Стивен Кинг

Немой

(Сразу после заката — 11)

1

Там было три кабинки для исповеди. Над дверью той, что была посередине, горел свет. Но никто не ждал своей очереди. Церковь была пуста. Разноцветный свет лился в окна и рисовал квадраты на полу центрального нефа. Монет подумал, что хорошо бы уйти, но не ушел. Вместо этого, он направился к кабинке, которая была свободна и вошел внутрь. Когда он закрыл дверь и сел, ширма на маленьком окошке справа отодвинулась. Напротив него, к стене синей канцелярской кнопкой был прикреплен листок. На нем было напечатано-

ДЛЯ ВСЕХ СОГРЕШИВШИХ И ПАДШИХ, ОБДЕЛЕННЫХ СЛАВОЙ ГОСПОДНЕЙ.

Монет давно уже не был на исповеди, но не считал, что этот листок, является частью стандартного оборудования таких кабинок. И он не был также уверен в том, что это был Балтиморский Катехизис.

Из отверстия, с той стороны ширмы, священник спросил:

— Как твои дела, сын мой? Монет подумал, что и этот вопрос выходил за рамки стандартной процедуры. Но пока что все было в порядке. Как всегда, вначале, он не нашелся, что ответить. Молчание. Это становилось забавным, учитывая то, что он должен был сказать.

— Сынок, ты что, язык проглотил?

И опять-тишина. Слова как будто застряли в горле. Возможно, это покажется абсурдным, но внезапно перед Монетом предстала картина забившегося туалета.

Пятно за ширмой изменило форму:

— С тех пор прошло какое-то время?

— Да.

— Тебе нужна моя помощь, чтобы вспомнить?

— Нет, я помню. Благословите меня, отец — я согрешил.

— О… а давно ли была твоя последняя исповедь?

— Не помню. Давно. Когда я был ребенком.

— Что ж…не беспокойся — это как езда на велосипеде.

На какое-то мгновение он снова потерял дар речи. Потом посмотрел на послание, пришпиленное кнопкой и прочистил горло. Его руки мяли одна другую, все сильнее и сильнее, пока не превратились в один большой кулак, вращающийся туда-сюда между ног.

— Сынок? Время идет и меня ждут к ланчу. На самом деле мне мой ла…

— Отец, я хочу сознаться в ужасном грехе.

Теперь замолчал священник. Немой, подумал Монет. Молчание было похоже на пробел — заполните его и он исчезнет.

Когда голос священника вновь раздался за ширмой, тон все еще был дружеским, но уже более серьезным.

— В чем твой грех, сын мой?

И Монет ответил:

— Не знаю. Это должны сказать мне вы.

2

Начинался дождь, когда Монет въехал на северный подъездной путь, ведущий к магистрали. Его портфель был в багажнике, а коробки с образцами — большие и квадратные, вроде тех, которые приносят в суд юристы для демонстрации улик, лежали на заднем сиденье. Одна был коричневая, а другая черная. На обеих было рельефное изображение логотипа "Вульфа и Сыновей": деревянный волк с книгой в пасти. Монет был коммивояжером. Сфера его деятельности охватывала весь север Новой Англии. Было утро понедельника. Выходные выдались неудачными, очень неудачными. Жена переехала жить в мотель, и скорее всего она была там не одна. Вскоре она, возможно, отправится за решетку. Конечно, будет скандал, и неверность будет наименьшим поводом для него.

На лацкане пиджака он носил значок, на котором было написано:

СПРОСИ МЕНЯ О ЛУЧШЕМ ОСЕННЕМ СПИСКЕ БЕСТСЕЛЛЕРОВ ВСЕХ ВРЕМЕН!!

У подножия подъездного пути стоял человек. Приблизившись, Монет увидел, что одежда его изношена, в руке он держал табличку. Дождь тем временем усилился. Между его ног в грязных кроссовках стоял видавший виды рюкзак. Одна из застежек на липучке раскрылась и торчала как какой-то странный язык. Кепки у него не было, не говоря уже о зонте.

Сначала, единственное, что Монет смог разглядеть на его табличке это небрежно нарисованный красногубый рот, перечеркнутый по диагонали черной линией. Подъехав ближе, он увидел, что над зачеркнутым ртом была еще и надпись:

Я-НЕМОЙ. А под ним было написано: НЕ ПОДВЕЗЕТЕ???

Монет включил поворотники и приготовился свернуть на подъездной путь. Хичхайкер повернул свою табличку другой стороной. На другой стороне ее было ухо, так же небрежно нарисованное и перечеркнутое. И над ухом:

Я-ГЛУХОЙ! А под ним: НЕ ПОДВЕЗЕТЕ??? ПОЖАЛУЙСТА!

С тех пор как Монету исполнилось шестнадцать, он проехал миллионы миль, большинство из которых он проделал за те двенадцать лет, которые он проработал, являясь представителем "Вульфа и Сыновей", продавая лучшие бестселлеры осени и ни разу никого не подвез.

Но сегодня он без колебаний свернул к обочине въезда на магистраль и подъехал к остановке. Медаль Святого Христофора, свисавшая в петле с зеркала заднего вида, раскачивалась вперед-назад, когда он нажал на кнопку, блокирующую дверные замки. Сегодня он почувствовал, что терять ему нечего.

Хичхайкер скользнул в машину, поставив свой старый маленький рюкзак между мокрых и грязных кроссовок. Глядя на него, Монет подумал, что сейчас завоняет и не ошибся. Он спросил:

— Куда вам нужно?

Хичхайкер пожал плечами и показал на дорогу. Затем нагнулся и бережно положил свою табличку на рюкзак. Его волосы были спутанными и тонкими. Кое-где с проседью.

— Я знаю, по какой дороге ехать, — сказал Монет и понял, что его не слышат. Монет подождал, когда тот выпрямится. Какая-то машина пронеслась мимо, сигналя, хотя Монет оставил достаточно места для того, чтобы его могли объехать. Монет показал водителю палец. Он делал это и раньше, но никогда по такой ничтожной причине.

Хичхайкер пристегнулся ремнем безопасности и посмотрел на Монета, как-будто спрашивая, в чем задержка. Его щетинистое лицо было покрыто морщинами. Монет даже не мог предположить, сколько ему лет. Что-то между старый и не очень старый. Это все, что он мог сказать.

— Как далеко вы направляетесь? — Спросил Монет, на этот раз он произносил каждое слово чуть ли не по слогам, тогда как человек просто смотрел на него — среднего роста, тощий, и весил он не более ста пятидесяти фунтов. Монет спросил: "Вы можете читать по губам? " и прикоснулся к своим.

Хичхайкер покачал головой и продемонстрировал какие-то непонятные жесты руками.

У Монета был блокнот в отделении между сиденьями, рядом с коробкой передач. И пока он писал "Как далеко…", другая машина проехала мимо, протащив за собой красивый хвост из мелких брызг, похожий на петушиный. Монету надо было только в Дерри, сто шестьдесят миль, и эта поездка проходила при таких погодных условиях, которые он обычно ненавидел, немногим лучше сильного снегопада. Но сегодня ему было не до погоды. Хотя и скучать ему с ней не придется — они проезжали мимо буровых установок, которые едва виднелись из-под огромной массы летящей на них воды.

Не говоря еще и о нем. О его новом пассажире. Который посмотрел на записку, потом на Монета. Позже Монет подумал, что парень не смог прочесть написанное — учиться читать, будучи глухонемым, чертовски трудно — тот просто понял знак вопроса. Он стал показывать через лобовое стекло на въезд к магистрали. Затем раскрыл и закрыл свои ладони восемь раз. Или десять. Восемьдесят миль. Или сто. Если бы знать.

— Уотервиль? — предположил Монет.

Хичхайкер непонимающе посмотрел на него.

— Хорошо, — сказал Монет, — Не важно. Просто похлопай меня по плечу, когда тебе надо будет выходить.

Взгляд пассажира оставался таким же отсутствующим.

Ну, я думаю, ты так и поступишь, — сказал Монет.

— Полагаю, ты знаешь, куда тебе нужно. Монет посмотрел в зеркало заднего вида и машина тронулась с места.

— Ты как — будто в отключке, да?

Хичхайкер все еще смотрел на него. Потом пожал плечами и накрыл ладонями уши.

— Да, я знаю, сказал Монет и потом задумчиво добавил:

— Как-будто тебя отсоединили. Как при обрыве телефонных линий. Но сегодня я почти хотел бы поменяться с тобой местами. Он сделал паузу.

— Почти. Не возражаешь, если я включу музыку?

И когда хичхайкер просто отвернулся и стал смотреть в окно, Монет рассмеялся. Над самим собой. Дебюсси, AC/DC или Раш Лимбау, ему — без разницы.

Он купил новый СД Джоша Риттера для дочери — через неделю у нее был день рождения — но все время забывал его отправить. Слишком много событий произошло за последнее время. Миновав Портланд, он установил круиз-контроль, вскрыл обертку диска большим пальцем и вставил его в проигрыватель. Теперь это был уже б/у СД, такой уже не подаришь, особенно своему единственному любимому ребенку. Что ж, он купит ей другой. Если, конечно, сможет себе это позволить.

Джош Риттер оказался довольно неплох. Похож на раннего Дилана, только более позитивного. Слушая музыку, он погрузился в размышления о деньгах. Покупка нового диска в подарок для Келси была наименьшей из всех проблем. На самом деле она хотела — и то, в чем она действительно нуждалась — это был новый лэптоп. И он отнюдь не был первым в списке необходимых вещей. Но если Барбара на самом деле сделала то, о чем она рассказала, и что подтвердили в офисе Главной Школьной Управы Округа, то он не знал, сможет ли он оплатить последний год учебы Келси в Кейс Вестерн. Даже учитывая то, что он будет работать и дальше. Это было настоящей проблемой.

Он сделал музыку громче, чтобы забыться и ни о чем не думать и частично ему это удалось, но к тому моменту, как они добрались до Гардинера, смолк последний аккорд. Корпус и лицо хичхайкера были развернуты к окну на стороне пассажира.

Монет мог видеть только его спину в пятнистом и выцветшем шерстяном пальто, на воротнике которого раскинулись пряди тонких волос. Монету показалось, что когда-то на пальто была какая-то надпись, которая теперь слишком выцвела, для того, чтобы можно было ее прочесть.

Такова история жизни этого бедного идиота, подумал Монет.

Сначала он не мог решить — спит его пассажир или обозревает окрестности. Потом он заметил, что голова хичхайкера слегка наклонилась вниз и по тому, как от его дыхания запотевало стекло на стороне пассажира, он решил, что, вероятнее всего, тот дремлет. А почему бы и нет? Скучнее главной магистрали Мэна в южной части Огасты, была главная магистраль Мэна в южной части Огасты во время холодного весеннего дождя.

В отделении, рядом с переключателем скоростей, у Монета были и другие диски, но вместо того, чтобы начать рыться в них, он выключил звук. После того как он проехал пункт сбора пошлины за пользование дорогой в Гардинере, не останавливаясь, а только замедлив ход, благодаря чудесной электронной карточке Е-Z-Pass для оплаты пошлины, он начал разговор.

3

Монет сделал паузу и посмотрел на часы. Было без пятнадцати двенадцать и священник сказал, что его ждут к ланчу. Точнее ланч ему принесут.

— Отец, прошу меня извинить, за то, что отнял у вас так много времени. Если бы я мог, я бы постарался рассказать все побыстрее, но я так не умею.

— Все в порядке, сын мой.

— Но ваш ланч…

— Подождет, ради Божьего дела. Сын мой, этот человек ограбил тебя?

— Нет, — ответил Монет. Но если вы — о моем душевном покое, то — да, я лишился его с помощью этого человека.

— Абсурднее ничего не может быть. Что же он сделал?

— Ничего. Он просто смотрел в окно. Я думал, что он дремлет, но позже у меня появились основания полагать, что я ошибался.

— А ты что делал?

— Рассказывал о своей жене, — сказал Монет. Потом он остановился и задумался.

— Нет, не так. Я выпускал пар, разглагольствовал и поливал ее помоями…видите ли…Я… В нем происходила какая-то внутренняя борьба, его губы были плотно сжаты, а взгляд был устремлен на сомкнутые в огромный кулак руки, который он зажал между ног. Наконец он выпалил: " Понимаете, он был глухонемой? Я мог говорить все, что угодно, без последующих оценок, мнений и мудрых советов с его стороны. Он был глух и нем; черт, я думал, что он еще и спит и поэтому я могу нести всякую гребаную околесицу.

В кабинке, с приколотым к стене листком, Монет поморщился, вспоминая.

— Простите, Отец.

— Что именно ты о ней говорил? — спросил священник.

— Я сказал ему, что ей было пятьдесят четыре, — сказал Монет. — С этого я начал. Потому что это…понимаете… это то, о чем я просто не мог не сказать.

4

После того, как они миновали пункт сбора пошлины в Гардинере, дорога стала значительно свободнее, триста миль пути мимо всякой разной хрени: лесов, полей, случайных домов на колесах, с сателлитными тарелками на крышах и грузовиками припаркованными рядом с домом. Они редко переезжали в другое время, кроме лета. Каждая машина превращалась в свой собственный маленький мир. Монету пришло в голову (может это из-за медали Святого Христофора, раскачивающейся на зеркале заднего вида, которую ему подарила когда-то Барбара, в лучшие, не омраченные безумием дни) что сейчас его машина походила на исповедальню на колесах. Он начал медленно, как и большинство тех, кто исповедуется.

— Я женат, — сказал он. — Мне- пятьдесят пять, а моей жене- пятьдесят четыре.

Он задумался, глядя на дворники, снующие туда-сюда на ветровом стекле.

— Пятьдесят четыре, Барбаре — пятьдесят четыре. Мы женаты двадцать шесть лет. У нас один ребенок. Дочь. Она такая милая. Келси-Энн. Она ходит в школу в Кливленде, и я не знаю, как я смогу оплатить ее учебу, потому что две недели назад, без предупреждения, мою жену прорвало, как гору Святой Елены.

Выяснилось, что у нее есть бой-френд. Что он у нее был на протяжении почти двух лет. Что он — учитель. Ну, конечно- кем еще ему быть? Но она его называла почему-то Ковбой Боб. Выяснилось, что все те ночи, когда я думал, что она работает в рамках образовательной программы или участвует в Кружке Книголюбов, она на самом деле пила коктейли с текилой и танцевала со своим гребаным Ковбоем Бобом.

Это было забавно. Все это видели. Это был самый дерьмовый ситком из всех когда-либо существовавших. Его глаза — хоть в них и не было слез — жалили, как-будто были переполнены ядом плюща. Он посмотрел направо от себя, но хичхайкер все еще сидел чуть ли не спиной к нему и теперь его лоб почти касался окна со стороны пассажира. Наверняка спит. Почти наверняка.

Монет не говорил вслух о ее предательстве. Келси до сих пор о нем не знала, но мыльный пузырь ее неведения скоро должен был лопнуть. В воздухе уже запахло жареным — он не ответил на три звонка от разных репортеров- им еще нечего было печатать или передавать в эфире. Но скоро все изменится. Монет намеревался ограничиваться фразой "Без комментариев" как можно дольше, главным образом для того, чтобы избежать неловкости. Однако сейчас он не скупился на комментарии и это приносило ему чувство огромного и злорадного облегчения. Это было похоже на пение в душе. Или на блевание там.

— Ей пятьдесят четыре, — сказал он. Это то, от чего я до сих пор отойти не могу. Это значит, что она начала путаться с этим парнем, которого на самом деле зовут Роберт Яндовски — как вам такое имя для ковбоя? — когда ей было пятьдесят два. Пятьдесят два! Ты скажешь, мой друг, что это тот возраст, в котором люди знают, что делают? Что они достаточно мудры, чтобы засеяв поле диким овсом и собрав урожай, они для следующего посева выбирают более полезную культуру?

Мой Бог, она носила бифокальные очки! Однажды у нее разлилась желчь! И она трахается с этим парнем! В Отеле Роща, где они и обосновались.

Я дал ей чудесный дом в Бакстоне, с гаражом на две машины, у нее был Ауди, купленный в долгосрочный лизинг и все это она бросила ради того, чтобы надираться вечерами в Рейнж Райдерах и потом трахаться со своим Ковбоем до рассвета — или не знаю, как долго они ухитрялись этим заниматься- и это в ее пятьдесят четыре! Не говоря уже о Ковбое Бобе, в его гребаные шестьдесят!

Он прислушался к своим словам и сказал себе — хватит, увидев, что хичхайкер сидит без движения (если не считать того, что он еще глубже погрузился в воротник своего шерстяного пальто- может так оно и было), и подумал, что ему не надо останавливаться. Он был в машине. На шоссе I-95, где- то на востоке от солнца и к западу от Огасты. Его пассажир был глухонемой. И он мог разглагольствовать столько, сколько пожелает.

Что он и сделал.

— Барбара все перевернула с ног на голову. Она не гордилась собой, но и не стыдилась того, что сделала. Она казалась… безмятежной. И как-будто контуженной. А может быть она все еще жила в мире своих фантазий.

— А еще она сказала, что в этом была и моя вина.

— Я много времени провожу в разъездах, это правда. Больше трехсот дней за последний год я провел в пути. Она оставалась одна — и у нас только один птенец, знаете ли, и тот закончит среднюю школу и вылетит из клетки. И это была моя вина. Как и Ковбой Боб и все остальное.

Его виски пульсировали, а нос был заложен. Он шмыгнул им так, что перед глазами закружили черные точки, но легче не стало. Особенно носу. Но в конце концов голова стала болеть меньше. Он был очень рад тому, что взял попутчика. Он мог бы, конечно, говорить все эти вещи вслух в пустой машине, но…

5

Но это было бы не то же самое, — сказал он силуэту по ту сторону перегородки. Говоря так, он смотрел прямо перед собой на надпись

ДЛЯ ВСЕХ СОГРЕШИВШИХ И ПАДШИХ, ОБДЕЛЕННЫХ СЛАВОЙ ГОСПОДНЕЙ.

— Понимаете, Отец?

— Конечно, понимаю, — ответил священник. И затем с воодушевлением добавил:

— Не смотря на то, что ты явно отошел от Матери Церкви, оставив себе только остатки суеверий, вроде этой медали Святого Христофора, ответ на твой вопрос знаешь даже ты сам. Исповедь это благо для души. Мы убеждаемся в этом уже на протяжении двух тысяч лет.

С каких-то пор Монет стал носить при себе медаль Святого Христофора, которая прежде висела у него в машине на зеркале заднего вида. Возможно это было всего лишь суеверие, но он проехал с этой медалью миллионы миль, в самую дерьмовую погоду и помятый буфер был самым серьезным происшествием за все это время.

— Сын мой, что еще она сделала, твоя жена? Кроме того, что согрешила с Ковбоем Бобом?

Смех Монета удивил его самого. Священник по ту сторону ширмы тоже рассмеялся. Разница была в качестве смеха. Священнику его слова показались смешными. А для Монета смех был попыткой совладать с безумием ситуации, в которой он оказался.

— А еще было нижнее белье, — сказал он.

6

— Она покупала белье, — сказал он хичхайкеру, который все еще сидел ссутулившись и почти спиной к нему, оперевшись лбом об окно, уже запотевшее от его дыхания. На рюкзаке между его ног лежала его табличка Я-НЕМОЙ надписью кверху.

— Она сама мне его показала. Оно было в шкафу, в комнате для гостей. Шкаф был битком набит этим чертовым бельем. Бюстье и топики, бра и шелковые чулки в еще не раскрытой упаковке, множество пар. И пояса для чулок — в количестве не меньше тысячи. Но главное, что там было — это трусики, трусики и еще раз трусики. Она сказала, что Ковбой Боб знал в них толк. Думаю, она бы продолжила свой рассказ о Ковбое и трусиках, но я итак уже получил об этом достаточное представление и поэтому прервал ее. Я представил все даже лучше, чем мне бы того хотелось. И сказал ей:

— Конечно, он будет знать в них толк, этот еб-рь шестидесятилетний вырос, надрачивая на "Плейбой".

Они миновали указатель с названием Фэрфилд. Через лобовое стекло он выглядел зеленым и грязным, сверху на нем сидела мокрая, нахохлившаяся ворона.

— Там было и хорошее белье. — Сказал Монет. Много белья было от Victoria's Secret из торгового центра, но были вещи и из сети дорогих бутиков под названием Sweets из Бостона. Раньше я даже не знал, что они существуют бутики нижнего белья, но жена хорошо «постаралась», чтобы я об этом узнал. То, чем был набит этот шкаф, стоило тысячи. А еще туфли. На высоком каблуке. В основном, это были туфли на шпильке. Эти штучки "горячей детки" здесь были в изобилии. Я представил ее, снимающей свои бифокальные очки и надевающей недавно купленное вондербра и трусики. Но мимо пронесся с гудением какой-то трактор- трейлер. Фары у машины Монета были включены и когда они проехали буровую, он на какое-то мгновение автоматически переключился на дальний свет. И водитель поблагодарил его, включив задние фары. Таков язык вежливости водителей.

— Но многое из купленного ни разу не надевалось. В том то и дело. В этом была какая — то патологическая одержимость — скупать и накапливать все эти вещи.

— Я спросил у нее: "На черта так много?". На что она не нашлась с ответом — или сама не знала, или попросту не могла объяснить.

— У нас это вошло в привычку, — сказала она.

— Это было что-то вроде прелюдии, я полагаю. Она не стыдилась. И не бравировала. Ей, возможно, казалось, что все это сон, от которого она скоро очнется.

Мы вдвоем стояли и смотрели на эти сваленные как на распродаже, кучи сорочек, комплектов белья, туфель и еще Бог знает чего из того, что мы не видели и что таилось за всем этим в недрах шкафа. Потом я спросил у нее, где она брала деньги на все это — Я имел ввиду, что просматривая банковские выписки по использованию кредитки в конце каждого месяца, я не видел там упоминаний ни о каком Sweets из Бостона. Вот мы и подошли к тому, что было настоящей проблемой. К растрате.

7

— Растрата, — повторил священник. Монет стал гадать, упоминалось ли когда-нибудь данное слово здесь раньше и решил, что, вероятно, да. Кража, если выражаться точнее.

— Она работала на ГШУО 19.-сказал Монет. Что означает Главная Школьная Управа Округа. Одна из самых крупных, чуть южнее Портланда. Она базировалась в Доури, где находились и Рейнж Райдеры — место для танцев — и исторический Отель Роща — чуть ниже по дороге.

Удобно. И танцы, и еб… занятия любовью — все в одном месте. Почему бы и нет- за руль не надо было садиться, когда случалось напиваться. А такое случалось почти каждый вечер. Коктейли с текилой- для нее, виски — для него. Джек Дэниэлс, естественно. Она сама мне рассказала. Она мне все рассказала.

— Она работала учителем?

— О, нет — учителям такие средства не доступны; если бы она работала учителем, она бы никогда не смогла растратить сто двадцать тысяч с лишним. У нас бывал на обеде окружной суперинтендант с женой, которого я, конечно же встречал и на всех пикниках, посвященных окончанию учебного года, и которые обычно организовывались в Загородном Клубе Доури. Виктор Маккри. Выпускник университета Мэна. Играл в футбол. Специализировался на физическом воспитании. Со стрижкой ежиком. Выплывавший в универе на натянутых тройках, но славный малый, знавший пятьдесят разных анекдотов на тему однажды-парень-зашел-в-бар. Отвечал за дюжину школ- за пять начальных и за среднюю Маски. Очень большой годовой бюджет. Мог без посторонней помощи сложить четыре и четыре, в случае необходимости. Барбара была его исполнительным секретарем на протяжении двенадцати лет. Монет сделал паузу.

— У нее была его чековая книжка.

8

Дождь усилился. Почти до ливня. Монет автоматически снизил скорость до пятидесяти, тогда как другие машины беспечно проносились мимо в левом ряду, и каждую сопровождало целое облако брызг. Пусть несутся. У него была длительная безаварийная карьера водителя и его работа- продажа книг из лучшего осеннего списка всех времен (не говоря уже о лучшем весеннем списке и нескольких летних списках с сюрпризами, которые в основном состояли из поваренных книг, книг по диетологии и множества экземпляров книг о Гарри Поттере), и он хотел продолжать в том же духе.

Хичхайкер справа от него едва заметно пошевелился.

— Уже не спишь, приятель? — спросил Монет. Вопрос был вполне естественным, но бесполезным.

Хичхайкер извлек из своих недр какой-то комментарий, по-видимому, он не был нем. Короткий, вежливый, и что лучше всего — не вонючий.

— Значит не спишь, — сказал Монет и снова сосредоточился на руле.

— На чем я остановился?

На белье. На нем он остановился. Он все еще видел его. Оно копилось как поллюция тинейджера… Затем было признание в растрате: эта поражающая воображение цифра. Поразмышляв о том, насколько велика вероятность того, что она лжет, по какой-то непонятной ему сумасшедшей причине (но здесь итак все было одним сплошным сумасшествием) он спросил ее — сколько денег осталось, на что она ответила, все тем же спокойным и полубессознательным тоном, что на самом деле там уже ничего не осталось, хотя, как она полагала, она могла бы получать еще. По крайней мере, в течение какого-то времени.

— Но скоро все выплывет наружу, — сказала она. — Если бы дело было только в этом бедном, старом, глупом Вике, я бы могла продолжать делать это вечно, но на прошлой неделе приезжали государственные аудиторы. Они задавали слишком много вопросов, и сделали копии отчетов. Скоро все закончится.

— И я спросил ее, как она умудрилась потратить больше сотни тысяч долларов на панталоны и пояса для чулок, — сказал Монет своему молчаливому пассажиру.

— Я не был зол- по крайней мере в тот момент. — Думаю, я был слишком шокирован и мне на самом деле было любопытно. И она ответила, в той же самой манере, что и раньше, не стыдясь, и не бравируя, как будто со мной говорил лунатик:

— Ну…мы пристрастились к лотерее. Мы думали, что если выиграем, то сможем вернуть деньги.

Монет сделал паузу. Он смотрел на двигающиеся туда-сюда на лобовом стекле дворники. Он на мгновение представил себе, как поворачивает руль вправо и направляет машину в одну из бетонных опор эстакады, которая была прямо перед ним. Но отверг эту идею. Позже он скажет священнику что не решился на это отчасти из-за той установки, которую получил в детстве по вопросу самоубийства, но главной причиной было желание прослушать альбом Джоша Риттера еще хотя бы один раз, прежде, чем отправить себя на тот свет.

К тому же, он был теперь не один.

Вместо того, чтобы совершать самоубийство (взяв с собой своего пассажира) он поехал под эстакаду на стабильной средней скорости в пятьдесят километров в час в течение может быть двух секунд ветровое стекло было чистым, но затем дворникам снова нашлось чем заняться) и продолжил свой рассказ.

— Они должно быть купили лотерейных билетов больше, чем кто бы то ни было за всю историю лотерей. Он обдумал свои слова и потом покачал головой.

— Ну… наверное, я все же преувеличил. Но тысяч десять они купили наверняка. Она сказала, что это было в прошлом году, в ноябре- я был в Нью Хэмпшире и Массачусетсе почти весь тот месяц, и еще на торговой конференции в Делавэре — тогда они купили больше двух тысяч.

Пауэрболл, Миллион долларов, Зарплата, Выбор 3, Выбор 4, Тройная Играони во всех поучаствовали. Сначала они сами выбирали цифры, но какое-то время спустя, Барбара сказала, что это занимает слишком много времени и они перешли на электронный способ подбора цифровых комбинаций.

Монет указал на белую пластиковую коробочку, прикрепленную к ветровому стеклу, прямо под держателем зеркала заднего вида.

— Все эти устройства делают жизнь быстрее. Может оно и хорошо, но лично я в этом сомневаюсь. Она сказала:

— Мы пошли по пути электронного подбора цифр EZ-Pick потому что люди, стоящие в очереди позади тебя, теряют терпение, если ты тратишь слишком много времени, чтобы сделать свой выбор, особенно когда джекпот равен миллиону с лишним. Она говорила, что иногда они разделялись, чтобы скупать билеты в различных магазинах, им даже удавалось побывать в двух дюжинах магазинов за один вечер. И конечно же, они их покупали и там, где танцевали свои линейные танцы.

Она сказала:

— Когда Боб играл в первый раз, мы выиграли пятьсот долларов в Выборе 3. Это было так романтично. Монет покачал головой:

— После чего, романтика осталась, а выигрыши почти сошли на нет. Это то, что она мне рассказала. Еще она сказала, что однажды они выиграли тысячу, но на тот момент это было каплей в море из тридцати тысяч, которые они уже проиграли. Каплей в море, так она выразилась.

— Однажды — это было в январе, когда я был в пути, пытаясь окупить стоимость кашемирового пальто, которое я купил ей на Рождество — она сказала, что они ездили в Дерри и провели там пару дней. Не знаю, танцевали ли они там свои линейные танцы, я никогда не проверял, но точно знаю, что они посетили там место под названием Голливудские Игральные Автоматы. Они сняли сьют и ни в чем себе не отказывали — она так и сказала — и спустили семь с половиной штук в видеопокер. Но, как она сказала, им там не очень понравилось. Им больше нравилась лотерея, к которой они привлекали все больше и больше средств школьной администрации округа, пытаясь отыграть долги до приезда государственных аудиторов и до того момента, пока крыша на них не обрушилась. И конечно же, новое белье продолжало закупаться. Девочка хочет быть всегда свежей, покупая билет Пауэрбола в местном 7-Eleven[1].

— Ты в порядке, приятель?

Но вопрос остался без ответа- ну конечно- поэтому Монетт протянул руку и дотронулся до его плеча. Пассажир оторвал голову от окна (на том месте, где был его лоб, осталась жирное пятно) и обернулся, мигая своими покрасневшими глазами, как-будто только что проснулся. Монетт не думал, что тот спал. У него не было никакой причины так полагать — просто ему так казалось. Он сложил пальцы в ок и поднял брови. Какое-то время его пассажир только отсутствующе смотрел на него, и Монетт решил, что парень не только глухонемой, но еще и тупой как баран. Потом тот улыбнулся, кивнул и сложил пальцы в ответный ок.

— Окей, — сказал Монет. — Просто проверка.

Пассажир снова склонил голову к окну. Тем временем, предполагаемый пункт назначения его пассажира, Уотервиль, проскользнул мимо и остался позади, в дожде. Но Монетт этого не заметил. Он все еще был в прошлом.

— Если бы все ограничивалось только бельем и игрой в обычную лотерею, ущерб был бы намного меньше, — сказал он. Потому что игра в лотерею таким способом, занимает у вас какое-то время. И это дает вам шанс одуматься, вернуться к здравому смыслу, если, конечно, есть к чему возвращаться. Вам надо стоять в очереди, собирать лотерейные билеты и хранить их в своем бумажнике. Потом посмотреть розыгрыш по телевизору или проверить его результаты по газете. Тогда бы все могло быть ок. Если слово ок применимо к ситуации, когда твоя жена ищет приключений на одно место с тупым учителешкой истории и спускает в унитаз тридцать или сорок тысяч, принадлежащих школьной управе округа. Тридцать штук я бы еще мог покрыть. Я бы мог оформить вторую закладную на дом. Я бы сделал это, но не ради Барбары, ради нее никогда…ради Келси-Энн. Ребенку, который только отправляется во взрослую жизнь, не нужна эта протухшая рыба на шее. Реституция — так это называется. И я бы сделал ее, даже если бы мне для этого надо было переехать жить в двухкомнатную квартиру. Понимаете?

Очевидно, хичхайкер ничего не знал о том, что значит быть отцом молодой, красивой дочери, которая вот-вот начнет самостоятельную жизнь, или о том, что такое повторная закладная или реституция. Ему было тепло и сухо в его мире мертвой тишины, и, вероятно, ему там было комфортнее, чем Монету в его мире.

Тем не менее Монет продолжил.

— Дело в том, что существуют более быстрые способы спустить деньги и они так же легальны, как и…покупка белья.

9

— Они стали покупать такие лотерейные билеты, в которых достаточно было соскрести пленку, чтобы узнать выиграл или нет, не так ли? — спросил священник.

Лотерейная Комиссия называет это Моментальной лотереей.

— Вы говорите так, как-будто сами играли, — сказал Монет.

— Время от времени, — не задержался тот с ответом и эта его откровенность была замечательна.

— Я всегда говорю себе, что если я когда-нибудь вытяну свой золотой билет, то все деньги вложу в церковь. Но я никогда не трачу на игру больше пяти долларов в неделю. А вот теперь он сделал паузу:

— Иногда десять.

Еще пауза.

— А однажды я купил билет за двадцать долларов, когда они только появились.

Но это было временное помешательство. И больше я никогда так не делал.

— По крайней мере, до сих пор не сделали, — сказал Монет.

Священник хихикнул.

— Сынок, я слышу слова человека, который на самом деле обжегся., — вздохнул он.

— Я очарован твоей историей, но не могли бы мы продвигаться вперед немного быстрее? Конечно, моя компания подождет, пока я занят Божьим делом, но вечно она ждать не будет. Полагаю, к ланчу будет куриный салат, обильно сдобренный майонезом. Мой любимый.

— Я почти закончил, — сказал Монет. — Если вы играли, вы знаете в чем суть игры. Вы можете покупать билеты в тех же самых местах, где продают билеты для Пауэрболла и Миллиона Долларов, но вы их можете купить и в других местах — включая места для отдыха на магистрали. Для этого вам даже не надо общаться с клерком; вам их выдут автоматы. Которые всегда зеленые — под цвет денег. Но к тому времени у Барбары уже денег не было — К тому времени, когда она вам все рассказала? — спросил священник с каким-то лукавством в голосе.

— Да, к тому времени, когда она во всем созналась, они хорошо подсели на эти двадцатидолларовые билеты. Барбара сказала, что если бы она была одна, она бы их никогда не купила, но вместе со своим Ковбоем Бобом, они скупили их во множестве. В надежде сорвать большой куш, ну, вы понимаете. Однажды, они в течение одной ночи купили целую сотню этих билетов. На две тысячи долларов. Получив обратно восемьдесят. У обоих был свой собственный маленький пластиковый скребок для пленки. Эти скребки были похожи на лопатки для снега, которыми могли бы пользоваться эльфы, с надписью на рукоятке ГОСУДАРСТВЕННАЯ ЛОТЕРЕЯ ШТАТА МЭН. Они были зелеными, как и автоматы для продажи этих билетов. Она показала мне свой — он был спрятан под кроватью в комнате для гостей. Кроме ТЕRУ на нем больше ничего нельзя было разобрать. Вместо слова LOTTERY (лотерея) на нем с тем же успехом могло быть написано MYSTERY (тайна). Пот ее ладони стер остальную часть надписи.

— Сынок, ты избил ее? Поэтому ты здесь?

— Нет, — сказал Монет. — Я хотел ее убить- за деньги, не за измену, которая казалась слишком неправдоподобной, даже не смотря на все это еб… несмотря на все это белье, прямо перед моими глазами.

Но я ее и пальцем не тронул. Я думаю это из-за того, что я слишком устал. От всего того, что она мне понарассказывала, я был как выжатый лимон. Все, чего мне хотелось- это сон. Долгий сон. Может в пару дней длинной. Это кажется вам странным?

— Нет, — ответил священник.

— Я спросил ее, как она могла сотворить такое со мной. Неужели ей плевать на меня? И она спросила -

10

— Она спросила, как могло получиться так, что я ничего об этом не знал? — сказал Монет хичхайкеру.

— И прежде, чем я успел что-то сказать, она сама ответила на то, что мы обычно называем, риторическим вопросом. Она сказала:

— Ты не знал, потому что не хотел знать. Потому что ты почти всегда в пути, а если — нет, то хотел бы там оказаться. Ты уже лет десять как перестал интересоваться какое на мне белье — тебя это интересовало также мало, как и та женщина, на которую оно было надето. Зато теперь они тебя интересуют, не так ли? И это правда.

— Я просто смотрел на нее, приятель. Я был слишком вымотан, чтобы убить ее — даже, чтобы дать пощечину — но я был на самом деле взбешен. Даже шок не мог уменьшить мою злость. Она пыталась всю вину взвалить на меня. Ты же сам это видишь? Пыталась все свалить на мою гребаную работу, как будто у меня была возможность найти другую, даже с оплатой вполовину меньше. Я имею ввиду, для чего я еще мог сгодиться в таком возрасте? Полагаю, что я мог бы получить работу в школьной охране — мне, с моим безупречным прошлым, это было бы возможно — вот, пожалуй, и все.

Он сделал паузу. Далеко, внизу на дороге, большая часть которой была скрыта перемещающейся завесой дождя, виднелся синий знак.

Он какое-то время размышлял, а потом сказал:

— Но даже это не было истинной причиной. Ты бы хотел ее узнать истинную причину? Хотел бы узнать почему она это сделала? Оказывается, я должен был чувствовать себя виноватым за то, что мне нравилась моя работа. За то, что не ишачил целыми днями, до тех пор, пока не нашел того, с кем бы все это взорвал к гребаным чертям.

Хичхайкер слегка пошевелился, может только оттого, что колесо попало в выбоину (или они наехали на труп какого-то животного) и это заставило Монета понять, что он кричит. И кажется, парень, если и был глухим, то очевидно не полностью.

А даже если он и был абсолютно глухим, то он мог почувствовать вибрацию лицевыми костями, когда звуки превысили некоторый уровень децибелов. Откуда мне нахрен знать?

— Я не стал с ней спорить, — сказал Монет понизив голос. — Я отказался от этого. Думаю, я знал, что если бы я не отказался от этой затеи и на самом деле стал выяснять отношения, то могло бы случиться все, что угодно. Я хотел поскорее убраться оттуда, пока мой шок не прошел…потому что это было единственным, что могло ее спасти, понимаешь?

Хичхайкер ничего не сказал, но Монет понимал за них обоих.

— Я спросил- что теперь будет? И она сказала:

— Я полагаю, меня посадят.

— И знаешь что? Если бы она тогда расплакалась, я бы ее обнял. После двадцати шести лет брака такие вещи происходят рефлекторно. Даже когда чувства уже давно ушли. Но она не заплакала и поэтому я ушел. Просто повернулся и вышел. А когда вернулся, то увидел записку, где было сказано, что она съезжает. Это произошло почти две недели назад и с тех пор я ее не видел. Мы несколько раз созванивались, вот и все. И еще разговаривал с адвокатами. Заморозил все наши счета, но не знаю, будет ли в этом какой-то прок, когда судебная машина заработает. А будет это совсем скоро. Какашка попала в вентилятор, если ты понимаешь о чем я. Думаю, мы с ней еще встретимся. На суде. С нею и с ее гребаным Ковбоем Бобом.

Теперь он смог прочитать надпись на синем знаке: Питтсфилд, зона отдыха 2 мили.

— О, черт! — крикнул он. — Мы проехали Уотервль, до него теперь пятнадцать миль, партнер. И когда глухонемой даже не пошевелился (ну, конечно), Монет подумал, что на самом деле он не знает- в Уотервиль тому надо было или куда-то еще. Конечно он этого не знал. В любом случае, с этим уже пора было разобраться. Зона отдыха была как раз то, что надо, но те несколько минут, которые они еще будут находиться в этой исповедальне на колесах, Монет решил использовать для продолжения своего рассказа.

— Это правда, что я уже давно не испытывал к ней прежних чувств. Иногда любовь просто заканчивается. И то, что я не был ей всецело верен — это тоже правда- иногда я использовал те преимущества, которые давала мне моя жизнь на колесах. И что — это достаточный повод для того, чтобы сделать то, что сделала она? Оправдывает ли это женщину, которая взрывает жизнь, как ребенок гнилое яблоко шутихой?

Он въехал в зону отдыха. На парковке у коричневого здания, прижавшись друг к другу стояло, кажется, четыре машины, у входа напротив здания Монет увидел торговые автоматы. Машины показались Монету похожими на озябших под холодным дождем детей. Он припарковался. Хичхайкер вопросительно посмотрел на него.

— Куда вам нужно? — спросил Монет, понимая бессмысленность своего вопроса.

Казалось, глухонемой что-то обдумывал. Он озирался, пытаясь понять где они находятся. Он посмотрел на Монета, как-будто говоря, что это не то место, которое ему нужно.

Монет показал пальцем назад, в сторону юга и вопросительно поднял брови. Глухонемой отрицательно покачал головой и затем показал на север. Открыл и закрыл свои кулаки, показав пальцы шесть…восемь…десять раз. Так же, как и раньше. Но на этот раз Монет понял его. И подумал, что жизнь этого парня стала бы намного проще, если бы кто-то научил его перевернутой набок восьмерке — символу бесконечности.

— Ты ведь в основном бродяжничаешь, не так ли? — спросил Монет.

Глухонемой только посмотрел на него.

— Да, этим ты и занимаешься, — сказал Монет. — А знаешь что? Ты слушал мою историю и даже не знал, что ее слушал — я довезу тебя до Дерри. Ему в голову пришла идея:

— Я отвезу тебя прямо до приюта. Тебя там накормят и дадут место для ночлега, по крайней мере на одну ночь ты будешь устроен. Пойду-отолью. Тебе не надо…?

Глухонемой смотрел на него терпеливо и отсутствующе.

— Отлить, — сказал Монет. — Посцать. И он стал тыкать пальцем себе в промежность, потом вспомнил где они находились и решил, что если их увидят местные задницы, то, конечно, они решат, что Монет подписывает своего пассажира на минет прямо здесь, у автомата, продающего хот-доги. И вместо этого он указал на силуэты на одной стороне здания — мужской и женский, оба черного цвета. У мужского — ноги были расставлены, у женского- вместе. Отлично рассказанная история человеческой расы на языке знаков.

На этот раз пассажир его понял. Он решительно покачал головой и для пущей убедительности соединил в коей большой и указательный пальцы.

И перед Монетом возникла одна деликатная проблема: оставить мистера Молчаливого Бродягу в машине, пока он будет делать свои дела или же выставить его на дождь, подождать и в этом случае ему бы наверняка стала понятна причина, по которой его выставили.

И он решил не делать из этого проблемы. В машине не было денег, а его личные вещи были заперты в багажнике. На заднем сиденье лежали коробки с образцами книг, но он не думал, что его пассажир покусится на две семидесятифунтовые коробки и понесется потом с ними по дороге. К тому же, как он сможет тогда держать свою табличку Я-НЕМОЙ?

— Сейчас вернусь, — сказал Монет и только когда хичхайкер посмотрел на него своими глазами в окаймлении красных век, Монет указал на себя, а потом на знаки, обозначающие туалет, и потом снова на себя. На этот раз хичхайкер кивнул и сложил пальцы в ок.

Монет ушел в туалет и задержался там, как ему показалось, минут на двадцать. Облегчение было потрясающее. Он почувствовал себя даже лучше, чем до того как Барбара сбросила свою бомбу. Впервые у него возникло чувство, что он сможет пройти через все это. И что Келси с его помощью выберется из всего этого. Он вспомнил цитату из какого-то старого немецкого писателя (или русского, это определенно звучало как русская точка зрения на жизнь): то, что меня не убивает, делает меня сильнее.

Он возвращался к машине, насвистывая. И даже проходя мимо автомата, продающего лотерейные билеты, дружески по нему похлопал. Сначала он подумал, что не видит пассажира потому, что тот улегся…в таком случае, Монету придется попросить его привести себя в исходное положение, иначе он не сможет сесть за руль. Но хичхайкер не лежал. Он исчез. Снялся с места, забрав с собой и рюкзак, и табличку.

Монетт бросил взгляд на заднее сиденье — коробки "Вульфа и Сыновей" были в целости и сохранности. Посмотрел в отделение для перчаток, где хранилась вся эта идентифицирующая тебя хрень- регистрации, страховка, кредитки — все они были на месте. Все, что от него осталось — это слабый запах, который он бы не назвал неприятным: это был пот и едва ощутимый запах сосны, как-будто он спал на не оструганных досках. Он подумал, что увидит его у въезда на дорогу, стоящего там со своей табличкой, терпеливо поворачивая ее то одной, то другой стороной с тем, чтобы потенциальные Добрые Самаритяне смогли получить полное представление о его дефектах. Если бы это было так, он бы остановился и снова взялся бы его подвезти. У него было ощущение того, что он не довел дело до конца. Если бы он довез его до приюта в Дерри, тогда бы этого ощущения не было.

Это бы положило конец делу и закрыло бы книгу. Возможно у него и были недостатки, но он любил доводить начатое до конца.

Но хичхайкер не стоял у въезда на дорогу; парень определенно пропал без вести. И только проезжая мимо знака "Дерри 10 миль", он посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, что медаль Святого Христофора, которая была его неизменным спутником в течении стольких лет и с которой он проехал миллионы миль, исчезла. Глухонемой стащил ее. Но даже это не смогло поколебать вновь обретенного оптимизма Монета. Может быть глухонемой нуждался в ней больше, чем он сам. Монет надеялся, что медаль принесет удачу и ему.

Два дня спустя, когда он продавал свой лучший осенний список всех времен в Преск-Иле, ему позвонили из государственной полиции штата Мэн. Его жена и Боб Яндовски были найдены забитыми насмерть в Отеле Роща. Убийца орудовал куском трубы завернутым в гостиничное полотенце.

11

— Боже Милостивый! — выдохнул священник.

— Да, — сказал Монет, — Я предполагал, что что-то такое должно было произойти.

— Твоя дочь…?

— Она убита горем. И она была со мной дома. Мы выберемся из этого, Отец. Она сильнее, чем я думал. Конечно, она не знает обо всем. О растрате. И будем надеяться, что никогда о ней и не узнает. Ожидается большая выплата по страховке, ее называют двойной компенсацией. Принимая во внимание все произошедшее, у меня, скорее всего, возникли бы умеренно-серьезные или очень серьезные проблемы с полицией, если бы не мое железное алиби. И если бы ничего не прояснилось… В процессе нескольких допросов.

— Сынок, ты кому-то заплатил, чтобы -

— Меня спрашивали и об этом. Нет. Я могу сделать доступной информацию о своих банковских счетах для каждого, кому это будет интересно. Могу отчитаться за каждый пенни, как за свой, так и за наш общий с Барбарой. Она была очень ответственна, в том, что касается финансов. По крайней мере в тот период ее жизни, когда она еще была в состоянии мыслить здраво.

— Отец, вы можете открыть дверь с вашей стороны? Я хочу вам кое-что показать.

Вместо того, чтобы ответить, священник просто открыл дверь. Монет снял медаль Святого Христофора со своей шеи и протянул ее священнику. Их пальцы соприкоснулись, когда медаль и цепочка переходила из рук в руки. Где-то секунд пять священник молчал, что-то обдумывая. Потом он сказал:

— Тебе ее вернули? Когда? Она была в мотеле, когда -

— Нет, — сказал Монет. Не в мотеле. Дома в Бакстоне. На комоде с зеркалом, который стоял в нашей спальне. Она лежала рядом с нашим свадебным фото.

— О, Господи, — сказал священник.

— Он мог узнать адрес из регистрационного свидетельства на машину, пока я был в туалете.

— И к тому же, ты упоминал название мотеля…и город…

— Доури, — согласился Монет.

И в третий раз священник воззвал к имени своего Босса. А потом сказал:

— Тот парень вообще не был глухонемым, не так ли?

— Я почти уверен в том, что он был немым, — сказал Монет, — Но абсолютно уверен в том, что глухим он не был. Рядом с медалью лежала записка, написанная на обрывке бумаги из блокнота для записи телефонных номеров. Должно быть он ее подбросил, пока мы с дочерью выбирали гроб в похоронном бюро. Задняя дверь в доме была открыта, но не отжата. Должно быть он был достаточно умен, чтобы открыть замок аккуратно, не взламывая, но я думаю, что я просто забыл закрыть дверь, когда мы уходили.

— Что было в записке?

— Спасибо, что подвез, — сказал Монет.

— Черт бы меня побрал. Многозначительная тишина и потом тихий стук в дверь кабинки, где сидел Монет, рассматривая надпись

ДЛЯ ВСЕХ СОГРЕШИВШИХ И ПАДШИХ, ОБДЕЛЕННЫХ СЛАВОЙ ГОСПОДНЕЙ.

Монет забрал обратно свою медаль.

— Ты сказал об этом полиции?

— Конечно, я им все рассказал. Они думают, что знают, кто этот парень. Им хорошо знакома его табличка. Его зовут Стенли Дусетт. Он провел годы, околачиваясь с ней по всей Новой Англии. Прямо как я.

— На его счету уже были преступления, связанные с насилием?

— Несколько, — сказал Монет. В основном, драки. Однажды, он довольно сильно избил мужика в баре, после чего его обследовали в психушках вдоль и поперек на предмет психической вменяемости, включая и Серенити Хилл, в Огасте. Я не думаю, что полиция рассказала мне абсолютно все.

— А ты хотел бы знать все?

Монет подумали потом сказал:

— Нет.

— Его не арестовали?

— В полиции сказали, что это вопрос времени. И что он не очень — то умен. Но он был достаточно умен, чтобы провести меня.

— Он обманул тебя, сын? Или ты все-таки догадывался о том, что он не глухой? Мне кажется это очень важный вопрос.

Монет надолго задумался. Он не знал, был ли он честен сам с собой прежде, но сейчас он хотел получить правдивый ответ на эти вопросы. Заглянув в себя, он обнаружил там много такого, что ему не понравилось, но он старался рассмотреть все, что там было, ничего не упуская, по крайней мере намеренно.

— Я не знал, что он меня слышит, наконец сказал Монет.

— Ты рад, что твоя жена и ее любовник мертвы?

В глубине души, Монет дал немедленный ответ на этот вопрос и сказал «да». Вслух же он ответил:

— Я почувствовал облегчение. Мне очень жаль, Отец, но учитывая то, что она натворила и то, что удалось все уладить по-тихому, без суда, сделав реституцию из страхового возмещения, я чувствую облегчение после всего этого. Это грех?

— Да, сын мой. Может это будет неприятной новостью для тебя, но это так.

— Сможете ли вы даровать мне прощение?

— Десять раз " Отче наш" и столько же " Богородица, дева, радуйся",оживленно сказал священник. "Отче наш" за отсутствие милосердия- грех серьезный, но не смертный.

— А " Богородица, дева, радуйся"?

— За сквернословие на исповеди. Мы еще должны были коснуться вопроса супружеской измены — твоей измены, а не твоей жены, но сейчас…

— Вы опаздываете на ланч. Я понимаю.

— По правде говоря, у меня пропал аппетит, но, несмотря на это, я, конечно же, должен пойти и поддержать компанию. Но главное, думаю, это то, что я слишком… слишком подавлен, чтобы говорить сейчас еще и об измене.

— Я понимаю.

— Хорошо. А теперь, сын…

— Да?

— Я не хочу непременно доказать твою вину, но ты уверен, что не давал тому человеку своего позволения? Или не поощрял его каким-то образом? Потому что тогда бы мы имели смертный грех, вместо отпускаемого. Мне надо было бы проконсультироваться со своим духовным наставником, чтобы удостовериться, но

— Нет, Отец. Как вы думаете…может это сам Господь посадил его в мою машину?

— В глубине души, священник сразу же сказал: «да». А вслух: " Это богохульство, достойное еще десяти "Отче Наш". Не знаю, как долго ты не был в церкви, но даже ты это должен знать. А теперь, хочешь ли ты сказать что-то еще и поупражняться в " Богородица, Дева, радуйся" или мы уже закончили?

— Мы закончили, Отец.

— Тогда грехи твои отпускаются, как у нас говорят. Иди с миром и больше не греши. И позаботься о своей дочери, сын. У детей только одна мать и не важно, как она себя вела.

— Конечно, Отец.

Силуэт за ширмой пришел в движение:

— Могу я задать тебе еще один вопрос?

— Да, — Монет неохотно откинулся назад. Ему хотелось уйти.

— Ты сказал, что полиция его скоро возьмет.

— Мне сказали, что это вопрос времени.

— Я хотел спросить, хочешь ли ты, чтобы они его взяли?

И поскольку ему на самом деле очень хотелось уйти и начать искупать грехи в более приватной атмосфере своей машины Монет сказал:

— Конечно, хочу.

По пути домой он прочитал "Отче Наш" и "Богородица, Дева, радуйся!" на два раза больше, чем того требовалось.

Примечания

1

7-Eleven — оператор крупнейшей сети небольших магазинов в 18 странах.

Content

Стивен Кинг
Немой
(Сразу после заката — 11)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Примечания