она. – Слушай, Туманов, а чем они тут вообще занимаются? Куда нас угораздило, а?

– Не знаю, – он с натугой вернул на место перекошенную челюсть. Воспоминания давили на нее со страшной силой. – Готовят специалистов для народного хозяйства… Шучу, конечно. Опыты с чудо-препаратом. Или с целым выводком препаратов. Изобретают же чего-то, не стоит наука на месте. Диапазон действия, сама понимаешь: от поражения воли – до полного ее возвеличивания. Шут их разберет. Много чем тут занимаются. Каждое сооружение на техтерритории – нечто среднее между биологическим исследовательским институтом, каталажкой инквизиции и лабораторией доктора Франкенштейна. А в девятом блоке – помнишь, последний, в котором ты барахталась? – собраны отходы производства, неликвиды, так сказать… которые жалко выбросить. Жертвы препарата, полагаю. Деформированные конечности, говоришь? Кожа струпьями? Хм…

– Мистика какая-то…

– Не без этого, – согласился Туманов. – Есть во всей этой возне нечто таинственное, отдающее «Анэнербе». Слышала такое слово?

– Слово-то я слышала… – наморщилась Динка.

– Была такая странная организация Третьего рейха. Только ленивый про нее не писал. Пытались найти общие идеи и точки соприкосновения во всех эзотерических практиках. Выводили абсолютную формулу использования потусторонних сил. Не успели, слава богу, война кончилась… Оригинальное, знаешь ли, совмещение – физическое уродство накладывается на уродство моральное. Для астральной нечисти занятие вполне подходящее.

– Нет, довольно, – проворчала Динка. – Давай лучше об актуальном.

– Это о чем? – удивился он.

– Хорошо бы нам подкрепиться…

В этот день над ними дважды барражировал вертолет. Около десяти утра и в районе условного обеда. Летал над самыми кронами, трещал в бессилии и ярости. Потом фыркнул и убрался. Больше не прилетал. Динка поворчала и уснула. Часам к семи Туманов дозрел. Выбрался из норы, залез на откос и долго изучал прилегающую к оврагу местность. Отмахиваясь веточкой, скатился с откоса и отправился будить Динку.

– Ну, свершилось, дождались, – заспанная мордашка, похожая на мордочку лисенка, выбралась из норы.

Туманов критически обозрел ее наряд. Будь обстановка посимпатичнее, он бы, конечно, похихикал. Но обстановка была та еще. Поэтому прикусил язык и стал лихорадочно стаскивать с себя ботинки, затем носки. Протянул их Динке:

– Быстро на ноги – и вперед. Сотрешь пальцы – я тебя не понесу, учти. И не тяни мертвого за хвост.

Сонное личико брезгливо скукожилось.

– В темпе, барышня, в темпе, – бормотал он. – Считаю до двух… Да нормальные носки, чего ты щуришься? Их носили-то всего двое – один помер, другой жив, – и не удержался, хохотнул. – И не корчи из себя патрицианку белых кровей. Тоже мне, матрона!

– Матрена я, а не матрона, – огрызнулась Динка и, зажмурившись, потянулась к носкам…

Через считаные минуты они вбежали в лес. Такой лес действительно стоило преодолевать бегом. Низкий ельник, еще встречающийся в окрестностях оврага, плавно растворился. Остался строевой сосняк – редкий, голоствольный, практически без подлеска. Попадались березы, но какие-то куцые и под пятой у молчаливых великанов весьма убогие. Местность простреливалась, как песчаная дюна. По счастью, продолжалось это неуютство совсем недолго. За ближайшей низинкой, которую пришлось пересекать на крейсерской скорости, не щадя дыхания, открылась спасительная тьма. Ельник стоял уступами, непробиваемый, броневой. Стена низкого леса, стена выше, еще выше… За стеной, в удалении, синели два холма, до вершин заросшие чащами.

– Туда, – Туманов ткнул в просвет. – Пройдем по перевальчику, не ошибемся.

Они вступили в лес, исполненный тишиной и тайнами. Не маячить же бельмом на глазу. И медленно погрузились в царствие мха и слежалого бурелома, подозрительно похожее на топь. Шли черепашьим ходом, ощупывая землю, озираясь по сторонам. Через полчаса перевальчик остался за спиной. По фронту зажурчало. Меж хвойных лап заблестел просвет. Опушка… Динка метнулась, полагая вне деревьев найти избавление от назойливого гнуса, но он схватил ее за руку:

– Ты, ненормальная… А ну лежать.

Из-за поваленного ствола, растянутого вдоль опушки, просматривался равнинный участок ландшафта. В двух шагах от леса весело бежал ручей. Мелкий, метра три в ширину – не ручей даже, а мелководная речушка извивалась змейкой, спешила, искрилась на крошечных перекатах. Убегала направо, за ершистый ельник, и там, за массивом, пропадала с глаз долой. По ту сторону речушки лежал пляж – обкатанный водой галечник; мелкий, крупный, будто нелепое скопление разбросанных вдоль ручья яиц – гусиных, перепелиных. К пляжу подступал лохматый кустарник роста ниже человеческого – напоминая выросшие на дрожжах космы ягеля, свисающие мочалами с крутых яров северных рек. За кустами начинался лес. Слева от леса в серой дымке плавали горы.

– Это Тунгурский кряж, там, в синеве, – объяснил Туманов. – Полнейшая непроходимость. Кручи, обрывы. И соваться не будем, бесполезно. А этот лес, что впереди, пойдет с нами до самой грунтовки. Без полян, тропок. Чащоба голимая. Километра четыре.

– Пойдем к воде, – мечтательно пробормотала Динка. – Посмотри, какая вода живая. Пить хочу, мыться хочу…

Он улыбнулся:

– Снять лыжи хочу… Нет, Динка, извини, но мыться мы не будем. Вода живая, а мы нет, соображаешь? Так что попить – попей, и бежим вприпрыжку, пока не поимели…

Она обо всем забыла, жадно хватала воду пригоршнями, растирала лицо, шею, что-то чирикала, пела. Но он не дал ей ощутить это счастье в избытке – просто прав не имел. Сам напился досыта, поднял ее на руки и понес, как птицу в клетке – возмущенную, дрыгающую ногами – по блестящему мелководью… Не опуская на землю, прохрустел по галечнику, пересек границу кустаря.

– От беды подальше, – молвил, запыхавшись, утверждая ее на ноги.

– Послушай, ну будь человеком… – завозмущалась было Динка. Но он схватил ее за плечи, молча выбил почву из-под ног и повалил на песчаное прибрежье. Она оторопела, что-то вякнула, он зажал ей рот:

– Молчи, дуреха, люди…

Она сделала ужасные глаза – огромные и глупые. Он понял – уже не закричит. Пытать будут, а не добьются. Горло у нее замкнуло, вот что. Поэтому отпустил, наказал строгим жестом лежать, а сам начал медленно подниматься, разводя руками мочало…

Ох, не зря уловил он это движение. Вон оно, по курсу, на опушке неподвижного леса. Нормальная реакция для нормального мента… Хотя в принципе он и молодец. Где они нынче, нормальные? Только немой не скажет про тенденцию к физическому упадку, деградации, вырождению…

Из леса цепочкой выходили трое. Двое держали автоматы наперевес, накинув ремни на плечи, третий тащил за шейку приклада, опустив стволом в землю. Так вот вы какие, гуси-лебеди. Камуфляжистые, на головах подозрительные кепи-наушники с закрылками для шеи (от гнуса, что ли?). По возрасту – самый мужицкий сок, основательные, кряжистые, двое бородатых, третий небритый. Идут, никуда не гонят. В аккурат на Туманова с Динкой.

– Ползи, – шепнул он и ткнул пальцем вправо, на зреющий закат. – Да поэнергичней. Через минуту нас будет много.

Резвая бабенка. Пугливая, но реагирует здраво. Больше прикидывается кулемой… Не успел он закончить фразу, как ее уже относило. Смешно ползла, обхохочешься – попу выставила, локти нараскоряку, бородой по песку – как плугом… Отдалилась – он вздохнул свободно. Пора самому. Нырнул в кусты, стал откатываться. Сманеврировал метров на тридцать, затаился, навел радары…

Они прошли совсем близко. Особенно этот – небритый. Со шрамом на скуле. Остановился, извлек из нарукавного карманчика пачку «Бонда», послал в зубы сигарету, ловко, одной рукой чиркнул спичкой. Но не бросил ее небрежно, горящую, наземь, а сперва задул, да потом еще и потоптался. Осторожный. Настоящий… хозяин тайги.

– Две пачки в день, со свистом, ну и ну… – принесло ветерком.

Человек затянулся, осмотрелся. Глянул вдаль – в перспективу. Туманов не дышал.

– Не отставай, Резаный, – буркнул бородач, проходя правее.

– Не гони, – сплюнул небритый. – До заката доползем. Будем раньше, Макловский отправит на третью ходку, Корюжного искать. Вот забота нам нашлась – за Корюжным бегать…

– А ты знай прогуливайся, – хохотнул третий, забрасывая автомат за сутулую спину. – Солдат гуляет – служба идет. Один леший, где бродим. Мне, парни, однохренственно – по лесу, по периметру, за Корюжным… Хоть как, а телки здесь не живут. Верно, Злыч?

– А пошто тебе телки, у тебя руки есть, – напомнил второй. – Рукава засучи, мобилизуй воображение – и вперед.

Третий заковыристо выматерился. Резаный хмыкнул. Зашуршали кусты: небритый тронулся в путь, догоняя первых двух.

Пару минут они бродяжили по ручью, гоняя бутсами воду. Сутулый наполнил фляжку, прицепил на пояс. Злыч стал рассказывать сальный анекдот:

– «Милый, у тебя есть что пожевать?..» – «Есть. Но зачем это жевать?»

Сутулый истерично захохотал. До Резаного не дошло. Он нейтрально фыркнул и утопил в ручье новую сигарету.

Через минуту служивые скрылись в лесу. Какое-то время звучал угасающий хруст бурелома.

Он помолился и отправился искать Динку. Нашел неподалеку от опушки. Она все ползла. Увидев его, села на землю, заплакала.

– Потряхивает? – посочувствовал Туманов, пристраиваясь под бочок.

Она кивнула, притулилась к его плечу. Пришлось обнять. Он услышал, как остервенело колотится ее сердце.

– Спокойствие, – сказал он. – Только спокойствие. Их счастье, что они прошли мимо. А то бы мы их поваляли. Но мы еще повоюем, черт возьми, подружка… Пойдем скорее. До большака четыре версты…

В лесу царил полумрак – вечерело. Передвигались короткими рывками – от ствола к стволу, – подолгу стоя на месте и проницая округу. Землю сплошным ковром устилала брусника. Ягод еще не наросло, ягоды появятся в июле, августе, а сейчас на низкорослых кустиках, покрытых кожистыми листочками, обильно цвели колокольчики – маленькие, бледно-розовые. Под ногами поскрипывал валежник, создавая дополнительную нервозность. Это было неизбежно – перемежающий бруснику мох маскировал гниющую флору под земную поверхность, а чахнущий свет и вовсе доносил информацию о делах под ногами в самом урезанном виде. Наверху еще звучала птичья пискотня, носился ветер. Что-то тяжелое, мышиной окраски, махая крыльями, уселось на ветку, замерло. Пустельга… По стволу снизу вверх проскочила белка. Внезапно вернулась, распушила хвост и уставилась на Туманова умными пуговками. Мол, здрасьте.

– Брысь отсюда, – нашелся он.

– Нет, не гони ее, она хорошая… – Динка прислонилась к его спине, задышала с хрипотцой.

Он повернулся, обнял ее за плечи. Она уже готова была упасть. Качалась, как пустотелая тростиночка, смотрела на белку, но что видела? В ее лице, источенном и потрясенном, было много необычного. Он не часто сталкивался с подобными лицами. Должна быть в женщине загадка. Но также подсказка и отгадка. Не нужно связываться с «нерешаемыми» женщинами.

– Не смотри на меня, – прошептала она, обращаясь непонятно к кому. – Я старая, больная…

– Ты не старая, – боясь показаться малоубедительным, запротестовал он.

– Еще какая… Знаешь, эти жизненные университеты меня доконают… Я уже не могу идти, честное слово… Перед глазами только белка… Ничего не вижу. И ноги стерла. Если ты меня донесешь…

Он погладил ее по головке.

– Ну хорошо, мы будем поспешать медленно. Медленным шагом, робким зигзагом – помнишь? Три кэмэ до грунтовки. За час осилим.

– За два.

– Ну пусть за два, – согласился он. – Давай руку, старая-больная…

Мы идем по обратному пути людей в камуфляже, рассуждал он. Будем считать, что это очень здорово. Если лес поделен на зоны ответственности между подобными группами, то вероятность новой радостной встречи теоретически равна нулю, до тех пор, разумеется, пока они не пойдут обратно (если пойдут).

Он еще не подозревал, что неожиданности в лесу бывают самые разные. И очень редко приятные.

Не отмерили они и трехсот метров, как Динка вновь закочевряжилась:

– В туалет хочу…

О миллион терзаний! Водички обпилась, женщина?

– У тебя помимо прямой кишки других нет?

– А я знаю?

– Так сядь за деревце и опростайся, кто тебе не дает? Мосты еще не развели. Мы с белками отвернемся, мы ленивы и не любопытны.

Она заколебалась. Стала нервно озираться.

– Нет, я так не могу. Ты не понимаешь…

Ну да, куда нам понять эту мягкотелую интеллигенцию. Из любой естественной надобности делают проблему.

– Да, конечно, – улыбнулся он. – Для некоторых слоев населения сесть под кустик так же невероятно, как лицезреть цветение папоротника. Видишь ложок? – Он развернул ее худые плечи и ткнул в небольшую лощинку метрах в двадцати, поросшую полынью. – Сбегай, разомнись. Я не буду подглядывать.

Она ушла, пьяно шатаясь, а он стоял, ковыряя сосну, и рассуждал о том, что лошади кушают овес и сено, а недобрые предчувствия на пустом месте не рождаются…

Когда по прошествии двух столетий Динка взревела из лощины пронзенной белугой, он уже не думал о том, что не все ладно в датском королевстве. Он несся через лес, сжимая кулаки.

Динка выбиралась из лощины, судорожно хватая полынные метелки. Метелки выскальзывали, она падала, опять выбиралась.

– Не ори, – шикнул он. – Весь лес соберешь. Что еще случилось, ради бога?

Подал ей руку, помог подняться. Ф-фу ты… Аж взмок от волнения. Перенапрягся. Она сделала глупые глаза (несложно) и показала пальчиком куда-то вниз:

– Т-там…

Т-там, только там… «Там» были неприличные заросли. Но в них действительно что-то лежало.

– «Навозну кучу разрывая, петух нашел жемчужное зерно», – задумчиво блеснул Туманов. – Постой-ка здесь.

– Ой, а может, не надо? – пискнула Динка.

– Может, и не надо, – он пожал плечами. – Но что-то нам подсказывает обратное… Ты смотри, не уходи. Я еще вернусь.

И преодолевая возникшее в горле ощущение тошноты, стал спускаться.

Т-там, только там… Их было трое – гавриков. Лежащий сверху, очевидно, в свое время умер не до конца и пытался выбраться из-под вороха травы, которой их забрасывали наспех, чем под руку попалось. Но не выбрался, поскольку таки умер. Однако замысел попортил. Наружу торчали скрюченные пальцы и пятнистый рукав. Туманов приблизился, поводил носом. Запашок присутствовал, хотя и не особо. «Да свеженькие мы, свеженькие… – говорила рука. – С утреца, с пылу, с жару, лежим, не протухли. Вынимай скорей, заждались…»

– Вот вам, парни, и Корюжный, которого вы потеряли, – пробормотал он. Обогнул трупы, взялся брезгливо за рукав, потянул. Верхний покойник скатился на землю, разбросав ноги. Обозначились еще двое.

Одеты в защитное. Здравствуйте, девочки… Что бы это значило? Он всмотрелся. Кончили вояк жестоко, но крови не было. Убийца действовал профессионально, с огоньком – наносил безукоризненные удары, временно выбивающие из реалий, а потом руками, будто кошмарными средневековыми гарротами, детищем добрых монахов, сжимал шею и душил: у всех покойников на горле синие пятна, глаза вытаращены, а выраженьица – ну как бы хотят чего-то спеть.

Возраст – лет тридцать – тридцать пять. Один похож на корейца, другой на кавказца («дарагой, ну ты и атмачыл…»), третий – на нашего брата, кота Матроскина. Вот он – Корюжный, пропащая душа. Морда широченная, брови лохматые, челюсть – уступом. Такого вырубить – нужно силу иметь охрененную.

Однако вырубили.

Туманов озадаченно потер макушку. Либо убийца крутой ниндзя, либо те сами согласились. Иного как-то не выходило. Чудны твои дела, господи.

Еще раз обошел вокруг могильника. Залез под кусты. Оружия не обнаружил. Подсумки на поясах убитых хранили две пачки печенья «Чайное», тюбик с дэтой и колоду обсусоленных карт. Кобура Корюжного и того не хранила. Помявшись, он стал обшаривать карманы. Ничего. Две зажигалки, пачка «Мальборо», несколько леденцов бийской кондитерской фабрики – никакая не находка. Вот кабы не бросил он курить в прошлом квартале – тогда, конечно, приятно. Хотя, впрочем…

Он выудил сигарету, прикурил, затянулся во все легкие. Кашлянул, но не грубо. Табачок-то благородный.

– Эй, – обернулся. – Ты там?

– Там, – пискнула с обрыва Динка.

– Поди-к сюда.

– Не-е… Хренушки тебе. Я боюсь покойников…

– А чего нас бояться? Мы не блохастые, – съехидничал он утробным баритоном, да так не в строку, что самому стало противно. – А-а, и черт с тобой, – махнул рукой и бормоча под нос: «Уж ты прости меня, погибшее, но доброе созданье…», принялся расстегивать на мертвеце обмундирование.

«Полет Икара» продолжился через четверть часа. Но на грунтовку они не пошли. После мучительных буридановых раздумий Туманов пришел к выводу, что в темноте да в таком несерьезном виде соваться на дорогу – радость не из особых. Во-первых, никакой псих не посадит их к себе в машину, во-вторых, машины уже не ходят, в-третьих, изучить обстановку касательно дороги и ее обочин он должен при дневном свете и желательно в добром здравии. С Динкой можно и не совещаться. Ей вообще все было по фене. Она плелась далеко в обозе, разгрызая вторую пачку печенья, и если о чем-то размышляла, то уж никак не о планировании затяжных детских игр типа «Зарница», а скорее о том, что сегодняшний ужин уж она точно врагу не отдаст.

Он свернул налево и узким ручьем вывел Динку к небольшой гряде, уступом отторгающейся от Кунгурского кряжа. Когда-то по этим холмам, на которых росли симпатичные пихточки, он носился с гранатометом кошмарного действия «АГС-17», отрабатывая в составе взвода азы тактической подготовки «в условиях горно-лесистой местности». Места родны-ы-ые… До тошноты. Но как приятно вспомнить.

Он нашел в темноте, практически на ощупь, подходящую расщелинку. Подсадил Динку на камни, отыскал ручей, падающий со скалы. Тянуть было нечего, он приступил к задуманному. Встал на колени и стал замачивать в воде оба комплекта униформы – штаны и куртки.

– Что это ты делаешь? – прошептала Динка, садясь рядом на корточки.

– Приостанавливаю наши с тобой похороны, – ворчливо отзвался он. – Мы должны слиться с местностью, понимаешь? Выражаясь по-пехотному, адекватно одеться.

– Постой. Но ведь какая-то мразь носила… Покойники. Фу, я не надену. Ты спятил.

– Я тебе не надену. Помоги лучше, я же не прачка.

Он погрузил пальцы в бегущую воду, стал выгребать песок с галькой. Динка, изрыгая тихие проклятья, пристроилась рядом.

На стирку ушло минут двадцать. Основательно взмокшие, они разложили униформу на камнях, а потом долго сидели, обсыхая, таращась на ядовито-желтую луну, висящую над неподвижным лесом.

Он посмотрел на часы:

– Полночь. Полнолуние. Пошли-ка спать, пока нас с тобой безумие не обуяло.

– Пошли, – отозвалась она слабым эхом.

Он натолкал в расщелину травы, разложил со всем старанием. Как постелишь, так и поспишь. Потом уступил даме дорогу.

– Спать будем обнявшись, – заявил безапелляционно, вползая последним.

– Ага, умерьте аппетиты, уважаемый, – фыркнула Динка.

– Ладно, – сказал он. – Но только когда замерзнешь, ко мне не приходи.

Она сама к нему прильнула, обняла за ребра.

– Давай без глупых вольностей, я прошу тебя как товарища, договорились? Сил нету впадать в блуд, ну никаких… Мы с тобой усталые, грязные, это так противно. Да и есть больно хочется.

– Любовь и голод правят миром, – робко заметил он. – Ты съела две пачки печенья. А кто-то из присутствующих – ни одной. Между прочим.

Она стыдливо промолчала. Он потянулся к ней, залез губами в стоптанные волосы, стал зловеще дышать в макушку. Она отодвинулась.

– Осторожно, окрашено же… – Он невольно рассмеялся.

– Печенье – это не еда, – совершенно верно заметила она. – Это даже хуже, чем питаться манной небесной. Вот кабы нам грибную пиццу… Да зубами впиться…

– И севрюжинки с хреном, – подлил он масла. – И фрикасе с «баргузином». И заливное из цитрусовых под соусом из бузины.

– А компот? – вспомнила она.

– Непременно, – заверил он. – Без компота решительный пробел. Компот – в студию… Слушай, а ты взаправду книжки пишешь?

Она задумалась.

– Ну пишу. Иногда. Бумагу порчу.

– Про что?

– Про что?.. – На сей раз она задумалась надолго. – Да про разное. Про то, про это. Всякое бывает. Писатель пописывает, читатель почитывает. Как у всех. А что?

– Да ничего. Я бы почитал. Наверное, трудно книжки писать… Какой-нибудь бред пишешь?

– Не без этого, – улыбнулась она без обиды. – Не читай. Только время потеряешь. Исписалась я. В аккурат перед поездкой искала свежую тему для новой книги… И знаешь, у меня на днях созрело такое мнение, что я ее наконец-то нашла…

Он крякнул:

– Лучше бы ты ее не нашла.

Динка долго хранила молчание. Он думал, что она подыскивает колкий ответ, потому не торопил. Но когда надоело ждать, слегка потряс ее, на что она ответила чем-то квелым и невнятным. Уснула, подумал он с обидой. А он уж хотел расстараться, вывернуться наизнанку, рассказать ей про себя, про свои неурядицы, достижения. Хотя какие у него, к черту, достижения?.. Нет у него достижений, одни неурядицы…

Он тоже уснул. Наше вам. Но прежде чем уснуть, постарался сосредоточиться и представить себе человечка, укокошившего трех типов в камуфляже. Кто он? С какой целью укокошил? Может быть, их было несколько и били одинаково? Во бред-то… И ладно, если это дельце провернули какие-нибудь блудные каратисты, одичалые там инопланетяне или, скажем, снежный человек (хотя тоже – куда последнему два автомата с пистолетом?). Это нормально. Ну а если ставки посолиднее, и в бой идут одни «старики», то бишь в действие вступает некая третья сила, до поры до времени сидящая в кустах? Тогда все премного усложняется? Бежать становится веселее? Или что вообще происходит, а?

Динка застонала во сне. Двинула его локтем в бок. Он успокаивающе погладил ее по плечу.

– Спи, спи, попутчица… Нормальны наши дела, проскочим. Будет у нас с тобой и небо в алмазах, и постель с какавой… Ты только не бузи.

Сосредоточился на сне и уснул. Без осложнений.

Наутро, тоскливо повизгивая, она влезла в камуфляж корейца. Он оказался ей в самую пору, что не могло не вызвать, с одной стороны, сдержанной реакции одобрения, а с другой – взгляда на попутчицу новыми глазами, без шор. В «дезабилье» она казалась беспомощнее. В свою очередь, и униформа Корюжного села на него в целом прилично. Даже недельная небритость в присутствии болотного хаки смотрелась уместно, не говоря уж о пустой кобуре, которую ему сам бог велел прицепить на правый бок.

– Ты сегодня бледненький, – сказала она, с подозрением пощипывая его щетину.

Он не стал напоминать, что не ел два дня. Сама должна думать, не маленькая. Без слов взял ее за руку и повел на юг от места стоянки. Тропа петляла между скалами, полого забирая вверх. Седой пихтарь сменился кустиками, похожими на вереск, кустики – голым камнем. Идея, посетившая Туманова минувшим вечером, была проста и, в сущности, не лишена резонности. Зачем заниматься столоверчением? Пользуясь знакомостью местности, оседлать господствующую над большаком высоту и с выгодного положения досконально отследить обстановку на дороге. Хотя бы фрагмент. Лезть напролом – гусарство. Не для того он покинул «виварий», чтобы добровольно в него вернуться. Он знал эту тропу. По крайней мере, основные ее параметры. И оттого вел Динку не смущаясь: перетаскивал через каменные осыпи, через подмытые буераки, где надо – подгонял, где надо – нес на себе. Она не скрипела. На финише даже пыталась поболтать.

– Ты знаешь, Туманов, что существенно сокращает долгую дорогу? – спросила она, переползая через внушительный валун.

Он покосился на нее с раздражением.

– Гипотенуза.

– Не скажи-и… Приятная светская беседа. Ты так и не рассказал о времени, о себе.

– Я собирался. Ты уснула.

– Я проснулась.

– А я уже не тот. Слушай, мы почти пришли, поработай лучше ногами.

– А все-таки?

– Да ничего необычного, – отбился он. – Не судился, не привлекался, в порочащих связях не замечался. Помолчи, а? Дай подумать.

– Конечно, женат?

– Нет, не женат.

– А чего в менты подался?

– Надо было…

– Хороший ответ, – удивилась она. Уважительно покачала головой. – Хм, надо было… Я запомню, ты ничего?

Он – ничего. Пусть запоминает… Он оседлал эту высоту, как и было задумано. Даже трещинку заприметил – на случай внезапного вертолета. Скала возвышалась над дорогой. Из-за естественного бруствера, серым «бельведером» торчащего над ландшафтом, отчетливо просматривалась уходящая в два конца грунтовка. На той стороне, за вереницей причудливых, изрезанных скал, тайга – солидная, пугающая, не чета той, что они оставили за плечами. В здешней глуши они бы не прошли. Здесь даже коренные не ходят. Да и некуда идти – насколько он помнил, на юг, до самой границы, не было сколь-либо серьезных поселений – одно безбрежное море буйного леса, кое-где чередуемое вздыбленными «пролысинами» – хаотичным нагромождением горных пород. Вдаль, насколько хватало глаз, за десятки километров уходили горные вершины – верховья множества извилистых речушек, полосующих ландшафт на ленты рваной зелени…

Справа, на запад, дорога была чиста. Слева – метрах в трехстах от господствующей над географией скалы – бурлила жизнь. Вот невезуха… Туманов чуть не обругался родным и забористым. У обочины стояли два дизель-«Урала», крытые брезентом. Чуть поодаль копошился люд в защитном. Он всмотрелся… Да нет, это не «башибузуки» из охраны базы. Ни бород, ни степенности в движениях. Безусые пацаны в неуклюжих бутсах-опорках суетятся подле «Урала», выгружают какие-то коробки, бачки, трое или четверо обступили человека в фуражке, делают вид, что внимают, а сами переминаются с ноги на ногу, по сторонам лупают. За плечами – автоматы.

Говоря короче, армия. Та самая, что «от тайги до британских морей». Вот это да! – поразился он. Вот это финт ушами. Не много ли чести на вас двоих, а, Туманов?..

Эмоции заглушили рассудок. Он отполз от края, перевернулся на спину. Уставился в небо, которое сегодня было голубое как никогда. Нащупал пачку «Мальборо» в глубине кармана, выковырнул сигарету. Стал курить, забыв зажечь. Словно грозовая туча, половину неба закрыл встревоженный Динкин анфас – впалые щечки, губки в трещинку.

– Что за беда, Туманов?

– Смотри сама.

– Не могу. Высоты боюсь…

Он вздохнул.

– Оплошка у нас с тобой. Красная армия перекрывает дорогу. Блокпосты возводит. Как в Чечне прямо. Знаешь, у меня такое подозрение, что это не учебные мероприятия.

– А что это?

Блестящий вопросец. А горец подумал – ученья идут… Он выплюнул сигарету, вернул тело на исходную, глаза опасливо – на дорогу. Нет, любопытная, однако, штука имеет место. Уж не подгуляло ли наше безнадежное дельце?

Вояки тормознули вишневую «Ниву», следующую со стороны Устюгана. Двое с автоматами встали у капота (ну ни ума, ни фантазии у парней…), третий, не спеша, с высоты собственного величия, взирал на документы. Водитель безропотно мялся у дверцы. А мог бы, кстати, и взроптать. Виданное ли дело – армейцам останавливать и проверять гражданский транспорт? У нас в стране осадное положение? ЧП?

Порядочек. Получив свои ксивы, водила сел за руль и покатил дальше. Умница – главное, не рыпаться… Со стороны Бирюлино проскакали два алтайца на лошадях – чернявые, кривоногие, страшные, как паучата. Один на каюрой, другой на буланой. Их даже не остановили. Правильно – какого рожна проблемы на свою задницу? На этих ирокезов где сядешь, там и слезешь. Они даже головы не повернули в сторону солдат с автоматами. Не заметили. Незаметные они, солдатики.

– В общем так, крошка, – начал он.

– Не называй меня крошкой, – отрезала она.

– А мне плевать, – сказал он. – Слушай сюда, крошка. Пока не узнаем, что тут потеряла наша родная военщина, мы не сможем продолжать путь. Двигаться на юг – глупо. Не пройдем, завязнем. Я прыгаю вниз, а ты – не сойти тебе с этого места – сидишь и ждешь меня, как родного мужа. Усекла? Извини, но со мной ты не пойдешь.

– Почему?

– Нос не дорос, – Динка расстроилась окончательно, он это видел. Но иначе просто не мог себя вести – нервишки пошаливали. – Я приду. Через час, через два, как освобожусь. Но приду. Не забывай про меня.

Она отрывисто сглотнула:

– А если не придешь?

Он соорудил в ответ скорбную мину:

– Не приду?.. Ну тогда перебегай дорогу и топай на юг. Через тайгу, через горы, буераки, реки, раки, через китайскую границу… или какая там – монгольская?.. Куда хочешь. Хоть тресни, но это лучшее решение, чем сидеть и сохнуть, согласись? По крайней мере есть два-три шанса из миллиарда, что тебя не сымут тепловизором.

– И не съедят тигры, – обреченно пробормотала она, заблестев слезинками.

– Совершенно правильно, – согласился он. – И давай не будем лишний раз вспоминать, что мы играем в азартные игры с препротивной организацией, для которой твоя или моя жизнь – явление несущественное, и во имя исправления ошибок они через них с удовольствием перепрыгнут. Встреча с безмозглым как-то более радует, да?

Она не успела ответить. Ветер принес с дороги невнятную брань. Туманов вернулся на позицию. Внизу что-то происходило. Солдатики остановили допотопный «москвичонок», мирно ползущий со стороны Бирюлино. Щуплый шофер отчаянно жестикулировал, выражался, но страж дороги был неумолим – стволом автомата он подталкивал незадачливого шоферюгу к стоящей за «Уралом» кучке людей, причем было заметно, что процедура доставляет служаке удовольствие. Другой солдатик сел за опустевший руль и рывками отогнал машину от дороги. У кустов бросил, вернулся на обочину.

– Задержан до выяснения личности, – констатировал Туманов. – Не повезло по-крупному. Но кто мог подумать? Всю жизнь, горемыка, мотается по земле – без ксив, без головы на плечах – кому он нужен, этот неуловимый Джо?.. Ладно, до встречи, Динка.

Он поднялся, мысленно прикидывая наиболее проходимую дорогу в обход горы.

– Куда тебя несет, несчастье! Сиди… – в сердцах воскликнула Динка. Он подмигнул и натянул ухмылочку.

– Ты моему нраву не препятствуй, женщина. Операцию под кодовым названием «Рихард Зорге» объявляем открытой…

Тропа была устлана камнями и сорной чепухой. Топтали ее явно не люди. Через четверть часа окольными путями Туманов слез с горы и нырнул в придорожный овраг. Поросший низкорослыми ивами, он мог сокрыть в своем чреве целую армию с обозом, и Туманов, весьма довольный этим обстоятельством, двинул было на восток, полагая незасвеченным добраться до «блокпоста», но услышал шум и насторожился. Совсем рядом заскрежетали тормоза. Он сгруппировался и, готовый на последний бой, сел за пыльной ивушкой. Посреди дороги – капотом в Бирюлино – стоял грязно-зеленый «Урал» для перевозки личного состава. Пыхтел, рыгая смрадом. Из-под тента выбирались двое с «акээмами». Выбрались, спрыгнули на грунт, один махнул водителю:

– Пошел!

«Урал», надсадно кашляя, тронул с места. Мелькнул околышек офицерской фуражки.

Вихрастый коротышка в расстегнутой до пупа гимнастерке и шапчонке задом наперед бросил что-то резкое детине с пухлыми губами. Губошлеп подобострастно закивал, взвалил на плечо худой вещмешок, туда же автомат, что-то боязливо попросил. Коротышка нахмурился, но потом снисходительно махнул ручонкой, вытянул из кармана пачку «Примы». Выдал бойцу курева на раз и, волоча приклад по грунтовке, поплелся наискосок – в овраг. На ногах у парня красовались сине-белые кроссовки – китайский «Адидас». А может, таиландский. Не лучше.

Туманов задумался. На физиономии бойца сочной зеленью цвело похмелье. На вопиюще-неуставных кроссовках – три дня до дембеля. Годовщина дедовщины. Понял. Сам был из тех. В кроссовочках, правда, не щеголял (времена не те), но «Далярчиком» и «спотыкачиком» не брезговал.

Словом, добыча своим ходом топала в западню. Смущал один аспект – есть ли ему с того барыш?

Не создавая шума, он двинул наперерез. И наткнулся на солдатика, когда тот уже расположился, разморенный, на склоне под ивушкой и вовсю задавал храпака, натянув на глаза кепку. Автомат лежал под кустом. Ясненько, сообразил Туманов, – молодого на пост, а сам… одной ногой дома. Пухлый тюфяк – напарник топтался на дороге метрах в семидесяти, докуривал сигарету. Неповоротливая тушка отчетливо проступала сквозь прорехи в листве. Полгода в армии – на глазок определил Туманов. Шнурок. К службе притерпелся, уже не в диковинку. Тащит, как может. А куда деваться?

Лезвие «перочинки» легло на гусиную шейку отдыхающего. Правая рука сжала кулак, колено уперлось в худосочный живот.

– Парень, не ори, полосну.

– Ты че, Коржак, охренел… – закудахтал было боец, но заткнулся – Туманов удвоил нажим, незаметно перевернув лезвие оборотной стороной: не царапнуть бы парня. Век же каяться…

– Я не Коржак, – прошептал он зловеще. – Я хуже. – Он приподнял козырек жертвы, чтобы парень узрел перед собой решительные глаза взрослого дядьки со свинцовой щетиной. Тот узрел, разинул рот… – Слушай меня, пацан, и закрой поддувало, – продолжал Туманов. – Мне терять нечего, я убью и не замечу. Так что любой твой вяк – это в твой же пассив. В могилу, иначе говоря. Обдумаешь? Обдумай. Минута пошла.

Фактически он дал ему секунд десять. Парень шнырял зрачками, явно обалдевший (а как не обалдеть: служили мы, служили, никого не трогали…), но в принципе молчал, в зазнанку не кидался.

– Обдумал?

Солдатик осторожно кивнул. Туманов убрал нож, завладел автоматом. Опустил предохранитель на одиночный огонь – до второго щелчка, оттянул без лязга затвор. Перебрался на другой бережок овражка и, отчаянно себя срамя (ай да молодец против овец…), наставил на парня ствол.

– А теперь давай бухтеть. Утоляй мою информационную жажду.

– Слушай, мужик, перестань, а? – заканючил защитничек, принимая положение сидя. – Ну какого хрена ты ко мне прилип? Я тебя трогал?

Обкакался не на шутку боец. А как же – дембель в опасности. Угроза катит. Но выслушивать мольбы и воздыхания у Туманова времени не было.

– Сколько осталось, Аника-воин? – спросил он волевым голосом.

– Чего сколько? – заморгал солдат.

– До дембеля, дубина.

– А… – Мальчишка расслабился, зашевелил губами. – Да нисколько… Залетел я тут, по пьяни. Кабы не замполит, давно бы дома сидел. Я сам из Нижнего. Из волгарей я… А тебе чего надо, мужик?

– С вечера опять возлиял?

– Ну… Имею право.

– Имеешь, имеешь. Звать-то как?

– Кирилл…

– Короче, Кирюха. Убить я тебя не убью, если сам, конечно, не попросишь. Но припугнуть обязан. Отвечаешь вкратце, без соплей и пронзительную правду. Откуда войско?

Дембель швыркнул носом:

– Автобат из Устюгана… Обеспечение РЛС, погранзоны…

– Но ты не водила, – Туманов задумчиво обозрел атрибуты воинской символики. По нарукавному шеврону карабкался дюжий мишка – эдакий Балу сибирских джунглей. Сибирский, значится, округ (или как он там, после укрупнения?). В петличках полыхали молнии с крылышками – связь.

– Мы караульная рота, – пояснил пацан. – Сторожим автобазу, РЛС, ЗКП, «губу», склады горюче-смазочные… Приписаны к автобату.

– Сколько ваших на дороге?

– Два взвода… Человек шестьдесят. Есть еще взвод в Устюгане и взвод в этом…как его… в Бирюлино.

Туманов поморщился. Приплымши называется. «Иллюзии гибнут, факты остаются». Три штыка на километр, и никаких гарантий, что вся братва торчмя торчит посередь дороги. Кто в овраге, кто в кустах – в зависимости от приказа.

– Когда выставили?

Парень стал кусать губы. Что-то с памятью его стало.

– Позавчера… Программа «Время» уже кончилась… Да, точно. Часиков в девять пришел приказ. Ну, к десяти и выдвинулись. Два взвода отстояли сутки – ни хрена не поймали, вчера их сменили, сегодня с утра – новая пересменка…

Все монтировалось. И связь времен не распадалась. В девятом часу они с Динкой махнули через «вольер» и пропали, оставив с носом лоботрясов из наружной охраны. Обнаружить тела «сереньких» – дело минутное. Тайгу еще не прочесывали, техтерриторию не обыскали, а приказ блокировать большак (да, видимо, и не один большак) уже шел. Браво. Надо воздать должное организаторам «Эреба». Эта хмурая контора не только ведает судьбами людей, но и взмахом руки движет войсками. А то и не только войсками.

– Кто отдал приказ?

Парень воззрился на Туманова, как на безграмотного подготовишку. Напуган был, не без этого, но нашел, однако, лазейку выразить презрение.

– А кто, как не комбат, отдает приказы?

– Тебе виднее. А ему кто?

Солдат принялся нервно мусолить ворот гимнастерки, из которого торчал нестираный подворотничок.

– Мужик, ну че ты докопался, как пьяный до столба? Ну не знаю я. Мне это надо? Комбат не разъяснял. Вызвал комвзводов, кто был в роте, поставил задачу, а те построили пацанов – и на тебе…

– Какой был приказ?

– Проверять документы.

– Армии не положено.

– А я знаю? – буркнул боец. – Я дембеля жду не дождусь, какая мне разница?.. Ну оседлать дорогу было велено, у кого нет документов или кто сопротивляется – того в машину связистов – и под охраной в часть. Особое внимание обратить на мужика с бабой, лет тридцати – тридцати пяти, мол, у них нет ксив, одеты подозрительно, шастают по округе, людей чураются и вообще шпионы…

– Монгольские, – хмыкнул Туманов.

– Че? – разинул рот вояка.

– Хрен тебе через плечо, – обозлился Туманов. – Нашли шпионов, мать вашу… А ну, какой размер носишь? – ткнул он стволом в кроссовки. – Тридцать шесть и шесть?

– Тридцать восемь, а что? – насторожился дембель.

– Ничего. Интересуюсь. Любопытствую, пан солдат, – Туманов привстал на полусогнутые, всмотрелся сквозь зелень. За время беседы мимо не прошла ни одна машина. Пухлый «шнурок» стоял на дальней бровке и от нечего делать усердно наяривал бархоткой звездатую пряжку. Звезда сияла, как электрический фонарь, но постовой и не собирался останавливаться. «Своего рода онанизм», – подумал Туманов.

– Зови младого, – кивнул он на дорогу.

– В каком смысле? – ошарашился дембель.

– Зови, зови, да резвее, солдат. Чему тебя учили?

«Чему нас учили, забылось давно…» – запульсировал в голове хриплый баритон рок-певца.

– Коржак, сюда иди! – взвизгнул дембель, не вставая с откоса.

Тюфяк прервал свое секс-занятие, зыркнул по сторонам и, подтянув ремень автомата, засеменил к оврагу. Туманов сунул руку в карман.

Дембель глянул на него исподлобья.

– Мужик, а ты вообще кто?

– Свой брат Исакий, – довольно абстрактно выразился Туманов.

Встал и, быстро подойдя к парню, ткнул его шокером в грудь.

– Извиняй, Кирюха. Отдохни…

Солдатика тряхнуло. Он рухнул на спину, да так и остался лежать неподвижно – разинув желтозубый рот.

Заходи, военный… Welcome – как говорят басурмане. Он соорудил толстозадому подножку, и тот покатился на дно оврага, испуганно вереща.

Отбирать автомат не пришлось, сам отдал. Заскулил было, поднимаясь, но Туманов легонько отвесил прикладом, и солдат выпал на колени – словно и не солдат, а так – ветошь половая. А узрел бездыханного, так вовсе раскис донельзя и стал взывать к милосердию.

– Не убивайте… Я не скажу… Я не слышал, я не видел…

– Ну ты и баба, – покачал головой Туманов. Противно стало, даже расстроился – ну что за народ тянется в армию? Дерьмо, а не солдаты.

– Пощадите… – заныл пузатый.

– Имя! – рявкнул Туманов.

Подействовало. Тюфяк вздрогнул, вытаращил водянистые глазки. Вскочил на ноги.

– Рядовой Коржак, Стас… Иванович, первый взвод, рота охраны, ВЧ-19208!..

– А теперь сядь, Коржак, где стоишь, и отвечай по порядку на вопросы старшего. Но не как тебе видится, а что ты знаешь. Я проверю. Вопрос первый: какие подразделения задействованы в оцеплении дороги?..

Многое сходилось. Ни черта, конечно, сокровенного тюфяк не знал, но в целом созвучие в показаниях дембеля и тюфяка прослушивалось без фальши. Армией заткнули одну из опасных дыр. Когда уберут – неизвестно. Оставался отход на юг, за дорогу, но это по меньшей мере несерьезно. Во-первых, стена вековой тайги с обвалами и ущельями, полная ловушек и диких зверей; во-вторых, погранцы на юге, которым также ничто не мешает внять вышеозначенному приказу (исходя из всесильности конторы). А в-третьих, если продолжать облеты с тепловизором, то в такой чаще локализовать беглецов проще пареной репы. Уж там-то, где каждый шаг приходится пробивать с боем, где не ступала нога «первопроходимца», они никуда не уйдут. Завязнут, как в паутине. Остается бежать на северо-запад – через умеренно холмистый лес к быстринам Сузура и Черноярки. А переправляться ли на ту сторону и врезаться (аки шило в сталь) в хмурые горбатины Усть-Каира в поисках перевала или берегом брести на север, к мосту на Зональный, – это покажет обстановка. По крайней мере, отныне он вооружен и издали опасен, а стало быть… самому спокойнее.

Тюфяк лежал, разинув рот. Штаны намокали, дембель тоже не шевелился. Рановато. Электрошокер «Ель» качество гарантирует… Если не хватятся, полчаса прокемарят, а больше ему не надо. Ищите на юге, ребята. Он отобрал у солдат подсумки, взвалил на себя и сразу почувствовал – утяжелился ты, брат… Где твои двадцать-то годков? Отвык от физических накачек. А ведь бегал на заре туманной марш-броски, и иных не хуже – десять кэмэ по полной выкладке, по жаре, по перевалам, с мешком песка в качестве прикола, под рыки старшины, бегущего порожняком… И живым оставался, матерел. А нынче?

В последний раз осмотрел добычу. Воистину – улов. Два автомата, шесть магазинов. Вещмешок с коробкой сухпая и бинтом, кроссовки, содранные с носками (носки себе). Для одного дня – разве недостаточно? Подумав немного, оставил на земле один автомат без снаряжения (не жадничай, опер), остальное взвалил на горб и рысью, давя желание без Динки оприходовать сухпай, припустил по ниточке оврага.

И в самую пору. Когда, запыханный, обросший металлом, он взобрался на скалу, Динка сидела, сжавшись в тугого ежика, и безотрывно смотрела на камни – на ту сторону площадки. В глазах бурлил ужас. А сама онемела, скукожилась. Заставь встать – ведь умрет, не встанет. Такой видок, словно размагнитили и забыли. Туманов присвистнул – вот она, магическая сила, парализующая глупых баб… По обрыву, да по краю, извивалась тонкая змейка. Медленно приближалась, но какими-то «восьмерками», загогулинами, витиевато стлалась – точно лента гимнастическая – по камушкам, по трещинкам… Сама не длинная, меньше метра в развернутом виде, но глаз, как говорится, радует. Ярко-желтенькая, на голове темные полосы, по телу – ряды черных пятен, а изо рта язык – ну еще одна змея, миниатюрная…

– Т-тума?.. Т-тума?.. – повторяла Динка, как испорченный винил.

Он намек понял. Не дурак. Бросил автомат, взялся обеими руками за острозубый булыжник и с шиком: «А ну пошла, окаянная…» – швырнул в змею.

Камень, зацепив монолит утеса, сверзился в пропасть. Но шума не наделал, упал почти беззвучно – куда-то на деревья. Соскользнув с камня, змея красиво уползла в щель и больше не высовывалась.

– Это тебе не рейсфедером брови выщипывать, – съерничал Туманов, сгружая с плеча улов.

– О-хо-хо… – сказала Динка, начиная шевелиться.

Что он делал и что принес, до нее пока не доходило. Не пробило ее. А он, не теряя времени, стал распутывать тесемки мешка, попутно проводя ликбез.

– Это удавчик, дорогая. Он друг человека, не бойся его. Это не тот дедушка удав, что живет в экзотических странах, – тот в длину аж тридцать восемь попугаев и морда – во… А на Алтае своя популярная разновидность – меленькая. Жрет ящериц, мелких букашек, на нашего брата в здравом уме не бросается. А если бросился, то извини – либо псих, либо ты его крепко достала.

Он вынул кроссовки и водрузил перед ней, как Санта-Клаус – подарок.

– Сюрприз. Быстро на ноги и бежим. Времени в обрез.

– Ой, – Динка взбудораженно обозрела трофеи. – Да ты не иначе, Туманов, кого-то пришил?

– Я бы пришил их всех, – щедро поделился он. – Но не могу – дети. Пристрелить не поднялась рука. Живо на ноги, копуша…

Красилина Д.А.

Не загреми я сослепу о корягу, все бы ничего. Но лежала же, кривая, меня ждала. Одна и на ровном месте. А много я соображала? Ковыляла, как кукла Маша по бульвару – в голове одна пластмасса. Коленки клацнули, я грянула ничком и, разумеется, завыла от боли, напоровшись голенью на куст.

– Ох уж мне эти писательницы, – заворчал Туманов, хватая меня в охапку. – Знаешь, дорогая, с тобой бесшумно пробираться по тайге – это дохлый номер. Проще уж сразу – на тройке, с бубенцами…

– С девками… – простонала я.

Слава богу, мы уже отбежали от скал и торопливо шли по лесу, выворачивая на северо-запад. Прошли березняк с папоротником, спустились с холма и продирались через полосу ельника, как бы объятую сумерками. На земле – только шишки, ни кустика, ни былинки. Одна коряга, и – не проходите мимо… Ну как не ввергнуться в отчаяние? Туманов отбуксировал меня в овраг, за пределы злосчастного ельника, где под древней сосной, бесстыже распахнувшей нутро из узловатых корней, образовалась пещера. Я не роптала, когда он меня туда пропихивал, сама виновата – глаза закатила, а ему теперь со мной валандайся.

Он влез следом, задрал мою штанину и сразу начал фыркать.

– Ну подумаешь, укол… Царапина… Пустяк… И не стыдно? Надеюсь, ты не рассчитываешь на бюллетень?

– Но болит же, – бессовестно пожаловалась я. – Ничего себе, смотри, какой глубокий пустяк.

Насчет глубины ничего не знаю, но кровь лилась, как лава из вулкана. Туманов, ворчливо выразившись на предмет, что и не такое бывало, откуда-то извлек бинт (интересно, где ему выдали?), послюнявил край, протер ранку, потом туго замотал и вернул штанину на место.

– Аминь, забыли. Час отдыха и плывем дальше.

Потом достал из мешка две запаянные баночки, пачку каких-то тонких печенюшек, а из кармана нож. И как-то судорожно, словно боясь, что отберу, начал их открывать. И болтал при этом неугомонно:

– Галеты поровну, воды нет. Потерпим, до озера час ходу. Займемся гастрономическим развратом. Каша-малаша, представляю вашему вниманию – очень вкусная и полезная. С мясом. Помню, мы один такой сухпай, шесть баночек, выменивали у карадымцев на два поллитра. А кто-то умудрялся и на три, да с закусью, точно тебе говорю… Готовься к наслаждению. Тебе с перловкой, с гречкой?

Я внимательно смотрела в его голодные, два дня не евшие глаза. Почему-то мне его было жалко.

– Обе, – пошутила я.

Он нервно засмеялся, правильно оценив шутку. Собственно, так оно и вышло, потому что потом мы умяли еще по одной. И по пачке галет. Куда деваться, коли желудки клокочут? А когда я уставилась на него вопрошающе – мол, если бог любит троицу, то почему бы и нам не полюбить? – он с видимым усилием покачал головой и облизал нож, которым мы поочередно ели.

– Не искушай, Динка, осталось две банки. Вообрази, как долго плутать, и сама поймешь.

Он сидел впритык и разглядывал меня своими зелеными гляделками, в которых нет-нет да мелькало что-то. Но уже не голод.

– Чего пялишься? – проворчала я, изогнулась коромыслом и забралась головой ему на колени. Среди корней столетнего исполина это была единственная пристойная для отдыха поза. Естественно, в иной ситуации я бы выбрала подушку.

Туманов не выразил протест. Осмелюсь даже помечтать, что моя голова на его коленях была для него более предпочтительным грузом, нежели, скажем, автомат.

В животе по-прежнему немилосердно урчало, требуя продолжения банкета. А еще невесть откуда стал украдкой подбираться сон.

– Между прочим, змеи не единственные представители дикой фауны, населяющие эти места, – доверительно сообщил Туманов, поглаживая жирной пятерней мои волосы.

– Хорошая новость, – пробормотала я.

– Впрочем, медведей, волков и вепрей-людоедов мы с тобой можем не опасаться. Сколько служил, ни одного не видел. Одни лишь досужие сплетни. И архаров на южном Алтае вывели под корень. Но живут козлы, кабарги… Впрочем, нет, козлы живут везде. Но вот кабарга – это уникальная, скажу я тебе, штука. Похожа на антилопу. Зад приподнят, бампер опущен – представь, такой кузнечик… Но по горам носится, как козлик молодой. Веселая – жуть, днем дрыхнет, как суслик, распорядок у нее такой, а ночами начинает куролесить. Через пропасти летает, хороводы водит, влюбляется, женится… Ничего не боится. Самое неосторожное животное на свете. Их потому и кушают все кому не лень…

– А кто их кушает? – промямлила я. Честно говоря, я бы тоже покушала.

– Ну как кто? – удивился он. – Люди, рыси… Рысь – это такая надменная киска с кисточками на ушах, которыми она слышит. Они у нее как антенны – она с их помощью любой звук улавливает: вот мышка-летучка пролетела, вот гадючка проползла, вот кабарги где-то в паре верст свадьбу играют… Подкрадется, хрясь – и нет животного… А однажды, не поверишь, мы видели на горе настоящего снежного барса.

– Врешь, – вздохнула я.

– Серьезно, – сказал он. – Старшина Фролов погнал роту в гору – сволочь была редкая. Вариантов не предоставил. Долг перед родиной – и никаких гвоздей. А тут еще бьют сержанты по щекам впалым… Комроты с «зампалом», как заградительный отряд… Ну мы и поперли. За Родину, за Брежнева, за все политбюро оптом… А он лежит, гад такой, на скале, весь величавый-величавый и на нас чихать хотел. И черные пятна на серебристо-белой шкуре искрят, ну просто потрясающе. А рядом хвост – пушистый, изгибается, по камням, по камням… Лежит и на нас спокойно перится. И взгляд такой волоокий, царственный. Мы – по тормозам. Автоматы в наличии, а что толку? – магазины пустые, что твои продовольственные… Мы же не боевую задачу выполняем, а тактические занятия проводим, боезапас не положен. И вот этот красавчик поднялся! Постоял, постоял, потянулся, да как рыкнет на весь свет!.. Ну мы и схлынули с той горы. Всей ротой, в одно мгновение, будто селевой поток. И старшина Фролов – впереди всех. Счастье, что эта киска за нами не погналась. Видать, отобедала недавно. Ну мы потом хохотали… Представляешь, целую роту, подлец, развернул!

– Да, смешно, – согласилась я.

Как уснула – вообще не помню. Туманов затряс меня буквально в следующую минуту.

– Вставай, Динка, кончилась сиеста. Два часа дня – трогаем. На озере будем привалить…

Лес будто вымер. Сквозь шапки сосен проглядывало васильковое небо. Но оно не вносило в сцену действия живой струи. Мир казался мертвым, заброшенным. Перспектива плясала перед глазами, ныла нога. Мелкий гнус летел на пот, и он хлестал со лба всякий раз, когда я пыталась от тварей отвертеться. Утверждение Туманова, будто в здешних краях, в межгорье, комаров не так уж много, поскольку последние ценят болотистые низины, а не возвышенную сухость, не больно-то спасало: комары были. Мне их верещания хватало с лихвой.

В тот момент, когда я уже перестала отличать березняк от сосняка, а шиповник – от висящего над землей папоротника, впереди блеснуло озеро.

– Посиди-ка, – Туманов пихнул меня в дебри шиповника. – Я на разведку…

Когда он вернулся, я спала, укрыв голову вещмешком.

– Пошли, – он потянул меня за руку. – Есть одно козырное местечко, тебе понравится. Сколько можно спать, засоня?

Не могла же я ему объяснить, что, когда я сплю, я молодею. По крайней мере, не старею. Умирают мои старые клетки, уступая место новым. Кожа разглаживается, зубы белеют, словом, процесс регенерации организма интенсивно и продуктивно протекает именно во сне, а не в беготне. Откуда ему об этом знать?

Он протащил меня кустами и доставил к неглубокой трещинке, высотой в мой рост, которая заканчивалась упертым под скалу домиком, или даже не домиком, а фанерным ящиком. Ящик был заперт на ржавый замок, достаточно толково упрятан в тальниковые заросли и виднелся только из трещинки. Снаружи местечко казалось одичалым и ничуть не рукотворным.

За скалой, вероятно, было озеро.

– Ты знал про этот домик, – догадалась я.

– Не спорю, – признался Туманов. – Как бы я его нашел? Видишь лужок?

Я обернулась. Справа, по-над трещинкой, между лесом и уродливой приозерной флорой, лежала полянка, по пояс заросшая всякой всячиной.

– Лет восемнадцать назад был в этих краях один мужик – дед Антип. Малость не от мира сего дядька. Сам из русских, но работоспособностью обладал – поистине сверхтитанической. Каждый божий день на своих двоих приходил из Бирюлино (а это, между прочим, десять километров), рыбачил, косил на лужке сено для коровки. Так и таскался с мешками – туда, обратно. Мы еще над ним потешались – мол, дед, ты часом не шпиен? Бродишь тут, вынюхиваешь… А он ничего, терпел, посмеивался. Сеньке Кротову карася подарил – во! Аж на три кило…

– В Бирюлино своего сена нет? – недоверчиво спросила я.

– Да ты не понимаешь. Отчего коровы мрут? Отчего мясо ядовитое по всему глобусу? От кормов – уясни. От э-ко-ло-ги-и. А здесь – чистота. Натура целебная, благотворная. Травы – не травы, а для буренок сплошной нектар. А вода… Пойдем, покажу красоту.

Посмотрев по сторонам, он потащил меня через кусты на скалу, где возвышались над озером три одинокие сосны.

– А в общем, ты права. Мужик с приветом. Да и солдатики изгадили тут обстановочку. В первый год службы мы прибегали взмыленные и убегали взмыленные. Физподготовка такая была – по диким тропам, как козлята. А потом – остепенились, приходили пешочком, валялись на бережку, купались до посинения. Но во владения деда Антипа – ни ногой, боже сохрани портить отношения. Хороший был дядька… Не поднимайся, Динка, лежи. Высунь голову.

Я приподнялась над замшелым обрывом. И затаила дыхание. Боже святый, красотища – обомлеть… Сущая буколика с картинки.

Водоем, идеально чистый, блестел в лучах светила и сказочно переливался всеми оттенками голубого. Ветерок морщил воду. У дальнего берега, в тихой заводи, играла рыба – легкие удары и круги… Ивы кручинились, кланялись, полоскались в воде… Само по себе озерцо было небольшим – метров сто пятьдесят в длину, и имело форму фигуры, близкой к овалу. Мы находились на одной из узких сторон. Противоположный берег и часть левого занимал лесистый холм, обрывисто падающий к воде. На обрыве цвели ромашки. Остальное пространство заполняли высокие ивы и местами тальник, висящий над самым озером. По левой стороне громоздились камни – причудливые, словно собранные рукой зодчего в своеобразный, с юмором продуманный бастион. Местами он осыпался, местами погружался в воду – точно морской риф. По периметру озера, кое-где за изгибами тальника, тянулись полосы отлогого берега – и вправду, места, идеальные для купания. То есть заходи, где хочешь, – и везде найдешь благодать.

А справа, под скалой, притулился тихий заливчик. С двух сторон – бархатный камыш, пучки осоки, с третьей – невысокая скала, покрытая мхом и какими-то рыжеватыми кустиками с зубастыми листочками. По скале журчала вода – ручей, вытекая из леса, впадал в озеро.

– Ну и как? – справился Туманов.

– Неплохо, – сказала я. – Кабы не война.

– Это точно, – хмыкнул он. – Кабы не война. Так пойдем же, сестрица по оружию, сделаем паузу в войне.

Мы скатились в трещинку. Туманов резким ударом приклада сбил ржавую щеколду – она отвисла вместе с замком.

– Грешно, – прокомментировала я.

– Да нет, – он отмахнулся. – Много лет прошло. Лужок бурьяном порос, замок проржавел. Преставился дед Антипушка. Царствие ему небесное. Он и в те годы стареньким был.

Фанерная дверка с душераздирающим скрипом отъехала в сторону. Из домика пахнуло сыростью. Туманов встал на пороге.

– М-да. Номерок не вполне президентский.

– Полна коробочка? – ехидно поинтересовалась я, оттирая его плечом.

Домик не таил во чреве чего-либо интересного. Ни старых кладов, ни костей в истлевших власяницах. В углу лежала стопка протухших мешков, в другом стояла коса, свернутый бредешок. На полу – догнивающие удила. К левой стене был прислонен самодельный топчан с дощатым настилом и бревнами в качестве подпорок. На топчане стоял горшок с какой-то затвердевшей массой.

– Прикорм, – с видом узкого специалиста пояснил Туманов. – Еще лет сто, и станет янтарем. Любил старичок это дело. Знающим был насчет порыбалить. С рыбой оно ведь как с женщиной: не прикормишь – не клюнет.

– А бывает, что и прикормишь – не клюнет, – дерзнула я.

– Бывает, – согласился Туманов. – Но если не прикормишь, определенно не клюнет. А в принципе тут неплохо, как твое мнение, товарищ? – Он вопросительно уставился в мою переносицу. В зеленых глазах заиграло предчувствие победы. – Если убрать все лишнее, натаскать соломки, то нам ничто не помешает на часок создать атмосферу тихого семейного праздника. Регламент позволяет…

– Пойду-ка я на водопой, – вздохнула я. – И в заводи помоюсь. А ты сторожи. Но близко не подходи, не подглядывай.

– Сходи, сходи, – разулыбался Туманов.

Я сняла с себя все. Чужую одежду, чужую обувь, свое нижнее, которое за неделю ужаса преобразилось в какие-то убитые лохмотья, достойные телес бродяжки. Вошла в прохладную воду, в илистое дно и… обомлела. Умерла от счастья. Забыла про все на свете – про то, что счастье сопряжено с риском, что оно недолговечно и что вообще счастье в кольце врагов – это никакое не счастье, а форменная фигня на палочке… Я упивалась этой свежестью, я пила эту вкусную воду и не могла напиться. Я погружалась в нее, выныривала, плескалась как утка, хихикала. Если бы мне сказали, что я сижу в пресловутой «ванне молодости» и что каждая минута, проведенная в воде, освежает меня на год жизни, я бы безоговорочно поверила. Потому что так оно и было! Я ощущала вернувшуюся из ниоткуда жизнь, я по каплям заряжалась оптимизмом, силой духа и еще какой-то смутной хреновиной, про которую когда-то или слышала, или читала, или… не помню. Сделав два шага от середины заливчика, я подошла к скале, похожей на голову спящего моржа, и подставила лицо звенящему ручью. О, это не описать… Просто надо после жаркой беготни найти ручей, подставить ему лицо, и тогда вам все станет ясно. Минуту ни о чем не думаешь. Потом тебя прошибает – а какая ты со стороны? Батюшки… А все ли у тебя на месте на сегодняшний день? Не шарахаются ли от тебя добрые люди? И что ты вообще собой являешь – не отсель досель, а в целом, несчастная женщина, подставляющая зубы и другие части тела тугой струе?.. (а про зубы я, кстати, и не зря. Потому что когда зубная щетка недоступна, меня всегда выручает моя находчивость). И очень характерно, что проходят годы, меняется отражение в зеркале, но желание быть красивой остается и нещадно тянет тебя за нервы…

Неожиданно я вспомнила про свою забинтованную ногу. Зачем? Тоже мне, украшение. Да там все заросло, как на кобыле… Я нагнулась вопросительным знаком и прямо в воде стала растерзывать бинт.

– Что это у нас, прекрасное дитя? – восхищенно прозвучало сзади.

Бросив повязку, я распрямилась. Нечего сказать, задушевный натюрморт…

– Место для вашей рекламы, сэр…

И со вздохом упала ему в руки. Он поймал.

Знать бы, где упасть…

Это я про соломку. Он нагрузил ее целый стог. Словно зимовать собрался. Поэтому не скажу, что было неудобно. По крайней мере, ощущения, что занимаешься любовью на палубе тонущего сухогруза, у меня не возникало. Я старалась. Я беспутствовала, как последняя падшая женщина. И так его любила, и эдак, и по-всякому. И банально, и оригинально… Лови момент, Диночка, твердила я себе, а вдруг это и есть твоя лебединая песенка? А вдруг тебе жить-то осталось в аккурат до красивого заката? Какой ты хочешь благочинности, девочка?..

– Нет, мы ведем себя безнравственно… – прошептала я, сползая с топчана на пол – благо он и там догадался подстелить соломки, а сверху – еще и набросить свой камуфляж с кобурой.

– Мы? – удивился он, рассеянно шаря руками в поисках меня.

– Мы… – выдохнула я. – Как люди воспитанные, меж собой незнакомые и не допускающие излишеств…

– Помолчи, – буркнул он.

– Я не могу молчать, – сказала я. – Послушайте, многоуважаемый шкаф…

Он засмеялся:

– Динка, заткнись. Ты меня отрываешь от кумара. Еще раз скажешь что-нибудь крылатое, я тебя выдеру.

– Тогда расскажи о себе, – потребовала я. – О жизни, о службе, что напрасна и вредна… Имею я право знать, с кем сплю?

– Сейчас выдеру. Как сидорову козу.

– Почему?

– Потому что нельзя быть занудой такой. – Туманов приподнялся и стал серьезен. – Что тебе рассказать? Жизнь службиста – это серый лист. Перед тобой пустоголовый, голый мент. Ярыга. Богатый, как церковная мышь. Начальники – враги, инструкции роботы писали, результат соответствует оплате: если мент с окладом три триста и поймает, адвокат за сорок тыщ отмажет. А мент пойдет следующего ловить… Правда, не привык, что меня самого ловят, – ну так уж повезло…

Я села на корточки и положила подбородок на топчан. Он чмокнул меня в нос.

– Ты не пустоголовый, – сказала я. – Смылить из конторы, где тьма умных и ни одного дурака, и при том продержаться три дня на плаву – уже надо быть Сократом.

– И ты предлагаешь вспоминать прошлое, – вздохнул он. – О будущем надо думать. И без самообольщения. Картинка уж больно нерадостная… Контора убивает людей, дергает по миру ученых и выжимает из них все соки. Имеет три уровня охраны и способна привлекать даже армию… Извини, это не «воруй-городок» по линии РУБОПа. РУБОП здесь отдыхает. Контора находится под патронажем влиятельного лица федерального масштаба или группы лиц, уверенно идущих на ближайшие выборы. Я убежден. А база – хозяйство какой-то госслужбы.

– Какой? – зачем-то спросила я.

– Не знаю… не специалист. Их развелось десятка два. Легальные ребята с автоматами есть у налоговой полиции, или как там ее по-новому… МЧС, Миннаца – этим вроде нечего здесь делать, хотя кто их знает; еще у ФСБ, СВР, ФАПСИ – племяш что-то о ФАПСИ говорил; ФСПО…

– Что за зверь?

– Погранцы, теперь тоже отдельная служба. Ну, понятно, ГРУ Генштаба. Есть крутые эмвэдэшные службы – РУБОП тот же. Потом – президентские: Главное управление охраны, Служба безопасности президента – контора мощная, на всех плевала и денег не считает. Плюс куча частных контор под государственной крышей – об «Атолле» ты, думаю, слышала. В общем, выбор богатый. И любая, пойми, любая из них могла такой гадюшник устроить.

– У тебя могучий аналитический ум, – похвалила я.

– Положение в стране для них – осиновый кол в заднице. Менять его они планируют кардинально, хотя и постепенно – путем посадки своих людей на ответственные посты или подчинения своей воле уже на них сидящих. А как это делается, мы знаем. Это заговор, Динка… Не обращала внимания, как часто наши «слуги от народа» мотаются на Горный Алтай?.. То один министр едет лечиться, то зам другого, то глава парламентской фракции… При толковой организации ничего невозможного, уверяю тебя. Чистая техника. До Барнаула, скажем, вполне официально, а там – вертолет и два часа лету. И «лечись» на здоровье. А что? Разумеется, это гипотеза, Динка, чистейшая гипотеза. Но мысль интересная, согласись. По своей ли воле они едут?

– Из тебя премудрость так и прет, – чуть дрогнув, сказала я.

– А отсюда вытекает вопрос конфиденциальности. В суть местных безобразий посвящен узкий круг лиц. Из числа особо доверенных. Сюда, полагаю, входит эта рыжая стерва Зиггер, «бюрократ», который тебя допрашивал, баба из самолета, еще некоторые. Но их не много. Верхушка охраны, секьюрити, продвинутый персонал. Идейные ли они или работают за деньги – сказать не могу. Но поставил бы на идейность. Она, по крайней мере, не продается. Внутренняя охрана умеренно прозомбирована – тоже не продаст. Внешнее кольцо – наемники. Работают по контракту. Никакого зомбирования, опустившиеся вояки, кем-то в нужный час подобранные и построенные. Какую беду охраняют – не знают, и, что особо примечательно, им это не надо. За любопытство не платят. Отслужил, получил, подписал бумажку с печатью – и катись. А там хоть разглашай, хоть нет: кому какое дело. Вон их сколько по всей стране, как пионерских лагерей – этих баз, объектов, тренировочных центров. Страна у нас такая… То есть контрактники ни в зуб ногой. Про армию и не говорим – они даже не в курсе, что под боком есть база. А если есть, то овощная… И вдруг из всего этого, «несуществующего», ломая режим, бегут двое! Да не просто двое, а двое побывавших в самом пекле и наверняка имеющих что рассказать. Да для них это проблема номер один, понимаешь? Наизнанку вывернутся, а постараются нас обесточить. В противном случае придется в темпе вальса сворачивать базу, а это, конечно, влом. Да и целая история.

– Ты просто титан мысли, – буркнула я.

– Но они должны учитывать, что мир на три четверти представлен дураками. То есть теми дураками, которые верят в ложь, но не верят в правду. Пусть мы убегаем. Невероятно, но пусть. Пусть мы материализуемся в родном городе и начинаем движение по инстанциям. Капаем на нервы. Газеты, ФСБ, милиция. Естественно, нам не верят. А если верят, то единицы и не сразу. То есть у них есть фора. Энное количество дней для поимки беглых «кроликов». И это, заметь, при идеальном условии, когда ни в одной из пройденных инстанций мы не вылетаем на ребят из конторы (давай помечтаем). Вылетаем – нас тут же берут. Таким образом, под неусыпный контроль попадают наши квартиры, квартиры друзей, родственников, знакомых и все госучреждения, не относящиеся к конторе. Дошло? Скажи, как мы попадем домой?

– Да у тебя семь пядей во лбу, – горько прокомментировала я. – Слушай, тебе череп не жмет?

– Да перестань ты, – возмутился он. – Ну чего ты заладила, как попка?

– Могу сразу расплакаться, – предложила я. – Между прочим, элементарно, за мной не заржавеет.

– Не надо плакаться, Динка. Давай думать, как жить будем.

– Давай лучше спать, – отрезала я. – И вообще, заночуем в этом ящике, чем дольше нас ищут, тем меньше у них уверенности, что они не дураки. Правильно? Покупаемся в озере, потрещим о жизни…

– О боже, – вздохнул он. – Мне иногда кажется, что ты просто не понимаешь, в какую канитель ввязалась.

Я кивнула. Погладила его по лбу.

– Конечно. Три дня куролесила в дурдоме, газовой камере и комнате ужасов – и ни черта не понимаю. Я многое понимаю, дорогой. Но во всех твоих политических поросятах я не светоч – это раз. И предпочитаю жить сегодняшним днем, если завтрашний не светит – это два. Доходчиво?

Он замолчал. Задумался. Сомкнул свои вежды. Минут через пять я его потрясла:

– Эй, ментяра…

Ноль эффекта. Сексуальный труп. В спящем виде он неплохо смотрелся. Не живое, конечно, воплощение сладких грез миллионов женщин, но ничего. Вполне ничего. На мой встряск протяжно всхрапнул и пробормотал что-то на своем ментовском арго. Отвернулся к стене. Умаялся, труженик. Можно было, конечно, пообщаться с его спящей задницей, но это мне решительно претило. Хотелось иных ощущений. После неуемных занятий мирскими утехами, когда тело чешется от высыхающей испарины, а иные места – увы, не только, нормальные люди, как водится, посещают душ.

Плохо быть бестолковой. Скрипнув дверцей, я выскользнула наружу. Подняла голову над трещинкой, осмотрелась. Лес стоял стеной. Тяжело так стоял, убедительно. Уцепившись за клок дерна, я выкарабкалась на обрыв. Осторожненько пошла босыми ножками по камням, взмостилась на скалу, где стояли три сосны.

Озеро манило. Вот оно, ты только прыгни, окунись… Ласковое, тихое, пронзительно-синее. Обтекало скалу и наполняло сокрытое под ней пространство. Господи, бабоньки, хорошо-то как… Подошла к самому краю, поставила ногу на выступ, обращенный к воде. Ладонь положила на ствол сосны. Подставила тело легкому, почти неосязаемому ветерку. Распрямилась, вздела руки к небу.

«Я богиня, я на минуточку», – подумала я и, оттолкнувшись от скалы, рыбкой вошла в воду.

И ничего, кстати, положительного из этого не вышло, потому что когда я вынырнула, то увидела на правом берегу под кустами целую свору людей в камуфляже!

Дикий вопль, вырвавшийся из моего горла, огласил окрестности…

Они дружно гоготали и тыкали в меня пальцами. Особенно старался вон тот – бородатый, бармалеистый, с перекошенной мордой и глазами навыкат.

– Молодец, крошка! – кричал Бармалей, сотрясая автоматом. – Браво! А ну давай, вылезай скорее, посмотрим, какая ты у нас вблизи!

Остальные галдели и тоже что-то орали. Я чуть не захлебнулась. Хватанула ноздрями воду, стала задыхаться, колотить руками.

– Да не бзди, крошка, не бзди! – выкрикнул другой, безбородый, с черными пятнами под глазами. – Мы тебя не стрельнем, не бойся!.. Плыви к нам половчее, плыви! У нас есть для тебя одна вещица!

– Почему одна?! – заржал кто-то из толпы.

Взрыв хохота. Я похолодела насквозь. Нервы дали знать – левую ногу в районе голени свело судорогой.

– Крошка! Крошка!.. – заскандировали ублюдки.

«Они называют меня крошкой», – мелькнуло в голове. Взвизгнув еще раз, я неуклюже развернулась и, судорожно размахивая руками, поплыла от них подальше – в левый край озера – туда, где врассыпную лежали камни.

Автоматная очередь вспорола воду справа от моей головешки. Я шарахнулась, стала отплевываться.

– Ну довольно! – прозвучал командный окрик. – Антосов, марш в обход, хватай ее на том берегу! Да не лапать, понял? А вы, ублюдки, не стойте, ловите парня, он где-то рядом. А то ишь – растаращило на бабу!..

Туманов П.И.

Он вскочил от первого же визга. Снился ему банкетный стол и много разных друзей. Отличное посткоитальное состояние. Вытрясая из башки сонную дурь, заметался по фанерному домику. Куда бежать, кого спасать?.. Узрел приоткрытую дверь, край овражка, все понял. Ой ду-у-у-ура! А тут еще различил отдаленный гогот – да не одного весельчака, а целой братии. Где? Да на озере! Махровый ужас пронзил. Да сиди они смирно в домике – глядишь, и пронесло бы. Ну ду-у-у-ура!.. Лихорадочно отцепил от пояса камуфляжа подсумок с тремя магазинами, рванул автомат, как был разукомплектованный, со всем хозяйством на виду, выметнулся вон. Едва попал в овражек, опять услышал гогот – пуще прежнего. Ага, на правом бережку. А мы пойдем на левый… Вскарабкался на край трещины и по траве, по шишкам, по колючкам, не чуя боли в пятках, рванул в обход корявых ив, окружающих обрывистый берег.

Продрался сквозь заросли (на Маугли пока не тянем), раздвинул листву и стал очевидцем самого пика драматизма. Голова Динки, словно жук-плавунец, мелькала над поверхностью озера. Открытый рот, вопль лебедицы… На том берегу – шестеро. Гогочут, хохмят. Понятненько: два дозора встретились и породнились. Один поднял автомат, небрежно, играючи – полоснул очередью. Словно камушки в воду попадали. Динка пропала, опять появилась, хватает воздух. Мало его, воздуха… Но плывет – наискосок – туда, где пляж отлогий, и камни наворочены по всему берегу, как тюлени спящие.

Старшой грубым окриком дал команду кончать балаган. Антосову – чесать за Динкой, посуху, а прочим – искать его, Туманова. А ведь они не знают, что у меня автомат! – осенило его. Откуда им знать? Армейское начальство не раскрывает всем встречным ляпы своих подчиненных. Оно их наказывает, а сор из избы не выносит. В мире шестьдесят два миллиона автоматов Калашникова – разве все укараулишь? Вот и не прячутся. Не потому что недотепы, а потому что не информированы.

Он осторожно опустил предохранитель. Шуметь ни-ни, по водной глади звук летит – как набат в степи. Патрон уже в стволе – дело прошлое, по утряне, помнится, дембеля Кирюху стращал и оттянул затвор от большого ума… Сгодилось, да?

Кучка напротив зашевелилась, потянулась неохотно к обрыву. Один – коротконогий и подвижный – отделился – и налево, наперехват плывущей Динке. Антосов, стало быть. Из оставшейся пятерки троих он знал. Весь давешний дозор, с которым они едва разминулись. Резаный, Злыч, Сутулый. Одичали парни за сутки. Форма – торчмя, бутсы – аж зеленые от грязи. А телодвижения – ну батарейки кончаются. Ворчат в пылу эрекций, озираются на Динку. А верховодит ими некто сухопарый, с военным позвоночником. Резаный-два. Но более строг. Хотя тоже на Динку озирается.

Они прошли, раздвигая руками нависший над водой тальник, и полезли на обрыв – глиняное пятно средь зарослей. Вот здесь он их и подловил. Ударил по прямой, длинной очередью, растопырив ноги и хозяйство, дабы не чебурахнуться от мощной отдачи. Водил стволом налево-направо по мятущимся фигуркам, оглох окончательно, но палил и палил, пока не опустошил магазин. А тогда отвел защелку, выбросил рожок. Вбил новый, оттянул затвор…

Трое остались лежать. Старшой, Резаный, Сутулый… Старшой еще скреб когтями. Двое неуклюже карабкались на обрыв. Он не целясь выдал долгую очередь и перенес огонь на Антосова, который к тому часу одолел восточный бережок, нырнул под гору, а услыхав за спиной тарарах, заметался на ровном месте, попрыгал к одиноко лежащей коряге…

Не успел Туманов. Пули сбили с обрыва полдюжины ромашек, но Антосов уже расплющился за корягой, укрылся с головой. А те двое все лезли. Один палил в оглядку, с плеча: пули ложились веером – то в озерцо, то в белый свет. Опасно. Он бросил взгляд налево. Динка продолжала плыть, тяжело загребая. Практически на месте стояла. До берега метров десять. И надо же, по прямой за ней – здрасте-пожалте – Антосов со своей корягой. Ах ты ублюдок…

Нет, он должен быть ближе. Три пятнадцать! Длиннющая очередь поверх Динкиной макушки – в обрыв с ромашками – это чтобы лежал, зарывшись, и не возникал. Потом опять перенос огня, на прямую. Некий недруг уже нырнул за обрыв – только ноги взлетели, другой опоздал, оступился. Ноги поехали. Но жить-то хочется! Цепляясь за воздух, он послал себя влево, в самое раздолье тальника, и зашуровал там, завозился. Эх, авось не увидят! Глаза закроют… Туманов побежал вперед. Взял толчок и сиганул с невысокого обрыва – в одной руке автомат, в другой подсумок. Вылитый Икар… Но не рассчитал своих взлетных способностей – обвалил пяткой край обрыва, замахал руками и упал – не на ноги, как планировал, а на бок. И покатился бревном. Оттого и оказался не за грядой валунов (вылитая крепость…), а за одинокой глыбиной, торчащей на правом фланге развалов. Цапнул подсумок, затаился, прижался затылком к камню. Засветили?.. Медленно отжался вправо, опасаясь наихудшего.

Динка выползала на берег. Раскудлаченная, глазенки нараспах, еще миг – и повылазят, но сама юрка, тонка, как былинка. Шмыгнуло голенькое тельце за «спящего тюленя» и закопалось в песок. Умничка! Давай же ближе подбирайся, за большие камни, там тебя никто не возьмет…

Он отдышался. Едем дальше. А что в магазине? Мелочовка, патронов пять-шесть. Не-е, сегодня рискуют пусть другие. Экономия неуместна. Он вынул магазин, вставил новый. Лязгнул затвором, зубами. Настроился на продолжение. Вдруг боковым зрением справа уловил движение. Стоп. Метнул глаза. Нет, не Динка – она скрылась из глаз, уползла за камни. Антосов! Выбрался из-за коряги, пробежал метров двадцать и втиснулся в расщелину в обрыве. Отчаянный парень. Пока он его, Туманова, не видит (хочется в это как-то верить), но стоит высунуть нос, как вот они мы, товарищ старший лейтенант, – снимай нас, голых, напрямую…

А за водой еще два бандита. Ситуевина, конечно, аховская. Никакой нормализации. Одно греет – его не засекли. Он переложил автомат, пошарил под собой, набрал горстку галечника и с оттягом, неловко извернувшись, бросил – на шапку каменной гряды. В один счет, пока не долетело, схватил камушек покрупнее, послал вдогон.

По валунам замолотило дробью. Что-то мелкое обвалилось, покатилось на песок, образуя скоротечный шум. Реакция последовала без раскачки: ухнуло из всех стволов и разных направлений, взахлеб. Казалось, каменная гряда затряслась, стала распадаться… Давайте, мужичье, работайте. Он протиснулся по стеночке влево, выглянул из-за камня. Есть, Антосов его потерял. А вот и двое. Один садит из кустов, другой с обрыва, из-за ствола раскоряченной сосны. Туманов открыл огонь – на дуру, но густой. В кустах прошуршало, мелькнул лысоватый череп – стрелок завалился мордой вниз, подмяв собой тальник. Обездвижился. Второй, похоже, перезаряжал. Кто там в активе? Злыч? Ну на, дружище Злыч. Он влепил прицельную очередь в ствол, обломил ветку. Но не успокоился, а продолжал всаживать свинец за свинцом в широченную соснищу и шпиговал ее почем зря до тех пор, пока что-то грузное не сползло в траву.

Тогда он приделал последний магазин и побежал за гряду. Но не дотянул до Динки. Пули пролаяли над головой, он дернулся в сторону, за камень, ошеломленный финальной сценой… Антосов, приземистый коротыш с мясистым клювом, широченной лапищей держал Динку за горло, закрывая себя, а другой стрелял из автомата, неуклюже ловя приклад подмышкой. Динка хрипела. Бандит нервно хохотал, обнажая синий язык. На раздумья – мгновенья. Да не может он одной рукой вести пальбу, подумал Туманов. Кишка тонка. И упора как такового нет. Ствол клюет… И внезапно обозлился: да доколе каждая сволочь будет ими вертеть! На тебе, друг, шаланду, полную кефали!.. Он вырвался из-за камня, метнул автомат в медленно отходящую вдоль берега парочку – рывком от груди, как от сердца оторвал – лови пенальти! – а сам взлетел, оттолкнувшись пятками. Бандит выматерился, пули жахнули у бедра, но он уже повалил их обоих, всей массой, вгорячах, не разбирая, где кто. Через мгновение разобрал, отпихнул задыхающуюся Динку и впился бандюге в ворот. Удар – по виску, в челюсть, в табло… Навстречу – ненависть из глаз, разинутая пасть и ответный удар по кумполу – хрясь!.. В голове, как в железном баке, загудело, боль ворвалась в висок. Он отлетел к воде, взревел от сдвига в пояснице, но отчаяние велело собраться, призадуматься. Рука нащупала корягу – узловатую, похожую на булаву. Отлично сбалансированное оружие! Бандит поднимался – устрашающе, растопырив грязные ладони, – он швырнул корягу ему в грудину! Из последних сил, из неприкосновенных резервов. Понимал, что дубля не будет.

Грудина хрустнула, как пакетик с чипсами. Бинго! От рывка Туманов рухнул. Лежал, весь скособоченный, и молча смотрел, как Антосов, издавая горлом тошнотные бульки, опадает на землю. Лист ты мой осенний… Как сказал бы мудрый кореец: «Он отложил ложку в сторону». Умирает, стало быть… Потом поднялся, немного неохотно, поставил Динку на ноги. Стал отряхивать с нее песок. Чтобы покрасивше была.

– Ты мне плечо зашиб своим дурацким автоматом, – сдавленно пожаловалась она.

Он пожал плечами:

– Больше не буду. Прости.

– Да ладно… – прошептала она.

Антосов пытался подняться. Не верил, что беда его всерьез. Но не мог. Каждое движение доставляло массу хлопот. Бульканье сменилось свистом. Туманов поднял с песка оба автомата. Один протянул Динке:

– Держи, присягу потом примешь. Это хорошее подспорье. И попробуй только вякни. Бежим, подурковали уже…

Она кивнула на извивающееся по песку тело:

– А этого… бросим?

Он скрипнул зубами:

– Извини, едри его, мы не мать Тереза…

Оставалось ли у них время? Он понятия не имел. Веселая шумиха на озере была слышна с любой точки в радиусе десяти верст. Все свершилось за минуты, и только в этом состояла их фора. Если в окрестных чащобах не бродят плохиши, то они успеют уйти, если бродят, то грядет новый бой. А это печально.

Пятка ныла просто унизительно. Он доковылял до скалы с тремя соснами. Влез на крутой обрывчик типа бугорчика, расположился обернуться – одним махом вытянуть Динку. Но не довелось. Перед трещинкой, ведущей в убежище деда Антипа, шевельнулось тело. Он поздно спохватился. Одно отрадно – отметил, как присела Динка.

– На месте! – рявкнул голос, исполненный страдания.

Туманов замер, уперев ствол в обрыв. Не успел! Опоздал! – заработал импульс где-то в ядре черепной коробки. Что делать?! Что?!

Бурьян расступился, явив понурую личность с автоматом. Левый бок у Злыча был прострелен сверху донизу, но он не только стоял на месте, но даже как-то передвигался, о чем убедительно свидетельствовало чудесное перемещение боевика на полста метров южнее места ранения. Шустер.

– Брось оружие, – кратко вымолвил он и закусил губу.

Жалящее дуло взирало Туманову в грудь. Он помешкал, но делать нечего, бросил. Пожалте-с.

– Дальше что?

Злыч яростно думал. Было видно, что он не прочь сделать из обидчика дуршлаг, но что-то держит.

Туманов догадался:

– Премия?.. Не за спасибо ловим?

Злыч ощерился. Веселье давалось с трудом, но того требовал имидж победителя.

– Двести? Пятьсот? Штуку баксов? – не унимался Туманов. – И делиться ни с кем не надо, верно, Злыч? Все мертвы. Но извини, во-первых, не все, а во-вторых, этих бабок даже на лечение не хватит. Положим, пульки тебе из бочины выдернут за так… как говорят англичане – «frее»… но вот дальнейшая реабилитация… Не-е. Не потянешь, дяденька. И контора не оплатит. Она тебя скорее прихлопнет, понял, да? На хрена ей такие ветераны? Быстро, надежно и без хлопот…

Глазки Злыча налились яростью. Чего-то я заболтался, подумал Туманов. Или ничего?

– Верно, ублюдок… – проскрипел бандит. – Не все стоит чистогана… – Палец на спусковом крючке начал движение к пузу.

«Е-мое, – всколыхнулся Туманов. – Договорился. Обидел такого парня… Он и так получит за меня – за мертвого…»

Но выстрелы загремели не из той степи. Из долгожданной. Динка прокралась вдоль скалы и долбанула по левому уху. Оглушающе. Долго и ненужно. Злыч не поимел возможности воплотить в жизнь неплохой, в сущности, постулат. Он выронил автомат, помертвел глазами… Пули сыпались как горох. Одни улетали мимо, другие дырявили униформу, превращая ее в сито, выдирая клочья ткани, кожи, кровяные брызги, оставляя на месте груди багровое месиво. Но он не падал – воспринимал огонь как воспринимал бы его зафиксированный манекен на шарнирах – дрыгался, разболтанно вертел руками. И лишь когда очередь захлебнулась, сделал одолжение – рухнул лицом вверх. Умер. Навсегда.

– Ты прям как русский мужик, – буркнул он, оборачиваясь к Динке. – Долго запрягаешь, быстро едешь. Давай руку.

Невзирая на проявленное мужество, она не была похожа на боевую Минерву с полотна Веронезе – воительницу без одежд. Шаталась. Падала. Автомат уже упал. Слезы полились градом… Он спрыгнул с обрыва, обнял ее за плечи – голенькую, дрожащую. Но не успел успокоить – истерика началась внезапно и страшно – как извержение Везувия на Помпею.

– Я не понесу твой долбаный автомат!.. – заорала она. – Он слишком тяжел для меня, понял!

А дальше ему просто пришлось взвалить ее на себя, как мешок с большими деньгами, и действовать по обстановке…

Одевались уже в лесу, взмыленные, обалдевшие. Из общей груды, брошенной Тумановым на землю, выхватывали каждый свое, лихорадочно напяливали. Носки с трусами наизнанку, куртки внакидку. Потом выписывали вензеля между деревьями, мчась на запад – один с отбитой пяткой, другая с продавленными ребрами – в направлении на Сузур, приток Черноярки – неширокий, но противный, а затем на Черноярку, реку бурливую и «непереправлябельную», а затем на Аваш, на котором зиждется гордый город Карадым… Без руля и ветрил куролесили по лесу минут двадцать, пока не заблудились в сумрачной низине, не закружились в дебрях шиповника и калины. Тут-то им и взгрустнулось: то ли ворон накаркал, то ли сами проворонили, но по щучьему велению в небе возник вертолет. Стрекотал противно, летая кругами, то поднимался в поднебесье, то опускался, громоздясь на взметенные шапки деревьев. Действовал на нервы. И не было окрест ни скал, ни нор, вырытых дезертирами, ни мало-мальского убежища. Сплошное буйство зелени, где одна отрада – бухнуться в овраг и сидеть в овраге полными лопухами, выставив колючки. Никакой будущности…

Сделав несколько кругов над замороченными головами, вертолет убрался.

– Песец, – констатировал Туманов. – Эскалация прет. Сейчас нас обложат, как два пальца обмочат.

– И убьют? – равнодушно спросила Динка.

– Нет, помилуют. Прошение напишем. Мол, так и так, погорячились… Знаешь что, крошка, давай-ка рвать когти, пока можем, пока хляби эти не разверзлись над нами…

– Не называй меня крошкой… – прошептала Динка, закрывая в изнеможении глаза…

Опять над ними трещал вертолет. А Туманов сбился, похоже, с курса. Вместо западного направления сместился в горячке на северо-запад. Иначе как объяснить, что где-то в отдалении ревели моторы грузовых машин? Поревели, успокоились. Такое впечатление, что автомобили остановились и стали разгружаться. Ближайшей в этих краях дорогой, пригодной для грузового транспорта, была трасса, связующая войсковую часть с поселком Зональный и пересекающая Черноярку с Сузуром. Других попросту не существовало. Отсюда следовало банальное – их с Динкой засекли тепловизором и подогнали десант для утюжки леса. Хотя малость и не клеится. Чтобы скинуть их в реку или еще куда, нужно покрыть дугой довольно внушительный участок леса. В любом случае порядка километра. Откуда у них люди на этакие мероприятия? Армия исключена – так близко к базе вояк не подпустят. Да и толку от них никакого, а заморочек выше крыши. А внешняя охрана не резиновая. Их немного, и они уже как минимум потеряли девять человек (включая троих задушенных в лесу). Тогда кто?

Новый сюрприз?

Ситуация возникала щекотливая. Как ни ломай голову, а бежать – только на речку. В капкан. На севере облава, на востоке облава. На юге – самое чрево… И время играло не на них. Если грузовики гудели метрах в пятистах, то только и приходилось гнать вприпрыжку.

И он потащил Динку по таежному валежнику, через низенький черничник – в глубь дикого, бестолково растущего березняка.

Там и произошла очередная чертовщина. Из куста червленого волчьего лыка выкатился дикий леший в штормовке и с рюкзаком, наставил на них пистолет и весело захрипел нечеловеческим голосом:

– Стоять…

Туманов вскинул «калаш». Безотчетно, на голом автомате. Но тут произошла вообще интересная штука. Динка вырвалась вперед, ударила ему по стволу и с воплем: «Не стрелять!» – вклинилась между ними в позу третейского судьи…

Кукловоды-3

Охранник вынул из холодильника заиндевевшую бутылку «Спрайта», вскрыл «Викториноксом». Ожила рация:

– Пост восемь. «Додж» цвета «валюта», номер в списке, прошел поворот.

– Понял, восьмой. Отдыхайте.

На том краю хохотнули.

– А мы не уработались…

Охранник отпил полстакана, взглянул на часы. Машинально покосился на термометр – столбик утвердился на тридцати. В тени. Тень повсюду – а толку?

Заурчал мотор. Охранник опустил рубильник, и стальная плита ворот отъехала в сторону, пропуская пятого участника совещания. Во дворе дачки уже стояла «Лянча», «Волга» и две «Ауди» – ассорти для Подмосковья рядовое.

Дачка строилась в семидесятые, в восьмидесятые доводилась до ума, в девяностые – облагораживалась. Жильцов не меняла – как глупец не меняет убеждений, – довольствовалась одним и была ему весьма признательна. Домик удачно вписывался в сосновый бор, соседи не тревожили, а камышовое озерцо под боком успокаивало психику и являлось неплохим средством от морщин.

В уютной комнате, отделанной дубовыми панелями, за круглым столом сидели пятеро. На лицах – плакатная значимость. Костюмы демонстрировали устойчивое материальное положение. Двое неплохо бы смотрелись в Политбюро ЦК КПСС, еще двое – в Государственной думе, а пятый, помоложе – в правлении преуспевающего банка.

Говорил осанистый старец с тусклым взглядом:

– …Ситуация на текущий месяц дает возможность провести легальную операцию. Подготовка кандидатуры, прошу вас, – четыре тонкие папки мягко легли на стол перед слушателями. – Для поднятия тонуса организуется новая заварушка на Кавказе, перетекающая в полноценную бойню. Сюда же – кампания в прессе. Мотив привычный: наших бьют – раз, армия беспомощна – два…

Старец сделал передышку. Говорить было трудно. Четыре пары глаз взирали на него с подчеркнутым вниманием. Старик плеснул в бокал безыскусного «Боржоми». Выпил, медленно глотая.

– Пресса всегда готова… – вытер губы платком. – И вояки не подведут – они хронически не умеют воевать… Далее следуют несколько терактов, чужими, разумеется, руками – охотников достаточно, стоит только подтолкнуть. – Небольшое движение руки, и еще четыре листа веером улеглись на стол. – Здесь варианты, просьба ознакомиться. За несколько месяцев до выборов – ужесточение военных действий, временный успех и реклама «полководца» (модель «Генерал»). Либо – разгром чеченской диаспоры в одном из крупных областных центров. Модель «Губернатор»… Но лично мне импонирует первое… – Старец прокашлялся. – Уважаемый Юрий Антонович прав: совершенно незачем кормить как экстремистские, так и умеренные… – старик подыскал подходящее слово, – политсобрания. Толку никакого, сами прибегут. Будь они способны хоть на что-то, давно сидели бы в Кремле…

Старик обозрел всех участников совещания.

– Я повторюсь, господа, у нас есть уникальная возможность все сделать чужими руками, без привлечения легионеров и риска, существующего при проведении дворцовых переворотов. Все согласны?

Негромкое разноголосое «да» прошелестело по комнате.

– Наследника подобрали перспективного. Спортсмен, чекист, комсомолец – и ни в чем не замешан. Почти, – старик хихикнул. – Хватит, посидел один срок запасным, пора на поле, пусть поиграет. Под нашим чутким руководством. – Состоя при Черненко, оратор курировал «Спартак». Хобби такое было у секретаря ЦК – не едим, так хоть поглядим. – Наша забота – следить, чтобы наследство принял вовремя и игру не ломал. – Старец закашлялся, отпил «Боржоми». – А теперь приступим к персоналиям… Павел Викторович, проект «Импэкс»?

– Работает без сбоев, – отозвался человек с мешками под глазами и тщательно выбритым двойным подбородком. – Полученная прибыль покрывает расходы первого этапа. Есть небольшая проблема с реинвестированием… Но убежден, мы ее решим. Проблема чисто технического плана, Александр Михайлович. Рутина. – Он вытер лоб платком.

Старец кивнул.

– Олег Аркадьевич?

Молодой подобрался.

– Проект «Питомник» ждет своего часа, Александр Михайлович. Люди подготовлены, контакты отлажены. Начнем по сигналу.

Старик с сомнением покачал головой:

– Уж больно молодой да горячий у вас контингент, Олег Аркадьевич. Стоит ли торопиться? Работайте. Мы с вами еще обсудим… Евгений Родионович?

Молодой тактично кивнул, ничем не выражая досады. Вступил пожилой, с красивой седой шевелюрой:

– Проект «Лаборатория», Александр Михайлович. Работы ведутся по нескольким направлениям. В целом – успешно. Расходы окупаются, выпускники трудятся и кое-где неплохо себя зарекомендовали. Несколько сбоев в разных городах не представляют опасности, они успешно локализованы. Ситуация – уверяю вас – под контролем. Процент ошибки не превышает допустимого. Единственная трудность, Александр Михайлович… – пожилой человек помялся. – Нерегулярность поставки экспериментального материала. Надеюсь, вы понимаете?..

– Я могу помочь? – Старец усмехнулся.

Пожилой приосанился.

– Прошу прощения, Александр Михайлович. Мы решим проблему.

– Не сомневаюсь. – Старик поднялся.

За ним встали все остальные. Дольше всех поднимался утирающий пот со лба грузный человек с двойным подбородком.

– Прошу отобедать в моем скромном жилище, господа, – улыбнувшись приятной улыбкой, предложил старик. – Надеюсь, вы оцените кулинарные способности моей супруги. Должен вам доложить, она неплохо готовит… А после обеда, если не возражаете, мы продолжим. Боюсь, эти дела никогда не кончатся…

Красилина Д.А.

Я захлопала глазами в изумлении:

– Гулька!

Ну, конечно, он, дьяволеныш. Небрит, черен, как трубочист. Худой, как цветоножка. Волосы – липким комом, штормовка – всеми цветами грязи. Но в глазах живые бусинки сверкают, потешаются. По одним лишь глазкам блудливым можно распознать его, идиота.

– Ой-ля-ля, – захрипел он. – Динка… Сбежала-таки, оторва?

Простудился, бедный. Гундосит.

– Но ты же скончался! – возопила я.

– Как же, черта с два я скончаюсь! – прокаркал Гулька. – Такие, как я, не кончаются, заруби на носу!

– Но ты же хряпнулся с обрыва…

– Кто хряпнулся с обрыва? – изумился Гулька. – Я хряпнулся с обрыва? А ты видела? Не пойман – не кайф, поняла? Ну и пусть я хряпнулся – я с машиной хряпнулся, а машина здорово смягчает падение, попробуй как-нибудь. Три минуты под водой – это же чепуха, Динка. Жить захочешь – полчаса просидишь.

– Но ты же голову насадил на сваю! – не желала я сдаваться.

Борька заметно встревожился, ощупал голову и вопросительно так на меня уставился: о чем вы, мэм?

– Слушай, – как-то озадаченно произнес Гулька. – Мне, в общем-то, без разницы. Если тебе приятнее думать, что я помер…

– Это что за хулиган? – нахмурился Туманов.

Я истерично захохотала.

– Сам ты хулиган, – огрызнулся Гулька. – Мы тут пургуем, грибы собираем. Тебе-то что?

– Я тебе про него рассказывала, – дернула я Туманова за рукав. – Та сволочь, что меня подставила.

– А-а, я, кажется, понимаю, кто задушил троих молодых ребят, – задумчиво протянул Туманов.

– Так что, разбегаемся? – Одичавший Гулька оскалился и дружелюбным жестом убрал пистолет в карман. Потом нагнулся, залез под куст, из-под которого так эффектно выкатился, и извлек на свет снаряженный «АКМ».

– Динка, мне плевать, простишь ты меня или нет, – сказал он.

– Я знаю, – сказала я. – Ты скотина. Почему ты не умер?

– Нельзя умирать, Динка, – нравоучительно заметил Гулька. – Пусть дураки умирают. А нам с тобой жить да жить. И вам, сэр. – Он любезно раскланялся перед загрустившим вдруг Тумановым.

– Разбежимся, – решился Туманов.

– Топай, Гулечка, – сказала я. – Глядишь, повезет и больше не свидимся.

Затмение…

Он взвалил автомат на плечо и прошествовал мимо нас. Со спины он был здорово похож на лесника, обходящего свои лесные угодья. Я смотрела ему вслед и мучительно не могла понять, почему я не ощущаю к этому раздолбаю ровным счетом никакой ненависти? Неужели он меня гипнотизировал?.. И почему мы давали ему уйти, не остановили, не пытались сообща что-то предпринять? Наваждение? Или голос разума из подсознания?

– Мы бежали… – как-то приторможенно напомнил Туманов.

– Я помню… – прошептала я. – Как-то все неожиданно… Эй, партизан, – неуверенно окликнула я уходящего Гульку, – не хочу делать тебе одолжение, но должна заметить, что ты идешь в неправильную сторону. Впрочем… как хочешь. Если по пути кого-нибудь встретишь, говори им, что нас не видел, ладно?

Меня по-крупному трясло. Этот сукин сын и притягивал меня, и отталкивал одновременно каким-то дичайше беспорядочным магнитным полем. Что это было? Страх? Радость? Смирение с роком?.. Ну как же – не без рока! Такой большой лес, и на вам – встретились. Не разминулись…

Гулька обернулся, заблестел бусинками глаз.

– Ладно, Динка. Как не порадеть родному человечку.

– Пошли… – зашипел над ухом Туманов. – Этот хмырь идет с реки. Наверняка он где-то переправился – посмотри, какой грязный… Бежим скорее – пусть он их отвлечет на себя…

Через редкие сосняки Туманов двигался спортивным шагом, через ельники и непролазный кустарь продирался с боем, с… твою мать, не сбавляя ходу, рукой и автоматом, будто мачете, вырубая просеку в низко стелющемся подлеске. Я за ним еле поспевала. Приходилось семенить, не отрывая глаз от земли.

– Твой дружок занимается кикбоксингом? – буркнул он, бросая на меня взгляд исподлобья.

– С чего ты взял?

– Три трупа навеяли. Не больно-то это просто.

– Ты уложил не меньше.

– Благодаря лишь тебе. А он благодаря кому?

Пререкаться не было резона. Я схватила его за полу, чтобы не отстать.

– Ничего не знаю. Ни о его увлечениях, ни о специфике труда. Знаю лишь, что работает в органах…

– Я тоже работаю в органах.

– Ты дело другое. Ты мент, он гэбист. Даже я, тупая, улавливаю разницу. А ты нет?

– Ч-черт… – Он оступился. Я за ним. Мы покатились и чуть не проворонили самого главного. Где-то слева раздался треск сучьев. Туманов вскинул автомат. Я, недолго думая, присела за его спину. Но это был Гулька. Опять Гулька! То ли он нас не видел, то ли не считал нужным окликнуть. Что-то произошло. Я впервые лицезрела Сизикова в подобной ипостаси. Какой же это Сизиков?.. Лицо перекошено, в глазах жирный вопрос, штормовка реет на ветру – ну вылитый нетопырь в полете… Несется параллельным курсом, сминая молодую поросль, а в мине – ну ни грамма издевки…

– Эй! – крикнули мы хором.

Он суетливо махнул рукой, не бросая газ.

– Уходите! Толпа прет!.. На Сузур, прямо!.. Там три гряды… уродливые корни!..

Во наговорил… Мы разинули рты. Какие гряды, какие корни? Гулечка, разжуй… Но вы бы видели эту тьму ужаса в его физиономии! «Бегите, ребята, бегите и не спрашивайте, а не то увидите и не возрадуетесь!» – вопили его глаза. Что-то нас подтолкнуло. Нетерпеж охватил, паника. Какой уж тут не скрипеть и держать ухо востро…

– Ходу, резвые, – взволнованно бросил Туманов. – Ходу.

«Дьявольская земля… – стучало в висках, – дьявольская земля…» Как по барабану. А мы будто не знаем… Мы неслись быстрее Гульки, быстрее ветра, не разбирая дороги, выставив руки, чтобы не насадить на ветки глаза. Ветер развевал уши. И одна мысль свербила: только бы не упасть, только бы не упасть…

Но когда за спиной застрочил автомат, я упала. Пропорола кожу на ребрах – заскулила подстреленной шавкой, от боли, от позорного бессилия. Туманов рывком вздернул меня на ноги. Мы обернулись.

Стреляли не по нам. А как бы напротив – от нашего имени. Это Гулька, сукин сын, сидел посреди крохотной полянки, с колена выстреливая очередь за очередью в симпатичный березнячок. Меж стволов мелькали люди… Да боже меня сохрани… Люди ли?

Чудная у нас тайга.

– Не верю… – ахнул Туманов. И вдруг выдал в пространство такую матерщину!..

А я смотрела, как зачарованная, вместо того чтобы уносить ноги, спасаться…

Их было чертовски много. Безоружные, с пустыми руками. Они бежали «молча в ряд», шеренгой, легко перескакивая через кочки, топча кустарник, молоденькие деревца. И мужчины, и женщины – все в одном котле… Безволосые – мелькали голые черепа, обтянутые кожей, на телах болталась какая-то серая лагерная дерюга, на ногах – грубые кирзачи (идеальная, между прочим, одежда рваться через тайгу). А про лица вообще разговор особый. Лицо каждого человека индивидуально, какое бы однообразие ему ни насаждалось. Но у этих бедолаг всё было не так. Они не были людьми, по крайней мере, теми людьми, которые ходят вокруг нас. Они были механизмами. Экзекуторами. Народом новой формации. А всё дело выдавали глаза – пустые, неподвижные, напрочь отрицающие какие бы то ни было эмоции, а видящие перед собой только цель…

– Так вот кого высадили с грузовиков… – выдохнул Туманов. – Эксперимент века! Совмещение желаемого и необходимого!.. А что? Очень удобно, Динка!..

Гулька пытался их остановить. Куда там! Люди бежали молча и падали молча под его прицельным огнем, точно выбитые кирпичики из стены – просто ложились наземь и лежали. Живые бежали по мертвым, не прикрываясь, не петляя, заметно сужая дугу. Он зря старался: смерть ближних не производила впечатления на остальных. Такое ощущение, что они ни Гульку, ни свои потери просто не замечали!

Когда до атакующих оставалось метров двадцать, он не выдержал, побежал. Мы тоже уже неслись, подгоняемые звериным ужасом, обгоняя Гульку метров на пятьдесят.

– Они спустили на нас своих подопытных! – крикнул Туманов. – У них одна в башке установка – убить!.. Или поймать! И в урочное время вернуться в заданный квадрат! Чуешь? Эти ублюдки ничем не рискуют!

– Подожди… – проклюнулась у меня на бегу здравая мысль. – Выходит, с ними нет тех… с автоматами?..

– Верно! У тебя не голова, а находка! Автоматчики не должны знать, что происходит на базе… Они не должны видеть «клиентов»! А значит, их удалили! Ты рада?..

– Очень! – заорала я, брызжа слезами…

В голове бушевало пламя. Картинка прыгающей перед глазами панорамы стала сужаться, предметы двоиться. Ощущение реальности мгновениями пропадало, потом, словно спохватясь, возвращалось, но от этих дрыганий чувство жути только обострялось. Три цвета природы: коричневый, зеленый, голубой (коры, листвы, неба ясного) – стали сливаться в один, мерцающе красный, и я поняла, что это диагноз…

Справа затрещал бурелом. Краем глаза я уловила выбегающие наперерез фигуры. Туманов хищно матюкнулся.

– Беги, Динка! Беги, не оглядывайся!

О дух юожий. Никакой психоделики… Я обернулась. Дура потому что. Трое обошли нас с правого фланга. Я увидела совсем рядом их глаза – болотные, погруженные в чернь черепа, два мужика и одна баба, если это безумие в дерюге язык повернется назвать бабой! Она бежала наравне со всеми – молодая, когда-то фигуристая, круглолицая. Как так? Ведь баба с воза… всем известно, да неужто установка свыше и интенсивная «терапия» уравнивают физические возможности? Но это же абсурд! Это же противоречит самой природе человека!

Не останавливаясь, Туманов полоснул по ногам (гуманист… Хотя почему нет? Твердеешь ты, Дина). Все трое будто обломились. Попадали кто как, безо всякой синхронности. Баба последней – как наиболее устремленная.

А Туманов уже сопел в затылок.

– Поддай газку, крошка… Ну чего ты, как хрен по деревне…

Сам ты крошка… Чем ближе мы подбегали к реке, тем больше преград воздвигала природа на нашем пути. Лес принимал дьявольский облик. Огромные камни, похожие на обломки метеоритов, громоздились меж осанистых кедров, оставляя для пробега лишь узкие просветы. Корни древних великанов, которым не хватало места под землей, выбегали наружу и плелись по земле узорчатыми разводами, напоминая клубки сплетенных в одно месиво змей – от самых маленьких до самых гигантских. Деревья гнулись, становились уродцами, трава под ногами, желтея, сворачивалась волнами…

Нечеловеческий вопль за спиной опять заставил нас обернуться. Гульку угораздило влететь ногой в трещину между корнями – как в железнодорожную стрелку. Он пытался выбраться, но подвернул лодыжку, упал. Автомат отлетел в сторону. Я видела отчаяние на его лице. Руки тянулись к свету, к жизни, но природа не пускала. Да и время он упустил. Сподобься он даже подняться – ничего бы не сделал. Серая масса уже набегала, давила с трех сторон. Серые руки простирались к лежащему на боку телу. Последнее, что осталось от Гульки, – это пытающиеся отбиться руки и пронзительно-неверующее:

– А-а-а-а!..

– Вперед! – рявкнул Туманов. – Не театр! – и толкнул меня в пространство между двумя глыбами. Он отвлечет их. Я знаю, что он имел в виду…

Я отупела окончательно. Не стыжусь об этом говорить, потому что сами понимаете. Не моя это стезя – война. Тем паче война с призраками. Тем паче, когда опять гибнет подлец Гулька. Тем паче, когда усталость превалирует над желанием жить, а ужас над усталостью.

Как он меня вытолкал из леса – вообще не помню. Пустая ячейка в памяти. Ноль информации. Помню Сузур. Бутылочного цвета, безумствующий, неистово летящий на камни. И два обрыва, метров по десять высотой – на том берегу и на этом. А тот, который на том – он черный, страшный, исполосован сивой рябью вкраплений. Под обрывом – каменистое прибрежье. На нашем берегу деревца – кривоногие, корявые. А на том – пейзажик – так вовсе венерианский. Голые изодранные скалы, жалкие кустики, и повсюду камни, камни, серые, черные, со ржавым налетом – и по ним, пузырясь, дико пенясь, бурлит вода.

– Вон они – три гряды! – истошно завопил Туманов, тыча пальцем на тот берег.

«…Три судьбы, три сестры милосердья…» Меня качало, периодически встряхивало. Как в сизом тумане перед глазами летели горные макушки. Куда там три, их там тридцать три. Туманов, не копти…

– Уродливые корни, уродливые корни… – забубнил он, бешено вращая головой. – Проверь под тем деревом, – подтолкнул меня куда-то наискосок. – Да смотри не шмякнись. А я – под этим…

Он кинулся к сосне, висящей над обрывом. Она была похожа на скелет динозавра. Чешуйчатый костяк, изогнутый круп… Корни бугристыми конечностями вырастали из земли, вздымая ствол. Часть цеплялась за обрыв, часть падала вниз, вонзаясь в вертикаль пропасти. Уродливые корни, уродливые…

В голове полыхал сиреневый багульник. Вьюжило – с поземкой, с посвистом. Я бежала и спотыкалась. Опять бежала, опять спотыкалась. Какая-то птица-дура, сидящая на ветвях, исполняла сумасшедшее ариозо – нечто среднее между «кар-кар» и «ква-ква». Почти по-человечьи орала, набатом била по ушам… Сосна напоминала человека, пытающегося выбраться из пропасти. Корни ползли по земле – это были руки, которыми висящий над бездной цепляется за жизнь. Они полого тянулись вниз, а дальше, над самой кручей, обрывались, и начиналось непосредственно дерево – рогатиной, о двух стволах, углом к воде. Страх притупился, я просто ничегошеньки не соображала! Присела на корточки и попыталась плавно съехать. А ведь могла догадаться, что обратно не вернусь! Плавно не получилось, я поехала по лысому туловищу, как по льду, и увидела летящую на меня пропасть… Завизжала душераздирающе. Все каналы мои распахнулись: осязающие, проницающие, мочевые… Вскрылись старые чакры. Пронзительно вопя, я въехала в дерево. Руки обхватили шершавые стволы, а голова клюнула в пустое пространство между ними. И враз всё закачалось. В глаза метнулся вид в плане: зеленая вода, камни, мелкий галечник на берегу… и еще какая-то подозрительно тонкая двойная змейка, охватывающая ствол и извилисто бегущая по обрыву.

– Здесь! – истошно завопила я.

– Спускайся!..

И тут же ударила по ушам тугая автоматная очередь…

Это было не столь ужасно, как невероятно. Как я очутилась на лестнице? Помню свои слезы, не дающие видеть, помню собственный собачий вой (дикая собака Динка?!), помню руки, скребущие узловатые предкорья (если есть такое слово), и тело, висящее над обрывом (неужто мое?). Нога нашаривала лестницу, а руки уже готовы были разжаться и швырнуть меня головой на камни. И одна разжалась, другая за ней, но первая успела цапнуть веревочную перекладину, вторая пришла ей на подмогу. Я закружилась, влетела плечом в отвесную стену. Но боли не испытала – лишайник на камнях смягчил удар, я заскользила вниз, при помощи одних лишь рук, обжигая пальцы. Висела, как сопля на ветру, и этот ветер меня трепал, бросал то в пропасть, то на стену. Желание разжать пальцы было просто невыносимо.

– Довольно, прыгай! – раздалось сверху.

Я отпустила лестницу, пронеслась метра полтора и покатилась по галечнику, визжа и собирая в клубок все знакомые матерные слова. Поднялась пьяной растрепой на карачки. Боль душила. Располосованные ребра, горя огнем, не позволяли нормально въехать во все фишки.

Туманов свалился куда культурнее. Упал на полусогнутые, отбежал, рванул из-за спины автомат. Привалился мешком на камень и, врастив приклад в плечо, принялся молотить по вершине обрыва. Грузное тело в дерюге отпало от лестницы, как яблоко от яблони, и, молча прорисовав дугу, упало на гальку. Но другой уже держался за корни, нащупывая ногой веревку. Еще какие-то фигуры в белесом тумане царили над обрывом, кучкуясь у дерева. Сейчас полезут. Поштучно.

– Сбей лестницу! – завизжала я.

Ему и без советчиков было тошно. Он выбросил рожок из автомата, вставил новый, хряпнул затвором. Принялся остервенело долбить по обрыву. Еще один безумец, разжав руки, сверзился в пропасть. Лестница висела. Туманов осветил сей факт емкой бранью, вбил новый рожок. Стал стучать короткими очередями. УАУ! – перебил одну веревку! Ползущий человек взметнул руками, оборвался. Покатился по камням, перебирая ногами. Вторая веревка лопнула сама, не снеся тяжести, медленно опала, накрыв лежащих.

– Амба! – возвестил Туманов. – Отстрелялись! Патроны кончились!

Бросил автомат и, что-то радостно лопоча, побежал ко мне. А я все вставала с корточек. Он поднял меня одним рывком, как штангу.

– Бежим, Динка… Чуешь, солнышко, мы с тобой вылитые Василий Иванович с Петькой на берегу Урала… а эти козлы вон на обрыве нас хотят… Бежим-ка, Петька, прыжками отсюда, нам с тобой жить мафусаилов век, так чего же мы?..

– Смотри, Василий Иванович… – пробормотала я, потрясенная, тыча пальцем ему за спину. Я глазам своим не верила. Это какая же сила должна двигать живыми людьми? Нечистая, не иначе…

Люди прыгали с обрыва.

Нет, серьезно, безо всяких комплексов и парашютов. Они видели перед собой цель и хотели до нее добраться. Любым способом. Того требовала установка, а в ней ничего не говорилось о безопасности исполнителей. Вынь да положь, товарищ. А сам ты хоть сдохни, хоть выживи. Кому ты интересен? Таких, как ты, на Руси полтораста миллионов… И они исправно следовали заложенной в голове директиве. Одни устремлялись с обрыва «солдатиком», подогнув в полете ноги, выбрасывая руки вверх для пущей стреловидности. Другие шагали как по асфальту, а потом кувыркались в воздухе, исполняя грузные кульбиты. Долетев до камней, разбивались насмерть. Лежали неподвижно. Хотя нет, кто-то выживал! Честное слово! Трое или четверо, с переломанными конечностями, с отбитыми внутренностями, пытались приподняться, ползли на нас, беззвучно щеря черные рты…

На них падали новые, и уже среди этих новых находились такие, кто не оставлял попыток добиться цели. Они передвигались на руках, волоча за собой по камням разбитые ноги. Кто-то маленький, сухощавый, с окровавленной башкой, даже поднялся и сделал в нашу сторону один неверный шажок…

Мы побежали вдоль реки, подгоняемые священным страхом. Клянусь, Василию Ивановичу с Петькой такие варианты не снилось. По ним жарил из «максимки» белобрысый казачок, и все проблемы. Никаких бзиков, психотехнологий. Умирай без нервов, товарищ, мир не безумен… У первой излучины мы встали как вкопанные, обернулись, дружно, словно по команде. Серое месиво шевелилось, напоминая раздавленный муравейник. Отдельные части месива переползали с камня на камень, медленно двигаясь за нами.

– Нет… – Туманов судорожно сжал меня за плечи. – Пусть глаза мои не врут, но это выше понимания банального мента…

Что он стал делать? Какого дьявола? Стянул с меня кроссовки, бросил их в свой вещмешок, подвел к реке. Топить собрался? Эй, Герасим?..

– Я не шучу, Динка. Вникни, другого выхода нет. Ты умеешь плавать, я умею, здесь тридцать метров, мы их осилим… Ну я тебя прошу, Диночка, я тебя умоляю… Пойми, еще несколько минут, и здесь появятся люди с оружием. Им терять нечего…

Я ревела, размазывая по щекам слезы. А он уговаривал меня, доказывал свою правоту, приводил какие-то аргументы, вроде бы веские. Впустую. Я не могла решиться. Река бушевала, изнемогала в исступлении… Я представляла свою голову, разбитую вдребезги, и потихоньку впадала в истерику.

– Вперед, Динка, вперед, – подталкивал он меня к воде, – да не забудь, Динка, вплавь, а не по дну… Работай руками, следи за преградами…

– Я не могу, – умоляла я. – Давай пойдем посуху…

– Нельзя нам посуху, – увещевал он. – Мы придем к мосту, который охраняется. Но это полбеды. Мы даже не дойдем до моста… Это нечистый берег, Динка…

– Нет, – твердила я. – Не пойду, не пойду… Не пойду!!!

– Ну смотри, – разозлился он. – Я пошел.

– Стой! – Я вцепилась ему в рукав. – Ну дай я соберусь, дай по коленку зайду, пообвыкнусь…

Тут-то он меня и потянул. Какой там по коленку – поток ледяной воды подхватил меня, понес прочь, вывернул наизнанку!.. Я замолотила руками, вода хлынула в нос – о, нет мерзопакостнее ощущения! – задышала ртом, нахлебалась, как утопленница. Орущей торпедой меня вынесло на огромный валун, лежащий поперек реки, обколотило бока, обмусолило и плюнуло дальше, на самую быстрину, где течение просто сходило с ума! Берег приближался рывками – то бросался, то останавливался, и тогда я неслась, как полешко, сжатое с трех сторон толщей воды. Где был Туманов – понятия не имею, гаснущее зрение выхватывало лишь неприступные скалы с одной стороны, и недобрую тайгу, иронично взирающую на мои упражнения, – с другой… Трусцой надо бегать, дорогая, трусцой, говорила мне тайга. А не лезть куда ни попадя… Мало-помалу я слабела. Движения становились какими-то ленивыми, я по инерции еще махала руками, гребла, но всё уже казалось тщетным, искусственным, ни на что не годным. Даже мысль о ревущем Антошке, остающемся без матери, прошлась в голове как-то так, скользом. Не заинтересовала. Я приходила в успокоение. Будь что будет… Когда ноги коснулись дна, мое сознание уже парило в заоблачных сферах. Удар животом о камень отнюдь не воззвал к пробуждению. Если бы меня не выдернули из воды, я бы так и уснула – в двух шагах от чистой земли…

Туманов П.И.

Кошмар катился в режиме нон-стоп. Он не дал ей возможности потерять сознание. Обул, обцеловал. Тащил по камням, по плитняку, трясущуюся, громко причитающую, поражаясь этой вопиющей женской нелогичности – ну какого, простите, бога-дьявола реветь, если речка позади? Впереди, возможно, еще одна, но она же не помнит! Просто рыдает, как все бабы, которым только повод дай пустить слезу. Он волок ее на горку, туда, где скалы громоздились в первозданном нелепом хаосе – изогнутые, поломанные, раздробленные. А выбравшись наверх, узрел перед собой натурально критские лабиринты. По ним еще Тесей носился за Минотавром. Скалы, скалы… А впереди, метрах в ста – обрывистый провал – Черноярка! А за провалом вновь – суровый безобразный камень, уходящий в бесконечность и кое-где украшенный чахлыми кустиками. Матюкнувшись для приличия, он потащил Динку на ближайшую ровную поверхность, защищенную от Сузура раскосом в виде треснувшей плиты. Стащив рюкзак со спины, пристроил ей под голову. Расстегнув камуфляж, принялся растирать дрожащее тельце: яростно, чуть не сдирая кожу. Очень скоро она перестала дрожать и начала извиваться от боли. Перекосила мордашку.

– Ну все, все, прекращай… У тебя не руки, а наждак…

– Хороша водичка, Динка, – приговаривал, ритмично трудясь, Туманов. – Помогает мгновенно простудиться. Ты не ной, а терпи, казачка, а то забухыкаешь раньше времени. Где твоя хрестоматийная женская выносливость?

– Да иди ты… – Она принялась вырываться. – Нет выносливости, отстань, есть оголтелая феминистская пропага… Что ты делаешь, изувер!..

Еще десяток возвратно-поступательных движений, и начались бы массовые беспорядки. Он оставил ее в покое, в целом довольный достигнутым результатом. На корточках перебрался под камень, расположился с удобством. Принялся отдыхать, попутно выглядывая.

Пронесло их метров двести. Сузур давал изрядный крюк, но с высоты скалы, куда их забросила нелегкая, отчетливо виднелись уродливое дерево на обрыве, сам обрыв, чуток Сузура. Несчастные перестали творить самоубийство, колыхались унылой рассредоточенной массой. Вероятно, в их рядах объявился некто, способный остановить этот массовый суицид. Отдельные тела под обрывом продолжали шевелиться. Единичный экземпляр полз к реке – с перебитыми коленями, подтягиваясь на руках. Но коснулся воды – поток подхватил его, выбросил на стремнину. Перевернул и понес вперед ногами на здоровенный камень… Туманов закрыл глаза. А когда открыл, несчастного уже поглотила стихия. Сузур бурлил, выбрасывая пену, а над обрывом наметилась передислокация. Предположения сбывались – объявились левые. По ветру реяли рыжие волосья Зиггер. Валькирия металась по берегу в серебристом комбинезоне, лихорадочно выдавала какие-то распоряжения. Некто из состава толпы взгромоздился на дерево, но не рассчитал своих возможностей, замахал руками и, показав черный, перекошенный ужасом рот, рухнул на камни. Рыжая бестия затопала ножонками, замельтешил стек. Очередной «доброволец» отправился на голгофу. Не за рангом святого, понятно. Этот более тщательно выверял свои действия. Добрался до изгиба ствола, обнял его, обернулся. Поймав летящую с обрыва веревку, принялся обвивать ее вокруг дерева.

– Клянусь своей красотой, Туманов… – втерлась между ним и камнем тяжело дышащая Динка. – Эти наши с тобой похождения только-только начинаются…

– Угадала, красотка, полюбуйся, – он обнял ее за плечи. – Наша рыжая-бесстыжая уже поспела к раздаче. Исправляет ошибки в меру понятия.

– О, господи, – выдохнула Динка. – Слушай, Туманов, мне эта зоология уже как штык поперек горла… Делать-то чего будем?

Он пропустил ее вопрос, лихорадочно раздумывая. Первый малый уже спустился, застыл на берегу, держась за веревку. Бесноватая Зиггер перестала метаться, встала в позу плантаторши. Ткнула в кого-то стеком – ты!.. Ткнула в другого – ты!.. Он невольно залюбовался грациозностью этой весьма необычной женщины.

– Ну и баба, – процедил он сквозь зубы с какой-то извращенной смесью восхищения, ненависти и непонимания.

– Я сама бабец хоть куда, – выплюнула Динка, оборачивая к нему изумленную мордашку. – О чем бухтишь, Туманов?

– Ни о чем, – огрызнулся он. – Измышления на почве неприязненных отношений. Врубается она оперативно в ситуацию – вот что я хочу сказать. И поди пойми, каковы наши дальнейшие действия.

Пятеро смелых, отобранных Зиггер, уже спускались. Остальным доверия не было. Крепкие мужики, выражений не видно. Последний замешкался, потерявшись ногой в веревке, грохнулся неуклюже, но, похоже, ничего особенного не повредил. Поднялся на ноги, готовый исполнять прихоти «владычицы». Растянувшись цепью, все пятеро без раздумий вошли в воду…

– Вот тебе и бомбилья с калебасой, девочка, – невесело хмыкнул Туманов. – Имеется у меня серьезное опасение, что все у них получится. Эти парни умеют плавать.

– Так бежим же! – взвизгнула Динка.

– И второе серьезное опасение – мы с тобой сидим на полуострове… Впрочем, бегать придется. Не набегались еще…

Не так уж гладко вырисовывалось у пловцов. Двоих вынесло на камни, но отделались, похоже, незначительными ушибами. Один, впрочем, отметился: продолжал плыть, но загребал преимущественно левой, как-то по-топорному. Наблюдать за их потугами хотелось меньше всего. Туманов забросил за плечи рюкзак, подхватил Динку…

Бездна разочарования! Аналогичная река, только шире и страшнее, несла на север неистовые воды. А за спиной Сузур, давая очередной загиб, переваливаясь через отполированные пороги, с грохотом вонзался в Черноярку. Метров двести до бурного устья. Они действительно сидели на полуострове! Выветренные скалы обрывались почти отвесно. Массу воды и заваленное булыжьем подножье разделяла отлогая береговая полоса, но спуска туда не было. По крайней мере, визуально. Но где-то он был, Туманов не сомневался. Не мог этот Динкин прохвост, этот сукин сын с бесноватыми глазенками переправляться вплавь через две реки. Через Сузур мог, и делал это. Но через широкую Черноярку – полностью исключено. Дело риска, а на волю случая этот странный паренек полагаться не станет. Какой ни есть, а жизненный опыт подсказывал Туманову, что в рулетку с судьбой гэбэшники не играют, рискуют только там, где это неизбежно… Но оправданна ли перспектива – искать тропу, а затем носиться по берегу, высматривая под скалами заныканную лодку? Времени затык…

– Нет, – потрясенно бормотала Динка, отступая от обрыва. – Нет и еще раз нет. Больше этот номер у тебя не пройдет, не надейся, Туманов… Уж лучше я сдамся и покорно отправлюсь спать… Ведь должны мне дать выспаться, как ты думаешь?..

Он и сам не собирался посещать вторую реку. Силы кончились. Но время для принятия решения вполне назрело.

– Не хотел я бежать на юг, Динка, – заявил он убитым голосом. – Ибо видится мне это дело дохлым и нулевым в плане пользы. Но придется. Поменяем коней на переправе. Слушай сюда во все уши. Этих пятерых прилично отнесет, тропу они нам не перекроют. Но будем валандаться, непременно нарвемся. А с голым кулаком на толпу я сегодня уже не ходок. Умаялся чего-то. Беги за мной и почаще пригибайся. Авось проскочим.

И вновь недремлющая интуиция подсказывала реальную вещь: не проскочим. Не видать им этого пути, как своих поникших ушей. «Мозговеды» знают свои пенаты. До моста на Бирюлино километра три. А вернее, там два моста – через Сузур и Черноярку, поскольку две реки, пока не встретятся, протекают параллельно. Перекрыть этот перешеек – метров сто шириной – не сложнее, чем закупорить бутылку. Обязательно закупорят. Но когда?

Они неслись по изгибистым лабиринтам, открытые участки одолевали ползком, цепляя корни, обдирая бока о торчащие иглами выступы, снова неслись, когда скалы вздымались выше человеческого роста, а дорогу не городили камни. На самых гиблых участках он тащил ее на себе, матерясь сквозь зубы. Материться можно вволю – грохот рек перекрывал родную речь. Ударным марш-броском они освоили метров триста и за насыпью уперлись в разреженный сосняк. Щербатые стволы с закрученными ветвями, редкая хвоя, героически выживающая на пронизывающем ветру; а за куцым хвойником – открытое пространство… Нет там никаких скал – отдельные глинистые накаты, жухлая трава, кустарник ростом с лилипута. Беги не хочу!

Укрытием на стыке двух природных зон послужила ложбина, заросшая жестким вереском. Они сидели, скорчившись, утопив носы в колючки, в отчаянии скрипя зубами.

Сбывались дурные пророчества. Как видно, до переправы на Бирюлино водораздел вполне проходим для спецавтотранспорта. Два джипа, задавившие куцый кустарник, смотрелись совсем не эстетично. В большом городе, где нет окружающим до них дела, они смотрелись бы так-сяк. Но посреди этого узкого бутылочного горлышка, в самом сердце глухомани – совершенно безобразно. Хорошо послужившие рабочие коняжки, облупленные, мятые, с пацанячьими кенгурятниками, чудовищным дорожным просветом – не менее сорока сантиметров! Где-то в автоцентре, видно, хорошо постарались, выполняя столь «спортивный» заказ…

Из машин вываливались люди. Физиономии вменяемые! С натяжкой (не замечая строевой выправки и суровых рыл) их можно было назвать штатскими. Брезентовые куртки, ношеная резина на ногах, движения размеренные, степенные. Четверо, не считая водил. Двое, выйдя на свет, тут же закурили. Первый обнял карабин, пристроил на сгиб локтя, точно ляльку, привалился к капоту. Второй уселся на подножку, сладко зевнул. Двое других разошлись лучами. Высокий субъект, вооруженный конверсионным «Архаром» с полевой оптикой, встал за сосну. У последнего в списке оптического прицела на карабине не имелось, но сам по себе аппарат был неплох: разновидность «СВД» «Тигр» – мощная штуковина с прикладом ортопедического типа. Коробчатый магазин, калибр 7,62. Обладатель этой пробивной то ли охотничьей, то ли не совсем винтовки отправился дальше всех. Прошелся по правому флангу, поплевывая в Сузур, спустился в ложок и с удобством расположился на склоне. Через минуту оттуда потянулся сизый дымок.

Динка сползла на дно расщелины. Но долго в одиночестве не просидела: зафиксировав события и их участников, Туманов спустился, обнял ее за плечи. И очень, кстати, вовремя: из затянутого поволокой глазика уже брызнула первая слезка – предвестие большой (дай бог беззвучной) истерики.

– Что-то не так? – ласково поинтересовался опер.

– Нормально, – шмыгнула носом Динка. – Подумаешь, коню под хвост моя жизнь… Тебе не кажется, что пришла пора для последней молитвы?

– Вот так, значит? – разозлился он.

– Вот так, выходит, – вздохнула Динка. – Не судьба нам с тобой, Туманов, нет у нас будущего. Хочется так богу.

Он почесал саднящий затылок.

– Это ты мощно задвинула, подруга. Особенно про бога. Но напомню тебе три вещи. Во-первых, у нас с тобой чертовски нежные отношения, и не хотелось бы их омрачать выяснением отношений. Во-вторых, мы далеки от бога, как большевики-комиссары, и сомневаюсь, что тебе знакома какая бы то ни было «последняя» молитва. Равно и мне. А в-третьих, мы вернемся на исходную. Соберись, Динка. Эти парни с карабинами идиотами не выглядят – не полезут они в скалы. Нам отход перекрыли, будут сидеть спокойненько, дожидаясь развязки. Противники – пятеро пленников базы, они уже шастают по лабиринтам. Вот с ними и сыграем в игру. Ты знаешь, в чем основное наше отличие от этих сердечных?

– Они сильнее, – совершенно правильно заметила Динка.

– Умница, – похвалил Туманов. – Однако на деле они слабее. Этим «кроликам» в жизни ничего не светит. У них мозги принадлежат другим. А нам пока светит – запомни. Ведь мозги при нас? Докажи мне обратное…

Он надеялся втихую, что каким-то обманным, хитроумным способом обойдет эту безумную пятерку и сможет спуститься к берегу. В крайнем случае почему не повторить историю с оврагом? Забиться в глухую нору, завалить себя камнями, уйти в глубокую спячку? Но обрыв не позволял спуститься. Дважды он оставлял Динку «на минуточку» и петлял угрем по камням, чтобы убедиться с досадой – не оставляет обрыв шансов с него летящему. Одно им остается – двигать на север, навстречу двум бурноводным стихиям, надеясь на чудо. Он углубился в извилистый холодный лабиринт, чутко действуя ушами: в одной руке увесистый камень, в другой жердина, отдаленно напоминающая милицейскую дубинку. Динка дышала в затылок, руку положила ему на плечо, точно слепая…

«Коридор» расширился. Где-то зашуршало. Хлынула осыпь, и один из тех, «кому не светит», спрыгнул с камня. Здоровенный такой громила, руки обезьяньи, нос турнепсом. Глаза пустые, аж жуть… Мгновенный выброс адреналина: зверь один, других нет, но «коллеги» где-то рядом, ощупывают соседние лабиринты… Присел на полусогнутые, провел пустые глаза по дуге, довел куда надо, оскалился. Выставил ручищи, изъеденные наколками. Сзади Динка исполнила какую-то сложную хореографическую композицию. Слава богу, из троих никто не заорал… Туманов швырнул камень. Некогда изображать минуту тишины, сто восемь поклонов… Увесистый ломоть смачно влепился в живот. Татуированный выпустил пар, делая исполненные мукой глаза. Туманов сбил его корпусом, но дикая боль пропорола грудину: этот мшелый орангутан вовсе не был пустотел. Он отлетел к скале, но устоял; хищно выставил обломанные когти и с утробным рычанием бросился на обидчика. Туманов отклонился, врезав дуговым по носу – костяшками пальцев. Удар способен вырубить всерьез и надолго. Но татуированный не заметил, что бугристый, изрытый сыпью «турнепс» превратился в кашу. Сцапал Туманова за грудки, впился в кожу. На свободе только локоть, им и ударил со всем прилежанием – как учили. Сам услышал – загудело у ворога в башке. Или выдумал?.. Лично Туманов от подобного удара отскочил бы на неделю. Но мелочи жизни не волновали любителя тату: он давил массой. Выстрелил камень из-под ноги. Туманов споткнулся. Оплошность чуть не стала роковой. Оба грохнулись, причем противник оказался сверху, чему остался весьма доволен: живенько стиснул оперу горло. Он начал задыхаться, грязные ногти резали кожу, удавка стягивалась. Удары по почкам не давали эффекта – создавалось впечатление, что у противника нет почек, а все его тело – закрученный узел мышц. Откуда-то взялась Динка и принялась вести себя совсем не по-американски (есть у тамошних героинь противное качество – на помощь другу не идут, а сидят в уголке и тихо скулят). Нашла ведь где-то зазубренный камень, упала на колени и принялась лупить громиле по рукам. По башке бы лучше лупила, по башке… Но результат не замедлил: громила зарычал с утроенной яростью, оторвался от Туманова и простер к Динке окровавленную лапищу. Мгновенной паузы хватило хлебнуть воздуха. Он мощно двинул, выхлестнув энергию: в самое уязвимое место – под нос. Громила тупо замер, изливаясь кровью… и рухнул Туманову на грудь. Давясь отвращением, насилу сдерживая тошноту, он выбрался из-под туши. И обнаружил в двух шагах, в толще скал, зияющую нору. Вернее, не столько нору, как состыковку двух гигантских плит, вполне пригодную для пролаза человека. Но не успела оформиться мысль о достойном убежище, как раненый громила воспрял. Откуда эта сила нечеловеческая? Чем их «прививают»? Кровавая маска развернулась, ощерив гнилой оскал. По обломкам зубов стекала кровь. Динка вскрикнула. Картинка, м-да – не Васнецов. Злость объяла Туманова – да сколько же можно-то? Он ударил по прямой в эту ненавистную зэковскую харю. А дальше навалилось черное затмение. Об убежище забылось. Он поднялся на корточки, схватив хрипящего громилу за шиворот. Рывком подтащил к той самой трещине. Громила впился когтями в плиту. Как чувствовал недоброе. Но мента уже несло. Злость душила. Он произвел еще один рывок и погрузил громилу в щель. По самую шею. Противник замолотил ногами, да столь яростно, что огрел Туманова кирзачом по уху.

– Помоги… – прохрипел он.

Динка упала бедолаге на ноги – как на амбразуру. Тащить пришлось обоих, но это лучше, чем одного дерущегося.

– Слазь, – буркнул он, когда дыра обжала парню руки, стиснула, словно обручем, а хрипы уже были глухими, подземными. Динка послушно откатилась в сторону, свернулась калачиком. А он в одиночку завершил этот трудный физический процесс. Когда устали до омертвения руки, а бицепсы ломало, как после первого в жизни посещения спортзала, он принялся ногами утрамбовывать гориллу в дыру. Утрамбовал. Что-то хрустнуло, покатилось. Завыло, как на ведьмином шабаше. Гулкий вопль сорвался и затих.

Он поднялся на дрожащих ногах. Размял руки. Динка лежала, не меняя позы, смотрела на него со страхом: а вы, мол, батенька, ходячая совершенная отмороженность…

– Приятно с вами иметь дело, коллега, – как-то вымученно пошутил Туманов. – Не изволите ли приподняться? Боюсь, нас ожидают четверо достойных ребят. Разбросало их что-то…

– Сюда!!! – торжествующе взревело над головой.

Он вскинул голову. Начинается. Человек в развевающемся рубище стоял, держась за выступ в скале на изрядной высоте. Татуировками не обзавелся, но имелась грудь в кустистых волосах и прилично развитые мышцы живота.

Не спрыгнет, сообразил Туманов. Высоковато.

Звериный страх прорезал до такой степени, что и ватные ноги сделались пригодными для бега, и руки перестали казаться мертвыми. Они неслись, забирая в сторону Черноярки, и сами не замечали, что вгрызаются в какую-то пещерную галерею с нишами и переходами, воздух становится затхлым, свет рассеянным, а ходы – извилистыми. За спиной какое-то время звучали крики, сыпались камни, но затем смолкли. В сторону ушли. Он встал, навострив уши. Целая глыба обвалилась под боком – дьявол… Это Динка, потерявшая силы, искала, как бы прислониться. Он чертыхнулся, подхватил ее за талию, отпрянул вбок. Снова начал вслушиваться. Тишина. Занесла же нелегкая… Ветер и вода в дочеловеческие эпохи творили здесь чудеса, натворив какую-то белиберду. Скалы над головой сомкнулись, образовав что-то вроде низкого купола, вода проточила ходы, в одном из них они как раз и стояли. Метровый проход в разлохмаченном теле скалы. Впереди свет, позади – рассеянные отблески: поскольку долгая и извилистая дорога. По траверсу – черные провалы, широкие для банальных трещин, но недостаточно емкие для полноценных пещер. Зазубренные края, какие-то стылые гигантские капли, наводящие на задумчивую аналогию со сталактитами. Сверху белые, точно пенистые головные уборы, снизу «сопли» – в жилах, с прозеленью.

– Ты насчет отдохнуть не возражаешь? – неуверенно осведомился Туманов. Динка не ответила. И не могла. Он бережно приобнял ее и втиснул, благополучно теряющую сознание, – в ближайший «домик». Там внутри было тесно, как в гробу, а проход загораживала наклонная плита. На удобства попутчицы она не повлияла, он протащил Динку до упора, где камень был стылый, но гладкий, а сам устроился как на стенде для накачки бедерных мышц – сам внизу, а ноги задраны, что, с обратной стороны, имело и свои плюсы: любому, сунувшему в трещинку по незнанию любопытный нос, он легко забил бы его в череп.

Лежать валетиком в текущих одиссеях еще не приходилось. И удобство было лишь сомнительное – ногам. Но передышка требовалась. Окинув взором минувшую баталию, он пришел в ужас – невозможны нормальному человеку такие страдания – не красят они ни тело, ни дух. А что до четверых уцелевших, то тут весьма под вопросом, способствует ли навязанная мозгу установка досконально проникать во все дыры. Насколько щепетильно они запрограммированы?

Он повернул голову и коснулся губами Динкиных волос. Ответных действий не дождался – сомлела красотка. «Катюшей» не разбудишь. Хотя и смотря какой «катюшей». Ежели без кавычек…

– Ты не представляешь, Динка, до чего мне с тобой хорошо, – пробормотал он. – Прямо-таки сон упоительный…

«Вот разомлею враз, – подумалось ему с опаской. – Будет тогда и сон, и упоение».

Но до провигила дело не дошло (сохранил еще Алешкины таблетки). Шорох в глубине галереи он не проворонил. Натура ментовская (в приличном понимании этого слова). Заготовок не стал делать, уже готов: как юному шахиду – только подпоясаться. Продолжал лежать, дыша размеренно и тихо. А шорох приближался. Камешек чиркнул под подошвой. Еще один. Усердно тренированное к разным явлениям ухо уловило: движется единственный экземпляр. Уникум своего рода. Он нащупал выступ в стене: упереться, если что. Принялся ждать, закусив губу. Тень легла на каменную глыбу. Показался кирзач – разлапистый, совершенно новый, со склада. Обладатель неувядающего армейского атрибута двигался короткими шажками, после каждых двух притормаживая и вникая в окружающий мир. Напротив дыры как раз остановился – шут его разберет, кто такой; нора низкая, до уровня грудины. Лица не видно… Он затаил дыхание. Незнакомец выждал несколько секунд, тронулся далее. Поднял левую ногу, поставил. Оторвал правую… под нее-то Туманов и выбросил свою шаловливую конечность. Уж больно велик соблазн проредить вражью тьму. Да не просто выбросил, а еще и подсек по всем канонам искусства дзюдо. Мастерство ведь не пропьешь… Бес азарта налетел – тот кент с уханьем зарывался в плиту, а Туманов при помощи упомянутого выступа и мускульной тяги уже выбрасывался в суженное пространство. Упавший поднимался, словно робот: невозмутимо. Отжался на кулачках от пола, подставил колено. По руке с мертвецки серыми, шишкастыми ногтями он и пнул. Человек вторично хряпнулся о плиту. Вслед за чем Туманов его и оседлал, рубанув ребром ладони в основание шеи. Жалость гнал, как побирушку, с волками жить… Из любопытства перевернул тело. Матерый мужичара и тоже сиделый зэк. Добросовестно причем сиделый. По науке. На правом запястье жирно «выгравировано»: «ЗЛО» («За все лягавым отомщу»), на левом – побледнее: «ОМСК» (чего там по ихней грамоте: «Отдаленная местность сибирской каторги»?). Не вдаваясь в детали физиономии, он за шиворот доволок несчастного до соседней трещины, запихнул, свернув вдвое. Отдуваясь, вернулся к своей Динке, забрался, пошелудив носом у нее в волосах, как бы заряжаясь электричеством. Улегся в везучую позу.

– Ну вот, – пробормотал с чувством выполненного долга. – Как бы лежим и дальше спим.

Татуировки продолжали стоять перед глазами. Не на зонах же эти отморозки добывают себе контингент для кошмарных опытов? В местах лишения свободы худо-бедно регистрация, учет. Хотя, с другой стороны, освобожденные… Он аж присвистнул, ни хрена себе. А почему бы нет? Вот и канальчик поступления зерна для круглосуточных жерновов. Одинокий зэк отдолбит свой срок, выйдет за ворота – ни жены, ни друзей на воле… Начальству тюрьмы он уже не интересен, государству тем более. Не будут же его искать, в самом-то деле? А ребята компанейские тут как тут, слово за слово, выпивон, предложение поработать в одном живописном уголке. Отказаться невозможно. А засомневается тертый жизнью мужик – сам же потеряет, и для здоровья опять же вреднее…Зэки, бичи, случайные люди, не обремененные родней, – чем не основа человеческого материала, низшая каста, которую и загубить-то не жалко для чистоты его величества ЭКСПЕРИМЕНТА?.. А на основе экспериментации уже подходит следующая каста – не абы кто, а те, кто нужно: скажем, мелкие чиновники, полезные коммерсанты, просто хваткие люди (вроде того же Шубина). Они и определят, если Родина прикажет, жизнь отдельно взятого региона, к которому кто-то имеет свой повышенный интерес…

Фантазия Туманова переживала бурный взлет. Но до самых крамольных вершин он подняться не успел (да и слава богу: меньше фантазируешь – веселее бегаешь): снова захрустели камни под тяжелыми дерьмодавами. Этот индивид, судя по всему, обладал большей решительностью и целенаправленностью – двигался быстрее. То есть останавливался не через два шага, а через пять. Поскрипывая крошевом, деловито проследовал мимо норы с беглецами и остановился за пределами видимости. Непорядок.

– Э-э-й… – протянул Туманов. Воцарилось безмолвие. Сбой в программе – горячо хотелось бы верить.

– Мы здесь… – До того зловеще прозвучал его шепот, самому не по себе стало. Человек нерешительно переступил с ноги на ногу. Установка конкретная – убивать людей с забитыми в голову приметами; реагировать на шепот этих роботов-недоучек не учили. В проеме нарисовались сапоги; постояв и помявшись, человек все же нагнулся. Туманов швырнул между глаз пятку, осознав с облегчением, что риск был колоссальным. Ничто не мешало этому чудищу в серых обносках кликнуть товарищей (проще, чем мышкой кликнуть), дождаться и втроем провести выколупывание.

Операция выглядела примерно схоже. Но колотить пришлось по лицу и в темпе. После третьего удара бедолага подкосился и рухнул окончательно. Он лежал перед взором во всей красе, вытянувшись в рост. Кровь захлестывала лицо – сочилась изо рта, из треснувших надбровных дуг… А память уже неслась вскачь, опрокидывая года, ища ответ на вопрос из занимательной истории: почему так врезалось в сознание это сильно постаревшее, обрюзгшее, одутловатое, но когда-то очень знакомое лицо с мыльными глазами?.. Неуклюжее паучье туловище, пудовые кулаки, кривые ножки, переносящие хозяина с удивительной быстротой…

А вспомнив, очень удивился. Забыл о смертельной опасности, которую никто не отменял. Забавно, право слово, через столько лет свидеться с бывшим однополчанином… История показательна и во многом характерна для воинской обыденщины. Поведал ему о ней Костя Михаленок – на «сорок дней» после дембеля. Костя был как Костя, не друг, не брат, на горшке одном не сидели, но койки рядом были и на гражданке в соседних районах проживали, оттого вроде не чужие. Залетел Константин по грубиянке – обхамил начштаба, который распорол ушитую до смешного «парадку», в коей Костя вознамерился ехать домой. Причем обхамил узорчато и густо, не сдержался. Начштаба тоже не сдержался и определил Костю в отстающие. То бишь дембель Костин уплыл на месяц от календарного срока, и это было, кстати, по-божески, поскольку за такие канделябры Костику очень радостно улыбалась статья… За час до фактического дембеля все семеро «залетчиков» (а-ля Костя) пришли в канцелярию, доложились, угостили ротного выпивкой, а затем дружно заявили: «Товарищ капитан, все позади – и наши беды, и ваши оттяги на нас. Вы парень свой, обидок нет. Но ради бога – кто был ротный стукач? Кто эта недостойная наседка, что молотила вам на нас все эти долгие годы? И про пьянки, и про баб, и про то, как зиму с летом прогоняли из казармы… Из любопытства, а, товарищ капитан?» Ротный похохотал и раскололся. Это был удар. Это был шок, адекватный ошеломительной развязке закрученного детектива, когда истинным злодеем оказывается тот, на кого не подумаешь. Дембеля не поленились – всем гуртом покатили в Томскую область (сутки на плацкарте) – в один пристанционный рабочий поселок. Там провели разведку, подождали семеро одного и затащили в овраг идущего по проселку «барабанщика». Генка Корытов из хозвзвода, ротный заправила и легендарный драчун, кулачищ которого побаивались не только сосунки-новобранцы, но и степенные гранатометчики с пулеметчиками! Били жестоко. По ходу Корытов пару раз терял сознание, а когда приходил в себя, вчерашние товарищи участливо интересовались, как это его маму угораздило вырастить такое чмо (чем удобряла, все такое), и вновь били, и так продолжалось без малого час. Под занавес Корытову отбили причинное место (чтобы таких же не делал), переломали ребра, своротили скулу и с чувством перевыполненного долга удалились. С той поры, видать, и не задалась жизнь Корытова…

Он вернулся к тяжелой реальности. Ничего не профортунил. Быстро сообразил, где находится. Бездыханное тело Корытова посчитал неэтичным прятать в нору. Да и надоело носить тяжести. Пусть очнется, здесь воздух посвежее… Первым делом он проведал Динку – не сыграла ли утреннюю зорьку? Сладко спит, и слава богу. Просыпаться в этом гадком состоянии – штука вредная. Только и мечтаний, что о пистолете с одним патроном.

Он прислушался. Уцелевшие не спешили расставаться с челюстями. Бродяжили где-то. Наличие под боком этой сладкой парочки опасений не вызывало. Отобьется. Куда серьезнее четверо угрюмых с манерами профессиональных охотников. Не дождавшись конкретных результатов от «смежников», они могут начать самостоятельную операцию. Он отправился вверх по галерее – к свету. Грохот Черноярки становился явственнее. Он подобрал тяжелый камень, изготовился к метанию и вышел из скалы на обрыв, зажмурившись от уходящего на закат солнышка.

А когда глянул под ноги, задрожал от возбуждения. Обрыв на коротком участке сглаживался. Он увидел тропу к реке, петляющую между завалами! Никто ее, разумеется, не топтал, сама получилась, но по назначению ее пользовали. След ноги отпечатался на глинистом участке – аккурат навстречу Туманову. Он поспешно огляделся, присел на корточки. Не кирзач, явно. Слишком рифленый узор – гражданская обувь и, помимо прочего, спортивная. И оставили-то сегодня – вчера дождь был, открытое место, наверняка потускнел бы следок. Поднимался кто-то от Черноярки, а кто еще как не этот мутный парень Гулька, затоптанный толпой? Оттого и поперся через две реки, что висела у него лесенка под приметной уродливой сосной, а обходить посчитал рискованным – предпочел вплавь. Но это Сузур вплавь. А Черноярку? Выдающийся пловец? Или лодку все же заныкал?

Осененный логичной догадкой, он пустился вниз по тропе, перепрыгивая через естественные преграды. И замер, не добежав до подножия. Ай да услада для глаз! Аж кровь забурлила в жилах. Под скалой, укрытая от глаз и непогоды, лежала самая настоящая лодка! Плоскодонное корыто с высокими бортами – не для профи ультра-класса, понятно, но в том и хитрость, что перевернуть такую консервную банку проблематично. Хоть сейчас садись да сплавляйся вплоть до Оби, напевая под нос: «Все перекаты, да перекаты…»

Он помчался вверх с жутко колотящимся сердцем. Подъем, рота!.. И успешно проглазел в этой жизни что-то важное. Две плечистые фигуры с перекошенными рожами, храня молчание, выметнулись ему наперерез.

Упустил момент! Покуда хлопал ушами и наслаждался плодами своей смышлености, двое подкрались с разных сторон, затаились за камнями… А теперь благополучно выворачивали ему руки, поскольку силушку имели богатырскую и намерения все те же. Он пытался развернуть плечи, но никак – умаянные жилы напрягались вхолостую. Он взвыл мучительно и яростно, для придания тонуса, выгнул ногу, надеясь соорудить кульбит, но получил под дых коленкой. Дыхание перехватило. И к земле потянуло со страшной силой. Только слез ему напоследок не хватало… Он сопротивлялся из последних сил, но после очередного удара бросил. Ослаб, рука с хрустом вывернулась за спину. Семе-ен Семе-еныч…

– Берегись!!! Убью!!! – заорали на горé нечеловеческим голосом.

Он почувствовал, как ослабла хватка. Рука пошла обратно, не собравшись вырваться из сустава. Он собрал остатки сил, поднял голову.

Могучий булыжник на краю обрыва – сантиметров восемьдесят в обхвате, угловатый, с острыми гранями – дрогнул, поворотился. Снова дрогнул и пришел в движение – со скрежетом качнулся, замер… и грохоча, закувыркался по склону, таща за собой сопутствующую мелочь. Хватка на руки совсем ослабла – растерялись парни. Дура такая несется… И согбенная фигурка на краю обрыва – Динка! Чума! Взор дикий, волосы всклокочены! Энергия плеснула кипятком – видно, в пятках осталась парочка неучтенных очагов. Какой-то дурной индейский вопль исторгся из глотки. Еще мгновение, и он стал бы отличным прикроватным ковриком!.. Толчок – и сжатое тело пружиной выстреливает вбок, уносясь от разрушающего воздействия. Кульбит не удался, он изобразил нечто среднее между параболой и гиперболой, но на посадку зашел молодцом: приземлился на руки, напряг пресс и кувыркнулся, шарахнув пятками по внушительной плите. Рюкзак за спиной смягчил падение. Да неужто я живой? – озарилось в голове. Он на всякий случай выждал: а все ли?

Все.

Поднимался он, как зомби из могилы. Первым делом утвердился на корточках, мотнул головой, извергнув рычание. Шатаясь, привстал на колено, мобилизовал чего-то, поднялся на ноги. Земля держала. Но не более. Обстановка в эпицентре событий была далека от пасторальной, но пока терпела. Динка оставалась на краю тропы, молчала. Словно ей минуту назад сообщили, что к ней едет ревизор. Оппоненты тоже помалкивали. Один из невезучих попал-таки под разрушающее воздействие. Булыжник качественно переломал ему позвоночник, да еще и придавил. У второго были серьезные проблемы с несварением. Газообразование повышенное. Он держался за живот и медленно, ощупывая свободной рукой воздух, поднимался. Лицо калечила болезненная гримаса.

Туманов изобразил в адрес Динки одобряющий жест – похожий и на «но пасаран», и на «хайль Гитлер», отправился на сближение. Мучительно долго пришлось идти – невыносимо долго. Оппонент не трогался с места, стоял, страдая от боли, пошатывался. Молодой совсем парень, не испорченный татуировками и заколюченный жизнью. Откуда его умыкнули? Из спортзала? Из молодежной туристической компашки?

– Иди отсюда, доходяга, – устало проговорил Туманов. – Видеть тебя не желаю. Договорились? Убью же, не поморщусь.

В глазах у парня зажегся фанатичный огонь. Установка впиталась в мозг и кровь. Догнать и убить. Он сжал кулаки, сделал шаг. Позабыл о несварении.

– Ну смотри, – вздохнул Туманов. – Дело предлагал.

Ударил несильно, пяткой. Простой такой народный «маваси-гери». Парень рухнул в двух шагах от лодки, захлебнувшись блевотиной.

А неспящая красавица, надо думать, весь ресурс исчерпала. Стояла на краю обрыва, не в силах постичь элементарную вещь – пора спускаться. Замкнуло в голове, бывает. Качалась былинкой. То ли девочка, а то ли виденье.

Он отправился к ней, как на вершину Джомолунгмы. Поднимался долго и со скрипом. Добравшись, взял за руку. Она подняла на него воспаленные глаза.

– Прости, – пробормотала. – Но другого я не выдумала. Фантазия ни к черту.

– Ну отчего же, – возразил он. – Очень своевременное решение. Одного я не пойму – ты же вроде спала?

– Страшный сон приснился, – она сделала попытку улыбнуться. Лучше бы не делала. – Проснулась, а тебя со мною нет.

– Потрясающе, – оценил Туманов. – Вот и не верь после этого в байки про судьбу… Побредем со мной, Динка, есть у меня для тебя аналогичный маленький сюрприз. Ты как относишься к алым парусам, плывущим к райской жизни?

И вновь он выкладывался на полную катушку. Благо отдохнул минуты три. И на дне лодки обнаружил удобное «обоюдоострое» весло. Динка корчилась на дне – безропотная, почти неживая; брызги окатывали дрожащее тельце, она захлебывалась, а Туманов лавировал меж камней, справляясь с потоком. Их сносило от места впадения Сузура. Дважды лупило по камням. Трещали борта. Водичка бурлила, придавала сил. Западный берег Черноярки приближался рывками, медленно превращаясь из виртуального в настоящий. Завершающий удар предотвратить он не мог. Бросил весло, упал на Динку, а когда правый борт разнесло в щепки, не стал дожидаться, пока их понесет дальше. Берег понятие непостоянное. Воспользовавшись случаем, он схватил подругу под мышки…

Он выволок ее на внушительного вида «оладушек», покрытый белым налетом. Выдавил из легких воду – пусть покашляет, постонет. Жить будет. Лег рядом, отдышался. По его прикидкам, их проволокло километра полтора. При таком течении – дело рядовое. Он постучал по часам, приложил к уху – тикают как миленькие. До моста, стало быть, километра три. Там пролегает единственная дорога в Зональный. В Зональном три бабки и никаких удовольствий. И посты на каждом углу. Очень весело. А если на юг, то до моста на Бирюлино верст шесть с гаком. Там дневалят ребята в погонах и берут всех подряд. А убивать их жаль, да и нечем. Тоже весело. Через Усть-Каир не сунешься – альпинизм, конечно, штука популярная, но Туманов к ней никаким боком. Так уж сложилось. Возвращаться назад? Жить на этом берегу? Как старик со старухой у синего моря? Постепенно до него стал доходить весь комизм положения. Сколько народу угрохал, а что дальше? Как ни думай, хоть задумайся, а продвигаться можно только параллельно Черноярке – по камушкам, по водопадикам, по всяким красивым штучкам. И что самое смешное, все их предстоящие передвижения распрекрасно будут видны с противоположного берега. Достать не достанут, но нервы попортят. Отсюда вытекает что? Правильно. Всенощная. Он приподнялся на локтях, осмотрелся. В десяти метрах от «оладушка» росла безнадежная скала. За ней – следующая. Между ними – третья. И так весь берег – скалистый камень, который не обойти, не перепрыгнуть. На той стороне потока – лес. Хвала всевышнему, без живых свидетелей. По крайней мере, визуально глаз не режут, и то отрадно. На переднем плане корноухие деревца, побитые бурями, голые стволы, обглоданные короедами. На заднем, за короткой пустошью – сплошные хвойные. Молчат, глазеют недобро.

Он взял Динку на руки, сполз с окатыша. Перебрался через вереницу причудливых валунов и с самого крайнего – здорово смахивающего на приплюснутого с боков гиппопотамчика – перепрыгнул на плоскую плиту, ведущую в полость под скалой. Пролез еще пару глыб и обнаружил впереди довольно вместительный по ширине грот с провисающим в метре от пола потолком. Уложил Динку на сухое, вынул из мешка мокрые бинты, разложил для просушки. Сел рядом, стал мечтать. Минут через десять она зашевелилась.

– Чем тут пахнет? – были ее первые связные слова.

– Тот самый запах, – отозвался он. – Плесень, гниль, свежие горы. Спешу тебя обрадовать, это не сера.

– О господи, – она замерла с откинутой головой. – Что с нами было, скажи, Туманов?

– С нами? – удивился он. – Ничего. Славный денек. Одно тревожит – мы забыли на том берегу палатку и гитару. И костер развести не сможем, потому что камень не горит, а зажигалка отсырела.

– Не смеши, – прошептала она. – У меня ребра болят. Я ими дважды… А то и трижды… Как ты думаешь, это что?

– Это ушибы, – объяснил он серьезно. – Переломов быть не может. Какие, прости меня боже, переломы? Твой скелет – это одна берцовая кость. Лежи смирно.

Он стал расстегивать на ней мокрую одежду. Бережно поддев ладонью за спину, снял, разложил сушиться. Потом взялся стягивать тело бинтом – от поясницы до груди. Он был нежен, она не стонала. В завершение процедуры он поцеловал ее в губы, снял с нее штаны, расстелил их ближе к свету. Сел на корточки и стал любоваться на плод проделанной работы.

– Колючий, – с запозданием пожаловалась она.

– А ты красивая, – с каким-то огорчением констатировал он.

– Опять издеваешься? – вспыхнула Динка.

Он вздохнул:

– Я бы рад. Да не могу. Защемило меня чего-то в нервах. Хочешь, в любви признаюсь?

– Признайся…

– Признаюсь.

Настала тишина. Он растянулся с ней рядом, не касаясь, стал слушать, как за пределами пещеры грохочет, разбиваясь о камни, Черноярка. Она заговорила нескоро.

– Я не знаю, – сказала она тихо. – У нас была другая жизнь или приснилось?.. Как после этого можно продолжать жить? Жизнь – это наказание…

– Можно, Динка, – сказал он убежденно. – Нужно. Жить нужно всегда. Даже если не хочется. И обязательно, чтобы красиво и с большим смыслом. И главное, ребята, сердцем не стареть. Ты полежи, отдохни. Нам еще до ночи куковать. Позже перекусим. Помнишь кашу перловую? И водица под боком, я в ладошках принесу, ты только намекни.

– Нельзя тебе выходить, – прошептала она. – Увидят нас…

– Правильно, – удивился он. – Соображаешь. Но если надо, я выйду… Болит?

– Не знаю… Ты спеленал, я себя не чувствую…

Он встал над ней на колени.

– Будет больно, не молчи.

И принялся медленно, без нажима, ощупывать ее пальцами. Сквозь бинты, конечно, толку не было. Да и мануалист из него был примитивный. Переломы не прощупывались. Дай надежду, боже.

– Ну как?

– Терпимо…

– То есть от вскрытия ты отказываешься? – неловко сострил он.

Она не приняла шутку. Не двигаясь, лежала и слушала, как где-то под толщей пластов, под какофонию реки, капает вода. «Нельзя позволить ей впасть в депрессию, – подумал он. – Из депрессии на почве безысходности есть только два выхода. Либо банка водки, либо веревка».

– Дин, пошути, а? – попросил он.

Пролетели долгие мгновения, прежде чем она улыбнулась – символически, как украла.

– Памперсы забыли выдать…

Он охотно встрепенулся:

– Неужели так серьезно?

– Угу…

– Давно?

– На дереве…

– А-а, – он разочарованно махнул рукой. – На дереве не считается. Вечность прошла. Ты после дерева побывала в двух божьих купелях, где с тебя отмылись не только прошлые грехи, но и часть будущих. Так что расслабься и чувствуй себя свободной от дешевых условностей. Лично меня вот уже который день гнетет глубокая уверенность, что, как побывавшие в аду (то есть ветераны ада), мы имеем право на маленький льготный рай…

– И Гулька во второй раз погиб… – не слушая его, вздохнула она.

– А вот этого я и вовсе не понимаю, – воодушевился Туманов. – Ни для кого не секрет, что мы имеем дело с третьей силой, заинтересованной: а) в уничтожении базы; б) в получении информации о происходящих там перверсиях; в) в переподчинении базы иному боссу. Пока идет разведка. Думаю, три трупа в овраге – акция не преднамеренная, а следствие того, что кто-то из охраны имел слишком большие глаза. За что и схлопотали. Твой Сизиков действовал не один, чую. По крайней мере, лестницу повесил не он. Ты помнишь, чтобы, убегая из Зонального, он имел веревочную лестницу? Не имел. Это бред. Где он ее взял? Нашел? Это первая причина. Вот вторая. Судя по хронологии, он неделю шныряет по лесу, однако в момент нашей встречи впечатления оголодавшего человека как-то не производил, да? Корешками не питался, а имел за плечами новый, раздутый рюкзак. Небритый – да. Грязный – да. (И мы с тобой небритые и грязные.) Но веселый и весьма собой довольный.

– А он всегда такой.

– И тем не менее. Поголодай с недельку – посмотрю я на твое веселье. Отсюда делаем вывод, что в ближайших лесах и предгорьях действует сводный партизанский отряд из представителей родимых спецслужб…

– Боже, какая ходкая тематика, – пробормотала Динка.

– Что? – переспросил он.

– Извини.

– …Знающих, как уберечься от тепловизора, гнуса и вооруженных людей. А также как переплыть горную речку, отследить состояние дел на периметре, а по выполнении доложить. И это тебе не хухры-мухры.

– Ты не фантазируешь?

– Возможно. Твоему приятелю уж точно не повезло. Он не ожидал столь яркого поворота. А кто ожидал? Мы сами с тобой побывали в пекле, а разве ожидали?.. Посуди сама. Между вертолетом и появлением грузовиков прошли жалкие полчаса. А эти архаровцы прямо с корабля рванули на бал. Они не шли, бежали. Они знали, куда бежать. То есть за полчаса – вникаешь? – их собрали, подготовили и навострили. Откуда такая узкая маниакальность?

– Но они не рассчитали… – прошептала Динка.

– Верно. Дела для них пошли неважнецки. Что лишний раз доказывает, что лица, прикосновенные к злодеяниям, никакие не дьяволы. Приспешники дьявола. Так, мелкие рога и копыта.

– Где они?

Туманов помялся.

– Они думают, что мы утонули в реке.

Пещера возмущенно крякнула.

«Ага, – подумал Туманов. – Возвращение к жизни. Чего бы еще наврать?»

– Ты же не считаешь, что они совсем отупели от горя?

– Нет, конечно. Это мы с тобой можем отупеть от горя, а они не имеют права. Им непозволительно. А потому будут искать нас, пока не найдут. Но где? И как долго? Обшаривать оба берега – труд отвратительный. На такие подвиги у них не хватит людей. Они поступят проще. Усилят посты. И будут ждать.

– А мы?

– А мы пойдем на север.

– Ты не оговорился?

– Пойми, о свет очей моих, – сказал он. – Мир не ждут, мир завоевывают. Кто это сказал? Неважно… Я это сказал. А посему мне мерещится фантазия. Пускай нас ночку подождут, мы посумерничаем, поспим, а выступим в предрассветной мгле, когда по земле стелется туман, а в головах у людей – самый Морфей. И не предлагай сидеть в пещере, мы долго не высидим, учти – жратвы остается мало, друг дружку жрать будем. Так что давай, пушной зверек, настраивайся. Где наша не пропадала?

– А где она не пропадала? – ворчливо отозвалась Динка.

Он улыбнулся. Из вежливости.

Он не врал. Ни о любви, ни о мире, который завоевывают. Он отдал бы половину жизни, чтобы вывести эту дрожащую, необычную женщину на белый свет, где нет ни пуль, ни маньяков, уродующих людей. Он посчитал, что сумеет прикинуться прозрачным. Его мало возбуждала дорога через мост в некогда процветающий поселок Зональный. Проходящая по перевалу через кручи Усть-Каира, она контролируется от и до. Включая Карадым, где «агенты присутствия» дают существенный прирост населению. Его план был элементарен. Безумен, но прост. Дойти до моста и отправиться дальше – по пади Черноярки. То есть никуда не сворачивая. До устья километров восемь-девять. Учитывая изрезанный берег и вероятные происки врага, они их одолеют за полдня, а там – ищи-свищи. Тайга не без добрых людей. Аваш не без переправы. Земля – круглая. А стало быть, приоритетная задача – перелететь невидимками охраняемый участок. Перелетят – еще одна клеточка на пути пешки останется позади. Нет – не повезло. Таков спорт.

Он не ложился спать. Опасная это штука. Отдыхал, но в бодрствующем виде. Грыз Алешкин провигил. В три часа пополуночи он нежными поглаживаниями разбудил Динку…

Ночь уходила на убыль, и черная хмарь над лесом приобретала оттенок серого, когда пляж сошел на нет. За крутой излучиной левый берег переходил в вертикальную стену, висящую над потоком. От скалы, подобно ложам в зрительном зале, отрастали вздутые бугры-наросты.

– Останься, – он усадил Динку за камень, а сам по узкой тропе полез наверх. Высунул голову и… ужаснувшись, спрятал обратно. Пся крев! Аж дыхание сперло… Вдоль скалы прохаживался человек! Переждав, Туманов осторожно показал глаз, полагая объективно оценить обстановку и шансы.

Скала завершалась узкой тропой, заваленной камнями. Слева – стена, справа – бесноватая Черноярка. Размахнуться негде… До человека по прямой – метров десять. Позади темень лютая. Что он там делает? Кто его поставил? Туманов напал сзади, как геморрой, едва тот отвернулся и стал прикуривать. И плечи дюжие не смутили. Услыхав хруст камней, человек среагировал, бросил курительные причиндалы. Метнул на шорох приклад. Предвидя выпад, Туманов сотворил юркий вольт – присел, ушел к скале – как фехтовальщик, уходящий от укола. Врезал смачно по животу. Человек охнул. Потерял равновесие и замахал руками. Автомат звякнул о землю. «Сейчас упадет», – со смекалкой, достойной Штирлица, догадался Туманов. Но человек не упал. Вернее, он упал, да не совсем. Провалился в пропасть, но успел уцепиться за край кручи. И повис – вяленой воблой. Наступить на руки? Туманов помедлил, полез в глубину кармана и выудил зажигалку. Фитиль подсох, сработал, язычок пламени осветил багровую физиономию, обросший волосинками рот.

– Помоги, с-сука… – прохрипела физиономия, вращая воспаленными глазами. – Не убивай…

Ручонки цеплялись за камень. Человек пробовал подтянуться, но в целом безуспешно.

– Так не просят, – сказал Туманов. – Ты знаешь, что у тебя рожа красная, как у свеклы? Нет? А ты не напрягайся, не волнуйся, глядишь, побелеешь.

– Урою, падла… – простонал висящий. Никакой логики. Туманов отложил зажигалку. Темнота навалилась… Он сдал чуть вбок, перегнулся через край и увидел широкий выступ в скале, нависающий над течением вроде навеса от непогоды. Ноги человека болтались где-то в метре от покатости «козырька».

– Слушай, мужик, – сказал он. – Ты только не смотри вниз. Боязно. Там метров двадцать, загремишь, как с Фудзиямы, потом костей не соберем. Добро?

– Вытащи… Помоги… – натужно хрипела голова.

– А драться не будешь?

– Не буду… Дай руку…

– А ты повиси еще немного. Чтобы дурь вышла, – посоветовал Туманов. – Только вниз не смотри. Чревато это. До моста далече?

– Рядом… За излучиной… Дай руку, падаю…

– А ты почему здесь? Гуляешь?

– Поставили…

– А на той стороне моста поставили?

– И на той… Помоги, не могу уже…

– А-я-яй, – Туманов укоризненно покачал головой. – На мосту сколько людей?

– Четверо…

– Торчат посменно?

– Не знаю… Когда как… Ну будь человеком, падла… Дай руку…

– Дам, дам, не волнуйся. Стоят на самом мосту?

– Д-да… На мосту… Или в сарае сидят… Там два сарая… Ой, не могу я…

– Ага, – намотал на ус Туманов. – Бортжурнал ведут. Ясненько.

– Ну вытащи, ты… Убью… Ненавижу…

Пусть ненавидит. Лишь бы боялся.

– У тебя рация есть?

– Какая рация… Ты что, издеваешься?..

Верим, верим.

– Слушай, мужик, – Туманов снова высек пламя, присел на корточки. Перекошенное лицо покрылось испариной, руки держались из последних сил – на пальцах выступили жилы. – Ну пошутили и будет. Люблю я пошутить. «Смеяться, право, не грешно над тем, что кажется смешно», помнишь, нет? Тундра, это Гоголь-моголь написал. Ты сейчас легонько разожми пальчики и прыгай. Но сразу падай на колешки и ручонками, ручонками… А не то в самом деле хряпнешься задницей. Ну бывай, не кашляй.

Он встал. Ослабевшие руки разжались, последовал жуткий вой, оборвавшийся очень быстро. Он склонился над обрывом.

– И еще, мужик, – теперь он был вынужден говорить громче – грохот реки не позволял шептать. – Я тебя заклинаю – сиди молчком. Начнешь орать, приду и убью. По-настоящему.

– Ненавижу… бл… падла… – прозвучало с «козырька».

– Вот так, – согласился он. – Не громче.

Ох уж этот цинизм, доходящий до грации… Он вернулся к началу тропы, как к истоку времен, махнул Динке. Она выбралась из-за камня, полезла к нему. Он подал ей руку, прижал к себе на мгновение. Она была горяча, как раскаленная плита… Этого нам еще не хватало!..

– Нормально, Динка, – забормотал он. – Нормально.

– Мне плохо… – прошептала она. – Трясет всю…

– Это фигня, – он улыбнулся. – Геморрагическая лихорадка, ничего страшного. И четвертый десяток за спиной стучит, не забывай о нем, ты же не девочка.

– Нет, мне плохо, Т-туманов, – она стала заикаться. – Это вода виновата х-холодная… Откуда у тебя автомат, с-скажи? У т-тебя не было автомата…

– Был, – сказал он. – Ты просто не замечала. Пошли, Динка.

Рассвет зрел со страшной силой. Вздувался, набухал, как чирей. Еще немного – и лопнет, истечет брызгами. Тогда пиши пропало, преодолеть открытое пространство сможет лишь конкретный невидимка… Он оставил Динку в расщелине недалеко от тропы, а сам подобрался на критическую дистанцию, сел за камень. Две тени, невзирая на предрассветный час, маячили у ограждения и уходить, по всей видимости, не планировали. Один курил, другой травил байки. Остальные не проявлялись. Но слева от моста, под каменистой горкой, выделялись два ветхих строения. Там они, волки. Спят без зазрения…

Старенький мост висел над речушкой, упираясь в разъеденные временем опоры. Въезд являл собой бревенчатый накат, фермы – несколько стальных балок для усиления прогнившей конструкции. Она прогнила еще в те времена, когда он служил родине и пару месяцев сопровождал батальонные «Уралы» с продовольствием («топтухой» – по-армейски), челночно мотающиеся из Зонального в часть. «Упадем – не упадем…» – думал он всякий раз, когда надсадно завывая, автомобили переползали накат… Можно представить, во что превратился мост ныне, когда повсеместно царит заброшенность, и гонять машины в поселок с тремя бабками – просто глупо…

Слева дорога уходила в узкий распадок, справа – в царствие тайги, на базу… За мостом продолжалась тропа вдоль обрыва – там за излучиной человечек с ружьем (коли парень нам не врет). Да еще эти двое, балакающие за жизнь. Хреново, Туманов. Не работают твои планы.

Он мог бы свалить их одной очередью. А потом тех, что выскочат из сарая, продирая сонные зенки. А потом еще десяток спешащих на подмогу. А потом с почетом сдать оружие. Или пустить себе пулю в лоб. И Динке заодно. Или припустить дальше вдоль реки, что будет вааще! – глупостью сверхгениальной. Потому что накроют… Но надо было решаться. «Ни-з-ззя!» – возопил сдерживающий центр, но Туманов уже действовал, грубо плюя на технику безопасности при обращении с вооруженными людьми – он переполз за соседний камень, а когда «сибирские стрелки» дружно загоготали над чем-то, без сомнения, веселым, перекатился еще ближе – под бревно наката, висящее над водой. Подтянул автомат, перехватил цевье, стал ждать. Бросаться коршуном и делать воякам «темную» следовало неожиданно, в момент наибольшей непринужденности беседы. Иначе не сработает. Хотя и так – сработает ли?

А потом было дело, к которому ни Туманов, ни его помыслы отношения не имели. Он уловил движение на правой стороне моста. Кто-то шел с востока, от базы! Человек – черный, прямотелый, уверенно вышагивал по накату, направляясь, определенно, к охранникам. Вояки прервали беседу, насторожились. Но, очевидно, целеустремленная чеканка не внушила им подозрений. Напротив. Они не схватились за оружие. «Дьявол! – чертыхнулся Туманов. – Проверяющий… Ну надо же. Самое время».

– Эй, пароль скажи! – крикнул один из охранников.

– Хай, амигос! – звонким голосом сообщил проверяющий. – Could you tell me buddies where is the way to the library?[2]

«Ба! – поразился Туманов. – На чисто королевском шпарит. Что за цирк, а?»

– Это по-каковски? – проворчал охранник.

– По-аглицки, – охотно пояснил человек, подходя ближе.

– Спицын, это ты херней занимаешься? – неуверенно поинтересовался второй, ослабляя ремень автомата.

А далее все было как гром средь ясного неба. Не назвав себя, человек заработал руками. Будто мельница включилась. Искорка ли в глазах проскочила? Нога ли мелькнула? Не сообразишь… Охранники дружно попадали. Стремительно, не успев осознать в своей жизни самого главного.

– Гулька! – взвизгнула по тылам Динка.

Услыхала знакомые нотки, выскользнула из расщелины – и потикала.

Куда, идиотка!.. Совсем рехнулась?.. Он похолодел. Но потом прикинул – голос знакомый. Слышал, видел… «Что-то я не доезжаю, – подумал он, – это положительный герой или отрицательный? И умирает больно часто. И скользкий какой-то… И что, черт возьми, у них там с Динкой было?!»

Бросил взгляд на сараюшки – тишина. На бабские визги не реагируем, парни? Выбрался из-под наката и, держа автомат над головой, взошел вслед за Динкой на мост. Не стреляй, паренек, свои, русские идут…

Красилина Д.А.

Кто сказал, что наша жизнь – не храм Мельпомены со всеми его атрибутами? Роли гибнут – актеры остаются. Декорации меняются с ошеломительной частотой. Сцена чередует сцену. И сама ты – отнюдь не в бенуаре… Что меня вынесло? Какая сила подбросила в воздух и вырвала из расщелины?.. Жар из головы ударил по ногам, гремя по бревнам, я влетела на мост, но дальше завод моторчика иссяк (плохой моторчик), ноги подкосились – я вцепилась в холодное ограждение, стала задыхаться. Астения и жар – какая глыбища в теле…

– Гулька, живой, Искариотушка…

– Ха, – сказал Гулька, хватая меня за руку. – Ситуация. Куда фига – туда дым. А ты молодец, Динка. Настоящая каменная баба.

– Ах ты хлюст… Ты живой… Ты опять живой… – бормотала я, пребывая на грани беспамятства.

– Пойдем, пойдем… Не тронули меня ваши ужастики, не тронули… – залопотал Гулька и потянул меня с моста. Где-то на горизонте возник Туманов… Что он делал? Почему держал автомат над головой? Я уже вообще никуда не въезжала… – Но что пережил – не описать, – продолжал Гулька. – Представляешь – постояли, попялились и дальше побежали. Не тронули. Вас они хотели… Ты можешь в такое поверить? Во вопросец, да?.. А ну, резво, говорю, ты, неживая, переставляй ноги…

Туманов не успел ничего возвестить. Ни здрасьте, ни по морде… Началось новое безумие. Из какой-то сараюшки, притулившейся под склоном, показалось что-то черное. Блеснуло пламя… По нам открыли огонь!.. Гулька глухо охнул, замахал руками, будто раненая птица, пытающаяся взлететь. Туманов споткнулся, выронил автомат… Мы упали все вместе. Разом. Точно сговорились. Я – чуть позже. Руки еще цеплялись за перила, но перила падали вместе со мной… Однако я помнила еще какой-то урывок из последующих событий. Глаза мои, в отличие от мозгов, были распахнуты, а уловители раздражения – развернуты. Запечатлела… С горы посыпались люди. Черные букашки. Много, не считала. Поболе десятка. Как черти одинаковые из табакерки. Кто-то побежал к мосту, другие ворвались в сараюшку, топча упавшего.

Я заорала, как ненормальная…

О святые мои мученики… Я помню это трудное мгновенье. Я тряслась, как флагшток на рее, голову бросало из огня в полымя, рвало на части. Клянусь – предложи мне в тот момент отличить тамбур от тамбурина, а начало матанализа от конца света, я бы умерла, а не отличила. В голове росла дыра похлеще озоновой. Кто-то поднял меня на руки, понес. Я еще трепетала раненой газелью, повизгивала, качала права – но уже так, из чистой проформы. Для поддержания имиджа, так сказать, не для эффекта. И совсем напрасно. Вы б, газели, не галдели…

– Ах ты Пигмалион уетый, достукалась… – восхищенно произнес кто-то со стороны знакомым голосом. Но не Гулькиным, могу поручиться.

Потом был черный провал, из которого я выбиралась неделями, а все это время надо мной висел борзой мужичина с луженой глоткой и вместо того, чтобы молчать, все орал какие-то первомайские лозунги о коренном переделе мира, о необходимости коего потом так долго говорили люди в белых халатах, но я их уже не слушала… Когда я очнулась, все разом умолкло. Вериги опали. Я лежала в грязной дощатой сараюшке. Подо мной была брезентовая подстилка, которая тоскливо поскрипывала. На гнилом перекрытии болтался переносный фонарь.

– Что со мной? – прошептала я, приподнимаясь.

– У вас был жар, вам дали лекарство, – произнес кто-то в голове. – Не волнуйтесь, маленькая инъекция. Это сильнодействующее средство, от него вам станет легче.

О бог-отец… Опять уколы. Некто рукастый отвинтил крышку термоса, плеснул в пластмассовую чашку-раскладушку. Протянул.

– Выпейте.

Я заглянула на дно. На дне темной горкой лежали чаинки – совковый вариант заварки. Брандахлыст какой-то. Я выпила, ни о чем не думая, не сожалея. Жидкость была теплой – не горячей. Похожей на чай, но без сахара. Вприглядку. Кружка уплыла из рук, утвердясь на деревянной чурке. Я навела резкость. Поверх чурки, помимо кружки, стоял металлический предмет, похожий или на рацию, или на камеру обскуру. «Нет, это пейджер», – почему-то подумала я. А под предметом лежал обрывок старой газеты. В глаза бросилась жирно отпечатанная реклама: «Организация купит гильотину…»

Я подняла голову. Двое в темном и облегающем стояли бок о бок и глазели на меня пристально и задумчиво. Одного из них – подтянутого, с блестящими глазами – я где-то видела. В кино. Даже здесь, на краю вселенной, в темном сарае, под рассеянным светом фонаря, вокруг него витала демоническая аура.

– О, только не это, – сказала я.

Странно, жар продолжал спадать. Слабость в теле еще оставалась, но голова стала приходить в норму.

– Как ты себя чувствуешь? – вопросил Ветров. Похоже, сегодня он был серьезен и совершенно не расположен шутить. Я, кстати, тоже не была расположена. Почему-то.

– Лучше всех, – сказала я. – Ты только близко не подходи. Что с Тумановым?

Фонарик мигнул. Двое переглянулись. Второй, чуть поколебавшись, кивнул, как бы допуская, что жена Цезаря, если он того хочет, выше подозрений.

– Жив твой Вертер, жив, – сообщил бывший муж. – Даже не ранен.

– Врешь… – прошептала я.

– Слово гэбэшника, – поклялся Ветров. – Обычная история: споткнулся, упал, очнулся… Мы еще погуляем на твоей свадьбе. Хочешь? Или не пустишь?

Я вздохнула.

– Да иди ты… Где он? Почему его нет здесь?

– Вы увидите Туманова в ближайшее время, – мягко вступил второй. Над ним, в отличие от Ветрова, не висела злая аура, но в фигуре и во взгляде присутствовало нечто неприятное, кошачье.

– А Гулька? – вспомнила я.

– Сизиков мертв, – сухо поведал Ветров.

– Такие не умирают, – пробормотала я. – Они бессмертные…

– Умирают, – с каким-то злорадством прошипел Ветров. – Любые умирают. Даже бессмертные. Сизиков влез не в свой бизнес. Его убили и навсегда.

Я закрыла глаза, откинулась на подстилку. Опять затрясло.

– С кем ты, Ветров? Что это за люди? Ты можешь популярно объяснить?

Ветров молчал. Либо не захотел отвечать, либо не успел.

– Вы не должны волноваться, Дина Александровна, – убаюкивающе произнес второй. – Вы с Тумановым находитесь в надежных руках.

– Вот это меня и тревожит, – вызывающе бросила я.

– Ваши чувства понятны. Если вам не трудно, ответьте, пожалуйста, на ряд вопросов. Поверьте, это очень важно. Полагаю, нет нужды доказывать, что база должна быть уничтожена?

Мне не нужно доказывать очевидное. Гнездо дьявола должно быть растерзано – раз и навсегда. Никому не позволено превращать человеческую жизнь в бросовый товар. Никому не позволено надругаться, кощунствовать и распоряжаться по собственному усмотрению самым ценным, что есть у человека, – его душой. И никто не вправе заставить его испить до дна бездонную чашу безумия, кроме его самого…

Вопросы были сформулированы лаконично: суть. Их поджимало время. Расположение корпусов, охрана, проход на техтерриторию, ограждения, распорядок дня. Что могла, рассказала (хотя могла я так себе). Но, видно, для них любая информация о внутреннем убранстве преисподней имела ценность. Слушали внимательно, когда я слишком увлекалась, вежливо прерывали. Появился третий человек, надел наушники, вцепился в ящик и по ходу моего изложения несколько раз выходил на связь, упорно величая абонента «Тайгой», а себя «Заимкой» (не пейджер, догадалась я). Я рассказала про ленинскую комнату, про жильцов-соседей; про подземные сооружения, замаскированные под холмы; про въезды – «гаражные» ворота; про «бюрократа» и бабу, пасшую нас с Гулькой до Октябрьского, а впоследствии принимавшую участие в допросе (Ветров с коллегой многозначительно переглянулись); про Оксану Францевну Зиггер – рыжую суку с манерами профессиональной копательницы во глубине черепных коробок; про памятный второй блок, где из меня делали безумицу; про памятный четвертый, в котором я искренне возлюбила морального и физического уродца (милый мой бухгалтер…); про последующий, безымянный, где я стала хладнокровной (!) убийцей; про… девятый и его кошмарных обитателей, про черных охранников с бледными лицами; про падающих с обрыва людей; про все, все, все… Кажется, где-то к финалу я всплакнула.

Двое деликатно ушли, сообразив, что я выдохлась, остался Ветров. А я лежала, плакала и не могла остановиться, и не хотела, – хотя знала, что чем дольше я плачу, тем уродливее становится мое лицо, а характер – ну просто невыносимо гадским.

– Прости за Гульку, – мрачно сказал Ветров. – Это наши старые разборки, ты к ним отношения не имеешь. Пойми, я не виноват. Никто не знал, что так обернется.

– Благодарю тебя, светлейший, – всхлипнула я, отворачиваясь от него подальше. – Ты так мил, и доброта твоя не ведает границ, и сострадание так неподдельно… Ветров, ну почему вы все такие сволочи? Ну объясни… Ведь ты же был моим мужем! Разве это не обязывает?

Он не сразу решился проявить акт человеколюбия. Для начала я проплакалась в три ручья, пролежала пролежни, просморкалась, а уж потом он соизволил. Свершилось. На цыпочках подошел: я, ей-богу, не слышала. Положил мне руку на плечо – я вздрогнула, свернулась вокруг своего живота, как змея вокруг рюмки здравоохранения, засопела с ненавистью… Ну и дура, подумала я с негодованием. Кого ты собралась ненавидеть? Себя? Вот себя и терзай. Ты сама во всем виновата. Твоя опрометчивость и повадка влезать в авантюру, элементарно не проснувшись. Вот теперь лежи, откисай и думай над словами своей доброй учительницы по литературе, которые она твердила тебе изо дня в день, – как тяжела ты, шапка Мономаха, когда под ней пустая голова…

– Динка, свершилось недоразумение. Пойми, все кончено, – тихо проговорил Ветров. – База негодяев будет уничтожена с минуты на минуту. У спецподразделения достаточно сил и средств, чтобы нейтрализовать охрану и освободить всех несчастных. Ты молодец, Динка, – он еще раз рискнул прикоснуться ко мне рукой. Теперь я вздрогнула демонстративно. – Ты вынесла адовы муки, не рухнула с дуба и даже сохранила для потомков свое чувство юмора. Я рад, что моя бывшая жена не размазня. И порой сожалею, что бывшая. Прими мой поклон, Динка. Спи.

Последнее слово прозвучало как приказ.

– Ты находишься под защитой федеральной службы, не забывай, – многозначительно добавил Ветров. И исчез.

Чао-какао… Я недоверчиво прислушалась. Потом покосилась из-за плеча. В сараюшке никого не было. За ее пределами шумела река и раздавался монотонный, едва различимый невооруженным ухом голос с командными интонациями.

Какая-то крокозябра заползла за шиворот и больно укусила. Я извернулась, хлопнула себя по позвоночнику. Просветление снизошло как манна небесная. Я повернулась на спину, уставилась в мерцающую лампочку и вдруг разом поняла, со всем изумлением, что воистину в этом мире произошло удивительное событие. Не нужно прятаться и убегать. Не нужно трястись и орать от страха по сто раз на дню. Не нужно напрягать себя и других. Туманова, например. Отлично…

Отлично?! Где Туманов?!

– Ну ничего себе сюжетик, – пробормотала я, садясь размочаленной ежихой на подстилку…

Туманов П.И.

Сарай – не лучшее место для допроса. И время – подрезало. Оттого гнали во всю прыть. Но толково. План базы (старый, времен срочной службы, у них был – интересовали изменения, хотя тут с Туманова толку-то…), квалификация обеих охран, вооружение, число. Фотографии показали, двоих он опознал – рыжую Зиггер и безволосого, с рысьими ушами (видел мельком). Мимоходом поинтересовались дырой в сетке. Поулыбались. Если направление допросов не было туфтой (а смысл?), они с Динкой попали в лапы организации, с «мозговедами» конкурирующей.

Новый собеседник – главный из присутствующих – был невысок, моложав, подтянут – кадровый офицер, точно. Вот каких только кадров?.. Представился майором Русланом Гибадуллиным.

– Не слишком устали, Павел Игоревич?

Заботливый какой… «Посторонние» ушли. Остались Туманов и… этот.

– Держусь…

Действительно держался. Боль в плече и бочине постепенно притуплялась (надо же так хряпнуться от страха). В мозгах светлело. Вместе с небом?..

– Тогда беседуем дальше. Если не секрет, что собираетесь делать?

– Зависит от вас, – удивился Туманов. – По мне, недурно бы вздремнуть.

– Вас мы можем отпустить… или, учитывая ситуацию, доставить в Энск и отпустить там.

– А можете и не отпустить…

– А это уже, скорее, зависит от вас. Как решите.

– То есть? Я могу встать и уйти?

– Не сразу, дня через три – выспаться, отъесться…

– И под ногами не путаться. Тогда – в чем вопрос?

– Вопрос – а куда вам идти? – Не дождавшись ответа, Гибадуллин пояснил: – Из милиции вы уволены… Не верите? Тяжело вам об этом сообщать, но кто-то ведь должен? Причем уволены задним числом, поскольку в рубцовском изоляторе временного содержания дожидаются суда два таджика и подробно, почти без акцента, описывают, как коррумпированный старлей Туманов из Энска помогал им поставлять героин сибирским потребителям. Я должен рассказывать, откуда у меня эта информация?

Не надо. Связь с Большой землей – штука обязательная. То, что почувствовал Туманов, можно было сравнить с приступом гастрита – больно, но совсем не удивительно.

«Кадровый» продолжал:

– Героин они и вправду возили, а за «признания» им срок скостят. Вас, товарищ старший лейтенант, дерьмом мазали качественно – страховались, понятно. Обратно, в милицию, вам дороги нет, даже если ухитритесь отмыться. Искать другую работу? Дело сложное. А вас еще и подножки ждут – как и Дину Александровну, кстати.

– А суд? Если мы показания дадим? – В юмористику потянуло.

– А никакого суда не будет, – ухмыльнулся «кадровый».

Туманов лениво возмутился:

– Получается, вы хотите дело прикрыть?

– Не дело, а базу эту шизофреническую, – уточнил Гибадуллин. – И не прикрыть, а закрыть. Чтобы другие не воспользовались. Ну хорошо, – пояснил он, сжалившись. – Представьте, состоялся суд. И даже какой-то там приговор. Не верю, но всякое бывает. Подопытных переведут на лечение в клинику, состоящую на балансе, скажем, ФСБ. Неофициально, конечно. Персонал, минус обе охраны – свои имеются – туда же. Вместе с архивами и оборудованием. Будут, понятно, статейки в газетках – через три дня забудутся. Пару генералов, возможно, на пенсию отправят, а скорее – переведут с глаз подальше, десяток майоров выгонят… Тоже без работы не останутся. Дине Александровне в отместку нагадят – сами сообразите как, вы же в милиции работали. Вам уже нагадили, и еще добавят…

– А вы что сделаете? Без суда?

– Пострадавших поселим где-нибудь в деревне, есть на примете пяток, наркоманы бывшие отвыкают. Персонал разгоним…

– И не посадите?

– За что? Кто докажет? Те, в камерах? Не смешите. Вы с Красилиной? Коррумпированный мент и журналистка с писательским воображением? Бросьте, ну как ребенок…

Туманов прикурил. Глубоко затянулся, стряхнул пепел.

– Я не ребенок. Высший персонал вы не отпустите. Это даже не преступно, это… я не знаю… это просто глупо. Вы даже не отпустите специалистов, которые, собственно, и не виновны, что их сюда доставили.

Гибадуллин улыбнулся. Не ответил.

– Насколько я понял, вы хотели мне что-то предложить? – осторожно спросил Туманов.

– Разумеется. Участие в операции.

– Штурм?

– Совсем тихий. Не славу добывать идем. И вы – в качестве очевидца.

– А потом?

– А вот потом и поговорим.

– Если уцелею, – усмехнулся Туманов.

– Уцелеете. Это даже не проверка профпригодности. Вы пригодны. Потому и в качестве очевидца. Полчаса на сон – вам хватит?

Окружали базу быстро, по всей науке. Туманов с парой дюжин бойцов резерва подошли, когда все уже было готово к началу торжеств. Внешнюю колючку и стоящие по периметру вышки оцепили полностью, замкнув круг – техническую территорию и батальон – жилой сектор с бараками казарм, плацем и бытовыми помещениями.

Было шесть утра. Лес просыпался, отрясая с ветвей тяжелый сон. На гостей взирал заспанно, недоуменно, явно не готовый к столь раннему официальному визиту. Гибадуллин немногословно определил Туманова на южный сектор, указав ему на бойцов, а бойцам – на него, дабы не подстрелили по незнанию.

– Роль наблюдателя, никакого героизма, – приказал лаконично, вполголоса прочел инструкции и с частью коллег убыл наводить инспекцию.

Бойцы лежали рассредоточась, кто как, образуя неровную, волнообразную цепь. Бугорки мышиного цвета, вкрапленные в сосновый бор. Парень лет тридцати, с лицом обычным и невыразительным, жестом указал место: под боком у обосновавшегося под стволом муравейника.

– Как обращаться? – шепнул Туманов, обустраиваясь в росистой траве.

Парень, глядя прямо, чуть помедлил.

– Как хочешь. А лучше – никак. Не лезь никуда.

Туманов кивнул:

– Понял.

Оружия ему не полагалось. Да и не хотелось. Настрелялся. Пусть воюют те, кто имеет к войне расположение. А кто не имеет – тому второй дембель. На веки вечные… От земли холодило. Он закрыл глаза, стал воскрешать ретроспективу. С момента интересного (иначе и не назовешь) предложения минул час с хвостиком. Двигались быстро – от моста на Зональный разделились на две группы и шли по лесу, вдоль дороги. Возможно, перестраховались – как-никак шли арьергардом, первопроходцы должны были позаботиться о чистоте и безопасности, но чем черт не шутит. Исключение сюрприза – залог успеха. А бродячие «вольные стрелки» – явление, в общем-то, реальное… Час назад… Два бойца в мышином ведут в сарай бледного парня. Подталкивают десантными коротышами, он спотыкается, затравленно косит. В глазах тоска дремучая. «Зачем вам эта бестолочь?» – резонный вопрос. «Кукушонок, – невозмутимо отвечает Гибадуллин. – Оставили в живых, будет по указке выходить на связь: мол, ку-ку, на мосту все о’кей»… Пятьдесят минут назад… Спортивная ходьба по пересеченной местности. В голове круговерть, и подозрение, что жизнь твоя уже никогда не станет прежней, прискорбно превращается в уверенность. Двадцать минут. «Кутьков, патруль!» Три дырявых трупа в зеленом камуфляже и живописных позах валяются на полянке. До рукопашной не дошло. Рядом шесть– семь живых. Кучкуются, жмутся друг к дружке. Угрюмо взирают на демонов в мышином. А те, невозмутимые, – на них. В глазах безучастие, но заметно – руки чешутся. «Повоевали, – усмехается Гибадуллин. – Оттянулись. Невоевавший мужик – что нерожалая баба». – «Хороша война, – бухтит сопровождающий. – Нам бы такую. Поел, поспал…» Пятнадцать минут… человек двадцать пять – ударный костяк – готовы брать западный КПП – главные пропускные ворота части. Не батальона, а именно части, потому как это разные вещи. Ограда части – это обширная лента в лесу, обозначенная колючкой и смотровыми вышками. По периметру – километра два. А батальон – это непосредственно жилые корпуса в соседстве с технической территорией. Там властвуют «серые». А на ограде – контрактники. Ходят с внешней стороны и сидят на вышках. Служба – не бей лежачего. Проста. Но ответственна. Живут перед КПП, в трех приземистых строениях. Раньше там был хозблок, склады, теперь общага. Десять минут… Общий приказ: в шесть пятнадцать открываем шторку, с двух направлений – с запада и с юга. Ведут Туманова на южный сектор. В траве сидят «кузнечики» – два снайпера. На стволах аккуратных винтовочек – глушители. Вышка напротив уже пуста, часовой снят. На тропе перед колючкой лежит дозор: два мертвеца и подрагивающая хвостом овчарка. Пять минут… Муравейник под носом. Мелюзга копошится, живет своими мурашиными заботами. Все как у людей – солдаты охраняют, работяги пашут. И не спится им в эту рань… За деревьями колючая проволока (очень колючая), поодаль – заросший бурьяном стенд для заряжания и разряжания. Еще дальше, едва различимый за деревьями, – внутренний КПП батальона. Там дневалят ребята в сером. Эти спать не будут, у них установка. За воротами – бетонный забор в два конца. Новое решение, раньше его не было. Забор – это стена бетонного коридора, по которому «пациентов» ежедневно доставляют из жилого блока на техтерриторию. А по завершении рабочего дня – обратно. Кого своим ходом, кого волоком. А кого и в десятый блок – на переработку…

Сигнал прошел внезапно. У старшого пискнула рация. Шесть пятнадцать. Туманов присягнул бы: старшой не давал устной команды. Но взметнулись все – и кто рядом лежал, и кто был далече. Волна прошлась по лесу. Проход в колючке соорудили за считаные секунды. Момент – и два десятка людей просочились на вражью сторону. Работали молча. Выразительный жест старшого: пятеро отвалили вправо, к сетке «технички» – двое легли в траву, трое побежали дальше. А основная группа броском проскочила бетонку и ворвалась на КПП. Пали стены. Туманов шел последним. Слева, с западного пропускного пункта по дороге бежала еще одна группа, многочисленная. Кто-то вставал под бетонный забор (за ним – бараки), кто-то мчал дальше, догоняя первую группу. «Оперативно!» – отметил Туманов. За пару минут вырезать «проходную», блокировать хозблок с сонным караулом и псарней, да еще и присоединиться к сотоварищам. И при сем не запыхаться. Он посторонился. Семь футов вам, ребята.

– Свой, – бросил Гибадуллин.

Так, точно. Свой среди чужих. Он вошел последним – нахмуренный, этакая деловая колбаса с инспекцией. На КПП остались три трупа в сереньком. Двое восседали за столом, вытянув морды, третий висел в открытом окне в нелепой позе – пытался выпрыгнуть и дать деру, да не успел. Здешняя охрана не в пример прочим серым имела автоматы, причем весьма примечательные: не надоевшие «акээмы», а небольшие, коротконосые, вроде чехословацких «ZK», только поменьше. Валялись на полу, никому не нужные. Туманов взял один. Привычка.

КПП выходил в глухой бетонный коридор. Направо – техническая территория, прямо – часть. Штурмующие разделились на два потока. Основная масса подалась прямо, колонной, шурша «комбезами», бряцая сталью; остальные отвернули, побежали по коридору. И в который раз Туманов подивился предусмотрительности организаторов акции: техтерритория – это свято. Ее надобно брать в два кольца и держать. По идее ночью там никого нет, все спят в жилых блоках, но это только по идее. Разве нет охраны на «вертушке»? Исключена возможность внеурочных мероприятий? Разве сооружения остаются на ночь без присмотра? И кто такая, в конце концов, та черная охрана в девятом – самом страшноватеньком – блоке, о которой вскользь и с дрожью упоминала Динка? Почему у них были землистые лица и совершенно никакие глаза? Не потому ли, что безвылазно сидят под землей?

Он отправился прямо. Прорулил по коридору, мимо торца родной казармы и вышел в точку, с которой как на ладони открывалась его часть. Пятнадцать лет прошло. Словно и не было их… Бетонный забор оборвался. Слева осталась казарма, содержащая подопытный материал; напротив, через плац – аналогичная. В ней обретался подневольный люд. Молодые, знающие специалисты – микробиологи, врачи, химики – наворованные по всей стране и свезенные в одну точку. Что стало бы с ними через год, два, отработай они свой ресурс? Какая участь? Да незавидная, и думать не надо. Дорожка у молодых одна – барак напротив. И мышья беготня по кругу. И Лешка с ними.

Впереди столовка (Рота – на ужин!.. Барабанный бой, песня льется, ать-два…). Справа – вытянутое здание штаба части. В нем два подъезда, ближний, дальний… Когда-то в тамошнем коридоре он сторожил батальонное знамя, заказывал переговоры с «предками», получал посылки с конфетами… Штурмовики брали все подряд, накатом. Часть утюжила казармы, вырубая тех сереньких, кто оказывал мелкое сопротивление, часть растекалась по штабу, по столовке, по подсобкам. Пальбы не было – вооруженные шокерами надсмотрщики не могли дать достойный отпор тренированным парням. А автоматы имелись лишь у тех, кого уже положили – на КПП. Прочим не полагалось.

Шло к финишу. Выжившую охрану прикладами сгоняли на середину плаца, где стабилизаторами на восток стояли два местных вертолета – один с гулькин нос, маневренный (он над нами и кружил, гад, догадался Туманов), другой погрубее – многотоннажный, тупорылый. Тех, кто ерепенился, вязали, кто бросался в драку – били прикладами, кулаками, по затылкам, по почкам…

А дальше случилось хреновое. Такое хреновое, что ни в какие ворота…

Уж больно гладко шла акция. Взрыв оглушительной силы тряхнул здание бывшего штаба. Туманов не успел отойти, слишком близко стоял, в каких-то метрах от крайнего подъезда. Спиной. Но успел обернуться.

Рвануло мощно, где-то в западном крыле. Бывший «аквариум» дежурного по части – застекленный угол с видом на плац – разлетелся вдребезги. Сноп пламени ударил в небо. Такой цветистый. Последнее, что он видел, – это как покатились по клумбе два бойца спецподразделения, отброшенные тугой волной. И мысль была последней. «Вот и загорелся кошкин дом», – подумал Туманов. А потом обломок разбитой стены ударил его в лоб. Как в десяточку. В голове поворотилось. Заиграла, закружилась золотая хохлома. Вот уж точно – хохлома. Он упал и мигом лишился чувств.

А когда открыл глаза, первым делом узрел верхушку сибирской сосны, некогда украшавшей крыльцо штаба. И привиделся ему сам начштаба всея части – плюгавенький полковник Колпаков, коего, как клеща энцефалитного, боялся и ненавидел весь командный состав. Ножки топают, кулачки – в шарики, в глазках – экспрессия ярости… «Да чтобы через две минуты, и не позже, все эти долбаные офицеры и прапорщики этой х… части стояли не шевелясь под этим грешным деревом под названием кедр!..»

Он пошевелился, провел рукой по лбу. Голова ответила тупой болью. На ладони остался красный след. Да жив курилка, жив, ножки твои тоненьки, душа коротенька. Или полужив. Но тоже приятно.

В округе наблюдалась странная суета. Все вообще стало странно. Не по-людски. В ушах гудело. В лобной части пульсировал ток. Он сосредоточился… Бойцы копошились на месте взрыва. Одни пытались пролезть через обломки, другие оттаскивали искореженные тела. А на дальнем краю плаца наблюдалась активность иного рода. Серых изолировали. Из казармы выводили подопытных. Бурую массу… Шли понуро, не выказывая ни радости, ни горя. Эти люди привыкли, что их постоянно куда-то выводят. А куда, зачем – многие забыли. А кто помнил – давно смирились. Нездоровые мозги не отвечали за вестибулярный аппарат, а если по инерции работали, то весьма халатно: людей шатало, они шаркали ногами и по необъяснимой прихоти старались держаться друг другу в затылок. Выстроить таких «гусениц» в шеренги было делом неблагодарным.

Туманов перевернулся на здоровый бок. Подтянул колено.

– Оклемался, мужик? – Кто-то помог встать на ноги. Молодой боец в черной шапочке. Из-под шапочки – чубчик кучерявый. Сидел подле Туманова, охранял. Скучал, наверное, страшно. За спиной держал два автомата: свой и его, тумановский, «ZK». «ЗэКа» – по-нашему. «Зэка Васильев и Петров зэка…»

– Оклемался, – не стал он спорить.

– Ну давай тогда, спрячься куда-нибудь. – Боец улыбался. – Некогда мне с тобой чикаться.

– Подожди, – Туманов поморщился. Растер ладонью кровь на лбу. В голове царил перекос. – Подожди… Что там рвануло?

– Архивы, говорят, документация. – Парень равнодушно пожал плечами. – Хрен бы их знал. Может, еще какая муть, мне без разницы. Может, люди. В этом доме, сказывают, одна сволота жила, чего их жалеть?

– Идейный персонал, – кивнул Туманов. – Были такие. Ты прав, парень, сволота злокачественная.

– Ладно, пойду я. – Боец нетерпеливо глянул ему за спину. – Скажешь Гибадуллину, что отпустил меня, добро? Ну, счастливо. И здоровья тебе.

И ушел торопливо, напевая под нос: «А наш притончик гонит самогончик…» Автомат не вернул, хитрюга. Да и бес с ним.

Ватно переставляя ноги, точно во хмелю, Туманов поплелся вдоль казармы. Он жил в ней дважды. В армии и… в аду. У останков некогда помпезного стенда про отличников боевой и политической подготовки военные трясли двух гавриков, едва одетых. Физиономии у бедолаг были кошмарные, но в целом вменяемые. Верховодил «наездом» старшой группы, с которой Туманов шел на прорыв.

– Мы не знаем… – отбивался парень – белобрысый, болезненно худой. – Мужики, ну мы, ей-богу, не знаем… они вольные, а мы – нет. Мы полгода тут живем, с Витюхой. Нас под охраной водят, в лабораторию и обратно, поймите… На ночь не выпускают… Его из Обнинска, меня из Смоленска доставили, я в центре биотехнологий работал, в корпорации «Протон», пока не пришли однажды ночью, не забрали… Сказали, случилось ЧП и надо ехать в центр, что там силовой генератор накрылся, все бушует, выключить не могут, и без меня ну никак… Посадили в машину и… и все. Раскосец. Очнулся здесь. Да нас таких не меньше сотни!.. Мужики, мы, честное слово, не знаем, где у них ходы…

– Эй, командир, – вяло бросил Туманов старшему. – Извини, п-прерву… Это… Разреши вопрос парню?

Бойцы хмуро обозрели его с ног до головы. Он, надо думать, являл собой зрелище не из праздничных. Возмущаться не стали. Старшой раздраженно перекосил губы:

– Давай мигом.

– С-сальников, – спотыкаясь произнес Туманов. Лицо парня поплыло перед глазами, – Алексей… Где он? Говорите, вы знаете, ребята. Из Самары… Он такой длинный, нескладный. Жил вместе с вами…

Пленник вылупился на него, как испуганный котенок.

– Да ты что, мужик… Леху три дня как перевели.

– К-куда?

Его пошатнуло. Он понял (он понятливый). Вот оно, страшное. И виноват во всем этом не кто иной, как лично ты, Павел Игоревич Туманов…

Парень кивнул подбородком на барак, из которого вооруженные лица продолжали выдавливать бурую массу.

– Сюда. Больше некуда.

– Да вон он, – воскликнул второй, тыча пальцем.

Все повернули головы, даже старшой со своими несмеянами. И правда – над безликой массой плыли знакомые костлявые плечи…

– Спасибо, – буркнул Туманов. И побрел. Незнамо куда.

– Кто он тебе? – спросил в спину старшой.

Туманов прошептал, не оборачиваясь:

– Кровь родная…

Не залежалось в голове ничего, кроме тупой, изматывающей боли. Ему пришлось как через бурелом продираться, толкаясь локтями, через дрожащие, что-то шепчущие, молящиеся, матерящиеся, умоляющие, неподвижные… и другие невменяемые лица, которые смотрели поверх его головы и совсем не интересовались, почему он, собственно, их толкает. Он сам не знал почему. Мозги у него встали набекрень, вот в чем дело. Можно было попросить бойца, боец не отказал бы в подмоге…

Лешка его не узнал. Туманов вблизи его тоже не узнал. Издали казался похожим, родным, а как подошел, так сразу омертвело в груди. Монстрик… Чем ты стал, Леший? Какой гадости они в тебя натолкали? Глаза навыкат, рот ходуном, с губ слюна разливом. И смотрит при этом куда-то в небо голубое, а никак не на тебя – дядюшку любимого. Лицо утяжелилось, под глазами волдыри, шея, наоборот, вытянулась, одрябла. Человек двадцати пяти лет от роду превратился в растение за три дня – волей Дьявола. Возможно ли его теперь воскресить, вернуть обратно – вот в чем вопрос… А если можно, то кто этим займется?

Он схватил племяша за худые плечи.

– Леха, это я… дядя Пашка…Ты меня узнаешь?

Леха мелко и запросто закивал головой. Просто стоял и тряс, как вибратор. И смотрел не куда-нибудь, а в небо. А те, что были рядом, стали потихонечку ворчать, проявляя беспокойство. Задвигались.

– Леха, не будь идиотом… – зашептал Туманов. Схватил племяша за руки, сжал, пытаясь умерить эту беспричинную дрожь. Хлестнул по щеке, по другой.

– Леха, перестань…

– У-у-э… – сказал племяш, выпуская изо рта целую пинту слюны.

– Эй, отойди от него, – прикрикнул боец, стерегущий то, что и не думало разбегаться.

– Это мой родственник, – сказал Туманов.

– А плевать, – сказал боец. – Ты мне всех психов взбудоражишь. Иди, иди, успеешь еще наговориться.

Он был тысячу раз прав, этот равнодушный вояка в мышином одеянии. Он должен уйти. Как можно дальше и быстрее. Пока не поздно и головная боль не ввергла его в пучину космического хаоса… Он стал пятиться. Цеплялся за чьи-то локти, спины. Дважды споткнулся. А когда племянник наконец его увидел, заблестел слезинками в глазах, Туманов уже развернулся и нетвердо уходил наискосок – через плац.

Продолжение следовало. Этот ужас был бесконечен – как бессмысленно растянутый сериал. У здания разрушенного штаба загремели выстрелы. И сразу все встало на свои места. Нашлось недостающее звено. Это был последний, отчаянный бросок людей, которым при новых хозяевах уже ничего не светило. Которые такого натворили, что даже нынешняя насквозь прогнившая, циничная и беспринципная власть не смогла бы оставить их безнаказанными. Лица высшего персонала. Очевидно, отсиживались в подвале, оттуда и запустили начиненную взрывчаткой адскую машинку, разнесшую к чертям собачьим архивное крыло… К ним подобрались вплотную. Выхода не было. Они выскочили из уцелевшего подъезда – трое мужчин, две женщины и, ведя беспорядочную пальбу из пистолетов, побежали к КПП, в надежде прорваться. Заметались по воздуху рыжие кудряшки. Вот она, Зиггер…

Силенок на адекватное восприятие уже не осталось.

«С ума сойти, – лениво думал Туманов, угловато укладываясь на пыльный плац. – В войнушку поиграть решили. Фигня это. С той стороны у ребят все схвачено, они не пробьются. На что надеются?..»

Надеялись, вероятно, на чудо. Больше не на что. Но момент, надо признать, подгадали удачный. Бойцы разбирали завал, там царил полный хаос, не до сюрпризов, а те – на дальнем краю плаца – были далеко и как бы тоже при деле.

Но чудеса уже не отпускались, чудеса только членам враждующей партии. Им даже не дали добежать до КПП. Среагировали. Отсекли плотным огнем. Под сосной сибирской остались мужчина, женщина и два раненых бойца. Один пытался встать, другой шевелил ногами. Идущих на прорыв смело за кирпичную беседку, стоящую напротив штаба. Последний бегущий – лысоватый мужик с изрядным брюшком – приволакивал ногу и не проявил должной прыти. Широкую спину буквально измолотило свинцом. На что первые двое не растерялись, ответили дружным огнем и умудрились срубить еще одного бойца. Он посчитал, что кустик, за который он присел, – стальной. Хорошо, у кого-то достало ума – бросили гранату. Шарахнуло со всеми вытекающими. Выстрелы смолкли, и над упавшей беседкой зависло облако цементной пыли…

Бойцы, яростно матерясь (лажанулись, хлопцы…), стали подтягиваться. Подтянулся и Туманов. Шел и не верил, что все позади. Больная голова и ватные ноги утверждали обратное. «Ох, не видать тебе покоя в этой жизни, ох, не видать…» – злорадно твердил проснувшийся мозговой центр, и он весьма охотно ему верил. Ведь здесь не Голливуд, где радостный конец обеспечен уже начальными титрами, а концовку можно даже не смотреть. Здесь все гораздо хуже. Здесь концовки не бывает, ибо концы упрятаны так далеко, что не сыщешь. А на каждого, кто попытается, накладывается вето. Так что оставь надежду, мент. Конец злодейству эфемерен. А вот твой – всегда пожалуйста…

Вихрастый боец, хранивший его обморок, а потом забравший автомат, лежал на спине, за кустиком, и смотрел в небо недоуменными глазами. Крови натекла – целая лужа. Здоровья тебе, мужик… «Да ведь совсем мальчишка, – машинально отметил Туманов. – Отслужил, поди, срочку и подался куда посолиднее. Вот тебе, мальчик, и солидность. Нормально, да?»

Бойца накрыли полосатой хламидой (время собирать трупы не настало). Двух раненых – один жалобно стонал, другой напоминал покойника – унесли в бывшее здание столовки. Туманов завернул за смятую взрывом беседку. Его никто не остановил. Ну гуляет себе мужик…

Трупы лежали никому не нужными сиротками. Мужчине распороло живот и разукрасило лицо. Оксане Францевне Зиггер оторвало руку, искромсало грудь. Но лежала красиво, не отнимешь. Истинная женщина. Умница, красавица… Ладное личико, ножки, волосики, а в больших глазах – вот те раз (Туманов даже вздрогнул) – ну воистину неукротимая жизнь…

«Динка была бы рада», – мрачно подумал он. Ему вдруг страшно захотелось сесть и ни о чем не думать. И ничего не делать. И отправить по алфавиту всех майоров, и пусть будут проблемы. Сколько хочешь. Он так и сделал. Уселся на беседку, как на развалины Рейхстага, закрыл глаза и сделал вид, что не замечает идущего к нему майора Гибадуллина в сопровождении какой-то незнакомой личности. Пока они подойдут, есть на отдых секунд двенадцать. А это немало. Это целая маленькая жизнь.

«Вот и все, – подумал он. – Спи. Наберись сил. А проснешься – сожмись в пружину, бди как часовой. Не забывай: новый друг – это тот же враг. Их слова – это медь звенящая. А ты должен как-то жить…»

Сизиков Б.М.

Тусклый мир… Небо забрано решеткой, дверь на замке. Открывается утром и вечером, и парни в камуфляже провожают до стандартного армейского санузла (умывальник на двадцать персон, сортир на шесть), а если приспичит, то и по просьбе – после стука в дверь. И стоят над душой, пока арестант не вымоется или не облегчится. Парни крепкие, тренированные – на вопросы, протесты и подначки не реагируют, попытки свернуть «не туда» пресекают играючи, а всерьез лезть в драку – смысл? Трижды в день приносят кормежку, стандартный армейский набор: каша – чай, суп – каша – компот, каша – чай, блюда избыточно жирные, наверняка при базе свинарник, хочется верить, и солдатикам от хрюшек не только щетина перепадает…

Койка, стол, стул, тумбочка. На койке – матрас, две простыни с синим одеялом, подушка в серой от бесконечных стирок наволочке. На столе – стопка бумаги и ручка. Заходил некто в форме, с капитанскими погонами и почему-то пушками в петлицах, предложил тему сочинения: «Как я провел истекший месяц». Намеки на опечаленную пропажей ФСБ и способную заинтересоваться военную прокуратуру пропустил мимо ушей.

В окне – глухая стена соседнего здания. Клаустрофобический дворик. Возможно, казармы, хотя заключенный никогда не слышал о казармах без окон. Проработав до «капитализма» в 5-м управлении Комитета, а потом в СБР – МБВД – ФСК – ФСБ, без армии прекрасно обходился, обошелся бы и на этот раз. Способен понять, что вон тот, в окне, малорослый старлей, если верить эмблемам, имеет отношение к армейскому автотранспорту – и ладно. Ну, выворотит майор ФСБ в резерве раму (чем?), выдерет гвозди (зубами?), прыгнет с третьего этажа и не разобьется, а потом?

Приниматься за писанину – ни малейшего желания. Неясно, о чем можно, о чем – нельзя, и стоит ли вообще. Куда он попал, ясно и так: база – военная, подразделение – разведывательное. Ясно и к кому – ГРУ Генштаба, в отличие от вечного конкурента – КГБ, дурными властями не разогнанное. Другое непонятно – масштаб «наезда».

Проще – каким боком вояки влезли в аферу с «фармалабораторией» и с какого уровня свалился приказ насчет него, лично. Странно будет, если он, майор с пятнадцатилетним стажем работы в органах, сразу начнет признаваться. До иголок под ногтями колоться – себя не уважать. Предъявите ваши козыри, а там будем думать…

На третий день заточения вошедший солдафон, как обычно, не говоря ни слова, забрал и оставшиеся чистыми листочки, и ручку. Единственный полуисписанный – с протестом военному прокурору округа – бегло просмотрел и оставил на столе.

Четвертый день отсидки. Один из конвоиров по кличке Бобрик – он различал их по степени отрастания шевелюры: Лысый, Бобрик, Хиппи (у последнего длина волос достигала аж полутора сантиметров) – по выходе из сортира направил сидельца не влево по коридору, в камеру, а прямо, сопроводив восьмым за четыре дня словом – «сюда» (были еще «оправка» и один раз «схлопочешь»).

Дверь была без таблички, но обита дерматином. Кабинет – вдвое больше надоевшей камеры. Карта СибВО (старая, без примкнувшего к нему Забайкалья), сейф, набитый папками шкаф, два стула, стол. За столом – человек в зеленом кителе и двумя звездами на погонах. Рожа вполне подполковничья – не особо умная, но зато упитанная. Эмблема, на удивление, медицинская – змея, рюмка. Что, впрочем, абсолютно ни о чем не говорит.

– Садитесь.

Сели. За спиной мягко закрылась дверь – конвоир исчез, не дожидаясь приказа.

На столе – картонная папка с какими-то цифрами. На месте офицера он бы крупно написал на корках фамилию подследственного да еще расположил бы перпендикулярно к вошедшему – не все умеют читать вверх тормашками. А содержимое значения не имеет. Но здесь обходились без дешевых понтов – словленный в глухой тайге «гэбист» и так был у них в лапах, оба это понимали. Самое время легонько хамить.

– А где протокол? – Заключенный изобразил на лице толику удивления.

– Зачем протокол, Борис Михайлович, – допрашивающий обошелся без мимики. – Вас ни в чем не обвиняют.

– Объяснитесь тогда – на каком основании меня незаконно задержали?

– Борис Михайлович, – перебил подполковник, – оставьте демагогию. С Берковичем вы, кажется, разобрались без оснований?

Это был удар. История с наездом на Берковича, непонятливого бизнесмена, могла быть известна двоим, от силы троим коллегам. Процветающий торговец мехами и кожами не сразу уяснил, что времена бандитских «крыш» отходят в прошлое – стричь, пасти и защищать теперь будут «органы». Кинулся к браткам, те поначалу взбухли, пришлось успокаивать. Повесить на него эту историю, пусть и перпендикулярную трем статьям УК, вряд ли получится, но информированность оч-чень впечатляет.

Убедившись, что оппонент осознал, «врач» продолжил:

– Вы, Борис Михайлович, попали под каток нашей операции. Вокруг «лаборатории» – и без того куча трупов. Одним больше… – Подполковник пожал плечами.

В животе стыл холодный ком – будто бычьего цепня льдом выгоняли. Все же рискнул дерзнуть:

– Думаете, спишется?

– Уверен, – подполковник улыбнулся. – Сотрудники «лаборатории» – уцелевшие, вестимо, – активно дают показания.

Безмолвие. Вояка мог и блефовать. Сидишь тут, раскалываешься, а дверь раз – открывается, и входит «коллега», которому надоело слушать запись в соседней комнате. Всякое бывало, несмотря на традиционный антагонизм. Если команда «фас» поступила с верхов, то обе спецслужбы могли и в одной упряжке оказаться – кто бы стал провинциального майора предупреждать? Маловероятно, но в принципе возможно. В любом случае, как бы дело ни повернулось – показания из него выдавят. А потом могут даже отпустить – в лапы контрразведчиков из родной конторы. Которые даже себе не верят, а уж блудному майору, побывавшему в объятиях конкурентов, тем более. «Могила неизвестного солдата Рабиновича» – так, кажется? Неизвестно, был ли солдатом, был ли Рабиновичем, да и был ли вообще, и неизвестно, где могила…

Подняв глаза, он понял, что все эти секунды подполковник молчал, гипнотизируя взглядом. Удав хренов. Сейчас должен посочувствовать. Точно:

– Не пугайтесь, вербовать вас никто не собирается, – ну да, все равно что «милая, я тебя не трону», такими фразочками вербовку и начинают. – Вы и так были вне активности (старые ваши дела нам малоинтересны), – ври больше. – А теперь, когда ваше начальство операцию заморозило, вас и вовсе отправят в архив.

Точно. На два метра под землю.

– Правильно, – подыграл он. – Вы и сейчас больше меня знаете. Например, кто и что заморозил.

– Кто? – откликнулся «врач». – Генерал-майор Смородин, Петр Емельянович. Знаете такого?

– Знаем.

– А «что», объяснять не надо. Короче говоря, – в голосе подполковника явственно прибавилось металла. – Хватит ходить вокруг да около. Некоторые уточнения… и вы оказываетесь в Каралакской районной больнице, куда вас доставили добрые люди, оставшиеся неизвестными. Плечо не беспокоит?

Он потер левое плечо и поморщился. Сидя – чесалось, стоя – пульсировало. Пулю вытащили, если верить врачам, не прошло и недели.

– Нет.

– Прекрасно. Персонал там несложный, за мелкую сумму подтвердит, что вы у них две недели валялись.

И так же легко опровергнет… Но, как ни верти, пусть слабенький, но шанс.

– Подходит? – нажал подполковник. – Будем беседовать?

– Спрашивайте, – сдался заключенный. Не врал «военврач», кинули начальнички на ржавые гвозди…

Теперь допрос вел капитан – помоложе и позадиристей. Если подполковник был упитан и в рамках, то подчиненный худощав и явно предпочитал беседам кулачные бои или по меньшей мере применение физического воздействия. Полчаса мотал нервы, выясняя, что допрашиваемый знает о базе, – ничего не знал, о чем и поведал.

– Хорошо, – капитан старался сохранить бодрый вид. – Перейдем к деталям.

Что означало: ты не думай, что отделался, справлюсь у коллег – и ты у меня попляшешь.

– Заказ журнала «Светлица» обеспечили вы?

– Да.

– Каким образом?

– Втемную.

– Поточнее.

Арестант вздохнул:

– Менеджер по рекламе фирмы «Лотос» выразил желание… увидеть серию статей об Алтае – экзотика, староверы… прочая белиберда. Мотив – реклама курортной зоны, я не вдавался в подробности. «Светлица» печатает рекламу «Лотоса».

– Фамилия менеджера?

– Фроленок.

– Рычаги воздействия на «Лотос»?

– Мы их… прикрываем, – тонем, братцы, тонем… Можно фирму открывать: «Приходите к нам! Десять лет на рынке секретной информации!..»

– Конкретнее.

Деваться было некуда.

– Наше управление – их «крыша».

– Заказ таежного боевика в издательстве «Эвридика» – тоже ваша работа?

– Да, – скрывать было нечего. Он даже улыбнулся – мол, драма не без доброго смеха. – Я знаком с владельцем. Убедил… Но потом мы переиграли.

Он почти не врал – беседа под коньячок об успехах некоего Душкова… плюс некоторые нюансы деловых взаимоотношений. Например, хорошо оплаченный тираж радикально-патриотической литературы.

Капитан, впрочем, не стал вдаваться в подробности.

– Расскажите, что вы должны были делать по прибытии в указанный квадрат.

– Ненавязчиво заинтересовать Красилину базой. Покрутиться, разведать… Составить план местности – имеется в виду охраняемая зона. По возможности «сдать» Красилину на базу.

– Смысл? – Капитан удивленно приподнял брови.

– Шумиха. Единственная конкретная пропажа человека в конкретном квадрате. Мы имели бы все права на официальный осмотр базы. Провокация, понимаете?..

– Вы так ненавидите Красилину?

– Я ненавижу ее… мужа, – пауза.

– Причина?

– Личная.

Капитан ждал. Узник вздохнул:

– Женщина…

– Но не Красилина?

– Нет, – долгая пауза. – Другая. Если вам необходимы имена, я могу сделать подробный письменный отчет.

– Хорошо. А нарваться не боялись?

Арестант сматерился – про себя в обоих смыслах. Сдали, как щенка.

– Меня… должны были прикрывать.

– Кто и где?

– Не знаю. Но в Октябрьском я получил «зеленый свет».

– Каким образом?

– Нас ждали… Шофер «уазика» у здания сельпо.

– Вы его знали?

– По приметам. Плюс пароль. «Бог в помощь».

– Опишите приметы.

Он описывал, прикидывая, где спрятан микрофон. А какая, в сущности, разница? Так и так – влип. Попал под раздачу – лепила хренов…

– Сигнал отмены?

– Шофер предложил бы иную оплату.

– И в этом случае?

– Сидел бы в Карадыме и ждал указаний.

– Когда вы поняли, что операция идет не по сценарию?

– Когда нас брали – заподозрил. Не оказалось подстраховки.

– А потом?

– Слушайте, капитан, – ему надоело. – У меня был приказ, который никто не отменял. Вам что, не приходилось выплывать самому, когда начальство… задремало?

– Мне, – капитан выделил «мне», – нет.

Врет, явно.

– А мне – пришлось.

– Три охранника в лесу – ваших рук дело? И не только рук…

– Не знаю, о чем вы, – соврал он, глядя в глаза. Если хоть кто-то осматривал трупы, самооборона не пройдет. Хватит и того, что уже записано. И идут они…

Капитан, впрочем, не стал ковыряться. Одним трупом больше… Или тремя.

– Почему вы помогали Туманову и Красилиной? – идиотский вопрос. Он пожал плечами:

– В рамках задания.

Неужто армейский романтик решил, что из большой любви к этой профуре Динке? Делать ему нечего…

– А на мосту?

– Стало ясно – дальше болтаться по лесу нет смысла. Решил пробираться в Карадым и искать связь. Один в поле не воин.

– У кого как, – не согласился капитан. Спецназовец х…в. Он бы, конечно, в одиночку всю базу повязал. Сопляк.

– Я их видел с правого берега – двое брели по левому… Мост бы не прошли. Подстраховал. Не чужие…

– Или в рамках задания? – съерничал капитан.

– Не чужие в рамках задания, – съерничал он.

– А лестница? – Капитан хитро наклонил голову.

Гнать типа «какая лестница, командир?», едва ли катило. Конь поймет, какая. «Вот теперь ты влип конкретно…» – мелькнуло у него в голове. Ответь же ему скорее. Ляпни хоть что-то, заполни паузу.

– Переиначим, – капитан сложил руки на столе, как прилежный ученик – на парте, и подался вперед. – На седьмой день своих «скитаний» вы переправились на лодке через Черноярку, вплавь пересекли Сузур и углубились в лес в направлении на базу. Я не спрашиваю, с чем связаны ваши столь запутанные перемещения по тамошнему ландшафту. Готов поверить, что это самая короткая дорога. Я спрашиваю: кто был ваш сообщник – ваше загадочное «прикрытие», – указавший тропу через Усть-Каир и привязавший веревочную лестницу? Подумайте. Только не говорите, что это были вы.

Молчание било по ушам. Секундная стрелка на часах капитана дергалась, как истеричная женщина, отмеряя бессмысленное время.

– Один местный житель, – выдавил он.

– Какой житель? – охотно отозвался капитан.

Опять воцарилась тишина. Где-то далеко, на улице, возможно, из окна казармы доносился нестареющий хит. «Не играй мне свой рок-н-ролл…» – хрипато умолял неувядающий Крис Норман.

«Они убьют тебя, – догадался арестант. – Не будет тебе никакой больницы, не будет вербовки. А будут несколько вопросов – и темный коридор. И – мама не горюй… Или – нет? Думай, тыква, думай…»

– Я устал, – выдавил он.

Капитан сделал неопределенный жест плечами:

– Все устали.

– Я могу подумать до завтра? – угрюмо молвил арестант.

Действительно – ни врать, ни говорить правду сил уже не было. Очевидно, капитан понял его терзания. Не стал вставать в позу и добивать. Вызвал охрану, насмешливо проводил взглядом удаляющуюся понурую фигуру и взялся за ручку. Стал размашисто писать.

Эпилoг

На пересечении улиц Омской и Семнадцатого года прямым углом на вокзал стоит типовая девятиэтажка. Если войти во двор и по любой стороне угла дойти до ее окончания, а потом развернуться по астролябии на сто тридцать пять градусов и вдарить по биссектрисе, то за детским садиком и малопосещаемым сквериком можно обнаружить (если приглядеться) аккуратный двухэтажный особнячок с резными ставенками. Никакой вывески там нет, и дверь всегда закрыта. И тополя растут такие зеленые и густые, что закрывают дом – словно маскировочная сеть – пушку. Я, между прочим, когда-то пару раз здесь ходила, ну так, чисто скоротать дорогу, и все не могла взять в толк – что это такое? Институт, что ли, секретный? Но теперь мне объяснили: это ведомственная гостиница. «Какого такого ведомства?» – спросила я. «Компетентного», – ответили мне. «Знаете что, – сказала я, – в этой стране компетентных ведомств – как собак нерезаных, и если верить телевизору, ни одно из них ни в чем не компетентно. А мы (Дина Александровна) существуем пока что в единственном числе, и было бы очень жалко…» – «Знаете, Дина Александровна, – поскрипывая зубами, прервали меня «компетентные» органы, – во-первых, жалко у пчелки, а во-вторых, ничего более безопасного мы вам предложить не можем, да и ни к чему. Если ваша голова пустая, как бамбук, то мы в этом не виноваты. Вам десятки раз говорено – опасность миновала. Вы можете спокойно жить дома (ну подумаешь, пару раз вздрогнете). Но вы не верите и требуете невозможного, заявляя о каких-то безумных ветеранских льготах. Если отказываетесь, дело ваше. Так и скажите. Иного предложения не будет». – «А ваша дачка охраняется?» – с подозрением поинтересовалась я. «Конечно, – ответили мне. – Взвода автоматчиков вам хватит?»

Господи, вот так всегда. Законы святы, но исполнители лихие супостаты. Я не решилась сказать свое решительное «ноу!» и стала паковать вещи. Ведь я такая барахольщица. А когда выгружала все эти авоськи-нихренаськи из машины, безбровый шофер смотрел на меня взглядом рыбы, и хоть бы что в нем дрогнуло.

– У вас какое звание? – отдуваясь, спросила я, выставляя на асфальт последнюю сумку.

– Генерал, – ответил он. И уехал.

Пятизвездочный, блин… Я самостоятельно перетащила багаж в вестибюль – в такой большой и шикарный. Метра два на полтора. Там не то что взвода автоматчиков – вахтера элементарного не было. Тишина царила, как в райкоме, из которого все поголовно ушли на фронт. Хотя пахло табаком. Не благовонным, вроде «Беломора». Кто-то до меня усиленно старался. Или здесь всегда так?

В общем, взяли меня на арапа. Расточая в пространство вечернюю хулу, я поднялась на второй этаж. Дверь под номером шесть нашлась сразу – их там всего-то было шесть. Я открыла ключом и вошла. Стала жить.

Оказалось, что нормальный гостиничный номер. Даже с телефоном (обалдеть…). Мягкие шторки, обои в розочку, кушетка со скрипом, полумрачок. Плиточка. Отдельной комнатой – туалетик с ванной. Унитазик цвета божьей коровки. Очень мило и автономно.

И даже зеркало не подкачало. Хорошо… Я смело смотрелась в него, исписанное трещинами, как в подернутое мелкой рябью озеро, и, слава богу, ничего не видела. Второй день я мучительно обходила все зеркала, встающие на моем пути. Боялась увидеть в них горькую правду. Это стало манией. Они меня притягивали, я подзуживала саму себя. Однажды еле удержалась, чтобы не глянуть, зажмурилась и отошла с колотящимся сердцем, проклиная себя грязными словами. Я перестала красить ресницы, перестала пользоваться помадой. Надевала всякую чушь. Вместо того чтобы чисто по-простому взглянуть на свой портрет и перемочь, перебеситься, я вовсю маялась дурью, создавая вокруг себя ореол каких-то иллюзий, о которых и речи быть не могло…

Я приняла ванну и вышла из нее как раз тогда, когда зазвонил телефон. Почему-то он всегда звонит, когда я выхожу из ванны (может, не выходить?).

«А правильно ли я делаю?» – подумала я, берясь за трубку.

– Дина Александровна? – справился мужской голос. – Здравствуйте.

Я молчала.

– Не молчите, – сказал абонент. – В этом номере никто, кроме вас, не может снять трубку. A посторонний не дозвонится, не волнуйтесь. Так что говорите, если сняли.

– Сами говорите, – проворчала я.

– Меня зовут Аркадий Иванович, и я сразу перехожу к делу. Вам предлагается войти в штат редакции одной малоизвестной газеты.

– Какой еще газеты? – не поняла я.

– «Бизнесмен Сибири».

– Действительно малоизвестной, – я вздохнула. – А смысл?

– Жить дальше. Ведь жизнь продолжается, верно? А значит – приносить пользу обществу. Вносить свой вклад в создание позитивного образа новой России. Зарплата немаленькая. Приличнее, чем вы думаете.

– А я пока ни о чем не думаю, – дерзко бросила я. А потом опять скисла. – Мне думается, это не простая газета?

Собеседник ненадолго задумался.

– Это газета. Четыре листка – не такая, в сущности, сложная. Есть, правда, некоторые нюансы…

Теперь я задумалась – что бы такое ляпнуть? И ляпнула:

– А как насчет трудов праведных и палат каменных?

– Бросьте, Дина Александровна, – голос собеседника отчетливо отвердел, – жизнь не пословица, вы об этом не хуже меня знаете. Деньги приходят легко. Правда, не ко всем. Но дело не в деньгах, дело в добросовестном труде на благо всех и каждого. У вас будут очень, знаете ли, приличные условия для… мм… для добросовестного труда. Отдельная площадь, отдельное информационное обеспечение. Отдельная голова. Ваша. Работа – творческая. Мало того – очень близкая вашему характеру и темпераменту.

Просто одуреть, до чего я обрадовалась. А как же золотое правило: жизнь дается только раз, и прожить ее следует, не работая?

– И вы не дадите мне спокойно умереть?

– М-м… Боюсь, что нет, Дина Александровна. Все мы должны чем-то жертвовать в этой жизни… – Собеседник помедлил и весьма оригинально закончил: – Ради будущего нашей страны.

– А если я все-таки рискну отказаться?

Последовал наилегчайший вздох и краткая пауза.

– Не надо, Дина Александровна. Ей-богу, не надо. Я звоню вам не за тем, чтобы угрожать. Вы не стоите угроз. Я и мои коллеги вас безмерно уважаем и желаем только наилучшего. Это не слова. И поверьте, наше предложение отнюдь не исключает процветания, гармонии души и тела, а также личного и любого другого счастья. Подумайте. С вами будут разговаривать… э-э… завтра утром. Часиков эдак в десять. Устроит?

Правильно, подумала я. Никогда не делай то, что можно отложить.

– Я всю жизнь только и делаю, что думаю, – проворчала я. – Все думаю, думаю… Уже голова от дум квадратная. А к чему хорошему это привело?

Собеседник рассмеялся.

– Я считаю, мы сработаемся. Приятных вам сновидений, Дина Александровна, – и сыграл отбой.

Но не успела я донести трубку до рычага, как телефон опять заверещал. Как-то это странно.

– Сколько можно болтать? – проворчали знакомым голосом. Ну очень знакомым. Хотя должна с удивлением признать, что до сего дня я никогда не слышала этот голос в телефонной трубке. – Я сейчас приду, – заявили мне бесцеремонно.

– Давно пора, – сказала я. – Ты далеко?

– Под дверью. Открывай, – и повесили трубку.

Ну конечно. Все шутим. Проверив, на мне ли халат, я на цыпочках подкралась к двери, прислушалась. Снаружи не доносилось никаких звуков. Нужно было решительно в этом убедиться. Я приспустила «собачку» и высунула любопытный нос в коридор. И чуть было не вляпалась в колючий букет ослепительно-белых роз, висящий в воздухе.

– Ой, – сказала я и стала падать в обморок.

– Не падай, – сказал материализовавшийся из астрала Туманов, обнимая меня с таким пылом, будто мы с ним не встретились, а уже прощались.

Но я все-таки упала в обморок. Мой обморок, хочу – падаю. Последние мои осознанные слова были как нельзя подходящи для трогательного воссоединения.

– Откуда у тебя сотовый?.. – простонала я.

– Дали, – радостно сообщил Туманов с высоты величия и понес меня на руках – куда-то по кочкам, по весям, по кроватям…

Часа два (а то и четыре) мы предавались приятным легким жанрам. Пили шампанское, занюхивали розами, опять предавались. Он отдавил мне все мои бока. Я не стала ему говорить, что если вдруг забеременею, то, как честная девушка, просто обязана буду выйти за него замуж. Когда за окном стемнело, я окончательно походила на разваренную ватрушку. Но держалась. Он первым ослаб.

– Ты необычайно сексуальна, притягательна, и привлекательна, и… – забормотал он, выталкивая меня из кровати.

– И не замужем, – добавила я, а потом удивилась: – Слушай, а ты вообще про кого?

– Про тебя, – удивился он.

– И я могу без веревки и мыла сходить и посмотреть в зеркало?

– Запросто, – кивнул он. – Сходи. Если боишься одна, могу сопроводить.

– Нет уж, – сказала я. – Не пойду. Не хочется что-то.

Я зарылась в него, как в солому, и попыталась сосредоточиться на простом и радостном. Чем черт не шутит? – думала я. – А вдруг это и есть то, чего мне всегда не хватало? А вдруг это надолго?

– Я завтра уезжаю, – мрачно поведал Туманов.

Нет, не надолго, подумала я. Тяжелый ком величиной со снежный подобрался к горлу и сделал мое состояние просто наипакостнейшим. Не позволяя себе скатиться в горькую кому, я принялась демонстрировать олимпийское спокойствие.

– Уезжай, – сказала я. – Твоя Шарлотта переживет. Была без радостей любовь, разлука будет без печали…

– Почему Шарлотта? – удивился он.

– Действительно, – горько вымолвила я. – Почему Шарлотта… Ты так мало похож на юного Вертера. Ты похож на гулящего сукина сына, которых везде полно… Зови меня Лелей.

– Прекрати. – Он обнял меня, прижал к себе. Я молчала, ждала, что он скажет. А он не спешил. Когда заговорил, я уже пробежалась мыслями в прекрасное далеко, вернулась в кошмарное прошлое, а оттуда с ужасом рванула в глупое настоящее, где и затормозила.

– Из милиции меня турнули, – поделился он. – Предложили работу. Нет, не так – навязали. Либо работай, либо… словом, будут неприятности, дорогой товарищ. Где-то они по-своему правы. – Он поднял мою голову и пристально глянул на меня своими бесстрашными глазами. – Им нужны нормальные люди…

– Ты – ненормальный, – процедила я.

– Я не отягощен злом, – возразил он.

– Ой ли? – усомнилась я. – Какого мы о себе мнения.

– Поскольку мерзопакость все ползет, – продолжал он, не уделяя внимания моему выпаду. – Контора здравствует и процветает. Она зевнула пешку, но сохранила позиции, и потеря ей ничегошеньки не стоит. База замкнута на себе, понимаешь? Охрана, вольные, подневольные, кто там еще? – подопытные – их можно трясти как грушу, а смысл? – дальше базы не уйти. Архивы уничтожены, руководство – на том свете: кого-то застрелили, кто-то – сам. Насчет «сам» у них вообще практикуется. Техтерриторию, к примеру, чистили – моментом. Ворота подорвали, в вентиляцию газовых гранат набросали целый вагон – а результат? Сторожа покончили с собой, а в девятом блоке – помнишь прелести? – все уроды перестреляны, а охрана – эти зомби в черном – попрыгали в шахту, и привет. Кто такие? Откуда?.. Никто не знает. Трупы обычно не докладываются…

– Ты сам становишься как зомби, – проворчала я.

Он вздрогнул. Задумался. Интересно, о чем думают зомби? Умный вид делают?

– Прости, – вздохнула я.

Он не обиделся. Облапал меня всеми четырьмя конечностями и… и даже зажмурился.

– Я удеру месяца на три-четыре, а потом вернусь, Динка, и никуда от тебя не денусь. Квартиры наши объединим, мебель купим. Попугая-полиглота заведем. Жди меня со страшной силой, поняла?

Ага, свежо предание.

– Уже жду, – пробурчала я.

Он расхохотался как ненормальный и перешел к активным действиям. А потом взял да уснул богатырским сном. А я лежала, примеривая на себя роль безутешной вдовы, все думала, думала… О том, что везет мне, как утопленнице, на природные явления (всякие там Ветровы, Тумановы)… О том, что покой – явление буржуазное, а бабы дуры не потому, что дуры – как гласит идиома, – а потому что бабы, и иначе они не могут.

А еще о том, что, какой бы ни была подлой эта жизнь, она не имеет права состоять из одних катаклизмов.

Рассупонилось красно солнышко, приподнялось из-за желтых тополей, и курсант Рябинин (в миру Павел Туманов), десять раз пропотевший на кроссе и рукопашке, брел в безликой толпе на обед. Лучшее средство от добавочного жира – тренировочный лагерь под эгидой ГРУ. После обеда им подбросят зачет по стрельбе из «СВД», который он с гарантией завалит, два часа болтовни на тему «История, структуры, доктрины и особенности деятельности религиозных организаций». Не прикончат после отчисления – можно поступать в семинарию. Там учиться проще, и перспективы – райские. Можно в медресе – у мусульман рай посимпатичнее.

Крайним, то есть помощником инструктора (принеси, подай, не мешай, пошел на…), сегодня оказался Ренат Исмаилов – не то узбек, не то татарин. Биографией курсанты не щеголяли. Единственный, кто сдаст зачет, как дважды два. И не одну лишь снайперку – любые стрельбы. Нежно любил Ренат оружие – иные женщин так не любят, – жить не мог без этих «эсвэдэшек», «стерлингов», «питонов», «хеклер-кохов». Наверное, в арабские террористы готовили. Или антиарабские, к тому же собственный Ливан в стране имеется. Одна беда у азиата: не умел он незаметно спать на «ликбезе», как именовали «ознакомительные курсы» сами преподаватели. Одинаково сладко сопел Ренат (и попадался), не различая доктрин – что под болтовню о протестантах, что под разговоры о шиитах. Крайнему, впрочем, не до сна: убери плакат, вставь кассету, пни вон того сновидца. Так что штрафной повтор Ренат не заработает, очередь Туманова. «Курсант Рябинин» будет завтра ковыряться в моторах (не возьмут в семинарию – попробовать в авторемонт?), прятать в «апартаментах» микрофоны и шустрить с кассетами на лекции «История, идеология и психология неформальных объединений». Обидно – единственный предмет, где смотреть видеофильмы просто по-человечески интересно.

Обед по расписанию: как на зоне – десять тридцать утра. У входа в столовую торчал «крюк» – лицо инструкторско-преподавательского состава: длинный, мосластый, в танкистском комбинезоне и черной «парандже», что французы в прошлом веке именовали «балаклавой», а современные продавщицы спортмагазинов – «маской лыжника». Черная ткань и отверстия.

Ручеек курсантов огибал «крюка», как валун: мы тебя не трогаем, и ты нас – обед как никак, побойся бога. Туманов, уже нацелившись на дверь, услышал:

– Курсант Рябинин!

– Я, – выдавил со злостью. Голос какой-то незнакомый.

– За мной.

– Слушаюсь, – вздохнул Туманов. Глупая штука – субординация… Настроение отсырело окончательно. За два месяца в лагере никто от «крюков» ничего хорошего не видел.

В кабинете сидел комендант – единственный в лагере носил погоны с майорской звездой, но узнавали без погон – по размеру плеч и медвежьей походке. Да по фразе, которую майор произносил десять раз на дню: «Наемники не умирают – они спускаются в ад для перегруппировки». Где узрел наемников, непонятно. Упомянутых счастливчиков от обычных вояк отличают свобода выбора и приличная зарплата.

– Господин майор, курсант Рябинин…

– Вольно, – обронил косолапый. – Здравствуйте, курсант. Вы откомандированы в распоряжение капитана Кузнецова. Отправляйтесь немедленно.

– А вопросец не позволите?.. – рискнул Туманов.

– Даже два вопроса, курсант, – отступил от устава майор, делая в принципе человеческое лицо. – Про сухой паек уже распорядились. Перекусите в машине. Суть работы такова. Санаторий Министерства обороны в подмосковной Дубне. Заведение блокировано спецназом, персонал арестован. В закрытом для посетителей крыле обнаружен довольно необычный контингент «отдыхающих». Их трудно назвать сумасшедшими, курсант, однако… Это страшно – по мнению очевидцев. Словом, требуется узкий специалист по данного рода публике. Руководство предложило вас. Ступайте, курсант. Надеюсь, через недельку вы вернетесь в нашу тихую обитель?

Туманов на мгновение закрыл глаза. Зараза расползается. И больной скорее мертв, чем жив.

Раздвигаем занавес, господа?..

Примечания

1

Доверься мне (англ.).

2

Не подскажете, ребята, как пройти в библиотеку? (англ.)

Content

Сергей Зверев
Бастион: война уже началась

Июнь, 1998 год

Кукловоды-1

Кукловоды-2

Кукловоды-3

Эпилoг

Примечания