Гриневский Олег Алексеевич

Сценарий для третьей мировой войны: Как Израиль чуть не стал ее причиной

Олег Гриневский

Сценарий для третьей мировой войны. Как Израиль чуть не стал ее причиной

Моей жене Алле, которая все эти годы твердила:

«Мерзкий и противный Ближний Восток!

Хоть бы провалился под потолок!»

Предисловие

Начало 80-х годов XX века один из самых опасных периодов, если не самый опасный, в сорокалетнем противоборстве СССР и США. Его можно поставить в один ряд с Карибским кризисом 1962 года с той лишь разницей, что в 80-х годах не было прямой конфронтации в каком-то определенном районе. Им стал весь земной шар. Международная обстановка накалилась до предела, и впервые после Карибского кризиса мир снова оказался на грани войны. Достаточно было одной искры, одного толчка или просто провокации… Особенно опасной складывалась ситуация на Ближнем Востоке.

И не потому, что войны желали и готовили руководители обеих сверхдержав — СССР и США. А потому, что они не знали и не понимали друг друга, подозревая в самых худших намерениях. «Войной слепых» назвал в сердцах Ю. В. Андропов развитие событий, приведших к Карибскому кризису. Теперь повторялось нечто подобное…

Как это случилось и почему, что происходило в Кремле и Белом доме — подробно рассказывает эта книга.

В начале 80-х автору довелось быть заведующим отделом стран Ближнего Востока и членом коллегии советского МИДа. Поэтому в силу служебных обязанностей приходилось готовить документы и речи для Л. И. Брежнева, Ю. В. Андропова, А. А. Громыко и других советских руководителей, участвовать в их встречах с лидерами зарубежных стран, присутствовать на заседаниях Политбюро ЦК КПСС. По поручениям свыше я исколесил весь Ближний Восток, встречался с королями, шейхами, президентами и просто диктаторами.

Эти события у меня сохранились не только в памяти. Всю жизнь я делал дневниковые заметки в блокнотах или просто на листках бумаги. И не потому, что готовился писать мемуары, — других забот хватало по горло. Вызывал, скажем, Андропов или Горбачев и поручал написать то-то или поехать туда-то и сделать то-то… Естественно, в ходе беседы я делал заметки. И эти заметки не выбрасывал, много лет спустя меня могли спросить: а почему тогда-то ты сделал так-то? Тогда можно вытащить свой блокнот и сказать: такое задание я получил.

К счастью или к несчастью, эти заметки сохранились по сей день. На их основе и написана эта книга. Кроме того, мне довелось поработать потом в Гуверовском институте Стэнфордского университета в Калифорнии. Там, к своему глубокому удивлению, я обнаружил многих коллег, которые со стороны США в администрации президента Р. Рейгана участвовали в формировании американской внешней политики. Беседы с ними, мемуары, конференции, посвященные истории «холодной войны», помогли мне дополнить страницы, где говорится о том, как принимались тогда решения в Вашингтоне.

В своих предыдущих книгах «Тысяча и один день из жизни Никиты Сергеевича» и «Секреты советской дипломатии» мне удалось избежать использования слова «я», а изображать события, свидетелем которых был как бы от третьего лица. Делал я это потому, что слишком незначительной была в них моя роль. Кроме того, читая мемуары многих весьма уважаемых людей, обнаружил, что как только в повествовании появляется «я», сразу же начинается вольное или невольное приукрашивание событий и особенно собственной роли в них.

Причем на своем примере тоже убедился. Рассказываешь порой истории и вроде бы хорошо помнишь, как это было. А потом посмотришь свои дневниковые записи и удивляешься: было — то не совсем так. Память автоматически подправляет события так, чтобы ты в них получше выглядел. Что делать, любим мы самих себя, грешных.

В этой книге мне приходится местами писать от собственного имени, поскольку уже непосредственно участвовал в событиях, а не был просто статистом. Но чтобы избежать эффекта собственного «я», строю повествование, на память не надеясь, на сухих дневниковых записях тех лет. Может быть, помогут эти отблески давно погасшей звезды уберечь новые поколения политиков от ошибок прошлого.

Пролог

Кремль, 7 ноября 1980 года

Утро 7 ноября 1980 года в Москве выдалось хмурым и облачным. Накрапывал мокрый снег с дождем и термометр застыл на нулевой отметке. Но в 10 часов ровно, как всегда, члены Политбюро ЦК КПСС в полном составе поднимаются на Мавзолей В. И. Ленина. В автомобиле, как на коне, на Красную площадь выезжает принимать парад министр обороны СССР маршал Д. Ф. Устинов. Он бодро произнес речь и закончил ее привычным лозунгом:

— Слава великому советскому народу — строителю коммунизма, борцу за мир во всем мире! Ура!

Над Красной площадью волнами проносится троекратное «ура». Гремят залпы артиллерийского салюта. Они сливаются со звуками Гимна Советского Союза, и под дробь сотни барабанов, чеканя шаг, выходят войска. За ними ползут танки, артиллерия, тактические ракеты. А потом появляются праздничные колонны демонстрантов с портретами вождей. Над Красной площадью лихо звучит песня:

«И Ленин такой молодой,

И юный Октябрь впереди!»

После демонстрации в Кремле, как обычно, проходит грандиозный прием. По широкой лестнице, отделанной белым мрамором, в банкетный зал степенно поднимается советская элита тех лет: ведущие работники ЦК КПСС и многочисленных министерств, военачальники, писатели, артисты, иностранные послы — всего примерно две с половиной тысячи человек. Они вольготно, без рассадки подходят к огромным столам, которые ломятся от обилия дорогих коньяков вин и закусок. А в это время за главным столом, как за столом президиума, размещаются члены Политбюро.

Наступает тишина и Генеральный секретарь Л. И. Брежнев поздравляет всех с праздником:

— За Великую Октябрьскую социалистическую революцию!

Он поднимает бокал, и все кто поближе спешат с ним чокнуться. А после небольшой паузы выстраивается очередь пожать ему руку. Иностранные дипломаты даже с бокалами явно чувствуют себя повольготнее.

Потом небольшой, минут на сорок, концерт. Но перед уходом Л. И. Брежнев дает знак своему верному помощнику А. М. Александрову-Агентову, курировавшему международные дела, подозвать Ю. В. Андропова и А. А. Громыко. Он хочет с ними переговорить. Не прощаясь, эта «большая тройка» в сопровождении Александрова уединяется в одной из комнат поблизости.

Как рассказывал потом Александров, приуставший Генсек сказал, что накануне он подписал телеграмму, в которой поздравил Рейгана с избранием на пост президента США. «Что это за человек и чего нам от него ждать?» — спросил Брежнев.

Что отвечали ему соратники-министры, мне неизвестно. Александров этого не говорил, а я не спрашивал. Он только сказал, что пробовал объяснить Брежневу феномен популярности Рейгана психологией американского народа.

— При всех его недостатках, — говорил Александров своему боссу, — Рейган — это воплощение мечты простого американца: бедняк выбивается в миллионеры и становится президентом. Родился он в бедной семье, которая в начале 30-х годов в поисках работы скиталась по Иллинойсу. К тому же отец семейства был алкоголиком. Рейган во время избирательной кампании не раз вспоминал, что перед глазами у него стоит такая картина: на земле лицом в снег поперек дорожки лежит его отец, а маленький Рональд с трудом втаскивает его одеревеневшее тело в дом…

Тут Брежнев прервал своего помощника и с отвращением произнес:

— Вот она, психология американцев. У нас человек постеснялся бы позорить собственного отца.

Александров с ним согласился. Но, как оказалось, этих биографических данных было явно недостаточно для понимания феномена нового президента США. И за невинным, казалось бы, вопросом Генерального секретаря о Рейгане последовала целая цепь событий, одно серьезнее другого.

Глава первая

«Однохренственно»

На следующий день после ноябрьских праздников перед специалистами МИДа, КГБ и Министерства обороны СССР была поставлена задача проработать вопросы, поставленные Генеральным секретарем ЦК КПСС.

В МИДе этим делом занимался мозговой трест тех лет — американисты во главе с суровым заместителем министра Г. М. Корниенко и неортодоксально мыслящим, но хорошо пишущим начальником Управления планирования и оценок Л. И. Менделевичем. Это, очевидно, был тот сплав, который по замыслу министра иностранных дел А А. Громыко мог дать нужный результат.

Один за другим, как колоду карт, перебирая факты из биографии Рейгана, мидовские специалисты пришли к выводу, что он просто «везунчик». Окончив колледж в годы тяжелейшего экономического кризиса, сумел устроиться спортивным комментатором на радио. Это был прорыв. Потом был Голливуд, где он снялся в 53 фильмах, и телевидение, где он рекламировал продукцию «Дженерал Электрик». Там он заработал деньги. А став миллионером, ринулся в политику и дважды избирался губернатором Калифорнии. А теперь вот стал президентом Соединенных Штатов Америки.

Вскоре министру был представлен доклад-оценка, в котором указывалось, что на прошедших несколько дней назад, 4 ноября, выборах республиканец Рональд Рейган получил 51 % голосов — на 8 миллионов больше, чем его противник Джимми Картер. Для Америки это — внушительная победа. В избирательной кампании фигурировало два главных вопроса — экономическое положение Соединенных Штатов и их роль в мире. Эти вопросы и будут формировать будущую американскую политику.

Картера доконала экономика, докладывали эксперты. Инфляция в стране подскочила на 12,5 %, безработица выросла до 8 миллионов, учетные банковские ставки взлетели до небес и бизнес стал сворачивать производство. Поэтому Рейган победил, заострив простой вопрос: лучше ли вам живется, чем четыре года назад?

Другое слабое место, на котором сыграл Рейган, — это синдром национального унижения после поражения во Вьетнаме. Картеру не удалось преодолеть его, и теперь Рейган обвинил, что во время его президентства глобальные позиции США ослабли, а Советского Союза укрепились. Просоветские режимы появились не только в Азии и Африке, но и под боком у США. К Кубе добавилась Никарагуа, и борьба теперь идет за Сальвадор.

Рецепт у обоих кандидатов в президенты был один — увеличить военные расходы, нарастить военную мощь и таким путем утвердить американское господство в мире. Но Картеру избиратели не поверили, а Рейган выступал за более радикальные меры в проведении политики силы. Поэтому на первом этапе все внимание новой администрации будет сосредоточено на экономических и военных проблемах.

А далее, следуя указаниям министра, были выработаны первые оценки политики будущей администрации США. Суть их сводилась к тому, что программа Рейгана примитивно проста. Во-первых, вернуть Америке ее «величие», т. е. утраченные за последние десять лет позиции, мощь и уверенность в себе. А во — вторых, возродить присущую американскому духу личную инициативу, скованную государственным регулированием.

Тут Громыко оживился и принялся рассуждать о сущности так называемого экономического либерализма. Суть его, говорил он, — ставка на свободу рынка: он-де сам все решит.[1] Надо лишь отпустить вожжи, снизить налоги и расходы на социальное обеспечение. Иными словами, свести к минимуму государственное регулирование экономики и дать волю капиталу — он будто бы все отрегулирует, а на самом деле порушит.

Потом перешли к внешней политике Рейгана. Здесь было полное единство мнений — это будет силовая политика. Произойдет резкий рост военного бюджета, причем упор, судя по всему, будет делаться на вложение денег в новые военные технологии. Надо ожидать также увеличения американского присутствия в таких ключевых районах, как Ближний Восток, Персидский залив и Южная Азия. Все это будет проходить под лозунгом крестового похода за свободу, а на деле означать резкий рост гонки вооружений, конфронтации и международной напряженности.

В этих категорических выводах присутствовала одна оговорка. То, что провозглашается в предвыборных речах в Америке, не обязательно будет потом претворяться в жизнь. Республиканцы всегда выступают с более жестких позиций, чем демократы. Но именно с республиканцем Р. Никсоном нам удалось начать проводить в жизнь политику разрядки и заключить фундаментальные соглашения, определяющие геостратегическое равновесие: Договор об ограничении стратегических вооружений и Договор о противоракетной обороне. На это намекал недавно Г. Киссинджер, который говорил нашему послу в Вашингтоне, что Рейган не будет вести дела с Советским Союзом по сценарию, который вытекает из его нынешних выступлений.

Так что на ближайшее время нам следует занять выжидательную позицию, не спешить с резкой критикой новой администрации и посмотреть, как она себя поведет. А там видно будет.

Согласование этих положений с коллегами из КГБ особых проблем не вызвало. Разве что в акцентах. Ссылаясь на председателя КГБ Ю. В. Андропова, они напирали на то, что новый президент и его окружение — «зоологические антикоммунисты». Еще будучи в Голливуде, Рейган организовывал травлю американских коммунистов. На заседании комиссии палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности он свидетельствовал, что коммунисты стараются захватить контроль над американской киноиндустрией. Он всегда поддерживал самых ярых антисоветчиков и «оплакивал» миллионы людей за «железным занавесом».

Антисоветизм лежит в основе и его нынешней избирательной кампании. В программе республиканской партии черным по белому обозначена цель достичь военного превосходства над Советским Союзом, так чтобы США могли «уничтожить советские военные цели». В ней прямо говорится о «военных действиях повсюду в точках советской уязвимости».[2]

Так что, скорее всего, антисоветизм — это не предвыборная пропаганда, а намеченный курс, который будет жестко проводить Рейган и его команда. Поэтому нужно готовиться к серьезному осложнению отношений с Америкой, резкому усилению международной напряженности и возрастанию угрозы войны.

Привести к одному знаменателю эти расхождения в акцентах было не так уж сложно. Поэтому практическим результатом этой работы явилась Записка в ЦК КПСС, которую Громыко и Андропов подписали 17 ноября 1980 года. Не углубляясь в оценки политического курса новой администрации, они предлагали предпринять шаги через советское посольство в Вашингтоне по установлению контактов с окружением Рейгана, имея в виду прежде всего изучение лиц, которые займут ответственные посты в его администрации, и выявление их взглядов на внешнеполитические проблемы, особенно в отношении Советского Союза.

Члены Политбюро согласились с этим, решив, очевидно, что лучше подождать и посмотреть. Правда, как рассказывал Александров, перед заседанием Политбюро состоялось горячее обсуждение всех этих вопросов в Ореховой комнате, где вновь обозначилась разница в акцентах. Но напряжение разрядила эскапада Дмитрия Федоровича Устинова.

Невысокого роста, несколько рыхлой комплекции, которую облагораживал строгий маршальский мундир, министр обороны СССР был человеком эмоциональным и нередко в отличие от Громыко и Андропова, застегнутых на все пуговицы, своих чувств не скрывал. К тому же он был веселым и острым на язык собеседником.

— Пугают нас, — сказал он. — Рейган еще только грозится, а Картер уже начал гонку вооружений. Разрядка накрылась. Поэтому, если зреть в корень, то получается: что Рейган, что Картер — разница небольшая. Как у нас в армии говорят — однохренственно! Оборону все равно надо крепить, независимо от того, кто там придет к власти в Америке.

Посмеялись. Брежнев жизнерадостно, а Андропов и Громыко сдержанно, чуть скривив губы. И тоже согласились.

Мозги с ястребиным клекотом

Определить состав ближайшего окружения Рейгана и его настрой труда не составляло. Об этом много писали американские газеты, а кадровые перестановки в Белом доме горячо обсуждались на светских раутах в американской столице. Поэтому работникам советского посольства в Вашингтоне нужно было не лениться читать газеты и ходить на приемы.

Они так и делали. Вскоре в Москву стала поступать информация, что ключевыми фигурами в американской политике являются Ричард Аллен, назначенный помощником президента по вопросам национальной безопасности, Каспар Уайнбергер, возглавивший министерство обороны и Уильям Кейси, получивший пост директора ЦРУ. Несколько особняком от них стоял новый госсекретарь Александр Хейг, который в ближайшее окружение Рейгана не входил.

Но именно он рассматривал формирование и проведение внешней политики как собственную вотчину, в которой будет безраздельно властвовать он один. Об этом Хейг прямо заявил Рейгану во время их встречи 6 января 1981 года и, как он пишет в своих мемуарах, «президент благосклонно кивал головой».[3]

До сих пор не совсем ясно, чем руководствовался Рейган, назначая Хейга госсекретарем. В недалеком прошлом тот служил главнокомандующим вооруженными силами НАТО в Европе, и военная служба явно наложила отпечаток на его поведение. Посол А. Ф. Добрынин жаловался, что Хейг человек жесткий, не склонный к компромиссам, да еще с агрессивными манерами, весьма далекими от дипломатии.

К тому же Уайнбергер и Аллен имели свои виды на внешнюю политику и не хотели, чтобы в этой вотчине безраздельно хозяйничал Хейг. Нет, судя по всему, каких — либо принципиальных разногласий у них не было. Все они были сторонниками жесткого курса в отношении СССР. Скорее, были просто расхождения в том, кто и как будет проводить такой курс. Но это с самого начала закладывало возможность трений при проведении внешнеполитического курса. Тем более, что сведения о них быстро просочились в печать.

Что же касается второго и третьего эшелонов власти, то их стали заполнять выходцы из 4 мозговых центров США, слывших оплотом американского консерватизма:

Института Гувера Стэнфордского университета в Калифорнии;[4]

Центр международных и стратегических исследований Джорджтаунского университета;

Института американского предпринимательства в Вашингтоне;

Комитета по существующей опасности.

Эти центры поставляли в Белый дом не только людей, но и идеи. Как шутили острословы в МИДе и КГБ, мозги с ястребиным клекотом. А по определению Андропова все они были ярыми антикоммунистами и антисоветчиками. И, как бы подтверждая это определение Андропова, один из советников Белого дома, ведущий специалист по Советскому Союзу Ричард Пайпс, заявил:

— Советские лидеры должны выбирать между мирным изменением их коммунистической системы в направлении, по которому идет Запад, или войной.[5]

В общем, в Москве не ждали от новой администрации ничего хорошего и были правы.

Что не знали в Москве?

В Москве не знали, что несколько дней спустя после инаугурации Рейгана, 20 января 1981 года, в Белый дом приехал новый директор ЦРУ Уильям Кейси.

На правящем Олимпе в Вашингтоне Кейси был фигурой весьма колоритной. Ему уже стукнуло 68 лет, лысую голову обрамляли пряди седых волос, а очки с металлической оправой прикрывали острый пронзительный взгляд. Всем своим видом он походил скорее на пожилого пенсионера, но никак не на самого могущественного шефа американской разведки, каким он стал при Рейгане. Президент сделал его членом правительства, ввел в Совет национальной безопасности и предоставил кабинет в Белом доме. Теперь он имел свободный доступ к президенту и обычно два раза в неделю встречался с ним с глазу на глаз.

В тот день он быстрым шагом, чуть наклонясь вперед, вошел в кабинет Рейгана и стал докладывать обстановку. Тут надо бы заметить, что, при всех своих достоинствах, Кейси, как свидетельствуют люди, хорошо знавшие его, имел крайне скверную дикцию. Во рту у него была каша, и зачастую было трудно понять, о чем он говорит. По этому поводу Рейган изволил шутить:

— Билл Кейси — первый директор ЦРУ, который может докладывать обстановку по не защищенному от прослушивания телефону.

Правда, сам Рейган был туговат на ухо. Он нередко терял нить разговора, и, беседуя с ним, нужно было кричать, чтобы до него дошла суть дела. Поэтому сотрудники его аппарата часто подшучивали:

— А понял ли президент, что говорил ему директор ЦРУ, когда подписывал принесенные им документы?

Но то, о чем докладывал Кейси 20 января, было делом далеко не шуточным:

— Господин президент, — сказал он, — хочу занять это время новой информацией о положении русских. Ситуация хуже, чем мы себе представляли. Я хочу, чтобы Вы сами увидели, насколько больна их экономика, и, как следствие этого, какой легкой мишенью они могут стать. Они обречены. В экономике полный хаос. В Польше восстание. Они застряли в Афганистане, на Кубе, в Анголе, во Вьетнаме: их империя стала для них грузом. Господин президент, у нас есть исторический шанс — мы можем нанести им серьезный ущерб!1

## 1 Беседы автора с работниками Гуверовского института, входившими в администрацию Рейгана. Peter Schweizer, Victory. The Reagan Administration’s Secret Strategy That Hastened the Collapse of the Soviet Union. The Atlantic Monthly Press. N.-Y., 1994, p. 4–5.

Никаких решений тогда принято не было. Но, судя по всему, Рейган хорошо запомнил все, что ему говорил тогда Кейси. Как свидетельствуют люди из близкого окружения президента, он любил читать материалы разведки о состоянии советской экономики и особенно анекдотические истории о заводах, простаивавших из-за отсутствия запчастей, о нехватке твердой валюты, об очередях за продуктами питания. Это интересовало его больше всего и помогало утвердиться во мнении, что у советской экономики огромные проблемы. В своем дневнике 26 марта 1981 года Рейган записал:

«Информация о советской экономике. Советы в очень плохом положении. Если мы воздержимся от кредитов, они будут просить помощи у “дяди” или голодать».

Однако оценки ЦРУ, которым руководил Кейси, были куда более сдержанными. В документе «Оценка национальной разведки» от 8 марта 1982 года прямо указывалось, что экономические трудности не повлияют существенным образом на «величину и размеры будущих советских стратегических сил»1.

## 1 Witnesses to the End of the Cold War, edited by William C. Wohlforth. The John Hopkins University Press, 1996, p. 307–308.

По этой ли причине или по какой другой, но вовсе не мольбы о помощи ждали от Советского Союза в Вашингтоне. Там были уверены, что советское руководство сразу же начнет испытывать на прочность волю и решительность Рейгана противостоять советской экспансии. Так Кремль поступал во время прихода к власти Кеннеди, Никсона, Форда, Картера. Рейгана ждет та же участь. Поэтому надо демонстрировать твердость и решительность, чтобы оказать сдерживающее влияние на советское руководство. Об этом откровенно пишет в своих мемуарах министр обороны Уайнбергер1.

## 1 Caspar Weinberger, Fighting for Peace: Seven Critical Years in Pentagon, Warner Books, 1990, p. 29; Raymond Garthoff. The Great Transition. American-Soviet Relations and the End of the Cold War. The Brookings Institution, Washington, 1994, p. 43.

Вот в таких условиях формировался внешнеполитический курс США. Суть его хорошо продемонстрировал уже первый официальный контакт новой администрации с советским руководством, который состоялся в эти же дни.

24 января госсекретарь Хейг направил послание своему коллеге Громыко. Оно было жестким и содержало «предостережения» в связи с советской политикой по отношению к Польше, Афганистану и Африке. А проблемы советско-американских переговоров по разоружению и двусторонних отношений в нем даже не затрагивались.

Ответ Громыко не заставил себя ждать. Он был холодным и поучающим. «В наших отношениях, писал советский министр, действительно есть немало вопросов, причем таких, которые заслуживают первостепенного внимания. И можно лишь сожалеть, что эти вопросы, судя по Вашему письму, пока еще не попали в поле зрения американской администрации». А далее подробно излагалась советская позиция по вопросам разоружения.

Обмен этими любезностями совпал с первыми пресс-конференциями, которые дали Хейг и Рейган. 28 января госсекретарь США обвинил Советский Союз в «обучении, финансировании и вооружении международного терроризма», имея в виду поддержку им национально-освободительного движения в Азии, Африке и Латинской Америке1.

## 1 Нью-Йорк таймс. — 1981. — 28 янв.

На следующий день президент пошел еще дальше. Он заявил, что «разрядка была улицей с односторонним движением, которую Советский Союз использовал в своих собственных целях». Советские лидеры, говорил он, не раз заявляли на съездах Коммунистической партии, что их цель — мировая революция и создание всемирного коммунистического государства. Для достижения этой цели они «сохраняют за собой право совершать любые преступления, лгать и обманывать»1.

## 1 «The President’s News Conference of January 29, 1981», Weekly Compilation of Presidential Documents, vol. 17 (February 2, 1981), p. 66.

В Москве были в шоке. К тому же посол Добрынин сообщил из Вашингтона, что Хейг доверительно сказал ему: Рейган «безоговорочно» связал себя с курсом на резкое увеличение военных расходов. Это приоритет во внутренней и внешней политике администрации, ибо она полна решимости ликвидировать «отставание США» в этой области от СССР. А министр обороны Уайнбергер подтвердил, что его миссия — «перевооружить Америку»1.

## 1 Вашингтон пост. — 1981. — 23 янв.

В этом же ключе заметно изменилась тональность речей и других американских руководителей. В них впервые после 50-х годов зазвучали ноты неизбежности войны. Ужесточилась американская позиция на переговорах по разоружению. Вырос военный бюджет.

Ситуация выглядела весьма серьезной, и 11 февраля Политбюро рассматривало складывающиеся отношения с США. Дискуссия была на удивление бурной, и все единодушно клеймили Рейгана.

Но члены этого могущественного органа так и не смогли установить кто же такой Рейган и что происходит в Америке. Новый решительный американский лидер, который идет напролом, опираясь на силу? Провинциальный актеришка, которым играют из-за кулис монополии США и военно-промышленный комплекс? Кардинальная смена курса? Предвыборная риторика, за которой наступит пауза, а затем все вернется на круги своя?

И все же преобладающим было мнение, что избрание Рейгана означает приход к власти в США наиболее оголтелых сил империализма. Ничего хорошего от него ждать не следует. Об этом, казалось, свидетельствовало и все последующее развитие событий.

Кому верить?

Не прошло и двух недель после смены администрации в Белом доме, как министр обороны Уайнбергер публично объявил, что США приступают к размещению нейтронных боеголовок на ракетах. Поднялся страшный шум, и уже в августе президент пошел на попятный. Он объявил, что США продолжат производство нейтронных боеголовок, но будут хранить их на своей территории и не размещать в Европе1.

## 1 Alexander M. Haig, Jr. Caveat: Realism, Reagan and the Foreign Policy. Macmillan, 1984, p. 86–87; Нью-Йорк таймс. — 1981. — 9 авг.

Дальше еще хуже. В октябре 1981 года появился экспромт Рейгана о возможности ведения ограниченной ядерной войны в Европе. В ноябре в печать проникли сообщения о спорах между Хейгом и Уайнбергером о том, предусматривают ли планы НАТО демонстрационные взрывы ядерного оружия. Правда это или нет, было неясно. Но сообщения эти вызвали тогда серьезную озабоченность. Причем, опять-таки не только в Москве, но и среди собственных союзников, особенно в Европе1.

## 1 Нью-Йорк таймс. — 1981. — 22 окт.; Вашингтон пост. — 1981. — 21 окт.

В общем, что-то необычное варилось на политической кухне Вашингтона, но что именно, было неясно. Однако запахи, доносившиеся оттуда, вызывали не аппетит, а тревогу. Все лето и осень 1981 года в Вашингтоне разрабатывались новые «Директивы национальной безопасности» — NSDD-12, NSDD-13… А в мае 1982 года президент утвердил руководство в вопросах обороны — NSDD-32.

Но вот что удивительно: хотя эти документы считались архисекретными, сообщения о них нет-нет да и проскользнут в печати. А вскоре к великому изумлению Москвы содержание директив было публично изложено в выступлении нового советника президента по вопросам национальной безопасности Уильяма Кларка. Сделал это он весьма демонстративно 21 мая в Джорджтаунском университете.

Московские аналитики буквально впились в его речь и пришли к выводу: главное изменение в американской стратегии — это подготовка к ведению длительной ядерной войны с тем, чтобы в конечном счете «одолеть» Советский Союз. Об этом прямо заявил Кларк:

— Если сдерживание не сработает и случится стратегическая ядерная война с СССР, Соединенные Штаты должны возобладать в ней и заставить Советский Союз стремиться к скорейшему прекращению враждебных акций на условиях, благоприятных для США.

А далее говорилось об «обезглавливании» советского политического и военного руководства, нарушении линий коммуникаций, разрушении экономики и прочих прелестях. Предусматривалось даже создание резервных ядерных сил, которые выдержали бы ядерный удар и были бы способны подавить сопротивление противника1. Иными словами, речь явно шла о возможности нанесения первого внезапного удара и готовности выдержать ответный удар. Неужели Рейган и его команда верили, что в ядерной войне можно победить?2

## 1 Нью-Йорк таймс. — 1982. — 30 мая; Вашингтон пост. — 1982. — 18 июня.

## 2 Смена терминов — в новой американской директиве говорилось не о готовности «победить» (to win), а «одолеть» (to prevail) — рассматривалась аналитиками МИДа как несерьезная игра слов.

Аналитиков смущало также другое. Москва давно подозревала Вашингтон в тайной подготовке к ядерной войне. Но почему тогда высокопоставленный американский чиновник открыто заявляет об этом? Что это — предупреждение путем направленной утечки сверхсекретной информации? И для чего — чтобы нас напугать?

Все эти вопросы активно обсуждались тогда в советской верхушке: ЦК, Министерстве обороны, МИДе. И главным был: неужели Рейган хочет развязать ядерную войну? Ответа не было. Интересным было такое высказывание Громыко в узком кругу своих сотрудников:

— У демократии есть один существенный недостаток — это веер различных мнений, которые высказываются вслух. Может быть, сам Рейган или кто-то еще в его окружении этого и не хотят. Но в Белый дом пришли люди, которые хотят этого, говорят об этом вслух и явно ведут дело к этому. Весь вопрос в том, кому верить и кто контролирует положение? Ясно одно — в Америке происходит смена курса. Разрядка уступает место политике силы. Но где будут пределы ее применения и будут ли они — сегодня сказать нельзя.

Цели этой новой силовой политики Рейгана виделись из Москвы следующим образом:

1. Советский коммунизм, как неоднократно заявлял Рейган, является заблуждением и злом. Поэтому надо не дожидаться его падения, а ускорить его крах.

2. Советская экономика, по мнению Вашингтона, переживает трудное время. Поэтому надо навязать Советскому Союзу гонку вооружений, которая его доканает.

3. Коммунистические режимы силой навязаны многим народам мира. Надо помочь им сбросить это ярмо и обрести свободу. В этом суть призывов Рейгана к «крестовому походу за свободу».

Вот на таких штормовых нотах начинались эти «проклятые 80-е».

Глава вторая

Что беспокоило Леонида Ильича?

С начала 80-х годов советскую политику прочно заклинило в четырехугольнике Афганистан — Польша — американские ракеты в Европе — Ближний Восток. И в каждом углу Советский Союз поджидал военный конфликт.

В Афганистане он уже воевал, все глубже влезая в бойню, которая затянется почти на десять лет. Брежнев только ворчал на военных:

— Вот влипли! Не могут справиться с бандой каких-то оборванцев!

В Польше шло демократическое брожение. Оппозиционная «Солидарность» набирала политический вес, и польские власти были в панике. «Ярузельский совсем раскис, Каня пьет», — докладывал на Политбюро Андропов. В общем, коммунистический режим там на грани краха. Что делать?

По периметру польских границ с востока уже шли маневры войск стран Варшавского договора — пока просто попугать. Но Э. Хонеккер, Т. Живков и другие лидеры соцстран требовали ввода союзных войск в Польшу, как это было в прошлом с Венгрией и Чехословакией. Да и в Москве было немало сторонников повторения такого сценария. Достаточно назвать могущественного Андропова. Но к такой решительной акции не были готовы Устинов и Громыко, и они сумели убедить Брежнева: с вводом войск надо погодить.

15 сентября 1981 года Политбюро обсуждало срочную шифровку советского посла в Берлине П. А. Абрасимова, в которой сообщалось о предложении Хонеккера немедленно созвать совещание руководителей «братских партий» для принятия решения о вводе войск. Однако Политбюро решило тогда войска в Польшу не вводить. Как рассказывали всезнающие помощники, против решительно выступил Устинов, который говорил, что поляки не готовы принять наши войска.

Вернувшись в МИД с этого заседания, Громыко долго молча расхаживал по кабинету. А потом загадочно произнес:

— Польшу спас Афганистан. Поляки в своих костелах Аллаха должны благодарить!

Пронесло. Дело ограничилось введением военного положения, и обстановка в Польше худо-бедно, но стабилизировалась без советского вооруженного вмешательства, хотя напряженность сохранялась.

Куда хуже обстояло дело с размещением ракет среднего радиуса действия в Европе. В середине 70-х годов Советский Союз начал замену своих старых ракет СС-4 и СС-5 на новые трехголовые, которые ласково назвали «Пионер». На Западе их сухо именовали СС-20. Но заменой дело не ограничилось. Из года в год число этих ракет росло, и европейцы, в первую очередь западные немцы, били тревогу: что происходит? Какова цель этого массированного развертывания советских ракет в Европе?

И основания для беспокойства были основательные. Злые языки в МИДе рассказывали, что Брежнев и Устинов самолично ползали на карачках в кабинете у Генсека по расстеленной на полу карте Западной Европы, измеряя циркулем зоны возможного поражения. Вывод был таков: для уничтожения существующего там человеческого общества нужно всего лишь 20 ядерных боеголовок. А к концу 1983 года в Европе стояло уже 360 «Пионеров» с 1080 боеголовками.[6]

НАТО предложил убрать эти ракеты, угрожая начать размещение в Западной Европе американских средних ракет «Першинг». Советские военные уперлись, и ситуация накалялась. В МИДе и ЦК били тревогу: появление американских «Першингов» в Европе с подлетным временем 7—12 минут к целям на советской территории существенно меняет стратегический баланс сил между СССР и США. Аналогичного оружия у нас нет. А на одну только Москву, по секретным американским данным и так уже нацелено 200 ядерных боеголовок. И это в условиях, когда новая администрация США взяла курс на силовое решение международных проблем…

Впрочем, об Афганистане, Польше и евроракетах написано много. А вот как Советский Союз оказался на грани вползания в военный конфликт на Ближнем Востоке, практически ничего неизвестно.

Все дело в базе

В начале 80-х годов эпицентром геостратегического соперничества СССР — США стал Ближний Восток. Ученые-политологи по-прежнему пересчитывали число ракет с ядерными боеголовками, которые в считанные минуты могут стереть с лица земли обе сверхдержавы, а головы высоких политиков были заняты совсем другим. Впервые это выплыло на поверхность в предвыборной кампании США в 1979 году. Рейган обозначил тогда так цели своей внешней политики: главная забота Америки, заявил он, не допустить, чтобы район Ближнего Востока «подпал под советское господство».

И это была не просто очередная борьба за кусок земного шара. Если бы Советскому Союзу удалось установить там свое господство, пояснил Рейган, и, значит, поставить под свой контроль нефтяные ресурсы этого района, «то экономика крупных промышленно-развитых государств оказалась бы под угрозой». Способности НАТО и Японии противостоять советскому давлению был бы нанесен «опасный ущерб», а это «почти наверняка повлекло бы за собой нейтрализацию Западной Европы и Японии, окружение Китая». Это был бы крах для самих Соединенных Штатов — их неминуемый уход в изоляцию. И для пущей убедительности Рейган добавил: «Советский флот в настоящее время уже бороздит воды Средиземного моря, имеет доступ в Индийский океан и Персидский залив».

Рейгану казалось бесспорным, что чаша весов клонится в пользу Советского Союза. «Укрепление советской военной мощи на обоих флангах Ближнего Востока, — писал он, — становится очевидным, если взглянуть на цепь их баз и портовых сооружений в Ираке, Сирии, Южном Йемене, Эфиопии и Ливии. Армии всех этих стран в значительной степени зависят от советского военного оборудования. Иначе как зловещими не назовешь бурные события в Иране, Афганистане и Турции — государствах, граничащих с Советским Союзом. Каждое из этих неарабских государств имеет чрезвычайно важное значение для соотношения сил между Советским Союзом и Западом, и возникновение хаоса в любом из них играет на руку Москве и подрывает американские интересы».[7]

Это было сильным преувеличением роли Советского Союза — следствием либо полного незнания действительного положения вещей, либо нагнетания страстей в угаре предвыборной президентской кампании. Но, как бы там ни было, США бросали Советскому Союзу перчатку на Ближнем Востоке, и в Москве были готовы принять вызов.

В середине февраля 1981 года в Дамаск прибыла представительная советская делегация во главе с первым заместителем главкома ВМФ адмиралом Н.И. Смирновым.

С давних пор, когда на переговорах с сирийцами обсуждалась их очередная заявка на поставки оружия, советские военные ставили вопрос о создании базы в Сирии. Сирийцы деликатно уходили от ответа, и решение вопроса откладывалось. Однако во время переговоров в Москве 8 октября 1980 года президент Хафез Асад неожиданно дал согласие.

Теперь делегации адмирала Смирнова предстояло выбрать места для создания советских военных баз в Сирии. Она тщательно обследовала все побережье и остановилась на обширном участке между Латакией и Тартусом. Это было идеальное место для создания базы ВМФ, а сзади нее — аэродрома для прикрытия базы с воздуха. Адмирал докладывал, что это можно сделать за пол года. А в глубине сирийской территории, в районе западнее Дейр-Эз-Зора, планировалось построить еще одну базу — для советской авиации дальнего действия.

Разумеется, не о безопасности Сирии пеклись советские военные, когда настойчиво добивались создания баз в этой стране. К этому их толкало видение геостратегической ситуации.

Советский Союз был в наступлении. Но впервые в советской, да и, пожалуй, в российской истории, противник оказался за океаном. Нужно было кардинально менять стратегию, делая теперь упор не на сухопутные армии, а на вооружения, которые могут разгромить противника, находящегося за тысячи километров от советских границ. Отсюда и новая роль флота.

Как обычно, все началось с Н. С. Хрущева. Это он в порыве страсти велел сократить армию и сделать ставку на строительство ракет, кораблей и подводных лодок-ракетоносцев, способных поразить территории США и стран НАТО, не заходя в их территориальные воды. И уже в середине 60-х годов первые советские ракетоносцы вышли в океан…

Весной 1970 года новый прорыв — впервые были проведены глобальные военно-морские учения «Океан». Советские моряки с гордостью говорили, что теперь на карте мирового океана нет районов, где не плавали бы советские военные корабли.

Но у советских кораблей не было баз, в том числе и в Средиземном море. Главком ВМФ адмирал С. Г. Горшков, прослуживший на этом посту 30 лет, так описывал ситуацию:

— Наши корабли могут приткнуться только у банок на мелководье в нейтральных водах, где глубина не превышает длину якорных цепей. Ставят рейдовые бочки и цепляются за них. Так вот у бочек несут службу и переводят дух уставшие экипажи.

А у американцев многочисленные и благоустроенные базы по всему побережью Средиземного моря от Гибралтара до Пирея. Где только ни стоят их военные корабли — в портах Испании, Италии, Греции, Турции. И как только уйдут наши корабли со стоянок на мелководье, американцы уже тут как тут и расстреливают эти бочки, показывая, кто хозяин в Средиземном море.[8]

Всего же, по подсчетам наших моряков, у американцев по всему миру было разбросано более 300 опорных пунктов. Особенно беспокоила ситуация в Средиземном море, Персидском заливе и Индийском океане. За последние годы их присутствие там значительно возросло и теперь начались расширение и модернизация военной базы на острове Диего-Гарсиа в Индийском океане. Там действовал 6-й флот в составе 20 военных кораблей, включая 2 авианосца и 5 атомных подводных лодок. А в Индийском океане на подступах к Персидскому заливу постоянно курсировала группировка сил быстрого развертывания США, в которую входили 1 авианосец, 3 атомные подлодки и десяток кораблей охраны.

Но советские военные не собирались пока соперничать с американцами по числу баз и кораблей. Даже в Средиземноморье. Не было там и советских авианосцев. Но создание базы в Тартусе и аэродрома при ней давало бы, по их мнению, ряд стратегических преимуществ Советскому Союзу:

Во-первых, как говорили моряки, от нее рукой подать и до Босфора, и до Гибралтара. Советская средиземноморская эскадра смогла бы тогда контролировать подступы к этим стратегически важным проливам.

Во-вторых, создал бы мощный противовес американским базам и средствам, включая ракетно-ядерные, в южном подбрюшии Советского Союза — Средиземном море и Персидском заливе.

В-третьих, расширилось бы влияние Советского Союза в регионе Ближнего Востока, где идет соперничество с Соединенными Штатами. Особую роль при этом играет фактор нефти — этот регион является важнейшим источником снабжения энергоресурсами как США, так и Европы. И тот, кто в одночасье может перекрыть этот поток нефти, в состоянии серьезно влиять и на обстановку во всем западном мире.

Но у сирийцев на уме было совсем другое. Соглашаясь на создание советских военных баз, они заботились не о геостратегических интересах Советского Союза. Они хотели, чтобы советские ракеты как щитом прикрыли Сирию в случае войны с Израилем. В последнюю минуту Асад поставил такое условие: Советский Союз должен разместить вдоль сирийской границы с Израилем два полка своих зенитно-ракетных комплексов (ЗРК) и один полк возле Дамаска для прикрытия сирийской столицы. Причем размещаться должны ракеты вместе с советским военным персоналом.

Министерство обороны было «за». Но оптимистические оценки Устинова вызвали неоднозначную реакцию других членов Политбюро. Ссылаясь на тревожную обстановку на Ближнем Востоке, а там все сильнее пахло порохом, осторожную позицию занял Громыко.

— База — это, конечно, хорошо — рассуждал он, расхаживая по своему несуразно длинному кабинету на 7-м этаже высотного здания на Смоленской площади. — Но какие обязательства для нас она за собой потянет? Нет, спешить здесь не надо. Не пришлось бы нам воевать за сирийцев.

Радикальных взглядов придерживался Андропов, хотя активно их не продвигал.

— Паритет по стратегическим вооружениям СССР и США, — говорил он, — сделали прямое их столкновение лоб в лоб бессмысленным и безумным — обе стороны будут просто уничтожены в ядерной войне. Причем границы их противостояния в Европе и на Дальнем Востоке строго очерчены — их переступать нельзя.

Поэтому борьба ведется таким образом и там, где можно избежать прямого столкновения между ними. Это так называемый третий мир — страны Азии, Африки, Ближнего Востока. Там развертывается борьба народов против империализма, и наш долг — им помочь. Поэтому нам нужны базы и флот в Мировом океане как опорные пункты для оказания такой помощи.

В обоснование этого приводились такие интересные данные. В настоящее время на земном шаре происходит около 40 локальных конфликтов и партизанских войн, в которые вовлечены 45 из 165 государств мира. США поставляют оружие 20 странам, участвующим в этих войнах. Советский Союз — 13. Но беда в том, что во многих ситуациях ни США, ни СССР не могут серьезно влиять на поведение своих клиентов, обуреваемых религиозным фанатизмом, националистическими и этническими страстями. Их поведение порой непредсказуемо. Поэтому создание баз может явиться даже фактором стабильности.

Однако дряхлеющему Генсеку было не до баз. После вторжения в Афганистан он вообще избегал крутых поворотов в политике. Создание советских баз в Сирии и условие президента Х. Асада на Политбюро не рассматривались и решение этого вопроса просто откладывалось.

Переводчик не так перевел

Положение с базами стало проясняться весной 1981 года. Выступая с докладом на XXVI съезде КПСС, Брежнев, по сути дела, подтвердил тезисы Андропова, правда, без конкретного упоминания баз. В общих выражениях он торжественно объявил, что Советский Союз оказывал и будет оказывать братскую помощь народам, борющимся за свою свободу и независимость против ненавистного империализма.

А в конце апреля в Москву прилетел ливийский лидер М. Каддафи. Это был первый арабский визит после XXVI съезда, и потому в памятке для бесед с ним были тщательно выписаны многие страницы, показывающие историческое значение принятых на нем решений.

Вечером 27 апреля его принял в Кремле Брежнев. С явным удовольствием, хотя и запинаясь, он стал читать страницу за страницей о том, каких грандиозных успехов достигли Советский Союз и страны социалистического содружества в борьбе против империализма и за освобождение народов. Каддафи слушал все это вполуха и явно нервничал. Он перекладывал с места на место бумажки на столе, а его подвижное лицо искажала презрительная гримаса.

Когда Брежнев кончил читать и для убедительности пристукнул ладонью по столу, Каддафи стал с жаром говорить:

— Ни роли съезда в истории, ни значения его решений для человечества я не вижу! — без всякого дипломатического политеса заявил он. — Решения съезда — пустая бумажка, одни красивые слова! На деле все обстоит наоборот: американский империализм наступает, а Советский Союз бежит с поля боя. Социалистический лагерь разваливается, в Польше грядет переворот, Египет и Сомали уже покинули ряды стран, борющихся против империализма. Очередь теперь за Сирией.

Это было как выстрел в опере. Такого еще кремлевские стены не слышали. Брежнев сидел с обалделым видом, нижняя челюсть отвисла. Потом повернулся к Громыко:

— Что он такое говорит? Может быть, переводчик не так переводит?

Но переводчик все переводил правильно. Встреча завершилась прохладным прощанием.

Громыко потом ворчал на своих дипломатов и говорил, что к встречам на высшем уровне надо тщательно готовиться. Каддафи — это необъезженная лошадь, с которой надо хорошенько поработать, прежде чем выпускать на арену. Он велел думать, как быть и как поправить положение.

И придумали: Каддафи через его окружение подбросить информацию, что Брежнев не доволен их беседой. Это может отразиться на советско-ливийских отношениях. Поэтому ему надо исправить негативное впечатление, сложившееся у советского руководства относительно позиции Ливии и ее оценок политики Советского Союза.

В результате Каддафи изъявил желание встретиться с премьер-министром Н. А. Тихоновым. Тот принял его. Но вместо извинений своенравный полковник продолжал сетовать на происки американского империализма, хотя на СССР больше не жаловался. В итоге Брежневу доложили, что Каддафи принес извинения за недоразумения, возникшие во время беседы в Кремле. На этом инцидент был исчерпан, а гневные пассажи Каддафи о советской политике были вычеркнуты из записи его разговора с Брежневым.

Ох, эти американцы..

Каддафи как в воду глядел.

В начале апреля 1981 года на Ближнем Востоке появился новый госсекретарь США Александр Хейг.[9] Как и положено новой метле, он объявил там о смене приоритетов в ближневосточной политике США, которая мудрено называлась теперь «стратегический региональный консенсус». Однако суть ее была до изумления проста: сплотить арабские страны и Израиль на том основании, что у них есть один общий враг — Советский Союз. Это будет своего рода щит, который остановит рост советского влияния в регионе.

Громыко, когда ему доложили об этом новом повороте американской политики, назвал это «чушью необыкновенной». Прежде чем создать такой союз, американцам придется доказать арабам, что Израиль для них больше не враг.

Но верный своему жизненному правилу все проверять и перепроверять, Громыко тут же велел тщательно проанализировать, что нового администрация Рейгана привнесет на Ближний Восток и какую конкретно политику она будет там проводить.

Над этой задачей недолго трудились «лучшие мозги» отдела стран Ближнего Востока (ОБВ) МИДа СССР П. С. Акопов, А. И. Филев, Г. П. Тарасов, В. И. Колотуша и П. В. Стегний. Вскоре министру доложили, что в политике США происходит смена акцентов. Вместо навязывания ближневосточного урегулирования и таким путем укрепления позиций США в регионе, что было главным приоритетом в политике Картера, наступает эра прямого силового вмешательства США на Ближнем Востоке.

«Стратегический консенсус», или союз Израиля с арабами, должен стать своего рода инструментом этого курса. Хотя сам по себе такой союз в нынешних условиях невозможен, но именно он будет, по всей видимости, стержнем новой политики администрации Рейгана на Ближнем Востоке.

В целом Громыко и его советники оказались правы. Даже такой верный друг США, как египетский президент А. Садат, не клюнул на эту приманку — «стратегический консенсус». Король Иордании Хусейн прямо заявил Хейгу, что именно Израиль несет ответственность за все беспорядки на Ближнем Востоке. А саудовский министр иностранных дел осторожно заметил, что сначала надо урегулировать ближневосточный конфликт и лишь потом говорить о союзе с Израилем.[10]

Однако в Тель-Авиве, где Хейг долго разговаривал с премьер-министром М. Бегином с глазу на глаз, эту концепцию встретили почти «на ура». Нет, там не питали иллюзий насчет союза с арабами. Важно было другое. Там увидели, что на смену политике колебаний Картера грядет новый курс: американским друзьям на Ближнем Востоке будет оказана твердая поддержка в борьбе против тех, кого можно назвать проводниками советского влияния. А это прежде всего Сирия, Ирак, ООП. (Организация Освобождения Палестины).

В этом Менахема Бегина, видимо, еще больше убедил другой визит на Ближний Восток. В отличие от поездки госсекретаря США, которая широко освещалась в печати, этот другой визит был окружен глухой стеной секретности. Огромный черный самолет С-141 без опознавательных знаков появлялся в небе над ближневосточными столицами уже в сумерках и садился в отдаленных углах аэродромов.

Однако советская разведка разгадала эту тайну: на Ближний Восток прибыл директор ЦРУ Уильям Кейси. Ее резиденты сообщали в Москву, что в Египте и странах Персидского залива его главной целью было увеличение поставок оружия моджахедам в Афганистан.

В Саудовской Аравии шеф ЦРУ стращал королевскую семью советской угрозой. По его словам, еще В. М. Молотов раскрыл германскому послу тайный советский замысел: весь обширный регион к югу от Батуми и Баку будет объектом устремлений Советского Союза. Ничто не изменилось с тех пор. Советское вторжение в Афганистан — это бросок в сторону Персидского залива. Саудовская Аравия уже окружена советскими клиентами. С севера — это Ирак и Сирия; с запада — Ливия; с юга — Эфиопия, Иеменская Арабская Республика (ЙАР) и Народная Демократическая Республика Йемен (НДРЙ).

В НДРЙ (Южный Йемен) находится примерно 1500 советских военных советников, в ЙАР (Северный Йемен) — 500, в Сирии — 2500, в Эфиопии — 1000, в Ираке — 1000.[11] И для пущей убедительности Кейси передал саудовцам копии секретных сообщений об обучении групп саудовских сепаратистов в глухом углу пустынь Южного Йемена.

На таком фоне заверения Кейси, что США будут защищать Саудовскую Аравию, выглядели куда как привлекательно. Правда, он поставил условие: со своей стороны саудовцы должны оплачивать поставки оружия афганским моджахедам, борющимся против Советского Союза, и снизить цены на нефть. Это будет способствовать подъему американской экономики и одновременно нанесет ощутимый удар по советским поступлениям иностранной валюты, в которых так нуждается советская экономика.

Саудовцы обещали — деньги у них были, и немалые. Тем более что вторжение в Афганистан оборвало начавшиеся было контакты по нормализации отношений между СССР и Саудовской Аравией.

Впрочем, в советскую угрозу государства Персидского залива мало верили. Президент ОАЭ шейх Заид, например, заявил:

— Угроза исходит лишь от израильского экспансионизма… Откровенно говоря, Иерусалим для нас в сто раз важнее, чем Афганистан и Польша вместе взятые.[12]

Поэтому в Тель-Авиве, куда директор ЦРУ прилетел 13 апреля, беседы проводились уже по другому сценарию. Разумеется, он подтвердил намерение новой администрации твердо защищать Израиль, но не уговаривал создавать мифический союз с арабами. Вместо этого Кейси напирал на растущие угрозы со стороны Советского Союза и его клиентов. А в подтверждение своих добрых намерений обещал регулярно передавать Израилю материалы и фотоснимки территорий Ирака и Сирии, полученные со спутников-шпионов, включая расположение иракских атомных реакторов. За это он просил только одно — дать возможность ЦРУ использовать каналы израильской разведки в Польше для доступа к оппозиционной «Солидарности».

По-видимому, все это убедило израильского премьера, что наступила пора действовать. Он может предпринять теперь военные акции против Сирии, и американцы, хотят они того или нет, вынуждены будут поддержать их. Брежнев, которому обо всем этом весьма подробно докладывал его помощник Александров, только сетовал:

— Ох, эти американцы… Пора им укорот давать!

Глава третья

Как начинается война

Тем временем обстановка на Ближнем Востоке накалялась все больше и больше. Причем эпицентр событий постепенно перемещался в Ливан.

Когда-то эта маленькая страна слыла ближневосточной Швейцарией. Она процветала, а Бейрут стал банковским центром Средиземноморья, славился своими курортами, казино и веселой ночной жизнью.

Но подспудно росло напряжение. Все главные должности в стране занимали христиане и мусульмане-сунниты, а шииты, составлявшие большинство населения Ливана, бедные и необразованные сельские жители, были отодвинуты на задний план. Однако до поры до времени христианские и мусульманские кланы тихо и мирно сосуществовали там друг с другом.

Все поменялось в начале 70-х годов, когда король Хусейн изгнал из Иордании вооруженные отряды палестинцев и они осели на юге Ливана, а палестинское руководство обосновалось в Западном Бейруте — мусульманской части столицы. Под напором новых пришельцев хрупкая государственная структура Ливана треснула по всем швам и в стране началась гражданская война, в которой все воевали против всех: левые, правые, христиане, мусульмане, палестинцы и просто бандиты. Причем воевали с небывалой жестокостью.

Летом 1976 года в Ливан вошли сирийские войска — под предлогом наведения порядка и защиты христиан. Но они так и не смогли стабилизировать обстановку — междоусобица продолжалась. А в это время палестинцы, обосновавшиеся на юге, стали использовать ливанскую территорию в качестве плацдарма для нападений на Израиль. На все их вылазки Израиль отвечал сразу же и жестко. В результате гибли мирные жители, в основном ливанцы. Так в эту гражданскую войну постепенно втягивался Израиль, и назревало его столкновение с Сирией.

Еще в феврале 1981 года советский посол в Сирии В. И. Юхин сообщил в Москву, что президент Хафез Асад предвидит новую войну в Ливане, ибо решить кризис мирным путем невозможно.

Случайно или нет, но именно в то время, когда высокие американские эмиссары появились на Ближнем Востоке, в Ливане вновь вспыхнула война. В конце марта ливанские фалангисты Башира Жмаеля напали на сирийские войска около города Захле в долине Бекаа и попытались овладеть этим важным стратегическим центром на магистрали, соединяющей Бейрут и Дамаск. Почти одновременно начались столкновения в Бейруте вдоль «зеленой линии», разделявшей христиан и мусульман в ливанской столице, а войска израильского протеже майора Хаддада начали обстрел сирийских позиций в районе Набатии, Сайды и Тира.

Ответ Асада был жестким. Сирийские войска нанесли массированный удар по фалангистам, а к югу от Захле были демонстративно оборудованы 4 позиции для размещения ракет ПВО «Квадрат» (САМ-6) советского производства. Однако сами ракеты там пока не размещались. Воевать с Израилем Асад не хотел, но предупреждал: в случае его вмешательства в ливанский конфликт, на этих позициях сразу же появятся ракеты только с одним предназначением — сбивать израильские самолеты.

Наступила томительная пауза. Бегин взвешивал обстановку. Но после визитов Хейга и Кейси на Ближний Восток израильский премьер определился. 28 апреля правительство Израиля, правда, с большими колебаниями, приняло решение сбивать сирийские вертолеты, наносившие удары по фалангистам в районе Захле.

Министры еще не успели разойтись, как начальник Генерального штаба Рафаэль Эйтан доложил, что два сирийских вертолета уже сбиты, а израильские самолеты нанесли удары по сирийским войскам в Ливане. Ссылаясь на «моральное право», Бегин заявил, что Израиль не позволит Сирии ликвидировать христианскую общину в Ливане.

В тот же день сирийцы ввели в Бекаа 3 дивизиона ракет «Квадрат». Ответ Бегина не заставил себя ждать. 30 апреля 1981 года он отдал приказ нанести удар по позициям сирийских ракет, и только непогода помешала этому.

В общем, конфликт назревал серьезный. Но тут быстро вмешались американцы. Их призыв одновременно к Дамаску и Тель-Авиву остановить эскалацию конфликта несколько разрядил обстановку. Посол Юхин сообщил в Москву, что военные действия сирийских войск в Ливане по существу приостановлены и Дамаск теперь делает акцент на политические контакты со всеми противоборствующими ливанскими сторонами. А Бегин сетовал, что просьба госсекретаря Хейга вынудила его отложить нанесение удара по сирийским ракетам в Бекаа.

Короче говоря, Вашингтон действовал, а Москва заняла выжидательную позицию. Правда, Устинов шумел, что негоже сидеть сложа руки, когда обижают союзников. Как раз в эти дни сирийцы передали по военным каналам в Москву согласие на создание советских военных баз в районе Латакии и только просили разместить советские ЗРК с шестью тысячами советских военнослужащих для их защиты. Военные на Арбате были склонны согласиться с этим. Но Громыко и Андропов решили повременить и посмотреть, что предпримут сирийцы.

Однако 2 мая американцы предприняли новый демарш — только на этот раз в Дамаске.

«Израильтяне сообщили нам, — говорилось в их обращении, — что в течение по крайней мере нескольких дней они решили не предпринимать военных действий, направленных на эскалацию обстановки в тех районах Ливана, которые заняты сирийскими войсками, с тем чтобы создать благоприятные возможности для дипломатической работы».

А далее, по сути дела, следовал ультиматум: нынешний кризис в Ливане может разрядить вывод сирийских войск с высот на горном хребте Санин и их зенитных комплексов САМ-6, размещенных в долине Бекаа.

В Дамаске были явно растеряны, и Юхину было передано срочное обращение президента Асада к советскому руководству:

«Американский ультиматум от 2 мая сирийское руководство рассматривает как весьма серьезный. Если Сирия отвергнет его, это будет означать войну. Если мы примем его, это будет фактически означать установление израильского контроля над Ливаном, подрыв позиций Палестинского движения сопротивления и ливанских национально-патриотических сил, ощутимый удар по Сирии, а в конечном итоге установление через Израиль и другие страны американского господства, прямого или косвенного, над всем районом Ближнего Востока. Поэтому мы просим, чтобы советское руководство со всей серьезностью изучило этот вопрос, и рассчитываем, что Советский Союз займет эффективную позицию и примет соответствующие меры с учетом того, что вероятность войны стала весьма значительной».

Срок — два часа

Теперь отсидеться уже было нельзя, и 4 мая Громыко вызвал своих ближневосточников. Встретил он их угрюмым выражением лица и, едва поздоровавшись, начал со своего любимого риторического вопроса: «Что все это значит?» На него можно было не отвечать, так как он тут же сам и ответил:

— Обстановка опасная, и к чему она приведет — одному Аллаху известно!

Но по тому, как уверенно он стал излагать задание, чувствовалось, что он уже обговорил его если не с самим Аллахом, то с Андроповым и Устиновым:

— Сирийцам дать ответ, но в нем не давать невыполнимых обещаний.

Это звучало слишком общо, и его первый заместитель Г. М. Корниенко, — человек основательный и въедливый, спросил:

— Андрей Андреевич, какова все-таки наша цель: не допустить этой войны или ждать, когда она разразится, и потом уже тушить пожар, используя это для укрепления наших позиций в регионе?

Громыко посмотрел на него с явным неудовольствием:

— Война эта нам не нужна. Это однозначно. Наши друзья понесут урон и наши позиции на Ближнем Востоке от этого не окрепнут. Это и ребенку должно быть ясно. Но вопрос в другом. Можем ли мы не допустить эту войну? Есть ли у нас для этого рычаги давления? И как нам себя вести, чтобы не потерять лицо и не взять на себя ответственности за неудачи друзей?

Наступила тишина, и тут кто-то подсказал:

— Может быть, стоит предложить сирийцам созвать общеарабский форум для рассмотрения ливанского кризиса и таким путем переложить на арабов ответственность за его решение?

— Вот-вот, — откликнулся министр, — стоит в виде вопроса сформулировать: не считают ли сирийцы целесообразным использовать для обсуждения ливанской проблемы общеарабский форум?

Американцам сказать: мы предпринимали все возможное, чтобы погасить страсти и способствовать смягчению обстановки. В таком духе мы предпринимаем шаги, в том числе и в последние дни. Мы хотели бы рассчитывать, что американская сторона окажет более эффективное влияние на Израиль. Мы считаем, что осложнение обстановки и столкновения в Ливане не послужат ни соседним с Ливаном странам, ни обстановке на Ближнем Востоке, да и в мире в целом.

После этого он сел на своего любимого конька и стал говорить, что с американцами надо обсудить еще и ближневосточное урегулирование. Хотя это и не задача сегодняшнего дня, а перспектива, но перспективу терять нельзя.

Но, пожалуй, самым интересным было его высказывание насчет создания советской военной базы в районе Латакии:

— Возражение вызывает размещение там 6 тысяч советских военнослужащих для прикрытия этой базы, как теперь предлагают наши военные. Это поведет к тому, что американцы тут же появятся и в таких странах Ближнего Востока, как Египет и другие. Лучше поставить вопрос иначе: если американцы создадут там свои базы, то тогда и мы. Пусть это выглядит как ответ на действия американцев. Ну и, конечно, не называть все это базой.

Дипломаты переглянулись. Стало ясно, что ведущая тройка в советском руководстве — Андропов, Устинов и Громыко — определилась: военную базу в Сирии создавать, но советских солдат для ее защиты посылать не следует.

Министр так подытожил встречу с экспертами:

— Нужно срочно подготовить Записку в ЦК с указаниями для послов в Дамаск и Вашингтон. — Громыко пожевал губами и добавил: — Срок — два часа.

Знает ли Бегин феню?

Не успели дипломаты покинуть кабинет министра, как из Дамаска поступил тревожный сигнал. Посол Юхин сообщил, что президент Асад получил конфиденциальное послание от короля Саудовской Аравии Халеда с предупреждением:

«Из нескольких источников поступают данные, о намерении Израиля совершить широкую вооруженную агрессию в течение ближайших 24 часов».

Пришлось разрываться: срочно писать документы в ЦК, как велел Громыко, и одновременно сидеть на «вертушке», отслеживая ситуацию вокруг Ливана. А она выглядела весьма противоречиво.

«Ближние соседи»[13] сообщали, что из израильского посольства в Каире им стало известно о существовании секретного плана «Аккордеон» — с двух сторон клещами ударить по сирийским войскам и ПДС в Ливане. Однако ни у «ближних», ни у «дальних» соседей не было данных о мобилизации войск в Израиле или переброске их войск к границе. А сообщение палестинцев о нахождении 150 танков в анклаве у Марджаюна нашими данными не подтверждалось.

Пока таким образом прояснялась обстановка, курьеры специальной правительственной связи уже развозили подготовленную Громыко Записку в ЦК членам Политбюро «на голосование». Увидев под ней еще и подписи Андропова и Устинова, они тут же голосовали «за» без обсуждения.

А Брежнев подписал эту бумагу, вообще не читая. Только спросил своего верного помощника А. М. Александрова:

— Кто заварил там эту кашу? Бегин? А что он за птица такая, что смеет нападать на наших друзей?

Александров тут же позвонил в МИД и переадресовал этот вопрос заведующему отделом стран Ближнего Востока, предупредив, что Леонид Ильич ждет ответа немедленно. Что было делать? Времени на размышления не было, и Александрову зачитали краткую характеристику на М. Бегина. Видимо это было то, что надо, и помощник доложил генсеку, что Бегин родился в 1913 году в Брест-Литовске (ныне г. Брест) на территории Западной Украины. В 1939 году, когда немцы оккупировали Польшу, он бежал в Литву, а там был арестован советскими властями и приговорен к 8 годам лишения свободы. Но просидел Бегин в лагерях всего два года и в 1941 году был освобожден. Он вступил в армию польского генерала В. Андерса, которая формировалась в Советском Союзе, и таким путем попал в Палестину.

— Так, — прервал Брежнев доклад своего помощника, — значит, этот Бегин наш человек. В лагерях сидел и, уж конечно, по фене ботает.[14] Пусть Громыко ему передаст, чтобы не рыпался, а то опять в лагерь сядет и уж оттуда не выйдет!

Это надо было понимать так, что Генеральный находился в хорошем настроении и изволил шутить. В отделе стран Ближнего Востока перевели дух.

Но шутки шутками, а за всей этой суетой разошлись по домам уже поздней ночью, а рано с утра снова перезвон по телефонам. В целом обстановка выглядела спокойной, хотя специалисты предупреждали, что от Израиля всего можно ожидать. В Тель-Авиве требуют от Сирии односторонних уступок, подчеркивая, что лишь шаги с ее стороны, а именно: отвод сирийских ракет, причем не только из Ливана, но и с позиций на Голанских высотах вдоль всей израильско-сирийской границы, — могут удержать Израиль от удара. Там готовы ждать какое-то время, но недолго, опасаясь укрепления сирийского зенитно-ракетного потенциала. При этом Израиль ни в коем случае не откажется от действий своих ВВС над Ливаном, поскольку для его безопасности необходим ежедневный сбор информации.

Около 10 часов утра позвонил начальник Генерального штаба Н. В. Огарков. Поинтересовавшись последними новостями, он сказал:

— На данном этапе скорее всего можно ожидать не израильского вторжения в Ливан, а воздушного удара по позициям сирийцев и палестинцев.

Пожарники

Но на следующий день наступила пауза. Почти в одно и то же время на Ближний Восток тушить разгорающийся пожар прилетели заместитель госсекретаря США Филипп Хабиб и заместитель министра иностранных дел СССР Георгий Корниенко. Трудно представить двух столь непохожих людей, и внешне, и по характеру, как Хабиб и Корниенко.

Невысокого роста, коренастый, на удивление спокойный и ровный Корниенко никогда не повышал голос. Он казался медлительным, и даже взгляд у него был какой-то сонный. Но это было чисто внешнее впечатление. Мыслил Георгий Маркович четко и глубоко, в делах отличался цепкостью, а о работоспособности его ходили легенды. Работать с ним было легко и трудно было найти лучшего начальника, чем он.

А Филипп Хабиб никак не походил на того изощренного дипломата, которого рисовали подготовленные характеристики. Это был американец ливанского происхождения, энергичный, живой, как ртуть. Он много говорил и громко смеялся своим же незамысловатым шуткам.

Однако миссия обоим выпала нелегкая. Особенно тяжело было Корниенко, прежде всего потому, что не имел он четких указаний, куда и как вести дело. Сама поездка его в Сирию была запланирована давно для продвижения инициатив недавнего XXVI съезда партии о созыве конференции по ближневосточному урегулированию. И только в самый последний момент Громыко дал такие указания:

— Пусть Корниенко не уклоняется от обсуждения ливанского кризиса и руководствуется нашими обращениями к сирийцам и американцам.

А руководствоваться там было нечем, если не считать идеи о срочном созыве совещания Лиги арабских государств по Ливану. Поэтому в беседах с Асадом и его министром иностранных дел Хаддамом вынужден был Корниенко повторять общие слова о кознях империалистов и поддержке Советским Союзом справедливой борьбы народов за национальное освобождение.

Однако президент Асад к тому времени уже видимо оправился от шока и занял жесткую позицию. Корниенко так подытожил свои беседы в Дамаске:

«Сирийские руководители заявили, что они твердо намерены не поддаваться давлению американцев и Израиля. В противном случае израильтяне еще больше обнаглеют, и дело кончится разгромом ПДС и ПНС, а также вытеснением сирийцев из Ливана, расчленением Ливана или созданием там произраильского режима.

Сирийские руководители вполне допускают, что проявляемая ими твердость приведет к тому, что израильтяне пойдут на нанесение сильных ударов по группировке сирийских войск в районе Захле, в том числе и в первую очередь для подавления ЗРК. К такой возможности сирийское руководство относится, как к чему-то неизбежному и в общем приемлемому. Создается впечатление, что не видя путей к отступлению, оно в то же время рассчитывает даже на получение в этом случае определенных выгод, ради которых оно готово понести кое-какие жертвы. Главную выгоду сирийцы усматривают в том, что расширение агрессивных действий Израиля должно будет привести вновь к сплочению большинства арабских стран в поддержку Сирии».

В отличие от Корниенко, который провел два дня в Дамаске, американский представитель совершал челночные операции в треугольнике Тель-Авив — Дамаск — Бейрут. В Москве имели довольно полное представление о них, так как сирийцы передавали через советское посольство в Дамаске записи своих переговоров с Хабибом. Правда, они оговаривали, что в них опущены протокольные и второстепенные вопросы.

Из этих записей было видно, что Хабиб не касался высоких материй борьбы за мир, а сразу приступил к делу. Смысл его предложений сводился к тому, чтобы восстановить положение, существовавшее в Ливане до апрельских событий. При этом он назвал районы Захле и Санина и прежде всего вывод из долины Бекаа сирийских ракет «земля — воздух». В общем, получалось так, что отступать должны были именно сирийцы.

Асад был тоже весьма конкретен. Хабибу он твердо заявил, что район Захле никогда не контролировался фалангистами. Поэтому присутствие там Межарабских сил сдерживания — МСС (так именовались сирийские войска в Ливане) не подлежит обсуждению. Они находятся в Ливане по решению законных ливанских властей, а также арабских стран, и имеют различные виды вооружений, которые необходимы для выполнения их миссии.

«Вывод наших ракет ПВО из Ливана не восстановит существовавшего там положения, — подчеркнул Асад. — Это означает, что Израиль получит все и ничего не даст взамен. Мы ввели в долину Бекаа ракетные комплексы, являющиеся оборонительным оружием, в результате израильской агрессии против наших войск. Мы не подчинимся ни одному требованию Израиля. Мы не желаем войны в этом регионе, но если Израиль хочет воевать или навязать нам войну, мы, не колеблясь, готовы ее вести».

Внешне то, что говорилось Хабибу в Дамаске, выглядело не менее жестко по сравнению с тем, что говорилось там Корниенко. За исключением, пожалуй, одного небольшого на первый взгляд нюанса, который и был ключом к сирийской позиции. Хабибу в ответ на выдвинутые им условия Асад сказал: «Это означает, что Израиль получит все и ничего не даст взамен». Иными словами, здесь был сигнал: Сирия готова к дипломатическому торгу. Она может уступить, но и Израиль должен сделать встречные шаги.

Такого сигнала Асад в Москву не передавал и своих условий для торга не обозначал. Это, естественно, вызвало недоумение: не ведут ли сирийцы двойную игру, подталкивая нас выступать с воинственными заявлениями, чтобы самим, используя их как таран, договариваться с израильтянами?

Переполох в Москве

В Дамаске, сравнивая два подхода — активный американский и пассивный советский, — тоже не могли не бить тревогу. 11 мая в час ночи посол Юхин был поднят с постели и срочно приглашен к заместителю министра Каддуру. Тот сообщил ошарашенному послу, что ввиду сложившейся обстановки президент Асад решил вылететь 11 или 12 мая в Москву с секретным визитом для встречи с Брежневым.

Телеграмма Юхина вызвала в Москве переполох. Хафез Асад являл собой фигуру неординарную. Даже для Ближнего Востока. Выходец из немногочисленной, гонимой и презираемой в арабском мире секты алавитов, которая представляет экзотическую смесь ислама, христианства и астральных культов, он сумел подчинить себе всю Сирию. О его хитрости и коварстве ходили легенды. Это был умный и безжалостный диктатор, который отлично ориентировался в хитросплетениях ближневосточной политики и жестко проводил свою линию.

Поэтому в Москве гадали: что кроется за этим внезапным ходом сирийского президента? Не готовит ли он нам очередную ловушку — напасть на Израиль под прикрытием своего визита в Москву, который будет выглядеть так, будто Советский Союз благославил Сирию на войну. Тем более что Асад уже проделывал подобный трюк во время визита в Дамаск Председателя Совета Министров СССР А. Н. Косыгина летом 1976 года, когда ввел войска в Ливан, даже не проинформировав нас об этом. И вот опять сирийские вооруженные силы полностью отмобилизованы и только ждут команды к началу боевых операций.

Правда, срочные доклады с мест от резидентур КГБ и ГРУ несколько разрядили напряженность: какие-либо внезапные военные действия со стороны Сирии в Ливане не просматриваются. То же и на Голанских высотах — концентрации сирийских войск там не происходит.

Однако в самый канун визита тревожное сообщение пришло из Иордании: израильские вооруженные силы приведены в состояние боеготовности № 1 и к ливанской границе переброшена бронетанковая дивизия спецназначения. Туда переброшена также бригада десантников. Израильские ВВС тоже находятся в состоянии повышенной боеготовности и команды им поступают минуя радио, чтобы избежать перехвата.

Вот такая непростая ситуация складывалась перед этим тайным визитом сирийского президента. Нужно было определяться, что делать. Причем главным был вопрос о создании советских военных баз в Сирии, который в условиях разгорающегося конфликта с Израилем приобретал особую чувствительность. А согласия в советских верхах по этому вопросу не было.

По военным каналам поступила информация, что Асад поставит в Москве во главу угла именно этот вопрос. Он готов теперь пойти на создание базы ВМФ СССР в Тартусе и на базирование самолетов ВМФ на аэродроме в Тифоре. Но просит в качестве платы разместить на территории Сирии советскую авиабригаду и три зенитно-ракетные бригады, которые находились бы в подчинении сирийцев и размещались бы по их усмотрению.

Устинов доказывал, что в наших интересах создать не только базы в Сирии, но и разместить там для их защиты советские войска и боевые самолеты. Это самым надежным образом остудит воинственный пыл Израиля и продемонстрирует всему миру, что Советский Союз не бросает друзей в беде.

Однако возражал Громыко. Не вдаваясь в конкретику, он высказывался в том духе, что посылать наших солдат в Сирию никак нельзя. У нас нет возможностей обеспечить им поддержку в случае чрезвычайных обстоятельств и они могут превратиться в заложников. А это грозит втянуть Советский Союз в глобальный конфликт. Слово «авантюризм» не употреблялось, но подразумевалось.

Примирять эти две нестыкующиеся позиции пришлось Андропову. Под его личным наблюдением была срочно составлена Записка в ЦК, в которой указывалось, что нельзя соглашаться с сирийскими условиями. Это был реверанс в сторону Громыко. Но далее следовала почти дословно позиция военных: дать согласие на размещение пункта материально-технического обеспечения (ПМТО) в Тартусе и для его прикрытия разместить зенитно-ракетный полк (всего 2 тысячи военнослужащих). На втором этапе, начиная с 1983 года, разместить дополнительно истребительный авиаполк, смешанный полк авиации ВМФ и развернуть зенитный ракетный полк в бригаду. Численность советских военнослужащих довести до 6 тысяч человек.

Громыко поворчал, но Записку в ЦК подписал. Она была утверждена членами Политбюро ЦК КПСС 12 мая путем опроса без обсуждения. А в Дамаск пошел краткий ответ, что ввиду конголезского визита на высшем уровне мы готовы принять президента Асада 14–15 мая.[15]

Ездят тут всякие…

Москва, вечер 14 мая 1981 года. Киевское шоссе перекрыто, и по нему к правительственному аэродрому Внуково-2 мчится кавалькада черных ЗИЛов. Это тайно в Москву для встречи с Брежневым прилетел президент Сирии Асад. Аэродром пустой — ни толп встречающих, ни оркестра с почетным караулом, ни гимнов — визит сугубо секретный. Даже сирийское посольство в Москве не знает о прибытии своего президента.

Асад выходит из самолета стройный, подтянутый, с выправкой кадрового военного и внимательно оглядывает встречающих. Их немного — Брежнев, Устинов, Громыко и в стороне, на подхвате, группа сотрудников Отдела стран Ближнего Востока МИДа. Вожди пожимают друг другу руки, обнимаются, целуются почти взасос, а потом Генсек и президент садятся в машину и кавалькада мчится назад в Москву.

По дороге у них состоялся обстоятельный разговор. Леонид Ильич то ли подзабыл, кто с ним едет, и решил, что это наш человек, то ли посчитал, что раз Асад учился когда-то в Советском Союзе в летном училище, то он почти наш, и потому начал сетовать на свою горькую жизнь:

— Вот ездят тут всякие, а мне встречать и провожать по два раза в день. Говорят, социализм строят, а у самих денег нет. Все оружие им подавай, а сделать ничего не могут, и все у меня просят.

Мудрый сириец внимательно посмотрел на Брежнева и ответил:

— В этом и есть логика национально-освободительной борьбы против империализма.

На следующий день в 11 часов в кабинете Генсека в Кремле состоялись переговоры с Асадом в узком составе. В этом кабинете сирийский президент впервые и потому с интересом его рассматривал, удивляясь скромности обстановки, столь несозвучной ближневосточным представлениям о власти. Ему показали зал заседаний Политбюро, который находился рядом, и он стал расспрашивать, кто где сидит, видимо, таким путем вычисляя, каким реальным влиянием пользуются его члены.

А на самих переговорах, в отличие от прошлых встреч, Асад не стал вдаваться в ближневосточную эпопею «от Адама до Бегина», и был весьма конкретен. «Израиль ведет дело к войне, — говорил он, — и его требование о выводе сирийских ракетных комплексов из Ливана только предлог. Сирия не хочет этой войны, но не намерена подчиняться израильским требованиям. И если израильтяне нападут, они получат ее в полном объеме».

Он просил поддержать Сирию политически и поставками современного оружия — ракет, самолетов, танков. К такой постановке вопроса в Москве были готовы и оружия в общей сложности на один миллиард рублей дать обещали, в том числе ускорить поставки самолетов, вертолетов, зенитных ракет, авиационных ракет «воздух — воздух», а также 500 танков и БТР.[16]

Но главным, конечно же, был вопрос о создании советских военных баз в Сирии. Здесь президент тоже не сказал ничего нового и повторил условия, которые были уже известны из контактов по военной линии.

Леонид Ильич в тот день был явно не в духе и подготовленную ему памятку читал запинаясь, медленно, по слогам, и оттого, по-видимому, еще больше раздражаясь. Дойдя до странички, где говорилось о нашей готовности дать согласие на размещение ПМТО в Тартусе, он запнулся, отбросил памятку и стал ворчать:

— П-М-Т-О, чушь какая-то… Ты-то хоть понимаешь, что переводишь? — обратился он вдруг к переводчику. Тот смешался и ошалело смотрел то на рассерженного Генсека, то на непроницаемо спокойного Громыко, не зная, что ему делать.

— Это пункт материально-технического обеспечения, военная база, иными словами, — пролепетал он, наконец, почти шепотом.

— Громче, — хриплым голосом приказал Брежнев. Он к тому же теперь плохо слышал. Напуганный переводчик прокричал ему эту фразу, но Генсек не успокоился:

— Иными словами, иными словами… А почему не сказать нормальным человеческим языком, что согласны создать у вас в стране нашу военную базу, а то ШМТО, ПМТО всякие…

— Леонид Ильич, — ворвался, наконец, в этот монолог Громыко. — Мы же условились не говорить публично, что будем создавать в Сирии наши военные базы, чтобы не провоцировать американцев создавать свои базы на Ближнем Востоке. Поэтому и ввели этот термин ПМТО.

— Не знаю, не знаю, где вы там и с кем уславливаетесь, — продолжал ворчать Генсек. Только почему вы эту лапшу не американцам, а мне на уши вешаете…

Переводчик, разумеется, не переводил эту дискуссию, но Асад, который хорошо понимал по-русски, слушал ее с явным интересом.

Несколько успокоясь, Брежнев дочитал злосчастную памятку про этот ПМТО, который он упорно называл базой, и подтвердил, что для ее прикрытия Советский Союз готов разместить в Сирии зенитный ракетный полк с двумя тысячами советских военнослужащих. А на втором этапе, начиная с 1983 года, там будут дополнительно размещены еще два авиаполка, а общая численность советских военнослужащих в Сирии будет доведена до 6 тысяч человек.

Асад выслушал это с явным удовольствием, но пустился в долгие рассуждения, что Сирия должна иметь возможность контролировать размещение и использование этих баз. В итоге условились, что в скором времени Сирию вновь посетит адмирал Смирнов для более предметного разговора по всем затронутым вопросам.

После этого Брежнев продолжил чтение памятки, где говорилось, что надо мирным путем урегулировать ливанский кризис. Для этого Сирия могла бы выступить с важной политической инициативой, заявив, что выведет свои зенитно-ракетные комплексы из Ливана, если Израиль прекратит все агрессивные акции против этой страны с суши, с воздуха и с моря. Израилю будет трудно отвергнуть это предложение. Если он решится на это, то окажется в международной изоляции, разоблачив себя перед всем миром как агрессор.

Тут Асад насторожился и спросил:

— Имеется ли в виду, что израильские самолеты не будут совершать даже разведывательные полеты над территорией Ливана?

Брежнев посмотрел на Громыко и тот сказал «да».

— Да, — повторил Генсек.

— В этом случае, — торжественно заявил сирийский президент, — мы полностью поддерживаем Ваше предложение.

Ближневосточники перевели дух. Вписывая этот пассаж в памятку к беседе с Асадом, они полагали, что действуют наверняка — сирийцы согласятся. Из посольства в Дамаске поступила шифровка, что перед отлетом в Москву Асад встретился с американским послом Хабибом и сказал ему доверительно: «Вопрос о ракетах может быть решен, если Израиль прекратит агрессивные акции против Ливана».

После беседы, которая продолжалась около двух часов, перешли в соседнюю Ореховую комнату, где был накрыт стол для ланча. Там уже о Ливане и кознях империализма не вспоминали. Леонид Ильич совсем оправился от чтения скучных памяток и теперь расспрашивал гостя, какая погода стоит в Сирии, идут ли дожди и как в стране готовятся к посевной кампании. Это был дежурный набор тем и Асад, зная кремлевские обычаи, подробно отвечал и даже пытался шутить.

А в три часа дня сирийский президент улетел домой «довольный, как никогда», записал я в своем дневнике. Все, что хотел, он получил, ничем не связав себе руки.

Брежнев тоже был доволен: его миссия миротворца, которую он так любил осуществлять в мечтах, теперь вроде бы состоялась. Гость высоко отзывался о мудрой политике Советского Союза и никаких проблем, как это было со своенравным Каддафи, здесь не возникало.

На заседании Политбюро Брежнев сам доложил об итогах визита Асада в Советский Союз. Для этого в МИДе по строгому указанию его помощников был подготовлен текст размером «не более одной страницы». Его и зачитал Генеральный секретарь:

«Срочно приехать в Москву с закрытым визитом Асада могли, конечно, заставить только очень важные обстоятельства. Положение у него действительно нелегкое. Агрессивные акции Израиля подвели события к грани новой войны…

Наша оценка положения в общем совпадает с сирийской. Вероятность израильского нападения на сирийские войска в Ливане большая, а как дальше пойдет дело, видимо, никто не скажет.

Мы дали Асаду единственно правильный в этих условиях совет: продолжая давать твердый отпор агрессивным действиям Израиля, проявить в то же время тактическую гибкость и заявить о готовности вывести ракеты на свою территорию. Но не в качестве одностороннего шага — это выглядело бы как принятие американо-израильского ультиматума, — а только при условии, что Израиль даст обязательство прекратить свой разбой в Ливане.

Президент Асад согласился с этим предложением. Уже из Дамаска он сообщил, что на днях выступит с публичным заявлением на этот счет. Думаю, что это тот самый путь, который позволит всем с достоинством выйти из тупика и избежать новой вспышки военных действий на Ближнем Востоке.

Асад остался доволен и тем, как мы подкрепили его в военном плане. Наше согласие на создание в Сирии опорного пункта для советских военных кораблей и размещения там нашего зенитно-ракетного полка наполняет Договор о дружбе с Сирией конкретным содержанием. Само по себе нахождение в Сирии советской ракетной части должно будет отрезвляюще действовать на горячие головы в Тель-Авиве и Вашингтоне».

В общем, все были довольны. Недовольным остался только Громыко. Он серьезно опасался, что советское военное присутствие в Сирии может втянуть Советский Союз в вооруженный конфликт еще и на Ближнем Востоке. Правда, о создании баз в Сирии так и не договорились. Но дело оставалось за малым. А переговоры будут вести военные, и МИД от них отключат. Известным станет лишь конечный результат, когда уже мало что можно будет поправить. Послу Юхину, который возвращался в Дамаск, Громыко дал такой наказ:

— Ваша задача делать все, чтобы не вспыхнула война.

Пророк Андропов

Время шло. Американец Хабиб продолжал свои челночные операции между Тель-Авивом, Дамаском и Бейрутом, а сирийские ракеты продолжали оставаться на своих позициях в горах Ливана. Получалось так, что, начав войну против Сирии, Израиль не достиг своих целей и эту войну проигрывал.

Правительство Бегина оказалось в тяжелом положении, тем более что надвигались выборы. Не чувствуя поддержки американцев, которые были явно против большой войны на Ближнем Востоке, ему было нелегко идти по пути эскалации военных действий против Сирии. Один из отцов-основателей Израиля Д. Бен-Гурион учил: «Если вы проводите политику, которая может привести к войне, то жизненно важно иметь великую державу за спиной». И Бегин следовал этой заповеди. Но ничего не делать он тоже не мог — Израилю нужна была победа.

Поэтому после трех недель мучительных колебаний, 28 мая 1981 года, Бегин резко поменял курс: он отдал приказ наносить удары с моря и воздуха, но не по сирийцам, а по позициям палестинцев в Ливане. Но хитрый лидер Организации Освобождения Палестины (ООП) Я. Арафат поначалу отвечал на эти удары осторожно. Вялая война Израиля против Сирии его вполне устраивала и он вовсе не хотел тянуть одеяло на себя, спровоцировав массированное наступление израильских войск, которому не в силах был противостоять. Поэтому на бомбежки Израиля Арафат не отвечал, полагая что рано или поздно они прекратятся. Тем более что в печати уже начался шум по этому поводу.

Так оно и случилось: побомбив неделю, Израиль остановился и наступила томительная пауза. Примирением уже было занялся вездесущий Хабиб, когда вдруг в середине июля израильтяне снова стали бомбить палестинские лагеря в Ливане. Сирия и пальцем не пошевелила в их защиту, хотя президент Асад обещал палестинцам «не сидеть сложа руки» в случае нападения на них Израиля.[17]

И тут нервы у палестинцев не выдержали — после пяти дней молчания они ответили, как говорится, в полную силу, обстреляв из орудий израильский город Набатию на побережье Средиземного моря.

По-видимому, Бегин только этого и ждал. Под предлогом нанесения удара по штабам главных палестинских фронтов «Фатха» и ДФОП бомбардировке подверглись густонаселенные районы Бейрута, известные как «палестинский треугольник» — кварталы Факахани, Сабра и Шатила. 100 человек было убито и 600 ранено, в основном мирные жители.

Палестинцы сразу же ответили массированным огнем артиллерии и «катюш» по всей линии приграничных городов Израиля от Набатии до Кирият-Шмоны. Шесть человек было убито и 59 ранено. Жизнь на севере страны была парализована и 49 % населения Кирият-Шмоны покинуло город. Израиль не знал еще такого массового исхода из своих поселений и был в шоке.[18]

Двенадцать дней продолжалась эта война на истощение, и Бегину снова пришлось уступить. Израиль пошел на прекращение огня, которое взялся устраивать ловкий Хабиб. Довольный Арафат объявил «о великой победе в двухнедельной войне», хотя на самом деле воевать ему было уже нечем. На границе с Израилем у него оставалось всего лишь два орудия, остальные были либо уничтожены, либо отведены в глубь страны. Поэтому он жаждал этого перемирия не меньше, чем Бегин.

В Москве, однако, были удивлены тем, как легко согласился на это перемирие Израиль, даже не потребовав запрета на размещение тяжелых видов вооружений в приграничной полосе на юге Ливана. Андропов, который внимательно следил за событиями, только пожал плечами:

— Израиль это так не оставит — он просто взял паузу. Теперь главный враг для него определился — это уже не Сирия, а палестинцы. Он хорошо подготовится и года не пройдет, как начнет новую войну до полного изгнания палестинцев из Ливана. Арафат при всей его изворотливости ведет себя неумно. Из Иордании, где большинство населения палестинцы, ООП уже выставили. С Асадом он не ладит, и его организация там находится на птичьих правах. Теперь ему придется покинуть Ливан и арабские страны будут долго еще спорить, куда его пустить.

Тогда это пророчество Ю. В. Андропова показалось экспертам фантазией дилетанта.

Как Израиль советские базы уничтожил

Итак, в Ливане наступило обманчивое затишье. Угроза войны как будто отступила и это сразу же сказалось на переговорах с Сирией по созданию советских баз.

Еще совсем недавно сирийцы уступали, отказываясь от своего давнего требования разместить советские зенитно-ракетные части так, чтобы они прикрывали сирийские объекты. Поэтому в июне делегации адмирала Смирнова, еще по горячим следам секретного визита президента Асада, удалось договориться по четырем главным положениям будущего соглашения, которое предусматривало:

1. Заход советских военных кораблей в порты Сирии.

2. Создание ПМТО в Тартусе, где предусматривалось разместить плавучий док и построить склады для снаряжения, продовольствия и боеприпасов. Для их обслуживания в Сирию будет направлено до 500 советских военнослужащих. Кроме того предусматривалось создание двух стоянок для военных кораблей на одном из островов близ Тартуса и в бухте ближе к Латакии. Всего там могло быть принято до 20 кораблей.

3. Размещение советских военных самолетов на аэродроме Тифор и других аэродромах, которые будут определены в протоколе к этому соглашению. В 1981 году там будут размещены разведывательные самолеты, летающие лодки и полк истребительной авиации, численностью в 46 самолетов и 4 вертолета.

Для их обслуживания будет размещено 2700 советских военнослужащих в Тифоре и 250 военнослужащих в пункте наведения. Разведывательные самолеты и летающие лодки, как это уже было в Египте, будут носить опознавательные знаки Советского Союза, а истребители — Сирии.

Начиная с 1983 года, в Сирии будет размещен дополнительно смешанный авиаполк из 40 самолетов.

4. Размещение советской зенитной ракетной части на территории Сирии. В 1981 году там будет размещен зенитный ракетный полк (ЗРП) для прикрытия Тартуса или любых других районов по согласованию сторон — 1600 военнослужащих. В 1983 году ЗРП должен превратиться в бригаду (до 2000 военнослужащих) для прикрытия Тартуса, Тифора и других аэродромов, которые будут определены в протоколе.

28 июня 1981 года военные с гордостью докладывали в ЦК КПСС, что сирийцы отказались от своего требования размещать наши зенитно-ракетные части для прикрытия сирийских объектов и что теперь путь к соглашению открыт.

Но не тут-то было. Как только война в Ливане стала затихать, сирийцы снова ужесточили позиции, используя двусмысленную формулу, предусматривающую прикрытие не только Тартуса, где будет расположена советская база, но и «других районов по согласованию сторон». В завуалированном виде это был возврат на прежние позиции. Больше того, они предложили записать в договоре, что он может быть расторгнут уже через год.

В Москве это вызвало бурную реакцию: зачем тогда весь этот огород городить, когда через год нас просто попросят убираться вон? 11 июля от имени Л. И. Брежнева президенту Асаду было направлено суровое послание:

«В Москве считают необходимым обратиться к Вам, товарищ Асад, по поводу реализации недавних договоренностей о сотрудничестве в военной области, которые были достигнуты во время Вашего недавнего визита в Москву. В целях осуществления этих договоренностей соответствующие советские организации изыскали возможности для существенного увеличения поставок специмущества, а также ускорения поставок по ранее заключенным соглашениям, и готовы приступить к выполнению намеченных мер, как только будет подписано соответствующее соглашение. В то же время в другом вопросе, обсуждавшемся на переговорах с Вами в Москве движение явно застопорилось и это не может нас не беспокоить».

Далее подробно излагались советские претензии к неконструктивному поведению сирийских военных, а в заключение со значением подчеркивалось:

«Думаем, товарищ Президент, Вы правильно поймете мотивы, побудившие обратиться к Вам. Советский Союз искренне стремится помочь дружественной Сирии в укреплении ее оборонного потенциала, с тем чтобы она могла не только постоять за себя, но и лишить агрессора желания испытать прочность ее обороны. Мы не связываем это сотрудничество с какими-либо политическими, экономическими или иными условиями и считаем, что такое сотрудничество должно в полной мере учитывать интересы обеих сторон. Надеемся, товарищ Президент, что в результате Вашего вмешательства дело с заключением упомянутого соглашения будет успешно завершено и тем самым сделан новый крупный шаг в дальнейшем укреплении советско-сирийского сотрудничества».

Но время шло, военные действия в Ливане затихли, и сирийцы совсем потеряли интерес к переговорам по созданию советских баз. Видимо, вмешательство президента, если оно только имело место, было совсем не тем, о чем просил его друг Брежнев. Устинов ругался на своих военных переговорщиков — вот ведь не могут договориться, хотя остались совсем пустяковые разногласия. А генералы и адмиралы в Министерстве обороны только вздыхали:

— Ну как с такими друзьями серьезные дела делать, да еще о безопасности договариваться! Ведь продадут первой попавшейся б…

Громыко помалкивал и только потому, как довольно хмыкал, читая реляции военных о неудачах на переговорах в Дамаске, можно было догадаться, что он думает обо всей этой истории. А его дипломаты иронизировали:

— Что ж, лет эдак через двадцать сагу можно будет писать о том, как Израиль без единого выстрела советские военные базы в Сирии уничтожил.

Глава четвертая

На двух стульях

Серьезной болевой точкой советской политики в начале 80-х годов стала война Ирака с Ираном.

Начал ее Саддам Хусейн, посчитав, что исламская революция ослабила иранскую армию. «Она теперь разваливается, и победа будет легкой», — так ему доносила послушная иракская разведка. Поэтому объявление своего решения он обставил в виде грандиозного театрального шоу.

17 сентября 1980 года в Багдаде шло обычное рутинное заседание Национального собрания. Неожиданно в зале появился президент в военной форме. Он стремительно взошел на трибуну и на глазах изумленных депутатов разорвал в клочья текст Договора с Ираном, который сам согласовал с шахом в 1975 году. А пять дней спустя иракские танки форсировали реку Шат-эль-Араб и ворвались в Иран.

В тот день в Москве проходили переговоры на высоком уровне. Специальный представитель иракского президента и его заместитель Тарик Азиз доверительно рассказывал секретарю ЦК КПСС Б. Н. Пономареву о коварстве американских империалистов, но не сказал ни слова, что Ирак начал войну с Ираном. Поэтому для внешнего мира дело выглядело так, что это Советский Союз благославил Саддама Хусейна совершить нападение.

Но это было не так. Разумеется, в Кремле знали о военных планах иракского вождя. Резидентуры ГРУ и КГБ давно сообщали из Багдада, что иракская армия полностью отмобилизована и не сегодня-завтра вторгнется в Иран. Вот только точная дата была неизвестна.

Однако в кремлевских кабинетах шла разноголосица: что делать? Пономарев и Международный отдел ЦК КПСС считали, что иранская революция носит антиимпериалистический характер и, значит, отвечает интересам Советского Союза. Поэтому надо оказать сдерживающее влияние на Саддама Хусейна. Иначе оружием Ирака, — а это советское оружие, — будет наказан Иран, выставивший вон американцев.

Иракского диктатора Пономарев просто на дух не переносил, постоянно вспоминая о гонениях на иракских коммунистов. Заведующего отделом стран Ближнего Востока МИДа он однажды так отчитывал в своем большом, но неухоженном кабинете в ЦК на Старой площади:

— Это Вы писали об укреплении дружбы и сотрудничества с Ираком?[19] Зачем Вы это делаете? Нужно делать ставку на свержение Саддама Хусейна, а не крепить с ним дружбу. Любой режим лучше, чем режим Саддама Хусейна.

Но не тут-то было. Устинов и Министерство обороны, наоборот, «болели» за Ирак. Они доказывали, что отказ от помощи Ираку, с которым заключен Договор о дружбе, может подтолкнуть его к разрыву отношений с нами и к переориентации на Запад. Тем более что такие тенденции уже обозначились в экономическом и военном сотрудничестве.

А Громыко и Андропов занимали промежуточную, осторожную позицию. Конфликт между Ираком и Ираном не в интересах Советского Союза, так как вместо борьбы с империализмом эти страны втягиваются в изнурительную войну друг с другом. А победа любой из них может привести к кардинальному изменению баланса сил в этом регионе, которое будет не в интересах Советского Союза.

Громыко так рассуждал в кругу своих близких подчиненных:

— Ирано-иракская война — это не локальный конфликт в далеком, забытом Богом уголке земного шара, до которого никому нет дела. Для нас — это мягкое подбрюшье с юга. А для США — нависший вал с востока на регион Персидского залива, откуда к ним поступает нефть и который они неспроста объявили зоной своих жизненных интересов.

Теперь представим на минутку, что одна из сторон — Ирак или Иран — терпит тотальное поражение в этой войне. Это неминуемо поведет к ее распаду и к катастрофической дестабилизации всего обширного региона Ближнего и Среднего Востока. Где гарантии, что тогда американцы не вмешаются в этот конфликт и не введут туда свои войска? И что делать тогда нам? Вводить свои войска? Но не поведет ли тогда ирано-иракский конфликт к глобальному столкновению СССР и США?

Линия Громыко — Андропова в конце концов возобладала. 24 октября 1980 года Политбюро дало указание всем советским ведомствам активно проводить линию на скорейшее прекращение этой войны, не становясь на чью-либо сторону, и приостановить поставки оружия обеим воюющим сторонам — и Ираку, и Ирану.

— Интересно, — прокомментировал это решение начальник Генерального штаба маршал Н. В. Огарков, — как долго нам удастся усидеть между двух стульев?

* * *

Поначалу все вроде бы свидетельствовало о том, что Политбюро избрало правильную линию. Иракские танки скоро увязли в песках Хузистана, а в начале января 1981 года Иран внезапно перешел в наступление.

Мне довелось быть тогда в Басре и видеть, как были деморализованы иракские солдаты. Да, они были значительно лучше оснащены и обучены, чем иранцы. Но впереди иранских войск шли не танки, а безоружные верующие мальчишки-школьники и студенты. Когда по ним открывали шквальный огонь, они не прятались в окопах и не ложились на землю, а шли вперед, смеясь и ликуя, принимая смерть, как высшее благо. Место павших тут же занимали другие мальчишки и шли стеной вперед, рано или поздно добираясь до горла ненавистного противника. В госпиталях Басры большинство иракских солдат были с ножевыми ранениями. В их глазах был ужас: как можно одолеть врага, который не боится смерти?

Однако к весне 1981 года обстановка на фронте стабилизировалась. Советские военные советники в Ираке докладывали в Москву, что война приобретает устойчивый позиционный характер. Иранские войска имеют численное превосходство. В ряде случаев им удалось потеснить иракцев и выйти к государственной границе. Однако превосходство в вооружениях и технике за Ираком. Он прочно удерживает полосу в 15–40 километров в глубь иранской территории на всем протяжении 600-километровой границы к северу от Персидского залива. Но обе стороны несут огромные потери, а войне этой не видно ни конца, ни края.[20]

Посол Добрынин сообщал из Вашингтона, что правительство Рейгана удовлетворено таким ходом событий.

Ирако-иранская война с точки зрения интересов США более полезна, чем вредна, писал он. Она фактически парализует развитие отношений Советского Союза как с Ираком, так и с Ираном. Она оказывает парадоксально стабилизирующее воздействие на политическую обстановку в регионе Персидского залива, так как Иран лишен возможности активно навязывать революционную шиитскую идеологию, а Ирак скован как радикальная сила. Угроза нефтяным путям и источникам со стороны этих стран сейчас спала.

Что ж, это был тот редкий случай, когда оценки Москвы и Вашингтона совпадали.

Пономарев поправляет Ленина

Очень скоро выяснилось, что у Советского Союза есть и другое слабое место. Тревогу стал бить председатель ГКЭС С.А. Скачков, отвечавший за военные поставки зарубежным странам.

16 февраля он направил специальную Записку в ЦК КПСС.[21] В ней сообщалось, что Советским Союзом задержаны поставки Ираку специмущества по ранее взятым обязательствам на 1980–1981 годы на сумму 1,7 миллиарда рублей. Однако Ирак продолжает регулярно платить за не поставленные ему оружие и технику и уже заплатил Советскому Союзу 800 миллионов рублей. В любой момент иракцы могут потребовать вернуть эти деньги. А прекращение военного сотрудничества с Ираком может серьезно ослабить валютные поступления в СССР. Поэтому надо заново рассмотреть этот вопрос и продолжить поставки советского оружия Ираку.

Обсуждение этой Записки на рабочем уровне между ведомствами вскрыло еще одно слабое место в советской позиции: Ирак больше не зависит от поставок советского оружия и потому их прекращение не повлияло на его возможность продолжать военные действия.

За последние пять лет Саддаму Хусейну удалось значительно диверсифицировать источники поставок вооружений. Если в 1972 году из Советского Союза поступало 92 % закупаемых Ираком вооружений, то в 1979 году только 63 %. Франция потеснила СССР и его присутствие на рынке вооружений Ирака упало в 1981 году до катастрофически низкой отметки. Саддам Хусейн откровенно заявил группе французских журналистов:

— Советы отказались поставлять нам некоторые виды оружия, но мы не будем поднимать шум. Мы просто обратимся к другим, и прежде всего к Франции».[22]

Неудивительно поэтому, что мрачные предсказания Скачкова очень скоро стали сбываться. Уже через неделю иракцы сняли со своего 2-миллиардного вклада в одном из советских банков 800 миллионов рублей и предупредили: снимут и все остальные деньги, если не будут возобновлены поставки оружия.

В общем, проблемы, поднятые Скачковым, попали в самую больную точку. Все дело в том, что само понятие «торговля оружием» в Москве было под строгим «табу». Вместо торговли речь должна была идти о «поставках оружия» и за этим строго следил Международный отдел ЦК КПСС.

— Пономарев поправляет Ленина, — горько шутили мидовские острословы. — Вождь говорил: «Учитесь торговать!» А Пономарев?..

А Пономарев грозно поучал: «Мы не буржуазные торгаши, и поставки советского оружия — это прежде всего инструмент нашей принципиальной классовой политики. Советский Союз поставляет оружие тем странам и народам, которые борются за свободу и независимость, против колониализма и империализма. Или, на худой конец, — чтобы ослабить их зависимость от США. Поэтому, кто может платить — пусть платит. У кого нет денег, — простим, спишем, зачтем в долг: лишь бы боролись».

А таких, кто мог платить, было, естественно, совсем немного. На Ближнем Востоке практически один Ирак. На начало 80-х главными клиентами там были Сирия и Ирак. Обязательства Советского Союза по поставкам оружия Сирии составляли 10 миллиардов тяжелых рублей, а Ираку 8 миллиардов. Но сирийцы практически не платили, а Ирак даже вносил деньги вперед. Поэтому в итоге Советский Союз едва ли получал доход от торговли оружием и было бы неплохо, если бы сводил концы с концами.[23]

Внешне все выглядело куда как хорошо. За предыдущие несколько лет Советский Союз почти вдвое увеличил объемы контрактов по экспорту оружия, которые приблизились теперь к отметке 18 миллиарда долларов. В 1980 году он занял первое место в мире в качестве «торговца» оружием. А рекорд США в 1975 году составил всего лишь 16,1 миллиардов. Вроде бы совсем неплохо для СССР. А на самом деле все обстояло наоборот.

Поэтому проблем тут возникало немало, и дискуссии на рабочем уровне вскрывали разный, зачастую противоположный подход советских ведомств, имеющих отношение к поставкам оружия. Последовательным «пуристом», выдерживающим чистоту классового подхода, пожалуй, выступал лишь Международный отдел ЦК КПСС. И, наоборот, на откровенно торгашеских позициях стояло только ГИУ ГКЭС[24] — ему надо было зарабатывать валюту, чтобы хотя бы окупить эти поставки оружия. А Министерство обороны и МИД находились где-то посредине между ними.

Но вот что интересно. Анализ, проведенный специалистами Министерства обороны и МИДа, показал, что подход новой администрации США к торговле оружием претерпел значительные изменения. Теперь Вашингтон тоже стал рассматривать ее как инструмент своей внешней политики. Уже в первый год президентства Рейгана были заключены крупные контракты на поставку оружия с более чем дюжиной государств — от Сальвадора до Саудовской Аравии — с целью противостоять росту советского влияния в мире. Можно ожидать, что поставки американского оружия за рубеж составят в 1982 году рекордную сумму — 25 миллиардов долларов. Но при этом американцы свое оружие все-таки продают, а не «поставляют».

Проводя эту новую стратегию, Вашингтон отвергает или, по существу, значительно смягчает ограничения на торговлю оружием, введенные во времена предыдущих администраций. Например, так называемое картеровское «правило проказы», запрещавшее посольствам США оказывать какую-либо помощь американским производителям оружия. Теперь оно отменено. Больше того, американским посольствам за рубежом вменяется в обязанность оказывать содействие своим торговцам оружием.

Устранен также «критерий прав человека», применявшийся администрацией Картера к государствам, приобретающим американское оружие. В результате значительно смягчены ограничения на поставки вооружений Аргентине и Чили, а Южной Корее продано 36 современных бомбардировщиков F-16.

Но больше всего в Москве были озабочены тем, что новая администрация США стала поставлять вооружения и технологии странам, которые занимаются разработкой собственного ядерного оружия. Пакистану, например, было продано 40 бомбардировщиков F-16, хотя тот тайно создавал атомную бомбу, и в Вашингтоне не могли этого не знать. Что это — начало пересмотра основы основ: Договора о нераспространении ядерного оружия?

В общем, вопрос о поставках советского оружия Ираку оказался горящим, и, хотя споры между ведомствами еще продолжались, было решено обсудить Записку Скачкова на заседании Политбюро 12 марта 1981 года. Но перед его началом члены ПБ удалились в Ореховую комнату, чтобы устранить существовавшие разногласия. Вопрос стоял ребром — менять или не менять политику в отношении продажи оружия Ираку и Ирану.

Как спорили члены Политбюро

Ореховая комната была обычным кремлевским кабинетом, находившимся рядом с залом заседаний Политбюро, только стены ее были облицованы под светлое ореховое дерево. Отсюда и название «Ореховая комната». Там перед заседанием члены Политбюро без посторонних лиц проходились по повестке дня, стараясь выработать единую позицию. Если же по какому-то вопросу оставались разногласия, то он снимался с повестки дня и отправлялся на доработку. Ни кандидаты в члены Политбюро, ни секретари ЦК КПСС, ни всезнающие помощники к этому таинству обычно не допускались, дабы не выносить сор из избы.

Меня, одного из немногих, единожды допустили в эту святая святых. И не за каких-то особые заслуги, а просто нужен был исполнитель, который мог быстро и грамотно оформить итоги проходившей там дискуссии в виде решения Политбюро.

Его члены чинно сидели за круглым столом, а застрельщиком дискуссии выступал Устинов. Он говорил горячо, немного на повышенных тонах, но аргументы его звучали весомо:

— Год назад мы приняли решение прекратить поставки оружия Ираку и Ирану, имея в виду, что это будет способствовать прекращению ими войны. Но война продолжается и ей не видно конца и края. Оружие им вместо нас поставляют другие страны, которые руководствуются отнюдь не альтруистическими побуждениями, а интересами собственного кармана.

Одна только Франция заработала на поставках оружия в Ирак в 1977–1980 годах 4 миллиарда долларов! А в сентябре прошлого года в Париже побывал наш бывший друг Тарик Азиз и договаривался о закупке авиационной техники еще на 3 миллиарда.

Но Франция не единственная, кто зарабатывает деньги на наших ошибках. Таким счастливчиком стал египетский президент Садат. Ему удалось сбагрить Ираку старое советское оружие, которое мы когда-то по сути дела задарма отдавали Египту, и получить за него миллиард долларов чистоганом.

Китайцы тоже погрели на этом решении руки. В первые дни войны они продали Ираку сотни, а потом тысячи старых советских танков, бронетранспортеров и артиллерийских орудий еще 50-х годов выпуска. Наши специалисты докладывают, что иракцы используют эти танки таким способом: закапывают их в песок по самую башню, стреляют, а потом просто бросают. Ирак закупил в Китае 1300 таких старых танков и заплатил за них опять миллиард долларов. А у нас, между прочим, тысячи таких танков гниют на складах!

Эти миллиарды уплыли из нашего кармана! Тут жалуются на пустые полки наших магазинов, обвиняя в этом военно-промышленный комплекс. Но не военные потеряли почти 10 миллиардов долларов, которые можно было пустить на подъем сельского хозяйства и переоборудование пищевой и легкой промышленности.

И мы не только профукали эти миллиарды. Наши военные корабли лишены теперь возможности захода в иракский порт Кум-Каср. Это была еще не военная база, но дружественный порт в Персидском заливе, где наши корабли могли заправиться горючим, пополнить запасы продовольствия и сделать небольшой ремонт. А Персидский залив — это больная мозоль всего района Ближнего и Среднего Востока. И если бы мы захотели вдруг надавить на американцев, то нет лучшего способа, чем наступить на эту мозоль.

Что мы имеем в результате этого необдуманного решения? — Устинов остановился и обвел присутствующих долгим взглядом. — Теряем миллиарды в валюте, Иран не приобрели и не приобретем, а Ирак потеряли.

— Нельзя потерять то, чего не имеешь, — буркнул Громыко.

Не знаю, всегда ли так остро и откровенно говорили члены этого ареопага в Ореховой комнате, но выступление Устинова впечатляло. Однако Андропов стал сглаживать острые углы:

— Решение о приостановке поставок вооружений обеим воюющим сторонам в октябре прошлого года мы принимали единогласно. И, несмотря на недостатки, на которые указывал здесь Дмитрий Федорович, оно сыграло положительную роль в противодействии разрастания военного конфликта на южных рубежах Советского Союза и превращения нашего соседа Ирана во враждебное государство. Это главное.

В отношении Ирака надо проявлять осторожность и прежде всего разобраться, куда он идет и чего добивается. После прихода к власти Саддама Хусейна начались заметные изменения в политике Ирака. Похоже, что он взял курс на лидерство в арабском мире и, чтобы утвердиться в этом качестве, проводит политику равноудаления как от США, так и от СССР.

Пока преждевременно говорить, что он переориентируется на США, хотя этого нельзя исключать в перспективе. Но то, что он все дальше отходит от сотрудничества с Советским Союзом, это уже факт. Достаточно упомянуть, что Ирак был в числе арабских государств, осудивших нашу интернационалистскую акцию по вводу войск в Афганистан. Этими шатаниями в иракской политике, конечно, пользуются западные державы. Франция поставляет оружие, а США хотят его руками наказать Иран, который выгнал американцев вон из своей страны.

В общем, следует глубоко разобраться и, если нужно, внести коррективы в нашу позицию. Но в целом она была правильной. Может быть, стоит подумать над тем, чтобы дозированно приоткрыть поставки запчастей к отдельным видам боевой техники обеим странам — Ираку и Ирану — и посмотреть на реакцию.

Андропова поддержал М. А. Суслов. Но упор сделал совсем на другом и долго говорил, что по отношению к Ираку надо проводить сдержанную линию, так как Саддам Хусейн установил в стране антикоммунистический режим и репрессии против компартии продолжаются. Поддерживая Ирак в этой войне, США пытаются заставить Иран отойти от своей нынешней резко антиимпериалистической позиции.

Ну а Громыко напирал на то, что военным путем Ирак и Иран не решат спорных проблем, что нам надо проводить взвешенную линию, ибо победа любой из сторон в этой войне может привести к кардинальным изменениям в регионе, которые будут не в интересах Советского Союза.

В общем, на этот раз в Ореховой комнате ни о чем не договорились. Политбюро лишь поручило заинтересованным ведомствам — Совету Министров СССР, МИДу, МО и ГКЭС — рассмотреть вопрос о возможности возобновления поставок Ираку «запчастей учебного и вспомогательного имущества… не являющегося боевым оружием». А заодно проработать и такой вопрос: не следует ли одновременно разморозить поставки такого же спец имущества Ирану?

23 марта 1981 года Политбюро опять рассматривало проблемы, возникшие с поставками оружия, и на этот раз приняло соломоново решение: запчасти и вспомогательное имущество, но не само оружие, будет поставляться обеим воюющим сторонам — Ираку и Ирану. Объяснялось это на удивление просто:

Вначале, с возникновения ирано-иракского конфликта, Советским Союзом «были прекращены все поставки вооружений и боеприпасов и Ираку, и Ирану. Это безусловно имело значение для предотвращения дальнейшего разрастания конфликта. Хорошо известно, однако, что Франция, ФРГ и некоторые другие западные страны продолжают оказывать Ираку помощь, используя ее для укрепления своих позиций в этой стране. Ирак все больше сейчас стремится расширять закупки вооружений на Западе». В то же время и Ирак, и Иран обращаются к нам с просьбами о возобновлении поставок, хотя бы запчастей и вспомогательного имущества к поставленной ранее спецтехнике. Взвесив все стороны этого вопроса, мы пришли к решению поставлять Ираку и Ирану эти виды специмущества, не являющиеся боевым оружием.[25]

Явление Примакова

Соломоново решение не сработало. В конце марта советский посол в Багдаде А. А. Барковский[26] деликатно сообщил в Москву, что наше согласие на поставки запчастей к оружию встречено с удовлетворением. Но поскольку речь идет только о запчастях, решение Ирака о прекращении платежей остается в силе.

Реверанс посла хотя и смягчил удар, но сути дела не исказил: Ирак не принял советского компромисса и денег платить не будет.

Теперь пути улаживания разрастающегося конфликта с Саддамом Хусейном было поручено поискать известному специалисту в такого рода делах Е. М. Примакову.

Максимыч, как звали его друзья-ближневосточники, формально не имел полномочий для обсуждения такого рода споров. В те годы он никаких государственных постов не занимал, а был директором Института востоковедения Академии наук СССР.[27] Но на Ближнем Востоке короли и президенты тут же распахивали перед ним двери, потому что знали: Максимыч имеет доступ на самый верх и зря слов на ветер не бросает. А если вы хотите что-то доверительно передать советскому руководству, то нет более надежного канала, чем Примаков.

Почему и как это получилось?

Уже давно проницательный шеф КГБ Андропов подметил, что информация от подведомственных ему резидентур за рубежом сильно уступает если не по качеству, то по способам ее подачи. От послов в Москву шли телеграммы о доверительных беседах с королями, президентами и их министрами и они тут же расходились «по большой разметке» всем членам Политбюро. А резиденты КГБ в капиталистических странах выходов на таких высоких лиц, естественно, не имели. Вот и решил умный Андропов поправить положение, привлекая к подаче информации директоров крупных научных институтов.

Для этого он избрал окольный путь.

Дело в том, что в те годы общественные науки Советского Союза варились в собственном соку. За границу ученые почти не выезжали, доступа к секретной информации не имели, к разработке внешнеполитического курса не привлекались. А все их сведения о событиях в странах, которые они изучали, получали из советских газет или иностранной печати, которая была тогда под грифом «секретно» и находилась в спецхране.

Андропов начал с того, что пробил через Политбюро решение, позволявшее директорам ИМЭМО, Институтов США и Канады, востоковедения и некоторых других более свободно выезжать за рубеж. Кроме того, им, хотя и немного, расширили рамки дозволенного при изложении советской позиции в беседах с иностранцами. Они могли не просто повторять, как попугаи, уже написанное в газетах, а допускать некоторые вольности или даже немного забегать вперед. Для этого сам Андропов, его заместители или сотрудники Международного отдела ЦК КПСС знакомили узкий круг этих директоров с некоторой информацией, поступавшей из советских учреждений за рубежом, и даже показывали отдельные рабочие документы, в которых предлагались изменения советской позиции. В результате эти ученые стали лучше подкованы и могли вести с иностранцами интересные беседы, которые высоко поднимали их авторитет.

Разумеется, директорам все это очень нравилось. Ну а какую выгоду получали Андропов и его ведомство? Ведь не из любви к науке он затеял это дело. Условие Андропова было жестким: директора будут выполнять отдельные поручения ЦК, а все свои беседы с руководителями иностранных государств направлять в Москву по каналам КГБ. Таким образом информация этого ведомства приобретет недостающий ей вес.

Но и директорам научных институтов это условие играло на руку. Их телеграммы, передаваемые всесильному КГБ, немедленно ложились на столы к советским руководителям и это поднимало престиж и вес директоров. Кроме того, теперь в столицах зарубежных стран их встречали и обслуживали представители КГБ, хорошо умевшие это делать. Они же создавали и необходимый пропагандистский фон, сообщая собеседнику многозначительным полушепотом: это ведь не простой ученый едет, он имеет доступ к самому… Кому самому, естественно, не уточнялось.

Громыко весьма прохладно отнесся к этой затее, усматривая в ней конкуренцию своей монополии на ведение внешней политики. Но с Андроповым он не спорил, хотя двери МИДа были по-прежнему закрыты для «варягов»-директоров и с секретными документами их там не знакомили.

Первая любовь Примакова

Ирак, как рассказывал Е. М. Примаков своим друзьям, был его «первой любовью». И любовь эта начиналась так.

Еще в самом начале 60-х в Багдаде появился новый корреспондент газеты «Правда». Это был совсем молодой, но очень живой и общительный журналист, который завел массу знакомств во всех слоях непростого иракского общества. Там он познакомился с молодым и тоже очень веселым иракским журналистом. Если ему рассказывали анекдот, он тут же в ответ рассказывал два анекдота и громко смеялся. Они подружились и стали называть друг друга Тарик и Женя. Скоро выяснилось, что Тарик член весьма радикальной в Ираке партии Баас. Как-то он сказал своему приятелю Жене:

— Давай я познакомлю тебя со своим другом. Он очень скромен и застенчив. Но вот увидишь — это человек с великим будущим!

Они познакомились. И хотя новый знакомый не был столь весел и общителен, они, может быть, не столь крепко, но тоже подружились и стали звать друг друга Саддам и Женя.

Весной далекого 1968 года молодежь партии Басс устроила шумную свадьбу в доме неподалеку от королевского дворца в Багдаде. Начали гулять еще днем. Тут же на улице закалывали баранов, жарили шашлыки и приглашали к столу всех прохожих, в том числе и хмурую стражу дворца, которая заметно добрела. Вино лилось рекой и молодоженам дарили огромные коробки с подарками. Так гуляли всю ночь.

А на рассвете, когда гости и стража притомились, хозяева вскрыли коробки с подарками. Там оказались автоматы и пулеметы с патронами. Дворец был взят без пальбы и жертв. Друг Саддам стал вице-президентом Ирака Саддамом Хусейном, а его сподвижник Тарик Азиз стал занимать одно за другим ведущие места в правительстве. Но дружба Тарика с Женей продолжалась.

Однажды он сказал другу Жене:

— Почему бы тебе не съездить на север, в Курдистан и не поговорить там с местными националистами о решении наших споров на основе образования курдской автономии?

И далее Тарик Азиз изложил условия образования курдской автономии, подчеркнув, что все это лишь его мысли вслух, а не официальные предложения правительства Ирака. Но если курдские лидеры мыслят в том же направлении, то договориться не составит труда.

Тут Примаков попал в сложный переплет. В приграничных районах Ирака, Ирана, Турции и Сирии уже много лет шла настоящая война между властями и местным населением — курдами, которые самоотверженно боролись за создание независимого государства. Но он тут же сообщил об этой беседе в Москву и получил добро на поездку в Курдистан.

Там он встретился с одним из самых влиятельных лидеров курдских повстанцев на севере Ирака Мустафой Барзани, и тот проявил большой интерес к тому, что сообщил ему Примаков. Вернулся он в Багдад с ответом, смысл которого сводился к тому, что если такая автономия будет иметь реальное содержание, то это может быть решением проблемы. В этом случае гражданская война будет прекращена.

Разумеется, только сказки быстро сказываются. Дела же, как известно, делаются долго. Последовало еще много таких поездок на север Ирака. Теперь в них его сопровождал хороший приятель советник — посланник советского посольства в Багдаде Феликс Федотов.[28]

«Однажды, — рассказывал Примаков, — я решил расслабиться и поехать в горы неподалеку от Киркука. А южный Курдистан — край неписаной красоты: скалистые горы с циклопическими пещерами, ущелья, водопады, альпийские луга… Был чудесный вечер — прохлада, тишина, свежий воздух. Я смотрел, как опускается солнце за снежную вершину гор, и вдруг услышал пение. Хор голосов, в основном женских, исполнял русские народные песни. Но где, в горах Курдистана! Я решил, что схожу с ума. Но мои спутники успокоили меня:

— Нет-нет — это ваши русские поют.

Оказалось, что жены многих курдских повстанцев — русские женщины. Судьба и войны разбросали курдов по всему белу свету. Оказались они и у нас на Кавказе и в Средней Азии. Но после окончания Второй мировой войны стали возвращаться в Курдистан целыми таборами. Путь их лежал через Рязань и другие центральные районы европейской части России. А после войны в советских деревнях были одни женщины, мужчины с войны не вернулись. Причем женщины красивые, работящие — лучших жен в мире не сыскать. Так рязанские женщины очутились в горах Курдистана и оказались верными женами. Они стойко прошли со своими курдскими мужьями все невзгоды гражданской войны».

В конце концов с помощью Примакова и Федотова появилась на свет курдская автономия в Ираке. 11 марта 1970 года президент Ахмед Хасан Бакр объявил Декларацию об условиях автономии иракского Курдистана из 15 пунктов. Довольный Барзани подарил своим советским друзьям по кинжалу из настоящей дамасской стали, которая переливается синим огнем, и с ручками из слоновой кости.

Максимыч и Саддам

В самом начале апреля 1981 года в Багдаде снова появился Е. М. Примаков.

Это был необычайно общительный ученый-востоковед, у которого на все случаи жизни были припасены шутки и анекдоты. Он был несколько полноват для своих пятидесяти с лишним лет, но в его облике поражали две, казалось бы, несовместимые черты: веселая улыбка и сонный взгляд узких, как у монгола, глаз.

В первый же вечер посол А. А. Барковский устроил для него званый обед, на который была приглашена вся посольская верхушка. И как всегда, Примаков был душой компании — произносил тосты, шутил, смеялся. А под конец сразил советскую колонию, произнеся такой тост:

— У моего друга поэта Расула Гамзатова есть прекрасный тост, — lалее Примаков продолжbл с характерным кавказским акцентом. — За прэкрасных дам, сидящих за этим столом! И если здэсь есть хоть одын настоящий мужчина, пусть он встанет и присоединится ко мне!

Естественно? все мужчины дружно повскакивали и потянулись с бокалами чокаться с Примаковым. И тогда он, широко улыбаясь, произнес:

— Смотрите сколько самонадеянных мужчин собралось за этим столом!

В комнате воцарилась тишина, а потом раздался гомерический хохот, и больше всего смеялись женщины.[29]

Но с президентом Ирака Саддамом Хусейном вести дело оказалось куда сложнее. Он отказался разговаривать с Примаковым, причем сделал это демонстративно, и поручил принять его Тарику Азизу. Это уже само по себе было сигналом — иракский диктатор гневается.

Беседа с Азизом происходила с глазу на глаз и была долгой. Зато телеграмма Примакова в Москву была короткой. В ней подчеркивалось, что основные направления политики, которые излагались Азизом, были продиктованы самим Саддамом Хусейном. Они состоят в том, что Ирак заинтересован в продолжении сотрудничества с Советским Союзом как по партийной, так и по государственной линиям. При этом весьма важно возобновить политические контакты на высоком уровне.

«Сейчас определяется перспектива на будущее: или Ирак сохранит Советский Союз как основной источник оружия, или таким источником станет Запад».

А от этого зависит и все остальное.

В общем, телеграмма Примакова была составлена мастерски. С одной стороны она ловко обходила все острые углы, подчеркивая готовность Ирака к продолжению сотрудничества, а с другой — четко подводила к выводу: без возобновления поставок оружия это сотрудничество не получится.

Именно такого вывода и ждали в Москве Андропов и Устинов. Телеграмма Примакова сразу же легла на стол членам Политбюро. Десяти дней не прошло, как этот верховный орган власти снова рассматривал вопрос о поставках оружия Ираку и Ирану и теперь принял решение об их возобновлении.[30]

Правда, в самом постановлении Политбюро об оружии не говорится — оно лишь утвердило распоряжение Совета Министров СССР. А вот в нем поставки оружия Ираку в 1981 году перечислены во всех деталях: 514 ракет зенитных ракетных комплексов (ЗРК) «Печора», 266 ракет ЗРК «Волга», 368 ракет ЗРК «Квадрат», 720 ракет ЗРК «Стрела-1М» и многое другое.

В отдельных пунктах этого распоряжения говорится о возобновлении поставок оружия Ирану. Правда, не в таких объемах, как Ираку, но все же там есть и зенитные самоходные установки «Шилка», и ЗРК «Стрела», и многое другое — всего на 150 миллионов рублей.

Председателю ГКЭС С. А. Скачкову поручалось выехать в Багдад и сообщить Саддаму Хусейну об этом новом повороте советской политики.

* * *

20 апреля президент Ирака принял у себя во дворце посланца советского руководства. Он сидел, широко развалясь в кресле, устремив холодный немигающий взор на собеседника, и, казалось, взвешивал про себя, где и в чем тот его обманывает. А потом сразу же обрушил на него град вопросов: «Чем вызвано это изменение советской политики? Поставляет ли Советский Союз оружие также и Ирану? Известно ли ему что-либо об американских поставках оружия Ирану?»

Скачков отвечал без энтузиазма, что решение было принято советским руководством по рекомендации ведомств, что оружия Ирану Советский Союз не поставляет, а о поставках американского оружия Ирану ему ничего не известно. Саддам долго молчал, глядя в упор на посланца Кремля, а потом заговорил, веско бросая слова:

— Иракское руководство до сих пор не понимает, почему семь месяцев Советский Союз не поставлял Ираку оружия. У нас есть различия в подходах по целому ряду вопросов, в том числе по Афганистану. Однако Ирак никогда не выступал инициатором антисоветских кампаний. Хотя он не великая держава, но играет весьма важную роль в Персидском заливе. В целом политика Ирака носит антиимпериалистический характер и он никогда не докучал Советскому Союзу своими просьбами.

С учетом этих факторов Советский Союз должен быть заинтересован в таком союзнике, как Ирак. Однако он не поддержал Ирак в политическом плане, когда началась война с Ираном, и не выполнил своих обязательств по военным поставкам.

Мы дважды нуждались в советской военной помощи: в 1974 году, когда воевали с Барзани, который получал помощь от шаха Ирана; и в 1980 году, когда вспыхнула война с Ираном. В обоих случаях Советский Союз не выполнил своих обязательств в отношении Ирака.

Теперь иракское руководство хочет иметь ясную и четкую картину дальнейшего развития военного сотрудничества с СССР. Мы должны знать, в каком объеме и в какие сроки Советский Союз намерен выполнять свои обязательства по всем ранее подписанным соглашениям. Иракское руководство должно гарантировать себя от неожиданностей и максимально обеспечить потребности армии.

Президент снова надолго замолчал, а потом произнес со скрытой угрозой:

— В последнее время Ирак закупил оружие на 12 миллиардов долларов, из них на три миллиарда — ракетные комплексы. Если Советский Союз будет затягивать поставки ракет, включая ракетные комплексы «Стрела», то необходимость в них скоро отпадет.

«Цветок в проруби»

Жесткая критика советской политики была болезненно воспринята в Москве. Там не привыкли к подобному тону. Брежневу об этой телеграмме просто не докладывали, чтобы не волновать, а внутри тройки, определявшей советскую политику в делах международной безопасности, начался долгий разговор. О чем конкретно говорили между собой Громыко, Андропов и Устинов, известно только им самим — свидетелей тому не было. Но по указаниям, которые они давали своим подчиненным, можно попытаться реставрировать их позиции.

Наиболее последовательную позицию, пожалуй, занимал Устинов — человек прямой, грубоватый и, может быть, излишне эмоциональный. Суть ее лучше всего передает такая фраза, брошенная им, видимо, во гневе:

— Советскому Союзу не пристало болтаться, как цветок в проруби! Пора приставать к берегу — иначе потеряем всех друзей. Друзей надо поддерживать. Их на Ближнем Востоке и так не много. Египет уже ушел, Сомали потеряли, а новых союзников не приобрели. Остались только Сирия, Ирак и Южный Йемен.

В общем, в этой ситуации Министерство обороны СССР выступало за то, чтобы более решительно стать на сторону Ирака.

Громыко, как всегда, осторожничал. Конечно, Ираку помогать надо, но и Иран отталкивать нельзя. Поэтому поставки оружия им должны строго дозироваться, так чтобы не изменился баланс сил в регионе.

— Некоторые говорят, что Советский Союз занимает нейтральную позицию в ирако-иранском конфликте, — поучал он своих дипломатов. — Это не так. С Ираком у нас Договор о дружбе, а Иран занимает по отношению к нам враждебную позицию, руководствуется изуверским мусульманским учением. Но мы должны стремиться сохранить дружественные отношения с обеими странами.

Если бы мы открыли все шлюзы для поставки оружия в Ирак, то иранцы заняли бы еще более враждебную позицию. Но некоторые каналы надо держать приоткрытыми. Ведь Франция поставляет Ираку «Миражи» и Иран не рвет отношений с Францией.

Ну а позиция Андропова не была четко определена. Он явно склонялся к поддержке Ирака, но его, как и Громыко, смущали сообщения о подспудных процессах, протекающих в Ираке, которые говорили о его переориентации на Запад. Поэтому ближневосточникам МИДа и КГБ почти одновременно последовало указание проанализировать происходящие изменения в политике Саддама Хусейна, особенно в свете его недавнего разговора со Скачковым.

В Доме актера

Для таких мозговых атак у экспертов МИДа, КГБ и Министерства обороны был отлаженный механизм. Они встречались в ресторане Дома актера, который находился тогда на улице Горького (ныне Тверская улица) у самой Пушкинской площади, и там за бутылкой армянского коньяка спорили и нередко находили общие подходы.

Тут надо заметить, что роль Дома актера в советской политике незаслуженно обойдена. А ведь именно здесь утрясались последние шероховатости в договорах по ограничению стратегических вооружений и противоракетной обороне, и именно здесь в 1964 году произошла утечка информации о том, что на Пленуме ЦК КПСС снят Н. С. Хрущев.

Случилось это так. Сидела в Доме актера компания молодых дипломатов и…. просто выпивала. В разгар оживленных споров, разумеется не о внешней политике, к ним подошел Юрий Виноградов — переводчик номер два в МИДе, который не раз переводил Хрущеву. Громким шепотом он произнес:

— Развлекаетесь… А тут на Пленуме Никиту сняли!

Естественно, о шутках на такие темы в те годы и помыслить было нельзя. Тем более что Виноградов стал выдавать подробности. А за соседним столиком сидели иностранные журналисты, которые все слышали. Через несколько часов эту новость уже сообщали все радиостанции на Западе. Так мир узнал о падении Хрущева. А советским вождям Виноградов уже больше не переводил.

Попасть в ресторан Дома актера в те годы было нелегко. И вовсе не потому, что его осаждали охотники за государственными секретами. У входа в ожидании мест толпились простые актеры, и строгий неподкупный швейцар «дядя Володя» пропускал без очереди только заслуженных артистов республики. Но была, была одна маленькая слабость у дяди Володи — он обожал кубинские сигары и охотно принимал этот дар. Поэтому перед мидовскими экспертами он тут же распахивал двери, а на гул возмущенной очереди: — это какие — такие артисты? — Дядя Володя отвечал со значением:

— Это самые заслуженные…

Вот в такой обстановке началась оценка политики Ирака. Прийти к общему знаменателю экспертам было не так уж трудно — многие тенденции были на поверхности, и прежде всего в экономике.

В то время как торговля Ирака с Советским Союзом приходила в упадок, со странами Запада, особенно с Японией и Европой, она была на подъеме. Например, импорт Ирака из Японии в 1979 году был в два раза больше, а из Западной Европы — в четыре раза больше, чем из Советского Союза и других стран Варшавского договора вместе взятых.

А в отношении того, куда идет Ирак, у экспертов разногласий не было. Саддам Хусейн взял курс на лидерство в арабском мире, и обстановка этому благоприятствует. Садат предал арабские интересы в Кэмп-Дэвиде, а Асад увяз в Ливане. Поэтому конкурентов у Саддама нет. Деньги у него есть, но ему необходимо решить две проблемы: обеспечить Ирак оружием и военными технологиями, чтобы сделать его сильным или даже сверхсильным — великой державой Ближнего Востока; выдвинуть яркую идею, которая могла бы сплотить арабский мир.

Решая первую проблему, Саддам Хусейн будет стремиться диверсифицировать источники приобретения оружия, чтобы не зависеть от великих держав — СССР и США. Для этого он уже наладил самые разнообразные каналы — Франция, Италия, Бразилия, Югославия, ФРГ, Китай, даже Швейцария. И тут проблем у него нет: он платит валютой, и охотников продать ему оружие хоть отбавляй. У Ирака уже появились истребители «Мираж», танки АМХ-30 и другое оружие.

Сложнее обстоит дело со второй проблемой. Напав на Иран, Саддам Хусейн совершил крупный просчет: на борьбе с персами он арабский мир не сплотит. А государства Персидского залива, которые он собрался защищать, опасаются его диктаторских замашек не меньше, чем фундаментализма иранских исламистов, и предпочитают находиться под опекой США. Поэтому сейчас Саддам Хусейн делает крутой поворот в политике.

Чтобы увидеть это, достаточно проехать по новому скоростному шоссе Багдад — Басра, построенному по образцу современных американских хайвеев. Возле древнего Вавилона по обе стороны шоссе появились две гигантские фигуры Саддама Хусейна и Навуходоносора размером с пятиэтажный дом. Они пожимают друг другу руки над потоком, проносящихся внизу машин. Это символ — нынешний диктатор Ирака будет продолжать политику своего далекого предшественника, изгнавшего когда-то евреев из Иерусалима.

Раскрывая эту символику в беседе с одним из советских представителей, он так сформулировал свое новое политическое кредо:

— Евреи — это инородное тело на Ближнем Востоке. Великий Вавилон пал в 587 году до нашей эры из-за предательства евреев — они открыли его ворота для нашествия персидского царя Кира. Теперь они открывают ворота Ближнего Востока перед американцами. Наша миссия — не допустить этого.

Арабы вообще любят громкую фразу и пышную метафору. Но если угрозы Саддама не пустые слова, то что стоит за ними? Что в действительности он может сделать и как сумеет сплотить арабский мир на борьбу с Израилем? Общей границы с Израилем Ирак не имеет. Да если бы и имел, — что это меняет? Опыт трех последних войн на Ближнем Востоке показывает, что даже совместными боевыми действиями арабские армии трех соседних с Израилем государств не в состоянии одержать победу. Тем более, что теперь Израиль тайно создал и ядерное оружие.

Не означает ли это, что Саддам Хусейн избрал иной путь и тоже тайком создает оружие массового поражения — ядерное, химическое, бактериологическое?

Информация, поступавшая из советского посольства в Багдаде, подтверждала: Ирак ведет секретные работы по всем трем направлениям. И все эти три направления держит в своих железных руках Саддам Хусейн.

Глава пятая

Кто дал Саддаму Хусейну атомную бомбу?

Советский Союз был первым, кто начал сотрудничать с Ираком в области ядерной энергии. Но не он вложил в железные руки Саддама атомную бомбу.

17 августа 1959 года правительства СССР и Ирака подписали соглашение, которое предусматривало оказание технического содействия Ираку в строительстве небольшого исследовательского реактора, изотопной лаборатории, а также проведения геолого-разведочных работ на радиоактивные руды и подготовки кадров. Однако в соглашении четко оговаривалось — все это будет проводиться сугубо в мирных целях.

Когда докладывали Хрущеву, тот хмыкнул и сказал:

— Сначала китайцы, а теперь вот и арабы бомбу просят. А голова в конечном счете у нас болеть будет. Сотрудничать — сотрудничайте, но бомбы не давать!

На том и порешили. Хрущева вскоре убрали, пришел Брежнев, но политика эта не менялась. Как и было предусмотрено соглашением, в пустыне Тхувайтха в 15 километрах к югу от Багдада был построен небольшой исследовательский реактор ИРТ-2000, мощностью в 2000 киловатт. Он начал действовать в 1968 году. Но об использовании его для создания ядерного оружия не могло быть и речи — реактор был слишком мал и несовершенен для этого. Кстати, Международное агентство по атомной энергии (МАГАТЭ) никогда никаких претензий Советскому Союзу не предъявляло. Да и с иракцами проблем поначалу не возникало.

Но десять лет спустя, в апреле 1975 года, в Москву приехал Саддам Хусейн, который был тогда вице-президентом Ирака. Цель его краткого визита была сугубо деловая — согласовать и подписать ряд соглашений о поставках оружия, а также о сотрудничестве в ядерной области. Советский Союз согласился передать Ираку некоторые ядерные технологии, включая более совершенный ядерный реактор. Но поставил условие: все сотрудничество в этой области должно быть поставлено под международные гарантии МАГАТЭ, чтобы исключить использование ядерной энергии в военных целях.

Саддам Хусейн пробовал сопротивляться, но советский премьер А.Н. Косыгин оставался непреклонным: соглашение без таких гарантий он не подпишет. Саддам Хусейн был явно недоволен, но уступил и соглашение с гарантиями подписал. В 1978 году мощность реактора была повышена до 5000 киловатт.

* * *

Дело, однако, на этом не закончилось, и своих намерений Саддам Хусейн не оставил. Несколько месяцев спустя после своего неудачного визита в Москву он появился во Франции. Это было в сентябре того же 1975 года. И принимали его там куда более торжественно и радушно, чем в Москве: возили по стране, показывали замки на Луаре, Лазурный берег и как бы мимоходом завезли в секретный ядерный центр Кадараче, где за колючей проволокой разрабатывалось французское ядерное оружие.

Саддам Хусейн все это мотал на ус и на переговорах, которые вальяжно вел премьер-министр Франции Жак Ширак, стал рассказывать о своих грандиозных планах по обеспечению Ирака ядерной энергией. Для страны, имевшей вторые по величине мировые запасы нефти, это звучало более чем странно. Но французы закрыли на это глаза и предложили продать современный мощный реактор «Озирак» и исследовательскую лабораторию «Изис». Причем — никаких гарантий МАГАТЭ.

В Москве, которая ревниво следила за визитом Саддама Хусейна во Францию, с удивлением пришли к выводу: Париж играет с огнем. На таких установках можно, хотя и в небольших количествах, производить расщепляющиеся материалы в военных целях путем облучения урана. А Саддам Хусейн поставил и другое условие: поскольку ядерный реактор «Озирак» работает на обогащенном до 93 % уране, продать ему одновременно годичный запас — 72 килограмма такого ядерного топлива. И опять без каких-либо гарантий МАГАТЭ, хотя из одного этого годичного запаса обогащенного урана можно изготовить несколько атомных бомб такой же мощности, что были сброшены на Хиросиму.

Саддам Хусейн был доволен, хотя окончательно сделка не была заключена — переговоры продолжались. Французы тоже были довольны — контракт обещал принести многие миллиарды долларов. Кроме того были заключены соглашения о продаже Ираку ракет поля боя, вертолетов, танков, бронетранспортеров, гаубиц, а также о строительстве ряда предприятий, метро в Багдаде и современного аэропорта. А это опять многие миллиарды долларов.

Поэтому, прежде чем улететь из Парижа, Саддам Хусейн срочно отправил свой самолет в Багдад. На следующий день самолет вернулся с необычным грузом, полтонны свежей рыбы-мазгуфа, — приготовлением которой славятся рестораны Багдада. Это был подарок премьер министру Шираку, который как-то обмолвился, что любит эту рыбу. А смотритель дворца Марини, где останавливался Саддам Хусейн, долго потом жаловался, что дворец пропах рыбой и там нельзя принимать именитых гостей.

Ширак тоже ответил необычным подарком. Он вручил Саддаму Хусейну два старинных костюма клоунов-арлекинов для двух его дочерей. Когда Ширак посетил Багдад с ответным визитом в начале 1976 года, дочери Саддама плясали перед гостем в этих костюмах, что само по себе было необычно для строгих нравов Багдада. Во всяком случае перед А.Н. Косыгиным, который посетил Багдад той же весной, они не танцевали.

Но как бы ни обижались в Москве, а переговоры о строительстве французского ядерного реактора шли полным ходом и уже в ноябре 1975 года такое соглашение было заключено. Франция обязалась поставить Ираку исследовательский ядерный реактор «Озирак» необычайно высокой мощности — 70 мегаватт — и загружать его ядерным топливом — ураном, обогащенным до 93 %. За эту сделку Франция получила в общей сложности около трех миллиардов долларов.

В Багдаде ликовали. Французского премьера там не именовали иначе, как Мистер Ирак, тем более что и фамилия была созвучна: Ширак — Ирак. А название реактора «Озирак» произносили с особым ударением: О’Ширак. Говорят, что вскоре по просьбе французского премьера, который вовсе не нуждался в такой рекламе, иракцы переименовали реактор в Таммуз — 1 в честь шумерского бога любовника могущественной богини Иштар. И опять ироничные французы злословили: это что, намек на любовные отношения Ширака и Хусейна? А кто у кого в любовницах ходит? Ширак?

Но не одна Франция помогала Ираку создавать свой ядерный потенциал. В 1976 году им был подписан контракт с Италией на закупку так называемых горячих камер, пригодных для переработки радиоактивных топливных элементов и выделения плутония. По мнению экспертов, комбинация французского реактора и итальянских горячих камер обеспечивала Ирак возможностью производить плутониевые бомбы уже в начале 80-х годов.

А в Москве задавались вопросом: зачем это нужно французам? Каких-либо серьезных мотивов вооружать Ирак, к тому же ядерным оружием, не проглядывало. Значит, главный интерес здесь деньги, и что — ради них можно пожертвовать чем угодно? Устинов только скрипел зубами:

— Вот ведь, тудыть-растудыть, французы за хорошие деньги мать родную продадут. А мы все стесняемся: а что эти скажут, а что те подумают. Принципы, видишь ли, для нас главное… — И нехорошо ругался.

И Громыко расстраивался. Особенно когда ему показали один из пунктов франко-иракского соглашения, который гласил: «Все лица еврейской национальности или религий — последователи учения Моисея не могут участвовать в программе ни в Ираке, ни во Франции».[31]

— Как же так, — сокрушался министр, — нас французы при разработке в Хельсински Заключительного акта Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе все время правами человека попрекали. А тут…

Но Советский Союз тогда промолчал.

АА в своем амплуа

Конечно, не все так легко и просто было с этим французским реактором, хотя через три года, точно в срок он был построен и доставлен в порт Ла-Сен-сюр-Мер около Тулона. Там его должен был забрать иракский корабль и отвезти в Басру. Но… поздней ночью 7 апреля 1979 года в порту прогремел страшный взрыв. Реактор был полностью уничтожен.

Советская разведка докладывала, что взрыв во французском порту произведен весьма профессионально и что там поработали израильские коллеги из службы Моссад, которая направила в Тулон спецгруппу из десяти человек.[32]

Тайная война израильской разведки против франко-иракского проекта шла давно. Первый удар был нанесен, когда во Франции на заводе, где делался ядерный реактор для Ирака, прогремел взрыв. Ответственность за него взяла на себя какая — то мифическая «Французская экологическая группа». Но специалистам было ясно — это дело рук израильской разведки.

Второй звонок прозвенел год спустя в июне 1980 года. Тогда один из участников иракского ядерного проекта доктор Яхья эль-Мешад был найден мертвым у себя в номере в отеле в Париже, куда он приехал вести переговоры о поставках ядерного топлива в Ирак.

А теперь вот удар по самому ядерному реактору. Саддам Хусейн рассвирепел: французы предлагали поставить другой реактор, но он мог работать на уране более низкого обогащения. В гневе Саддам решительно отклонил это предложение, пригрозив, что Франция рискует остаться без иракской нефти и потерять Ирак как покупателя французского оружия.

И французы пошли на попятный. Друг Ширак его успокоил — французы без задержки сделают такой же реактор. И свое обещание он выполнил. На этот раз без помех и взрывов реактор «Озирак» был доставлен в Ирак и размещен в ядерном центре в пустыне Тхувайтха.

В июле 1981 года он должен был вступить в строй — цепная реакция в нем будет запущена на полную мощность. Иракские эмиссары активно вели переговоры о закупке обогащенного урана с итальянскими и западногерманскими фирмами, а обычный уран уже поступал в Ирак в больших количествах из Нигера, Бразилии и Португалии.

В общем, Саддам Хусейн разворачивался, хотя для внешнего мира это было мало заметно. Весной 1981 года Ирак посетила инспекционная группа МАГАТЭ и побывала в ядерном центре в пустыне Тхувайтха, но никаких нарушений режима нераспространения ядерного оружия она не обнаружила — все было в порядке. Правда, некоторые участники этой группы жаловались, что Ирак скрытно ведет разработку ядерного оружия и на эти секретные объекты инспекторов МАГАТЭ не допускает.

В Москве тоже заинтересовались тогда деятельностью Ирака в области ядерной энергии и экспертам Министерства среднего машиностроения СССР и других специализированных ведомств было поручено разобраться, что там происходит.

Картина получилась такая: Хотя Ирак является участником Договора о нераспространении ядерного оружия, он тайно ведет накопление специальных расщепляющихся материалов и разработку этого самого оружия. Пока Ирак не имеет взрывных ядерных устройств. Имеется информация, что он накопил около 12 килограммов плутония, но иракским специалистам едва ли удастся сделать из него бомбу.

Однако с помощью французского реактора «Озирак» Ирак мог бы получать до 10 килограммов плутония в год. Это позволило бы ему начать производство до 3 атомных бомб в 1983 году и до 5 атомных бомб в 1985 году.

В Ираке проводится также широкая программа биологических разработок в военно-прикладных целях (тиф, холера, сибирская язва, туляремия, бубонная чума и др.) Биологическое оружие привлекает Саддама Хусейна своей дешевизной и эффективностью. Один пузырек с вирусом антракса, если его выпустить в городской водопровод, может при определенных условиях вызвать страшную эпидемию.

Ирак опять обратился к Франции, и дело делается под крышей развития сельского хозяйства и животноводства. С такой невинной целью министр сельского хозяйства Ирака подписал 2 ноября 1974 года в Париже контракт с Институтом Мерие о строительстве первой бактериологической лаборатории. Работы сконцентрированы там, однако биологического оружия Ирак пока не имеет.

Более продвинутыми являются работы по созданию химического и ракетного оружия. В конце 1975 года в Багдаде было принято решение о создании промышленного производства отравляющих веществ различных видов. Это опять-таки делается под крышей сельскохозяйственного развития, например производства пестицидов. В этом деле с ним сотрудничает ряд фирм Италии, Бельгии и ГДР. В настоящее время Ирак уже обладает арсеналом химических боеприпасов и боевых отравляющих веществ типа иприт и VX. Нельзя исключать их применения против Ирана и Израиля.

У Ирака имеются около 50 бомбардировщиков МиГ-23 БН и СУ-20, способных достичь Израиля. Есть у него также 11 установок ракет «земля — земля», дальностью до 300 километров, но до Израиля они не достают. Аналогичные ракеты есть также у Сирии и Ливии.

Не знаю, как отреагировали на доклад своих ближневосточных экспертов Андропов и Устинов, но Громыко вылил на своих ушат холодной воды.

— Успокойтесь, молодые люди, — раздумчиво произнес он, расхаживая по кабинету. — Иракский президент расчетливо ведет игру и мы ему нужны постольку, поскольку наши интересы могут совпадать. То же и в его отношениях с американцами и французами. Поэтому не надо строить иллюзий, а политику в отношении Ирака надо проводить исходя из тех же принципов: там, где нам выгодно, — будем поддерживать; там, где не выгодно — умывать руки.

Создание ядерного оружия, если, конечно, Саддам Хусейн сможет его создать, привнесет много неизвестного в ближневосточный пасьянс. Но давайте порассуждаем, так ли уж это для нас опасно? Можно ли представить такую ситуацию, чтобы иракская атомная бомба была обращена против нас? Я таких ситуаций не вижу. А вот американцам и их союзнику Израилю это должно причинить немалую головную боль. Ближневосточный конфликт разгорится с новой силой и тогда нас будут на коленях умолять помочь его урегулировать. Так что наблюдайте за развитием обстановки, думайте и не спешите действовать…[33]

«В общем, АА был в своем амплуа», — так прокомментировал этот монолог министра Анатолий Адамишин, заведующий 1-м европейским отделом МИДа, которому я поверял свои невзгоды.

«…твою мать!»

Оказалось, не только в Москве просчитывали возможные повороты в политике Ирака.

Поздно вечером 7 июня 1981 года мне позвонил Р.В. Ящук — мой визави из КГБ, который в 1-м Главном управлении вел ближневосточное направление. Вопреки обыкновению он был возбужден и сказал, что только что слышал по Би-Би-Си, будто израильтяне бомбят иракский ядерный центр под Багдадом. Я тут же позвонил в Министерство обороны, но там ничего не знали, а в ТАСС подтвердили, что располагают той же информацией, что и Би-Би-Си. Тогда мы решили большое начальство не тревожить, а ждать сообщений из Багдада.

Ночью пришла шифровка от посла Барковского. В 9 часов вечера его срочно пригласил Тарик Азиз и сообщил, что израильские самолеты только что совершили налет на ядерные реакторы Ирака. Подробностей он не касался, подчеркнув только, что израильский налет совпал по времени с действиями иранской авиации в прифронтовой зоне. А это свидетельствует о сговоре между сионистами и фундаменталистами. Он признал, что иракская служба ПВО фактически прозевала израильский налет.

К утру стала поступать более подробная информация от советских ведомств в Багдаде, из которой складывалась такая картина. 14 израильских самолетов F-16 обошли с юга иорданскую систему ПВО и через Саудовскую Аравию в северо-западной ее части вошли в воздушное пространство Ирака. В 18.35 они нанесли бомбовой удар по ядерному центру. Французский реактор «Озирак» полностью уничтожен, а наш цел. На обратном пути израильские самолеты беспрепятственно дозаправились над территорией Саудовской Аравии. Саудовские АВАКСы в это время находились в южной части Персидского Залива и по дальности расстояния не засекли израильские самолеты.

Утром, едва я вошел в кабинет, меня сразу же вызвал Громыко и недовольно буркнул:

— Ну что там у вас опять приключилось?

Выслушав ответ, он сразу же сел к телефону обсуждать ситуацию с Андроповым и Устиновым.

Андропов был уже полностью в курсе дела и его интересовало, не является ли эта акция Израиля прелюдией, пробным шагом к каким-то военным акциям в Ливане или против Сирии. У нас есть информация, — говорил шеф КГБ ледяным тоном, — что Бегин принял решение о налете на Ирак два месяца тому назад. Как тогда понимать кризис в Ливане — отвлекающий маневр?[34] И что собирается делать в ответ Саддам Хусейн? Тут надо четко разделить, что он хочет и что он может. Выяснить, какими средствами нанесения ответного удара по Израилю он располагает.

— …твою мать, — раздался из телефонной трубки громкий, на весь кабинет комментарий Дмитрия Федоровича Устинова. — Совсем распоясались эти израильтяне — уже на наших союзников нападают. Пора им укорот давать, а то следующей будет Сирия.

После этого Громыко тут же дал поручение срочно, одна нога здесь другая там, подготовить Заявление ТАСС, указания для представителя СССР в ООН Трояновского и обращение к американцам через посла Добрынина.

— Язык должен быть жестким, — наставлял Громыко. — США вложили это оружие в руки Израиля, покрывают его политику разбоя и террора, а потому не могут не разделять ответственности с Израилем за его действия. Советское правительство выражает надежду, что правительство США все же найдет возможным занять более ответственную позицию в связи с действиями Израиля, который предпринимает в отношении арабских народов одну безрассудную акцию за другой, мало заботясь, что этим он все больше подрубает свое собственное положение как государства.

А Менахем Бегин, как бы отвечая на вопрос Андропова, что означает эта акция Израиля, заявил:

— «Господину Асаду я заявил: или он отдаст приказ о выводе ракет, или же мы их уничтожим».[35]

В Москве, естественно, взвешивали, сможет ли Израиль выполнить свою угрозу или же это бравада. И отвечать на этот вопрос снова пришлось Примакову.

Прошло совсем немного времени, и он снова появился на Ближнем Востоке. На этот раз он был гостем короля Иордании Хусейна на его вилле в Акабе на Красном море. Это был скромный, отнюдь не королевского вида домик на берегу Акабского залива в сотне метров от границы с Израилем. Своим друзьям Максимыч так рассказывал об этой встрече:

— Король предпочитает отдыхать не у моря, где шумят волны, а в тиши пустыни. Поэтому он сам сел за руль джипа и повез меня в пустыню к черным скалам, где любил проводить время в тишине и одиночестве.

«Было воскресенье, 7 июня, — рассказывал король. — Я сидел в тени этих черных скал и думал. Неожиданно я увидел над головой израильские бомбардировщики. Они летели в сторону Саудовской Аравии. Нет, решил я, саудовцев они бомбить не посмеют. Наверно, летят на Багдад. В джипе у меня набор телефонов, и я позвонил сначала в Аман, в Министерство обороны. Никто не отвечал. Я стал звонить в Генеральный штаб — тот же результат. Я рассердился: мои генералы, узнав, что я поехал отдыхать, разбежались, кто куда. Что делать?

Я позвонил прямо в Багдад Саддаму Хусейну. „Брат Саддам, — сказал я, — только что над моей головой пролетели израильские самолеты. По-моему, они взяли курс на Ирак“. — „Да, — ответил Саддам, — они только что отбомбились“».

Так, — заключил Примаков, — обстоит дело со службой ПВО в Иордании и с готовностью арабов защищать себя от агрессии.

А в те годы иорданские ВВС по своей выучке и боеготовности считались одними из лучших на Ближнем Востоке.

Я разнесу Димону в клочья!

Арабский мир, да и не только он, был потрясен этой акцией Израиля. Но любое действие рождает противодействие.

26 июня 1981 года ливийский премьер-министр Джеллуд, оказавшийся в Москве с визитом, огорошил председателя Совета Министров СССР Н. А. Тихонова, сообщив ему под большим секретом, что Каддафи готовит нападение на израильский атомный центр в Димоне. «Я разнесу ее в клочья», — грозился своенравный полковник. Тихонов не знал, как ему реагировать на это, а Джеллуд стал просить советского содействия в наводке, радарном обеспечении с кораблей в Средиземном море и создании радиолокационных помех. Советский премьер пробормотал, что доложит об этой просьбе советскому руководству.

Случайно или нет, но буквально на следующий день король Иордании Хусейн встретился в Амане со своим давним знакомым Р. В. Ящуком, проработавшим много лет в советском посольстве в Иордании. Для короля не было секретом, что его знакомый занимает высокий пост в КГБ, курируя там ближневосточное направление. Видимо, по этой причине король просил показать ему фотографии ядерного центра в Димоне, сделанные из космоса, а заодно проинформировать «о ядерных исследованиях в Израиле и возможности наличия у него ядерного оружия». Он подчеркнул, что лично ознакомится с этими фотографиями и тут же вернет их назад.

Мне неизвестно, какой ответ был дан ливийцам. Полагаю, что такой же, как иорданцам. А королю Хусейну, естественно, по указанию из Москвы, Ящук передал 15 июля «самый общий ответ об этом израильском реакторе» и его «общую схему». Король обрадовался и сказал, что координаты совпадают и что иорданские службы пытались фотографировать этот объект, но у них ничего не получилось. Сейчас они закупают новую аппаратуру и попытаются сфотографировать его вновь.

Осторожность при передаче королю этих данных была отнюдь не случайной. Было неясно — это его личный интерес, как он всячески подчеркивал, или он выполнял чью-то просьбу. Например Саддама Хусейна, с которым в те годы у него были весьма теплые отношения. Хотя ни со стороны Ирака, ни со стороны Ливии каких-либо решительных действий пока не просматривалось.

Как это ни странно, но меньше всего эмоций в отношении израильского налета проявляли сами иракцы. Десять дней спустя в Москву прилетел Таха Рамадан — правая рука Саддама Хусейна, занимавшийся в основном экономическими делами. Но об израильском нападении он практически не говорил, сказав только дежурную фразу, что высоко ценит позицию Советского Союза, осудившего Израиль. А его главной темой было военное сотрудничество с Советским Союзом, которое он назвал «становым хребтом советско-иракских отношений».

К акценту на военное сотрудничество в Москве были готовы. Накануне у Председателя Совета Министров Н. А. Тихонова, которому было поручено вести переговоры с иракцами, состоялось узкое совещание. На нем как раз и обсуждался вопрос — как быть с военными поставками по ранее подписанным соглашениям. Начальник Генерального штаба Н. В. Огарков настаивал, что надо выполнять эти соглашения полностью и поставлять Ираку, не только оборонительные, но и наступательные вооружения. Однако Тихонов сказал, что он только что обсуждал эту проблему с Громыко и Устиновым. МИД против поставок наступательного оружия Ираку и потому речь может идти только об оборонительном оружии.

В общих чертах эта позиция со ссылкой на продолжающуюся войну между Ираном и Ираком была изложена на переговорах. Ответ иракца был четким и довольно жестким: соглашения о поставках оружия были заключены, деньги Ираком уплачены, поэтому советская сторона должна эти соглашения выполнять, то есть оружие поставлять. И передал новую заявку еще на 12 миллиардов рублей в течение следующей пятилетки.

На этом переговоры были прерваны, и 18 июня у Тихонова снова стали совещаться, что делать. Огарков продолжал настаивать на своем — наступательное оружие Ираку надо поставлять. Тихонов позвонил Устинову, тот был полностью согласен. После этого он позвонил Громыко, и неожиданно министр иностранных дел тоже согласился, но при условии, что на этом оружии будут стоять маркировки одной из социалистических стран, например Чехословакии.

Быстро была подготовлена Записка в ЦК, и в тот же вечер ее подписали Тихонов, Громыко и Устинов. Теперь разрешалось дать согласие на поставки Ираку 300 танков, 94 БМД, ЗРК «Луна», самолетов МиГ-23 и МиГ-25 — всего на 350 миллионов рублей в счет погашения задолженности.

После этого Записка была срочно послана «на голосовку» — так на бюрократическом жаргоне называлось срочное оформление решений Политбюро. Это означало, что оно собираться не будет, но фельдъегери развезут Записку в ЦК с проектом решения на утверждение остальным членам Политбюро. Увидев подписи Громыко, Устинова и Андропова, — а с ними этот вопрос был уже согласован, — они дружно поставят свои.

Поэтому уже на следующий день в 3 часа Тихонов пригласил Рамадана и сообщил ему о принятом решении, присовокупив, что всего Ираку уже поставлено специмущества на 6,5 миллиарда рублей. Кроме того, он сообщил также о снятии нами эмбарго на поставку наступательных видов вооружения и что по ранее подписанным соглашениям нам осталось поставить оружия еще на 500 миллионов рублей. Касаясь новой заявки, Тихонов сказал, что она будет рассмотрена.

Однако высокий гость остался недоволен таким решением, заявив с явной угрозой, что есть и другие источники получения оружия. За последние 10 месяцев Ирак заключил соглашения с другими странами о поставке ему оружия на 13 миллиардов долларов. Тихонов тоже обиделся и резко заявил, что «мы не торговцы оружием».

Неожиданным для советского премьера оказался и другой вопрос, который поставил перед ним Рамадан. Он спросил:

— Готов ли Советский Союз к развитию сотрудничества с Ираком в ядерной области?

Понимая всю деликатность этой темы и не имея четкой позиции, Тихонов уклонился от ответа.

— Я не готов сейчас ответить, — стал вилять он, — так как у вас было сотрудничество с Францией. Если это предложение официальное, то мы готовы его рассмотреть. Но нам нужно знать, какие отношения у вас остаются с Францией. Мы хотели бы, чтобы Вы уточнили о каком сотрудничестве идет сейчас речь? Идет ли речь об атомной электростанции или о научном сотрудничестве в области развития ядерной энергии?

Рамадан ответил, что имеется в виду сотрудничество во всех областях, а сотрудничество с Францией тоже будет продолжаться. Тихонов обещал изучить и этот вопрос.

В общем, в Москве из всего этого ясно поняли одно — в ближневосточный конфликт теперь вводится и ядерная составляющая, и это не может не вызывать беспокойства. Андропов и Устинов потребовали от своих специалистов объяснений.

Глава шестая

Самый главный секрет Израиля

Громыко тоже созвал свой «мозговой трест».[36] Было это 15 июля 1981 года перед самым уходом его в отпуск, и потому министр был настроен на философский лад. Он велел думать, нет ли угрозы перерастания конфликта на Ближнем Востоке в ядерную войну. Но для этого нужно знать, каким ядерным потенциалом обладают его участники.

Ему доложили, что в Израиле, начиная с 1956 года, в глубокой тайне ведутся работы по созданию ядерного оружия. Четыре года спустя американские самолеты-разведчики У-2 засекли подозрительное сооружение в безлюдной глуши израильской пустыни Негев, и президент США Д. Эйзенхауэр потребовал объяснений у премьер-министра Израиля Д. Бен-Гуриона. Но тот изобразил удивление и сказал, что это ткацкая фабрика.[37]

Но это была не ткацкая фабрика. Глубоко в пустыне, примерно в 15 километрах от Димоны, за рядами колючей проволоки, по которой пропущен электрический ток высокого напряжения, находится самый секретный и охраняемый объект Израиля. Подъехать, подлететь или просто подойти к нему нельзя. Тракторы и бульдозеры постоянно разрыхляют песок, чтобы были видны следы непрошеных гостей, а в небе постоянно парят патрульные вертолеты, чтобы убедиться — пустыня пуста. На вершинах холмов стоят армейские наблюдательные посты, а ракетные батареи имеют приказ сбивать любой самолет, приблизившийся к объекту.

Но для советской разведки не было секретом предназначение этого сооружения, а из космоса со спутников получены его подробные карты. Там находится тяжеловодный ядерный реактор, строительство которого было завершено с помощью Франции еще в 1963 году. В 1970 году этот реактор был модернизирован при содействии той же Франции и мощность его теперь составляет 100–150 мегаватт. Уран для реактора идет из Аргентины, Южной и Центральной Африки, Нигера, а тяжелая вода поступает из Норвегии.

Там же в пустыне Негев находится подземный завод по извлечению плутония и сборке ядерного оружия. Это самый секретный цех № 2 — невзрачный бетонный сарай, который выглядит как простой склад. И только непомерная толщина стен выдает, что они предназначены выдержать прямое попадание авиабомб. Причем главные помещения этого цеха находятся глубоко под землей — целых 6 этажей, где и создается израильское ядерное оружие.

Кстати, создавали его многие выходцы из Москвы, Киева, Одессы: Исраэль Достровский, Хаим Ласков, Эфраим Кацир и другие.

Но Андрея Андреевича Громыко эти детали мало интересовали. Тогда ему доложили, что согласно экспертным оценкам ежегодно в отработанном топливе димонского реактора может накапливаться от 10 до 20 килограммов плутония-239, пригодного для создания ядерного оружия.[38] А значит, за прошедшее десятилетие Израиль мог накопить свыше 200 килограммов плутония, которого достаточно для создания, как минимум 20 атомных бомб того типа, что были сброшены на Хиросиму. А к середине 80-х годов их число может удвоиться.[39]

Есть у Израиля и необходимые средства доставки — он обладает самым мощным ракетным потенциалом на Ближнем Востоке. Это тактические ракеты класса МАР дальностью 150 километров и «Иерихон-1» 480 километров. В классе РСД у него имеется до 100 ракет «Иерихон-2» дальностью 750 километров.

В ядерных делах Израиль занимает позицию «двусмысленного сдерживания» — он не признает и не отрицает существования у него этого оружия. С легкой руки Шимона Переса, которого можно считать одним из «отцов» израильской атомной бомбы, все лидеры этой страны ограничиваются туманной формулой, что «Израиль не будет первым, кто привнесет ядерное оружие на Ближний Восток».

Однако это лишь слова. Есть информация, что Израиль по крайней мере один раз уже собирался применить ядерное оружие. В апреле 1976 года американский журнал «Тайм» выступил с сенсационным сообщением. Он утверждал, что в разгар октябрьской войны 1973 года, когда египтяне форсировали Суэцкий канал, а войска Израиля отступали с Голанских высот под напором сирийских танков, в тайном подземном туннеле в израильской пустыне спешно, за 78 часов, было собрано 13 атомных бомб.

Это происходило 8 октября, когда командующий северным фронтом генерал Хофи доложил правительству Израиля, что не уверен в возможности долго продержаться. А министр обороны Даян предупредил: «Это конец Израиля». Тогда премьер-министр — «железная леди» Голда Меир разрешила применить ядерное оружие. Бомбы собрали и доставили к самолетам, а боеголовки к ракетам «Иерихон». Но прежде чем они поднялись в воздух, положение на фронтах стабилизировалось: сирийские армии были остановлены на Голанских высотах, а египетские — в песках Синая. Бомбы были отправлены в арсеналы в пустыне, где они и остаются по сей день, готовые к применению

Аналогичная информация была получена также и по каналам советской разведки. Кстати, наша разведка уже в середине 60-х годов располагала весьма достоверными данными о ядерном потенциале Израиля. У американцев тоже были серьезные подозрения. Но ЦРУ только в 1974 году пришло к выводу, что Израиль производит ядерное оружие, используя для этого, в том числе уран, похищенный с американского ядерного предприятия в Апполо, штат Пенсильвания.[40]

Что же касается арабских стран, то ядерным оружием они не располагают и, за исключением Ирака и, возможно, Ливии, работ в этом направлении не ведут. Но все они, и особенно соседние страны, воспринимают ядерный потенциал Израиля как прямую угрозу своей безопасности.

Есть сведения, что для Египта одним из побудительных мотивов к войне 1967 года как раз и было намерение разгромить Израиль до того, как он будет обладать возможностями использовать ядерное оружие на поле боя. В военных планах Египта Димона была обозначена тогда как одна из главных целей. Только внезапный удар по египетским аэродромам и поражение Египта в этой шестидневной войне спасло Димону от уничтожения, а Израиль от радиоактивного заражения.[41] Так ядерное оружие из средства сдерживания превратилось в первопричину войны на Ближнем Востоке.

Сногсшибательное признание

Тут Громыко прервал доклад своих ближневосточных экспертов и пустился в воспоминания. Видимо, с возрастом, а ему было уже за семьдесят, — он делал это все чаще и чаще. Причем память у него была отменная.

— Я хорошо помню тревожные дни мая 1967 года. Наши военные тогда опасались, что Израиль вот-вот нападет на Сирию. И вдруг в середине мая два египетских МИГа совершили разведывательный полет над Димоной. Но, к удивлению Насера, они вернулись домой целы и невредимы, хотя реактор находился под особой защитой американских ракет «Хоук». Прошло чуть больше недели, и они снова пролетели над Димоной, и опять израильская ПВО бездействовала.[42] После этого маршал Амер — человек решительный и даже агрессивный,[43] отдал приказ бомбить Димону и другие важные объекты на территории Израиля. Но Насер по нашей просьбе отменил этот приказ.

Советское руководство не знало тогда о планах египтян ликвидировать ядерный потенциал Израиля. Мы знали лишь о намерении нанести внезапный удар по важным объектам на территории Израиля вообще без конкретизации. Поэтому и направили тогда Насеру послание, в котором настоятельно советовали не начинать эту войну. Да и он сам знал, что Египет к ней не готов…

Думаю, что если бы мы четко тогда представляли, что главная цель этого удара — уничтожить ядерный потенциал Израиля, то не стали бы отговаривать Насера. Конечно, в этой войне он все равно потерпел бы поражение. Но он выиграл бы перспективу, уравняв военные возможности Израиля и арабских стран. Тогда Египет едва ли бы пошел на позорный кэмп-дэвидский мир. Да и политическая карта Ближнего Востока, по-видимому, выглядела бы сегодня совсем по-другому.

Громыко остановился и задумался на минуту. А мы переглянулись — это было сногсшибательное признание, которое явилось откровением практически для всех, кто сидел в этой комнате. Но Громыко продолжал в том же духе:

— Меня удивляет политическая близорукость Бен-Гуриона и других израильских деятелей. Я всегда полагал, что они не ограничивают свое видение рамками потребностей сегодняшнего дня, а работают на перспективу. Видимо, я ошибался, и мы имеем дело с обыкновенными местечковыми политиками.

Конечно, сегодня ядерное оружие и их двусмысленное сдерживание дает Израилю ощутимые преимущества. Но что будет завтра? Неужели они всерьез рассчитывают на то, что нынешняя ситуация будет существовать вечно? Что арабские страны, такие, как Ирак, Ливия, Сирия или даже Египет, не будут стремиться заполучить ядерное и другое оружие массового уничтожения по той причине, что оно есть у Израиля?

И тут Израиль явно окажется в проигрыше, потому что не может быть ядерного сдерживания на Ближнем Востоке в том виде, в каком оно существует между СССР и США. В наших отношениях с Америкой основой сдерживания является угроза взаимного гарантированного уничтожения, даже в случае нанесения внезапного первого удара. Но для уничтожения Израиля достаточно одной — двух ядерных бомб и он уже не будет способен на ответный удар.

Тут надо принимать в расчет и психологический фактор. Политика сдерживания может быть эффективной, когда обе стороны боятся физического уничтожения или попросту говоря, смерти. Но как можно сдерживать людей, которые не боятся смерти и рассматривают ее, как благо, как гарантированный путь к высшему блаженству на небесах? А ведь именно таких взглядов придерживаются мусульманские фундаменталисты. Израиль допустил здесь фатальный просчет, и ситуация на Ближнем Востоке изменится кардинальным образом, если только ядерное оружие не будет там запрещено.

Кстати, нам тоже нужно принимать во внимание этот психологический фактор, когда мы просчитываем варианты взаимного гарантированного уничтожения. Думаю, что для нас и для американцев оно не будет одинаковым. Опыт Отечественной войны показывает, что мы готовы нести огромные человеческие жертвы и лишения, которые не выдержали бы ни Америка, ни страны Европы. А нам они придали силу и решимость[44]

После такого широкого захода приступили к обсуждению. Экспертную оценку в своей четкой лаконичной манере давал Г.М. Корниенко.

Ситуация сейчас качественно другая, чем была в 1967 году. Сепаратный мир с Израилем, заключенный президентом Египта А. Садатом в Кэмп-Дэвиде, разрушил единую антиизраильскую коалицию арабских стран. Поэтому большая война, как это было в 1948, 1956, 1967 и 1973 годах, сейчас уже невозможна. Как образно выразился израильский премьер Бегин, если снять у машины одно колесо, она уже не поедет.

Теперь скорее можно ждать военных акций Израиля против соседей поодиночке, и прежде всего против ООП и Сирии. Но здесь у Израиля имеется гарантированное превосходство в обычных вооружениях и применять ядерное оружие ему едва ли потребуется.

Остаются так называемые дальние соседи, которые не имеют общей границы с Израилем. Это Ирак, Ливия и в перспективе Иран. Все они не имеют ядерного оружия, хотя работы в этом направлении ведут. Наиболее продвинуты они были в Ираке. Но после налета израильской авиации Ирак оказался отброшенным далеко назад. Разбомбив иракский ядерный реактор, Израиль, по сути, дела сделал то, на что так и не решился президент Насер в мае 1967 года.

Но Саддам Хусейн никогда не простит этого и со временем надо ждать внезапных военных ударов Ирака против Израиля. Недавно он призвал «все миролюбивые страны земного шара» помочь арабам приобрести атомную бомбу в противовес ядерному арсеналу Израиля.[45]

Так что конфликт переносится на недалекую перспективу. А в настоящее время гнев внутри арабского мира обращается против Садата, который заключил сепаратный мир с Израилем и дал ему возможность безнаказанно наносить удары по палестинцам в Ливане, Сирии и Ираку.

— Ну что ж, посмотрим, посмотрим, — подытожил эту дискуссию мудрый Громыко.

«Тайная вечеря»

Вернувшись из отпуска, Громыко вскоре улетел в Нью-Йорк на сессию Генеральной Ассамблеи ООН, где обычно выступал с речью и общался с ведущими политиками мира. Необычной на этот раз была лишь, пожалуй, его встреча с министром иностранных дел Израиля Ицхаком Шамиром, который слыл одним из главных «ястребов» в Тель-Авиве.

Состоялась эта встреча 24 сентября 1981 года, и мидовские острословы тут же окрестили ее «тайной вечерей». Оба министра, которых за глаза именовали не иначе как «мистер нет», мирно беседовали в приемном зале советского представительства при ООН на 67-й улице в Нью-Йорке. О появлении ядерного оружия на Ближнем Востоке, войне в Ливане, сирийских ракетах и бомбежке пригорода Багдада они даже не упоминали. Они говорили о вечном и выглядели скорее голубями. Шамир начал так:

— Сегодня исполнилось шесть лет со дня последней встречи министров иностранных дел СССР и Израиля. За это время каких-либо позитивных событий в отношениях между Израилем и Советским Союзом не произошло. Мы считаем, что такая ситуация ненормальна и никому не дает ничего полезного. Мы полагаем, что между нашими странами должны существовать нормальные отношения, даже при наличии известных расхождений…

В мае Л. И. Брежнев заявил о готовности установить дружественные отношения с Израилем, если он изменит свою политику оккупации чужих земель и будет проводить политику мира. Но ведь мы сейчас завершили процесс вывода своих войск с Синая, а это — 90 % всех оккупированных Израилем арабских земель. И мы проводим политику мира, несмотря на постоянную необходимость быть в готовности к защите Израиля.

Мы никогда не забудем той огромной роли, которую сыграл Советский Союз в деле спасения Европы от нацизма, а также при образовании государства Израиль. За последние шесть лет 140 тысяч евреев выехали из Советского Союза в Израиль. Но сейчас, к сожалению, двери для выезда евреев из СССР почти закрыты.

Мы обеспокоены поддержкой, оказываемой Советским Союзом тем, кто наиболее враждебно относится к Израилю — ООП, Каддафи и другим.

А дальше следовали всего лишь две просьбы: «пересмотреть отношение» к Израилю, вступив с ним в постоянный диалог, и «позволить всем евреям, которые этого желают, выехать в Израиль».

Но Громыко проигнорировал эти просьбы и заговорил о необходимости создания небольшого палестинского государства на Западном берегу реки Иордан с одновременным установлением нормальных отношений между всеми арабскими странами и Израилем.

— Уверен, — подчеркнул он, — что жизнеспособность Израиля будет определяться его окружением и налаживанием добрых отношений с этим окружением. Видимо, таков надежный путь, ведущий к устранению опасности для существования и развития государства Израиль.

Но Шамир был категорически не согласен.

— На такой маленькой территории, — а Израиль занимает всего 26 тысяч квадратных километров, — нельзя иметь два государства. Наша позиция основывается на том, что арабское палестинское государство уже существует. Сейчас оно называется Иордания и охватывает 80 % всей территории Палестины. Большинство населения Иордании — практически все политические деятели, интеллигенты и т. п. — это палестинцы. Так что палестинцы уже имеют свое национальное государство. Остается вопрос о тех 1,2 миллиона палестинцев, проживающих на Западном берегу и в секторе Газа, которые не хотят жить под контролем Израиля. Мы готовы предоставить этим палестинцам региональную автономию на 5 лет, а потом вести переговоры об окончательном решении вопроса с участием Иордании.

Ответ Громыко был суров и содержал скрытую угрозу:

— То, что Вы сказали, создает тупиковую ситуацию… За Вашими рассуждениями ощущается надежда, что Израиль будет вечно существовать за счет поддержки сильных друзей. Неужели такая перспектива устраивает Израиль? История часто преподносит сюрпризы и может оказаться, что Израилю придется раскаиваться за прошлое. Пока вы действуете, исходя, очевидно, из того, что у противника дело не идет дальше разговоров, речей и т. д. Но ведь может наступить период, когда возникнет вопрос о самом выживании Израиля… Ведь арабский мир не будет вечно находиться в теперешнем состоянии.

И только после этой отповеди Громыко перешел к возможности нормализации отношений с Израилем:

— В свое время мы не случайно были инициаторами образования Израиля как государства. Это был и политический, и гуманный акт с нашей стороны. Какие бы ни существовали тенденции среди арабов, мы ни разу не дрогнули, ни на один сантиметр не отошли от своей принципиальной позиции насчет того, что Израиль имеет право существовать как независимое государство. Об этом мы говорили и говорим арабам. Если бы не таким было наше отношение к Израилю, если бы мы отрицали право Израиля на существование, то, наверное, положение Израиля было бы иным.

Что касается нормализации отношений между нашими странами, то, учитывая конкретные действия и политику Израиля, которые Вы сейчас подтвердили, у нас нет возможности нормализовать эти отношения.

Шамир воспринял это спокойно и сказал в заключение, что хотя по главному вопросу — о нормализации отношений — договориться не удалось, он глубже понял советскую политику в отношении Израиля.

Еврейский вопрос

Вернувшись в Москву, Громыко опять созвал свой «мозговой трест» и сказал:

— Давайте теперь обсудим еврейский вопрос. Какие у нас отношения с Израилем? И как обстоят дела с выездом евреев из Советского Союза? А то Шамир очень уж сильно жаловался.

Ему доложили — и, наверно, это был самый короткий доклад в истории советского МИДа, — что никаких отношений у нас с Израилем нет и каких-либо контактов не существует, за исключением редких встреч самого Андрея Андреевича с израильскими министрами во время Генеральной Ассамблеи ООН.

Что же касается выезда евреев из страны, то, по данным КГБ, с 1945 года Советский Союз покинуло 253 000 человек. Это 11,2 % еврейского населения страны по переписи 1970 года. В том числе из Грузии 55,8 % (30 882 человека) еврейского населения республики, из Литвы 45,7 %, из Латвии 34,2 %, из Молдавии 27,5 %, из Узбекистана 15,3 %, из Украины 11,5 %, из Ленинграда 8,4 % и из Москвы 5,6 %.

Но основной поток начался с 1970 года, когда был ослаблен режим для выезда. Поэтому только за минувшее десятилетие выехало 240 300, а в прошлом, 1980 году — 25 840 евреев. Это на 44,5 % больше, чем в 1979 году. Так что Шамир напрасно бьет тревогу, хотя в прошлом году число отказов действительно увеличилось примерно в два раза. Тревогу нужно бить нам, так как идет утечка мозгов. Среди выехавших примерно треть — люди с высшим образованием. Это высококвалифицированные физики, химики, инженеры. Они рассуждали примерно так: пусть нам будет плохо, зато наши дети будут жить в стране, где они будут уважаемыми гражданами.

На это Громыко пробурчал:

— Утечка мозгов меня не беспокоит. Чего, чего, а мозгов у нас хватает. Вот картошки только, говорят, нет.

Это, видимо, был отзвук недавнего конфуза, случившегося во время обеда, который давал Брежнев в честь йеменского президента. Среди членов Политбюро разгорелся тогда спор, есть ли в московских магазинах картошка. Но, как оказалось, никто точно этого не знал и в магазины последний раз заходил примерно лет двадцать тому назад.

После этого дипломаты перешли к сакраментальному вопросу: что делать? Ближневосточники, которых поддержали Менделевич и Ковалев, предлагали нормализовать отношения с Израилем и восстановить с ним дипломатические отношения. Помимо всего прочего, это поможет Советскому Союзу занять ведущую роль в процессе ближневосточного урегулирования. Но Громыко категорически отверг это, сказав, как отрубив:

— Забудьте об этом. Народ нас не поймет.

Тогда его дипломаты пошли обходным путем. Шамир, говорили они, сформулировал свою просьбу очень аккуратно. Он не настаивает на нормализации отношений сразу, а предлагает установить постоянный диалог по вопросам, представляющим взаимный интерес. Это нам выгодно, ибо мы станем единственными посредниками между арабами и Израилем. Американцы с ООП и радикальными режимами отношений не поддерживают.

Громыко хмыкнул и сказал, что тут есть над чем подумать, но ему надо посоветоваться с Андроповым. Неизвестно, что посоветовал ему шеф КГБ, но догадаться было не трудно. Вопрос об установлении канала связи с Израилем больше не поднимался. А некоторое время спустя по линии КГБ поступила информация, как бы отвечавшая на вопросы, которые дискутировались на совещании у Громыко.

Ни один из выехавших из Советского Союза в Израиль не занял видного положения ни в политической жизни, ни в предпринимательской деятельности, подчеркивалось в этом сообщении. 90 % евреев, включившихся в бизнес, обанкротились. Процветают грузины, вывезшие кое-какие капиталы. Ими совершена махинация с тремя миллионами фальшивых долларов, которые были проданы на черном рынке за полцены.

А вывод должен был напрашиваться сам собой: утекающим мозгам в Израиле применения нет. Разве что в криминальной жизни.

Глава седьмая

Смерть предателя

Пока боссы советовались, обострилась еще одна болевая точка — отношения с Египтом. При Садате они катастрофически ухудшились и достигли пика падения в 1981 году. После апрельского визита Хейга в Каир, где госсекретарь раскручивал свой «региональный консенсус», президент США недолго колебался и объявил Египет бастионом борьбы с коммунизмом на Ближнем Востоке.

В сентябре новый удар: Садат демонстративно выставил вон советского посла Владимира Полякова и еще 7 дипломатов, потребовав сократить штат советских учреждений в Египте и расторгнуть контракты с советскими специалистами. В Москве остро переживали эту переориентацию Египта, который еще совсем недавно считался бастионом советского влияния в регионе.

А тут, как назло, появилась информация, что Бегин встречался и советовался с Садатом перед тем как отдать приказ о бомбардировке иракского реактора. Правда, Садат категорически отрицал, что с ним консультировались по этому вопросу. Но сомнения все равно оставались. Даже у американцев. По имевшимся в Москве сведениям, посол США в Каире позвонил Садату и спросил, был ли он информирован заранее о налете израильтян на пригород Багдада.

Теперь на 6 октября 1981 года в Каире был назначен грандиозный парад. Официальная версия гласила — в ознаменование начала войны 1973 года, в первые дни которой Египет добился впечатляющих побед. Но в Москве видели его символическое значение совсем в другом. Как сообщало советское посольство, впервые количество западной техники, участвующей в параде, сравняется с советской, которая еще совсем недавно господствовала в вооруженных силах Египта. Теперь же в небе над Каиром пролетят американские «Фантомы» и французские «Миражи-2000», а над трибунами будут парить американские вертолеты «Чинук», английские «Си Кинг» и французские «Газелли». Это будет демонстрация упадка советского присутствия на Ближнем Востоке.

И вдруг как гром среди ясного неба. Днем 6 октября все три силовых ведомства в Москве — КГБ, Минобороны и МИД были подняты на ноги. Из Каира по линии КГБ пришла такая шифровка:

«13.05 каирское время. На трибуне Садат. Рядом с ним Мубарак (вице-президент) и Гамаля (министр обороны). Проходит артиллерийское подразделение. Один тягач замедлил ход, соскочил солдат и бросил гранату. Из трех тягачей был открыт автоматный огонь. Нападавших — 6 человек; 3 убито. Раненого Садата отправили в госпиталь Маади под Каиром. Перехватили сообщение: «Президент Садат ранен и транспортируется вертолетом в больницу. Жена молится за его здоровье».

Сразу же включили радиоприемники, — и вскоре это сообщение стало обрастать подробностями.

Садат в новом мундире и без бронежилета, чтобы выглядеть стройней, взошел на трибуну в хорошем расположении духа. Он, видимо, надеялся, что грандиозное зрелище мощи египетской армии приглушит недовольство, которое будоражило страну. И действительно, самолеты выделывали сложные акробатические трюки в воздухе, вызывая восторг и аплодисменты публики. Они еще были над трибунами, когда диктор объявил: «Сейчас пойдет артиллерия», — и на площадь выползли тягачи с артиллерийскими орудиями.

Неожиданно один из них резко остановился прямо перед правительственной трибуной. В первую секунду этому не придали значения — мотор заглох. Но из машины полетели гранаты и раздались автоматные очереди. Потом из нее выскочили 4 человека и, поливая огнем из автоматов, побежали к трибуне. Охранник бросился к Садату: «Господин президент! Пригните голову!» Но было поздно. Садат лежал весь в крови.

Наступило общее замешательство, которое продолжалось почти сорок секунд, и только потом раздались ответные выстрелы охраны. Но за это время двое нападавших, хотя и были ранены, сумели перепрыгнуть через ограду и бросились по рядам наверх к Садату. Один из них крикнул вице-президенту Мубараку, оказавшемуся на пути:

— Прочь с дороги! Мне нужен только этот собачий сын!

И продолжал стрелять очередь за очередью в простертое на земле тело президента.

Так закончился этот парад. Правительственная трибуна представляла страшное зрелище — там лежали в лужах крови убитые, раненые или просто в поисках укрытия члены правительства. Тело Садата было отправлено на вертолете в больницу и там констатировали: президент мертв. А нападавшие сдались без сопротивления — они свое дело сделали. Только одному удалось скрыться, но ненадолго. Его тоже арестовали и судили.

В Москве сразу же возник вопрос: чьих это рук дело?

Судя по почерку, это были мусульманские экстремисты. Как не без иронии заметил один из экспертов КГБ, левые сразу же стали бы произносить речи. Но настораживал высокий профессиональный уровень покушения. Эксперты посчитали тогда, что стрельба по президенту была до секунд синхронизирована с прохождением над трибунами самолетов с форсированными двигателями, которые заглушили стрельбу.

Но главным был вопрос: как у нападавших оказалось оружие с боеприпасами? Ведь было хорошо известно, что перед выходом на парад службы безопасности тщательно проверяли всех его участников. А эти службы обучало и опекало могущественное ЦРУ. И еще такой парадокс: на трибуне рядом стояли трое — Садат, Мубарак и Гамаля. А убитым оказался только один Садат. Как такое могло произойти?

Ответа не было — одни подозрения. Поэтому внимание переключилось на личности нападавших — кто они, что толкнуло их на этот отчаянный шаг и кто стоит за ними?

Имя руководителя этой четверки, Халед эль-Исламбули, ни о чем не говорило. Это был молодой лейтенант египетской армии, всего 24 года, без связей и не замеченный в какой-либо политической деятельности. Позднее стало известно, что он являлся членом небольшой и малоизвестной экстремистской мусульманской организации «Гамаат эль-Исламия» и сам вызвался пожертвовать собой, убрав ненавистного предателя Садата.

Но чем была вызвана эта ненависть? На суде он четко назвал три причины:

тяжелое экономическое положение мусульман Египта;

заключение несправедливого кэмп-дэвидского мира с Израилем;

репрессии против лидеров мусульманского движения.

Это совпадало с растущим недовольством в стране. В переполненных мечетях шейхи и хаттабы предавали проклятиям полет Садата в Иерусалим в ноябре 1977 года, его дружбу с Бегином, пресмыкательство перед американцами, взяточничество и казнокрадство членов семьи президента.

Однако каких-либо глубоких корней в армии эта мусульманская организация вроде бы не имела и ее связи с политическими движениями также не просматривались. Правда, очень скоро началась чистка египетских вооруженных сил. А по линии КГБ из Алжира поступила информация, что лидер оппозиционного Египетского патриотического фронта генерал Шазли, находящийся там в изгнании, доверительно сообщил, что знал о готовящемся покушении, но без деталей. Оно было совершено группой офицеров, сочувствующих Фронту и поддерживающих связь с Шазли. Цель — дестабилизировать обстановку. Но можно ли верить этой информации?

Рекорд в Грановитой палате

Смерть Садата внесла новый, пока еще не совсем ясный, элемент в расклад сил на Ближнем Востоке: куда поведет Египет новый президент Мубарак?

Впрочем, у мидовских ближневосточников сомнений не было. Курс Садата на одностороннюю американскую ориентацию себя исчерпал. Предстоит постепенное выравнивание политики Египта по отношению к арабскому миру и к Советскому Союзу. Мидовцы предлагали пойти навстречу этим тенденциям и возобновить экономическое и военное сотрудничество с Египтом. Возвращение туда советских специалистов, возобновление поставок оборудования, запасных частей и, наконец, военной техники может дать старт к пересмотру политических отношений.

Военные были «за». Сомневался Пономарев. А Громыко и Андропов, хотя в целом поддерживали этот новый подход, решили не спешить, а подождать и посмотреть. Так вернее будет.

Вообще той осенью перемены на Ближнем Востоке ощущались довольно основательно. Вопреки «стратегическому консенсусу», объявленному госсекретарем США, интерес к сотрудничеству с Советским Союзом стали проявлять даже такие, казалось бы, твердые союзники США, как Объединенные Арабские Эмираты, Саудовская Аравия и другие страны Персидского залива.

По закрытым каналам, в тишине посольских особняков с ними начались первые, пока осторожные контакты. Шло, как говорят дипломаты, прощупывание. Эти тенденции нужно было развивать и полигоном наших добрых намерений в отношении так называемых «консервативных» арабских стран была избрана Йеменская Арабская Республика.

У ЙАР были сложные отношения с обоими соседями — Южным Йеменом и Саудовской Аравией. Поэтому она тянулась к Советскому Союзу, как к реальной силе, которая могла помочь ей сохранить независимость.

Сотрудничество с Северным Йеменом развивалось неплохо как в экономике, так и в военной области. Советский Союз строил там дороги и морские порты, проводил поисково-съемочные работы и составлял проекты использования водных ресурсов, а ЙАР платила за это валютой, хотя и не совсем исправно. Весьма солидным было военное сотрудничество, которым в Сане немало гордились. Обязательства Советского Союза по поставкам оружия в октябре 1981 года превысили 1 миллиард рублей. Северному Йемену уже было поставлено 500 танков, правда, старых Т-55. Но йеменцы были довольны.

Теперь Москва готовилась к официальному визиту президента ЙАР Али Абдаллы Салеха. По замыслу Громыко этот визит должен был продемонстрировать, что политический курс Советского Союза на сотрудничество с арабским миром не зашорен какими-либо идеологическими догмами.

* * *

Президент Салех прилетел в Москву вечером 26 октября, опоздав на шесть часов из-за сильного тумана в Праге. А утром на следующий день, когда начались переговоры, Брежнев был явно не в форме: путался при чтении памятки, плохо ориентировался в том, что происходит.

Салех заметно нервничал и, услышав, что Советский Союз пойдет навстречу его просьбе об отсрочке выплаты долгов, свернул свое выступление. Он решил, что вечером во время обеда в неофициальной обстановке изложит все свои заботы и предложит заключить договор о дружбе с СССР.

А Брежнев, сообразив, что разговаривать больше не надо, был этому очень рад, попрощался и ушел. Переговоры в Кремле, таким образом, продолжались всего один час, с 11 до 12 часов дня.

Тем вечером в Кремле предстоял обед, который Брежнев давал в честь высокого гостя из ЙАР. К нему, как всегда, готовились загодя: писалась речь, составлялись списки гостей, обсуждалось роскошное меню. Но неожиданно, в самый канун этого важного события от помощников Генерального секретаря поступило строгое указание: провести обед за один час. И после некоторой паузы со значением было добавлено: футбол…

Так 27 октября 1981 года в Грановитой палате был поставлен рекорд — обед провели за 50 минут.

Сначала, как положено, были речи. Оба лидера говорили о великой дружбе, связывающей народы Советского Союза и Йеменской Арабской Республики. Это заняло минут двадцать. Но потом началась гонка: блюда сновали по столу со скоростью необыкновенной. Только-только официант поставит перед тобой тарелку с роскошной севрюгой, вилку ко рту не успеешь поднести, как ее уносят.

Но Брежнев все равно был недоволен.

— Андрей, — ворчал он на Громыко, — зачем ты затеял этот обед? Ты же знаешь — у меня футбол!

Министр пробовал объяснять важность укрепления советско-йеменской дружбы, но Генсек был непреклонен:

— Я же тебе говорю — у меня футбол!

Переводчик Сергей Букин, естественно, этот разговор не переводил, а йеменский президент ЙАР русского языка не знал и, видимо, думал, что в эту минуту решается судьба поставок Северному Йемену советского оружия, строительства порта Салиф и других жгучих вопросов советско — йеменского сотрудничества.

Он молча наблюдал за происходящим и про себя отметил, что в этом споре победил Брежнев, после чего темп обеда еще увеличился. Однако Салеха это не обескуражило. Согласно древним обычаям, в Йемене едят быстро, зато долго пьют чай. Поэтому, когда подали чай — большие стаканы в красивых кремлевских подстаканниках, он расслабился и решил, что настал час для серьезного разговора, к которому он давно и тщательно готовился. Президент достал из кармана проект Договора о дружбе с Советским Союзом, который он подготовил, и только начал говорить, как Генеральный секретарь прервал его на полуслове:

Неужели Вы будете пить этот чай? Он же горячий!

Салех смешался и замолчал, соображая, как ему реагировать. И тут возникшей паузой воспользовался секретарь ЦК КПС Б. Н. Пономарев.

— Товарищ президент, — спросил он, — а бананы в Йемене растут?

Но рассерженный Генсек гневно посмотрел на него: мол, чего ты встреваешь — матч уже начинается! Поникший Пономарев буквально влип в кресло, а Брежнев поднялся и, не прощаясь, вперевалку, как утка, с ноги на ногу поплелся через царские ворота из Грановитой палаты.

Гости еще немного посидели, выпили и разошлись. А поздно вечером Салех позвал к себе в резиденцию заведующего ближневосточным отделом советского МИДа и вручил ему проект Договора о дружбе и сотрудничестве.

— Передайте его моему другу Брежневу, — сказал президент. — Он примерно такого же содержания, как ваш договор с Южным Йеменом. Я готов подписать его завтра утром еще до отлета в Сану.

Сам по себе договор этот нам подходил, но Салех ставил условие: продать ему оружия на 1 миллиард рублей. Правда мотивировал он эту заявку «большой протяженностью границы с Саудовской Аравией, которая занимает враждебные позиции по отношению к Северному Йемену».

Впрочем проблем с поставкой оружия тоже не было, тем более что в конце беседы Салех сам снял это условие. Главной проблемой был фактор времени: за ночь советские руководители, увлекшись футболом, принять такое решение были просто не в состоянии. Об этом, естественно в деликатной форме, и было сказано президенту ЙАР. Да он и сам понимал это, сказав, что договор можно заключить потом, в ходе следующего визита.

На следующее утро он улетел без проблем. А Громыко, когда ему тем же утром доложили о просьбе Салеха, рассердился:

— Что за спешка такая с этим договором? Это же политика, а не верблюжьи скачки!

На Политбюро

Спустя два дня, 29 октября 1981 года, в Кремле состоялось заседание Политбюро, на котором сам Брежнев доложил об итогах визита президента ЙАР.

— Что можно сказать, подводя итоги визита президента Северного Йемена Салеха? — медленно, по складам начал читать Генеральный секретарь заготовленный для него текст, напечатанный огромными, «лошадиными», как мы их называли тогда, буквами.

— Из числа арабских стран это страна не ведущая. Но за нее идет серьезная борьба. И напрямую, и с помощью саудовцев на нее давят американцы, добиваясь укрепления проимпериалистических сил на Ближнем Востоке…

Линию на укрепление независимости Северного Йемена нам нужно продолжать и в будущем. Поставки ему оружия следует, очевидно, продолжать, добиваться, чтобы он ориентировался в вопросах военного сотрудничества на нас, а не на американцев. При этом дело надо вести так, чтобы Южный Йемен всегда оставался сильнее Северного Йемена. Работа эта тонкая, филигранная, но нашим соответствующим ведомствам ее нужно именно так и проводить.

А дальше, хотя до окончания года оставалось еще два месяца, Генсек стал подводить итоги советской политики на Востоке за минувший год. Так задумал Громыко, полагая, видимо, что ввиду здоровья такая возможность больше не представится. Причем социальный заказ был краток и суров:

— Нужно дать позитив. Хватит гнать чернуху!

И мы в отделе стран Ближнего Востока, такой текст приготовили.

Из благостного, сверхкраткого доклада — всего полторы странички — явствовало, что у нас на Ближнем Востоке все хорошо. Позиции Арафата (палестинцев) мы в прошлом году серьезно подкрепили. С Сирией отношения идут по восходящей линии. Ей и дальше будет уделяться первоочередное внимание.

Улучшаются отношения с Ираком, особенно в военной области. Теперь надо взяться за политические отношения, поднять их до уровня экономического и военного сотрудничества. Антиимпериалистический заряд в позиции Ирака еще силен, и нам надо использовать его до конца.

«Налаживание сотрудничества с Ираком не помешало нашим отношениям с Ираном… А это значит, что политическую линию в отношении этих двух стран мы ведем правильно, с должным тактом и умением. Так надо вести и дальше. Может быть, стоило бы подбросить Ирану немного оружия, пойти ему кое в чем навстречу в экономическом плане. Пусть соответствующие ведомства займутся этим».

Разумеется, — читал по этой бумажке Генсек, поставленная нами задача посодействовать прекращению ирано-иракской войны остается в силе. Надо внимательно следить за развитием обстановки и, что называется, держать руку на пульсе, чтобы вовремя выступить с инициативой.

«Оправдала себя и наша линия на работу с консервативными арабским странами. Ее надо продолжать, все время стараясь пошире раздвигать расхождения, имеющиеся у этих стран с Соединенными Штатами. Задел тут уже есть. Хоть и робко, но приближаются к политическому диалогу с нами саудовские руководители. Все заметнее желание вступить в контакт и со стороны мелких княжеств Персидского залива. Это желание надо поддержать».

Возникает и такой вопрос: не надо ли в чем подкорректировать нашу линию в отношении Египта? «Наверное, пока лучше подождать, внимательно присмотреться, куда дальше пойдет развитие в Египте».

Брежнев кончил читать, но глаз не поднимал и сидел, уставившись в стол. Наступила тишина, которую тут же нарушил стройный хор голосов:

— Правильно! Согласны!

Так Политбюро одобрило высокие мысли Брежнева и поручило МИДу, КГБ и Министерству обороны рассмотреть проект Договора о дружбе, представленный Салехом, а свои «предложения по мере готовности вносить в ЦК». Это были устоявшиеся аппаратные формулы.[46]

Юмор Громыко

Очень скоро благостная картина, нарисованная Брежневым на Политбюро, была смазана событиями, которыми Ближний Восток кипел, как перегретый котел.

В декабре стали поступать тревожные сообщения о концентрации израильских войск на границе с Сирией и Ливаном. Что это — подготовка к новой войне? И как бы отвечая на эти сомнения, Израиль объявил об аннексии Голланских высот, захваченных им у Сирии в войне 1967 года. Но до войны на этот раз дело не дошло. Сирийцы пошумели, но на какие-либо решительные действия не осмелились. В Москве были уверены, что за этой акцией стоят американцы.

— Израиль никогда не решился бы на этот шаг, если бы не чувствовал поддержки США, — заявил Громыко после разговора по телефону с Андроповым и Устиновым и велел написать жесткое Заявление ТАСС.

Однако к его величайшему удивлению Вашингтон тоже отреагировал жестко и даже заморозил поставки Израилю некоторых видов вооружений. Меморандум о «стратегическом понимании» между США и Израилем, подписанный всего за месяц до этого двумя министрами обороны, Уайнбергером и Шароном, оказался в подвешенном состоянии. Это вызвало ярость Бегина, который пригласил американского посла Самуэля Льюиса и велел передать в Вашингтон, что Израиль не какая-нибудь «банановая республика», с которой можно обращаться подобным образом.

Напряжение продолжало нарастать. Перед самым Новым годом в Москву поступила конфиденциальная информация, что израильское правительство тайно собиралось и обсуждало план военной операции «Большие сосны», который проталкивали Бегин и Шарон. Цель — вторжение в Ливан и ликвидация там баз ПДС с последующим вытеснением палестинцев из этой страны вообще. Предусматривались также ограниченные военные действия против сирийских войск в Ливане, если они вмешаются в конфликт. Но правительство будто бы не утвердило этот план.

В МИДе это сообщение было встречено с большим скепсисом. Слишком уж неправдоподобным оно выглядело, больше смахивая на детективную повесть для подростков.

Однако вскоре эта информация подтвердилась. В печати появились сообщения, что в воскресенье 20 декабря израильское правительство тайно собиралось в доме Бегина. Там министр обороны Шарон представил коллегам план военной операции «Большие сосны». Зловещие черные стрелы на карте, начинавшиеся от северной границы Израиля, упирались в шоссе Бейрут — Дамаск, рассекавшее Ливан пополам.

— Наша цель Ливан, а не Сирия, — заявил министр. — Но если сирийцы что-нибудь предпримут, мы будем отвечать в Ливане и решим проблемы там.[47]

* * *

Вот на таких нотах заканчивался нелегкий 1981 год. Громыко так поздравил своего заведующего ближневосточным отделом:

— Вам, молодой человек, зарплату платить не надо и в отпуск ходить незачем. У Вас не работа, а одни сплошные развлечения — то убийства, то заговоры, то перевороты, а то похищения. Вам и детективные романы читать не нужно. Вы это и так на работе с утра до ночи делаете.

Это был юмор министра.

Глава восьмая

Кто кого — легкие против почек

В первой половине 1982 года советское руководство своим вниманием Ближний Восток не баловало. Оно было занято другим — в Кремле наступал сезон похорон.

Как ни странно, открыл его человек сравнительно молодой — первый заместитель Председателя КГБ СССР С.К. Цвигун. 19 января он застрелился.

Это была влиятельная фигура из близкого окружения Брежнева.[48] Как бы теперь сказали, он обеспечивал интересы «семьи» и был «оком государевым» в КГБ. Хотя у Генсека едва ли были сомнения в преданности Андропова, но свой глаз там все равно был нужен. Этим «глазом» и был Цвигун, а Брежнев был не первый, кто изобрел систему «сдержек и противовесов».

До сих пор причины, толкнувшие зампреда КГБ на роковой выстрел, толком неясны. Есть только один документ, касающийся смерти Цвигуна. Это — медицинское заключение, подписанное 5 врачами скорой помощи:

«Усово, дача 43. Скорая помощь. 19 января 1982 г. 16.55. Пациент лежит лицом вниз, около головы обледенелая лужа крови. Больной перевернут на спину, зрачки широкие, реакции на свет нет, пульсации нет, самостоятельное дыхание отсутствует. В области правого виска огнестрельная рана с гематомой, кровотечения из раны нет. Выраженный цианоз лица.

Реанимация, непрямой массаж сердца, интубация. В 17. 00 приехала реанимационная бригада. Мероприятия 20 минут не дали эффекта, прекращены. Констатирована смерть.

В 16.15 пациент, гуляя по территории дачи с шофером, выстрелил в висок из пистолета «макаров».

Примерно в пять часов вечера сына Цвигуна, Михаила, который трудился в отделе стран Ближнего Востока МИДа, срочно вызвали на дачу. Там он обнаружил мертвое тело отца, над которым тщетно трудились врачи. Через несколько часов, как рассказывал М. С. Цвигун, подъехал Ю. В. Андропов. Он был в мрачном расположении духа и только пробормотал загадочную фразу:

— Этого я им никогда не прощу…

А через день во всех центральных газетах появился странный некролог. Хотя С. К. Цвигун был членом ЦК КПСС, его не подписали, как это было принято в таких случаях, первые лица партии и государства — Л. И. Брежнев, М. А. Суслов и А. П. Кириленко.

Это был сигнал — «наверху» покойным не довольны. И после похорон, не успела еще семья отойти от шока, как ее выселили с госдачи. Мидовским ближневосточникам, сотрудникам его сына, пришлось помогать срочно перевозить вещи. В моем доме на стене висят могучие рога оленя. На них надпись: «НРБ. Витошко. 25.Х.1976. С. Цвигун». Их со слезами на глазах отдал мне его сын:

— Возьмите, пожалуйста. Мне их некуда повесить. А надпись можно стереть.

Я сказал, что стирать не буду. Так они и висят.

Таинственная смерть Цвигуна и необычный некролог сразу же вызвали волну слухов и домыслов, на которых нет ответа и по сей день. Одни говорят, что он был неизлечимо болен раком, другие — что слишком смело и отважно боролся с коррупцией, а третьи — что сам брал взятки по-крупному и попался.

Наиболее распространена была гулявшая по Москве версия, что у известной дрессировщицы львов Ирины Бугримовой пропали бриллианты. Их обнаружили на квартире другого циркача Бориса Буряце по кличке «Цыган» — любовника Галины Брежневой. Когда его арестовывали, он предупредил — замешана дочь Генерального.

В кремлевских верхах это вызвало шок и «крайним» сделали Цвигуна. Почему не уберег? — шли попреки с одной стороны. Надо покончить с этим копанием в грязном белье, шли требования с другой стороны. Причем эти требования шли от самого Суслова. Но как покончить он не говорил, а что должен был сделать для этого зампред КГБ, нетрудно догадаться.

Поэтому Цвигун был поставлен перед нелегким выбором. Однако он избрал свой путь — после нелицеприятного разговора с Сусловым поехал на дачу и застрелился.

А другая версия — медицинская. Цвигун, как утверждает начальник кремлевских больниц Е.И. Чазов, передавал Брежневу запрещенные врачами успокаивающие лекарства. Андропов предупредил своего зама: смотри, если случится что, спать потом не будешь. И тут, в январе, после приема вроде бы безобидного ативана, переданного Цвигуном, у Брежнева стала развиваться астения в тяжелой форме.

* * *

Прошла неделя, и 25 января от обширного кровоизлияния в мозг умер главный идеолог КПСС М.А. Суслов. На протяжении последних пятнадцати лет он был там вторым человеком и играл роль своего рода балансира, нейтрализуя, как говорил М. С. Горбачев, «противостояние различных сил» в партии.

Его смерть впервые обозначила скрытую борьбу двух соперничающих группировок в советском руководстве — Ю. В. Андропова и К. У. Черненко: кто из них станет наследником Л. И. Брежнева? После печального инцидента в Ташкенте в марте 1982 года, когда на Генерального секретаря обвалились леса в сборочном цехе на авиационном заводе, он с трудом говорил и еле двигался. Но немощный Генсек не спешил с выбором преемника. А в правящей верхушке шло невидимое простому глазу перетягивание каната. На первых порах даже казалось, что побеждает Черненко. Андропов оставался на своем прежнем посту — председателя КГБ, а Черненко начал было исполнять обязанности главного идеолога партии.

Однако внутри Политбюро и Секретариата ЦК КПСС у Черненко серьезной опоры не было. Его поддерживали лишь Н. А. Тихонов и В. В. Гришин. Особняком стоял А. П. Кириленко, который сам метил в Генсеки, но находился уже в полном маразме. Поэтому опорой Черненко были аппарат ЦК — прежде всего вездесущий общий отдел и так называемая «днепропетровско-молдавская мафия», которая имела примерно 100 мест в ЦК.

Но в середине марта Черненко сам слег в больницу и всеми делами стал все более решительно заправлять Андропов. Его твердо поддерживали Устинов, Громыко, Горбачев и силовые ведомства — КГБ и армия. Однако время шло, и только в начале марта Брежнев сказал ему, чтобы он готовился к переходу в ЦК. На майском Пленуме ЦК КПСС Андропов был избран секретарем ЦК и переехал с Лубянки на Старую площадь в кабинет Суслова. Теперь он находился в положении, которое делало его наиболее вероятным наследником Брежнева.

Однако туман неопределенности так и не рассеялся. Долгое время было неясно, кто будет вести заседания Секретариата ЦК, а в руководстве КГБ происходили непонятные перестановки. Но главное, оба претендента к тому времени были уже смертельно и неизлечимо больны. У Андропова не работали почки, а у Черненко отказали легкие. Поэтому определяющим фактором в советской жизни стала медицина.

Три причины головной боли

Три проблемы отрывали советское руководство от похоронных дел весной 1982 года. И все три коренились в этом беспокойном, забытом Богом Ближнем Востоке.

Первой была война между Ираком и Ираном. Период равновесия заканчивался, а победа любого из этих государств грозила коренной дестабилизацией обстановки у южных границ СССР. Что предпринять?

Второй была головная боль по поводу ситуации в Ливане, которая грозила перерасти в новую войну на Ближнем Востоке. Ее жертвами неизбежно оказались бы советские друзья и союзники — Сирия и ООП. Как их спасать?

И, наконец, третьей проблемой были непрекращающиеся столкновения между Северным и Южным Йеменом, которые опять таки грозили перерасти в войну. Первый считался «союзником, идущим по пути социалистического развития», а второй — просто дружественным государством. Но эта война могла привести лишь к тому, что на Ближнем Востоке у Советского Союза появились бы новые враги. Как предотвратить это?

А о ближневосточном урегулировании говорили тогда больше для проформы: пути к нему были плотно перекрыты. Но больше всего в начале 1982 года беспокоила ситуация на ирако-иранском направлении.

Еще за год до этого, 28 февраля 1981 года советский посол в Багдаде А.А. Барковский докладывал в Москву, что на протяжении всего 500-километрового фронта с Ираном шли мелкие позиционные бои. В ряде районов иранцам удалось потеснить иракские части и выйти к государственной границе. Но это объяснялось плохой погодой — шли проливные дожди, а на севере снег, что не позволяло иракскому командованию использовать танки. Однако дожди кончились, настало лето, а затяжная война с переменным успехом продолжалась.

Советские военные советники в Ираке жаловались, что причины неудач не в погоде, а в неумелом командовании. С самого начала иракцы совершили непростительную ошибку: остановили наступление, когда перед ними были разрозненные пограничные отряды, и две недели стояли и ждали неизвестно чего. Это дало возможность противнику подтянуть резервы, а на ряде участков перейти в контрнаступление.

Все поменялось 19 марта 1982 года, когда иранские войска перешли в решительное наступление под громким названием «Фатх» (победа). Ирак потерпел тогда серьезное поражение.

Но главное, был надломлен моральный дух его армии, которая понесла значительные потери. За 19 месяцев боев, по данным советского посольства, было убито 50 тысяч иракских солдат и 18 тысяч взято в плен. Кроме того, частично или полностью были выведены из строя 1700 танков, 1400 БТР и БМП, 900 артиллерийских орудий и 140 боевых самолетов.

А в ночь на 23 мая началось новое наступление, теперь на Хорремшехр. На следующий день в Тегеране под крики «Аллах акбар!» было объявлено, что город взят. Было освобождено примерно 80 % занятой иракцами территории. Оставалось лишь два кармана — один на севере в районе Касре-Ширин, а другой на юге, западнее Хавезе.

Эти победы создавали не только угрозу самому существованию режима Саддама Хусейна. Они круто меняли весь расклад сил в районе Персидского залива.

Глава девятая

Чудо в пустыне

В начале 80-х Персидский залив был уникальным, ни с чем не сравнимым районом земного шара, «чудом в пустыне».

Ближний Восток, вообще, мир парадоксов. Один из них — итог колониальных переделов границ. Сознательно или нет, но границы там были проведены так, что нефть оказалась в одних государствах, а людские ресурсы — в других. Исключение составляет, пожалуй, один лишь Ирак — там и нефть, и люди.

А горстка маленьких королевств и эмиратов влачила поначалу жалкое существование. Но потом им неслыханно повезло: на них пролился дождь нефтедолларов, превратившийся в бурный ливень после четырехкратного повышения цен на нефть в 1973–1974 годах. Он преобразил страны Залива — в пустыне выросли величественные города, огромные заводы и фабрики. Никогда еще в истории человечества столь малочисленное общество не тратило столь много денег за столь короткий промежуток времени.

Коренное население шести государств Персидского залива не превышало в те годы 6 миллионов человек. Но доход на душу населения, даже считая рабочих эмигрантов, там был самым высоким в мире. Причем первое место занимали Кувейт и Объединенные Арабские Эмираты — средний доход на душу населения превышал там 25 тысяч долларов в год.

Экономический спад на Западе 1979 года привел к резкому сокращению добычи нефти в странах ОПЕК (Организация стран — экпортеров нефти) — с 31 миллиона баррелей в день в 1979 году до 16 миллионов в апреле 1982 года. Это был тяжелый удар для стран Залива. Но они выдержали, растянув сроки выполнения некоторых крупных проектов.

Проблемы, которые мучили страны Залива, лежали совсем в иной плоскости, чем на Западе. Если там страдали от безработицы, то здесь наоборот — от нехватки рабочей силы. В отделе стран Ближнего Востока МИД СССР потратили немало сил, пытаясь разобраться в этих проблемах.

А выглядели они так. Больше половины населения всех шести стран Персидского залива вместе взятых — это трудящиеся-эмигранты. В трех из них коренные жители составляют явное меньшинство. Это Кувейт (35–40 %), Катар (25–30 %) и ОАЭ (15–20 %). Еще больше доля иностранцев в экономической деятельности: в некоторых странах она поднимается до70 — 90 %.

Такая необычная ситуация казалось бы таит в себе ряд очевидных выгод для правительств стран Залива. Рабочие-иммигранты, довольные уже тем, что спаслись от безработицы и нищеты у себя на родине, не станут лезть в политику. Большинство из них — выходцы из Восточной Азии: индийцы, пакистанцы, корейцы, филиппинцы, таиландцы даже не говорят по-арабски. С такими рабочими социальный мир вроде бы обеспечен: боясь высылки, они не станут предъявлять политические или экономические требования.

Но это до поры до времени. Демографическое неравновесие может стать со временем главной опасностью, угрожающей политической стабильности. Поэтому в странах Залива созданы мощные силы безопасности, которые следят за поддержанием порядка. Но достаточно ли они лояльны, чтобы им доверять?

В большинстве этих стран армии от командиров до рядовых состоят в основном из иностранных наемников. Офицерский корпус — это англичане, иорданцы, египтяне и американцы. А солдаты — это оманцы, йеменцы, суданцы, марокканцы, белуджи, индийцы, пакистанцы… На службе в армии ОАЭ находятся граждане по меньшей мере 23 стран. Кто-то видит в этом разнообразии залог надежности, а кто-то — бомбу замедленного действия.

Однако в любом случае сложная экономическая и демографическая ситуации делали страны Персидского залива весьма уязвимыми перед внешней угрозой. Это и определяло их отношение к войне между Ираком и Ираном. Победа любого из них не сулила им ничего хорошего. Диктаторские амбиции Саддама Хусейна страшили не меньше, чем религиозный фанатизм муллы Хомейни.

Поэтому поначалу правящие верхушки стран Персидского залива надеялись, что война истощит обоих могущественных соседей и завершится ничейным результатом, который будет хорош уже тем, что надолго их нейтрализует. Отсюда политика нейтралитета.

Кто нас спасет?

Это был странный нейтралитет. Мощные службы безопасности закрывали глаза на то, что богатые семьи персидского происхождения закупали продовольствие и товары ширпотреба, переправляя их морем в Иран. И не только продовольствие: когда опускались сумерки, суда, нагруженные оружием, пересекали Персидский Залив, направляясь к иранским берегам.

Однако по мере роста побед иранской армии правящие элиты в странах Залива все большее предпочтение стали отдавать Ираку. За короткий промежуток времени они тайно передали ему 20–30 миллиардов долларов в виде беспроцентных займов и безвозмездной помощи, по сути дела, субсидируя иракскую армию.

Помимо арабской солидарности, к этому были и другие, более веские причины. Летом 1981 года мне и советнику ОБВ Роберту Турдиеву довелось проехать по некоторым странам Персидского залива. Тогда это было в диковинку — мы были одними из первых советских официальных лиц, посетивших ОАЭ. Блестящий арабист Роберт Турдиев не преминул пойти на базар в Абу-Даби и вернулся оттуда ошарашенным.

— Там говорят на фарси, — рассказывал он. — Повсюду огромные портреты имама Хомейни с отеческой улыбкой. Стены лавок украшают его изречения или стихи из Корана. И бродя по этому огромному кварталу, постоянно слышишь уверенный голос диктора тегеранского радио, который громко разносится из приемников, висящих на дверях лавок.

Иранцы, натурализовавшиеся или нет, в своем большинстве поддерживали исламскую республику. Мы пытались выяснить: сколько их? Никто точно не знал. В Эмиратах называли цифры 50, 70 или даже 100 тысяч.

Но дело даже не в иранцах. Среди местного населения взгляды исламских радикалов стали пользоваться растущей симпатией. Ситуация была не столь спокойной, какой она выглядела. В ноябре 1979 года вскоре после краха империи Пехлеви в Иране — произошли беспорядки в Саудовской Аравии. В Мекке повстанцы — сунниты бросили вызов «прогнившей» династии, а в восточной провинции бунтари-шииты потребовали установления исламской республики. В Кувейте, Бахрейне, Омане националисты добивались установления исламских свобод.

Для советских людей их лозунги выглядели знакомо и от этого еще более странно. Социализм исламские радикалы решительно отвергали как чуждую, иностранную идеологию. Но «революционный ислам», который они требовали установить, предусматривал экспроприацию собственности «эксплуататоров, связанных с международным империализмом», в пользу обездоленных, а также водворение равенства и социальной справедливости.

Для правящих элит, купавшихся в роскоши, это был серьезный вызов. Если завтра Иран форсирует реку Шатт-эль-Араб, вторгнется в Ирак и станет там побеждать, режим Саддама Хусейна рухнет. Скорее всего Ирак распадется, иранские войска через южные, населенные шиитами районы беспрепятственно выйдут к границам Кувейта, Саудовской Аравии… и что тогда?

Настроения, близкие к панике, были далеко не беспочвенны. 24 мая 1982 года, выступая по тегеранскому радио, аятолла Р. Хомейни жестко предупредил страны Персидского залива, что они намного слабее и меньше, чем Ирак. «Противникам исламской революции следовало бы извлечь урок из того, что случилось с Саддамом Хусейном и его другом Мохаммедом Резой Пехлеви».

— Наши слова основаны на силе, — угрожал Хомейни. — Я советую вам не вести себя так, чтобы мне пришлось поступить с вами в соответствии с исламским законом… Сверхдержавы не поддержат вас — слабые и маленькие нации. Они приведут вас к исчезновению, соблюдая собственные интересы».[49]

Кто же спасет Залив от надвигающейся беды?

Этот вопрос, естественно, задавали и в Москве. Вечером 13 мая мы встретились с Е.М. Примаковым за ужином у посла Н.Н. Сикачева в Кувейте. Он совершал очередной вояж по Ближнему Востоку и только что побывал у эмира Кувейта. Сабах ему сказал:

— Если иранцы перейдут границу, то одна из стран Залива обратится к США с тем, чтобы они вмешались».

Однако из всех наших контактов было видно, что в Персидском заливе на американскую помощь надежд не питают. Всего два года назад Иран ходил в первых друзьях Америки. Президент Картер посещал Тегеран, вальсировал с шахиней, поднимал тосты за верного друга и союзника — шаха Пехлеви. Но, когда в Иране случилась исламская революция и шаха свергли, Соединенные Штаты просто умыли руки, бросив своего союзника на произвол судьбы.

Правда, сейчас американцы имеют здесь силы быстрого развертывания. А сотрудники Белого дома, забыв про «стратегический консенсус» Хейга, который исходил из презумпции вины Советского Союза за все беды на Ближнем Востоке, сетовали, что разгром иракской армии угрожает теперь стабильности государств Персидского залива. Для Запада он создаст куда более опасную ситуацию, нежели арабо-израильский конфликт. И цифры здесь говорят сами за себя: США получают из этого района 13 % импортируемой ими нефти, Франция 89 %, Япония 76 %, Англия 45 % и ФРГ 32 %.

Что делать, в США тоже не знали, и более или менее внятно в госдепартаменте произносили лишь слова о необходимости принятия дипломатических акций для урегулирования региональных конфликтов в этом районе

Разумеется, эта неопределенность создавала весьма нервозную обстановку в районе Персидского залива. Лондонская газета «Обсервер» сообщала, что короли и шейхи серьезно встревожены победами иранской исламской революции. Поэтому в поисках защиты они начинают обращать свои взоры к Советскому Союзу, проникаясь растущим сознанием того, что Запад мало что может сделать для оказания им помощи.

«Тегеран любит Москву, пожалуй, не больше, чем «великого сатану» — Америку, — писала газета. — Но присутствие десятка советских дивизий на северной границе Ирана и в Афганистане обеспечивает Москве средства воздействия на Иран, явно отсутствующие у Вашингтона».

И далее такой любопытный комментарий: «Как заявил на прошлой неделе государственный секретарь Александр Хейг, для Америки наступил звездный час на Ближнем Востоке. Однако складывается впечатление, что этот звездный час наступил там не для Америки, а для России».

В Москве это сообщение вызвало широкий резонанс. Давно успехи и возможности Советского Союза — реальные или мнимые — так не превозносились. Поэтому о статье Патрика Сила в «Обсервере», переданной по каналам ТАСС, тут же доложили всей советской верхушке — Брежневу, Андропову, Устинову, Пономареву… И они были довольны.

У экспертов МИДа, КГБ и Международного отдела ЦК КПСС эйфории на сей счет не было. Некоторая растерянность у элиты стран Персидского залива действительно наблюдалась. Об этом сообщали послы и резиденты КГБ в арабских странах. Но бросаться в объятия Москвы короли и шейхи отнюдь не собирались.

Правда, с их стороны шел настойчивый зондаж намерений Советского Союза. Они хотели установить доверительные контакты с советским руководством и выяснить его отношение к ирано-иракской войне.

В результате активизировались отношения с Кувейтом — единственной страной в Персидском заливе, где было тогда советское посольство. С рядом стран Залива был налажен тайный контакт по каналам КГБ. По мидовской линии проходили секретные встречи с руководством Саудовской Аравии и Бахрейна. Наиболее продвинутыми оказались контакты с Объединенными Арабскими Эмиратами, которые по линии МИДа проводил молодой посланник в Сирии В.В. Посувалюк. Несколько раз он встречался с президентом ОАЭ Нахайяном.

Но проведенный зондаж не оправдал надежд стран Персидского залива. Оказалось, что Советский Союз занимал в ирано-иракском конфликте пассивную позицию, которая, по сути дела, была зеркальным отображением американской позиции. Поэтому конкретный результат от тайных встреч был невелик. Кувейту было продано советское оружие на 258 миллионов долларов, а в Абу-Даби открыто бюро торгово-промышленной палаты. От установления нормальных политических отношений страны Залива уклонялись, проявляя осторожность.

Разумеется, куда большую активность в выяснении намерений Советского Союза проявлял Ирак. Для него это было жизненно важно, особенно после начавшихся побед иранской армии. На разных уровнях иракские представители задавали один и тот же вопрос: что предпримет Советский Союз с учетом Договора о дружбе и сотрудничестве, если иранские войска вторгнутся в Ирак? Но советские коллеги каждый раз плавно уходили от ответа.

В марте 1982 года советское правительство направило в Багдад нового посла. Им стал В.И. Минин — опытный дипломат, который неплохо разбирался в ближневосточных делах, особенно с иранского угла, так как четыре года занимал пост заведующего отделом стран Среднего Востока МИДа. Давая ему напутствие перед отлетом в Ирак, Громыко сказал:

— Иракцы спрашивают, как мы поведем себя, учитывая статью 9-ю Договора о дружбе? Надо разъяснять, что мы не заинтересованы в ухудшении отношений с Ираком. Мы за их улучшение.

А потом, немножко подумав, добавил:

— Не было бы этой войны, Иран занимал бы иную позицию в отношении Советского Союза. Афганистан… — и замолчал.

Выходя из кабинета министра, Минин грустно пожал плечами:

— Лучше бы мне сидеть послом в Гвинее.

Потом Громыко в узком кругу со своими подчиненными обсуждал такой щекотливый вопрос: стоит ли нам активно взяться за установление мира между этими странами. Выслушав различные точки зрения, он сказал, как отрубил:

— Немыслимо взять на свои плечи посредничество в ирано-иракском конфликте.

Суть этих недоговоренностей крылась в том, что ирано-иракская война не противоречила истинным интересам Советского Союза. Вот только победа ни одной из сторон ему была не нужна. Она могла в корне поменять соотношение сил в регионе, причем не в пользу СССР. Особенно беспокоила победа Ирана — вдруг исламские фундаменталисты бросятся тогда на Афганистан?

Отсюда политика: публично выступать против войны, но каких-либо активных шагов к ее прекращению не предпринимать. А за кулисами продолжать поставки оружия обеим воюющим сторонам, правда, Ираку больше. Эта линия была рождена в жарких спорах между сторонниками двух крайних позиций. Их, несколько упрощая, можно свести к такой формуле: Устинов был за Ирак, а Пономарев за Иран. Что же касается Громыко и Андропова, то они занимали промежуточную линию — дружить с обеими этими странами.

Она в конечном счете и победила. А война Ирака с Ираном продолжалась еще много лет.

Звездный час Советского Союза

Единственным прорывом в отношениях Советского Союза со странами Персидского залива, — его «звездным часом», если пользоваться языком лондонской газеты «Обсервер», — стал визит в Москву шейха Мубарака Нахайяна — министра внутренних дел Объединенных Арабских Эмиратов.

Но, к сожалению, он приехал не политику делать, а лечиться. В результате автомобильной катастрофы, как скромно говорилось в медицинском заключении, у него наступила частичная потеря речи, координации движений и т. д. А попросту говоря, шейх был парализован и не двигался.

Сразу же возник вопрос, как его принимать и где размещать. Этой сверхважной проблемой занималось высшее руководство Советского Союза — Черненко, Громыко и Пономарев — и никак не могло договориться. Главная трудность состояла в том, что парализованного шейха должны были сопровождать 40 человек, включая многих жен и детей. Громыко склонялся к тому, чтобы не сутяжничать и принять всех. Но блюстители скромности Черненко и Пономарев требовали сократить сопровождение.

Посол Кувейта в Москве, выступавший от имени шейха, удивился:

— Какая вам разница, сколько человек будет сопровождать шейха? Это же богатейший человек на земле. Разместите весь его караван в самой дорогой гостинице, снимите для них два верхних этажа и запросите за это пару миллионов долларов. Вам же деньги нужны, а они заплатят.

Но у сторонников «скромности в быту» оказался железный аргумент: хозяйственное управление Совмина валюту брать не может. Поэтому в результате сложных переговоров сопровождение шейха было сокращено на шесть человек.

25 марта 1982 года шейх со свитой из 34 человек прибыл в Москву. Все они были размещены в двух правительственных особняках на Ленинских горах (ныне Воробьевы горы), как в двух палатках в пустыне: мужчины в одном особняке, а женщины с детьми в другом. Только самого шейха, хотя он и был парализован, поселили в апартаментах с женами. Сам он лежал на кровати, а жены на полу у его ног.

Впрочем, все были довольны, особенно жены. На маленьком дворике особняка под елками еще лежали сугробы подтаявшего рыхлого снега. Для жительниц пустыни это было открытие — они впервые видели снег. Чтобы прочувствовать, что это такое, они высоко задирали юбки и, визжа, садились на сугроб голыми задницами. Не знаю, почему таким способом шло познание нового мира, но советская охрана особняка и дипломаты, наблюдавшие эту сцену, были довольны.

Советские врачи из кремлевки, осмотревшие шейха, пришли к неутешительному выводу: больному потребуется три недели на обследование и вся оставшаяся жизнь на лечение без особых надежд на выздоровление. А прикрепленные дипломаты ломали голову — зачем шейха повезли лечиться в Москву, когда с такими деньгами для него открыты все лучшие клиники мира? Тем более что его уже пробовали лечить в Англии, Германии… Правда, безрезультатно.

Эта загадка прояснилась в первую же ночь. Как только стемнело, в особняк, как тень, проскользнула женская фигура в сопровождении московских палестинцев. Это была… Джуна Давиташвили — волшебная целительница. Слава о необъяснимой силе ее рук уже широко распространилась по Москве. Говорили шепотом, что ее искусством пользуются Пономарев, председатель Госплана СССР Байбаков и даже сам Брежнев.

Визит Джуны все поставил на свои места: не от кремлевской медицины ждали чуда в Арабских Эмиратах. Слух о чудесной целительнице из Москвы докатился до Персидского залива и оттуда к ней прибыл важный пациент.

Действовала Джуна уверенно. И вот что удивительно: через четыре сеанса больной почувствовал свои конечности. Правда, советские дипломаты, прикрепленные к шейху, каких — то зримых улучшений в его здоровье не заметили: пациент продолжал молчать и лежать без движения.

Джуна лечила тогда также сына эмира — непоседливого мальчишку девяти лет с больным сердцем. После очередного сеанса своей терапии она объявила, что через несколько часов у больного ребенка улучшится кардиограмма. Правда кардиограмму не делали, но состояние его действительно улучшилось. К вящему неудовольствию обслуживающего персонала особняка, он переломал там все стулья.

Так продолжалось две недели. А в ночь перед отъездом главный «визирь» шейха пригласил заведующего отделом стран Ближнего Востока и стал вручать подарки: старинный меч в золотых ножнах с драгоценными камнями для Брежнева, и кинжалы — джамбии в таком же обрамлении для Андропова, Черненко, Тихонова, Громыко.

Их сложили в картонную коробку, и перед дипломатом встала опасная проблема: что с ней делать? Ситуация была, как с «коробкой из-под ксерокса» с 500 тысячами долларов в 1996 году. Была поздняя ночь и потому передать сразу подарки адресатам было невозможно. Везти домой и оставить их там на ночь? Опасно. Не дай Бог, что случится, век потом не отмоешься. Отвезти их в МИД и положить там в сейф до утра? Но и тут нет сто-процентной гарантии, что ничего не случится. Ведь у ключей от сейфов всегда есть дубликаты. В конце концов, решили отвезти их в МИД — все-таки понадежней.

Так прошла беспокойная ночь. А утром заведующий ОБВ принес эту коробку в секретариат министра и отдал подарки всесильному помощнику Громыко Василию Макарову для передачи высоким адресатам. Все обошлось, хотя и без расписок. Правда, не было слышно, чтобы потом эти подарки были переданы государству. Но зато отношение к больному заметно изменилось в лучшую сторону.

Брежнев хохмит

На этом вклад Джуны Давиташвили в развитие отношений со странами Персидского залива не завершился, а лечение важного шейха не стало частным эпизодом.

Пару месяцев спустя после его возвращения домой в Абу-Даби из Дамаска от посла Юхина в Москву поступила необычная телеграмма. К нему обратился брат президента Сирии Рифаат Асад и в доверительном порядке сообщил, что начальник Национальной гвардии Саудовской Аравии попросил сирийское руководство помочь в организации лечения одного из самых высокопоставленных членов королевского дома у советских врачей, в числе которых была бы Джуна.

Кого лечить, саудовцы не назвали, но дали понять, что речь идет о самом короле Халеде или принце Абдалле. И намекнули: это болезнь сердца и рак в ранней стадии. При этом подчеркивалось, что на решение королевской семьи Саудовской Аравии просить помощи у советских врачей повлиял факт успешного лечения в Москве министра внутренних дел ОАЭ, получивший широкую известность.

В то же время в Эр-Рияде посчитали, что поездка больного из королевской семьи в Советский Союз не может состояться по политическим соображениям и предложили Дамаск в качестве места для его осмотра и лечения.

Пока в кругах Политбюро решался важный вопрос, где и как лечить эту высокую персону, король Халед умер. Трон занял принц Фахд, а в Москве появились надежды на сдвиг в отношениях с Саудовской Аравией. Его почему-то считали прагматиком, опиравшимся на силовые ведомства. Громыко любил вспоминать, что на заре Советской власти при легендарном после Хакимове между Москвой и Эр-Риядом существовали самые тесные отношения. Советская Россия поставляла в бедную Саудовскую Аравию керосин, и, когда однажды пароходы с горючим застряли в пути, саудовская столица осталась без света.

А тут еще поступила информация, что новый саудовский король любит поэзию, и под его чутким руководством придворный поэт сочинил оду в честь британского премьер-министра Маргарет Тэтчер. Эту оду на английском языке удалось раздобыть,[50] и по указанию строгих помощников Генсека отдел стран Ближнего Востока в советском МИДе стал выполнять еще и поэтические функции. В поте лица его сотрудники трудились теперь над переводом этой оды. И перевели-таки ее белым стихом — талантливые ребята были в ОБВ.

«Венера была создана руками человека.

Однако Маргарет Тэтчер,

Женщина еще более привлекательная,

Была создана Аллахом.

Мое сердце бешено забилось,

Когда я увидел ее перед собой.

Ее кожа гладкая, как слоновая кость,

Ее щеки румяны, как английская роза,

А ее глаза так же прекрасны, как у кобылицы.

Фигура ее лучше, чем у любой любимой жены

Или тайной любовницы».

И ведь не зря потрудились ближневосточники. Выбрав подходящий момент, Александров, как великую хохму, с выражением прочитал это творение Генеральному секретарю, отдыхавшему в Крыму. Как рассказывал потом Александров, Брежнев посмеялся и сказал:

— Я тоже когда-то стихами баловался. А говорят Андропов и сейчас еще стихи пишет. Почему бы ему тоже про Тэтчер не написать? Пусть он сравнит ее с козой, что ли. Я ей пошлю. Вот хохма-то будет!

Неизвестно, было ли передано это указание Андропову.

Но отношение к странам Персидского залива — «реакционным» с точки зрения марксистско-ленинской идеологии, — стало меняться коренным образом. Об этом прямо заявил Андропов генеральному секретарю сирийской коммунистической партии Х. Багдашу 15 июля 1982 года.[51]

— Вы рассказали, что сейчас раздаются голоса о необходимости выдвинуть лозунг свержения реакционных арабских режимов. Мы думаем, что в современных условиях это вряд ли полезно. Это привело бы лишь к ненужным репрессиям, к ослаблению компартий, так как соответствующие режимы довольно прочно удерживают власть, подпираемые мусульманским духовенством. При выдвижении определенных лозунгов необходимо точно выбирать время. В настоящее время такой лозунг мог бы принести лишь вред. Вместо курса на свержение необходимо усиливать влияние на арабские режимы в плане активизации антиимпериалистических действий.

Задачей США, как Вы сами говорили, является укрепление своих позиций на Ближнем Востоке. Они хотят здесь прочно обосноваться. В связи с этим компартии должны не дробить силы, а сконцентрировать свое внимание на главном — на противодействии американской экспансии.[52]

Глава десятая

Война нервов

С первых дней нового 1982 года Ближний Восток захлестнул вал информации о неминуемой войне в Ливане. Это был вал без преувеличения, в котором все перемешалось: правда, были и небылицы. И Москву этот вал, разумеется, стороной не обошел.

По самым разным каналам в столицу поступали интригующие сообщения о встречах в Бейруте, куда тайно наведывались министр обороны Израиля Шамир и начальник Генерального штаба генерал Эйтан. Там они договаривались с лидером ливанских фалангистов Баширом Жмайелем о совместных действиях в рамках операции «Большие сосны». Главный удар будет нанесен по палестинцам, но и сирийцам достанется, если они помешают израильскому наступлению.

Эти секретные переговоры проходили в Бейруте в январе, феврале, марте… Но там же и практически в то же время коварный Башир Жмайель встречался с руководителем палестинской военной разведки Абу Заимом и со смаком рассказывал ему о предстоящей военной акции Израиля. Разумеется, эта информация тут же становилась известной Арафату и веером расходилась по всему Ближнему Востоку. А с другого конца света, из Вашингтона, поступала встречная и не менее интригующая информация о тайном визите в США шефа военной разведки Израиля Иешуа Сагю предупредить американцев, что вторжение в Ливан может произойти скоро.

Но вот что интересно: несмотря на разные источники, суть разговоров везде была одна и та же: Израиль определился, война и разгром ООП неминуемы — палестинцам пора паковать чемоданы. И все это под аккомпанемент нарастающих объявлений тревог на границе с Ливаном и концентрации там израильских войск.

В Москве, чертыхаясь и матерясь, пытались разобраться в этом мутном потоке однообразных сообщений. И вскоре пришли к выводу, что из Израиля идет направленная утечка информации к палестинцам и сирийцам о подготовке израильской армии к войне и даже о планах военных операций. По пути она обрастает слухами и домыслами и от этого делается еще более значительной. Цель — запугать палестинцев, ослабить их волю к борьбе и убедить, что они брошены всеми, сирийцы и арабы их не поддержат. А ложные сигналы о начале операции и бесконечные ее переносы призваны притупить бдительность. Получалось так, что Арафата, как на волчьей охоте, плотно обкладывают со всех сторон флажками, оставляя один узкий проход — вон из Ливана.

— Израиль начал войну нервов, — так определил ситуацию Андропов. — Посмотрим, у кого они сдадут первыми и дойдет ли дело до войны горячей.

* * *

Первыми нервы сдали у сирийцев. Наверно слишком неправдоподобной выглядела информация, где подробно излагались планы израильского командования разгромить палестинцев, но не трогать Сирию. В Дамаске посчитали, что это хитрый отвлекающий маневр. А настоящий замысел — ударить по Сирии. И первый реальный сигнал к этому — объявленная Израилем в конце 1981 года аннексия Голанских высот, принадлежащих Сирии.

Поэтому сразу после январских праздников в Москве появился бессменный министр иностранных дел Сирии Хаддам. Это был хитрый и верткий дипломат, славившийся своим умением ходить, что называется, вокруг да около.

Но теперь он брал быка за рога: что можно сделать в складывающейся обстановке для противодействия израильской агрессии? — Так поставил он вопрос перед Громыко. И тут же стал жаловаться, что сирийское руководство обеспокоено нынешним балансом военных сил, который явно складывается в пользу Израиля. Особенно это касается авиации, ПВО и наземных средств обороны.

— Израильские F-14, F-15 и «Фантомы», — пустился он в детали, не свойственные дипломату, — оснащены ракетами, дальность действия которых в три раза больше дальности действия сирийских ракет на самолетах. Ими используется электронная аппаратура, которая выводит из строя наши радарные установки. Эти помехи так воздействуют на психику летчиков, что они находятся на грани помешательства. Все это превращает сирийские ВВС в бесполезный род войск.

Громыко, разумеется, не стал вдаваться в такие подробности. Он дождался перерыва и тут же из мидовского особняка на улице Алексея Толстого, где шли переговоры, позвонил по «вертушке» в Министерство обороны Устинову и рассказал о вопросах, которые ставят перед ним сирийцы.

— Они что, хотят, чтобы мы там за них воевали? — взорвался маршал. — Ничего, я сейчас подошлю к тебе Огаркова. Пусть они сначала с ним повоюют.

Ровно через час в особняке появился начальник Генерального штаба Н.В. Огарков. Он уверенно, спокойно и со знанием дела по косточкам разложил аргументацию сирийского министра:

— Нет ни одной страны, с которой Советский Союз поддерживал бы такой большой объем военного сотрудничества, как с Сирией. Поэтому нет оснований проявлять особое беспокойство. Если говорить с позиций количества и качества вооружений, — не касаясь вопросов обучения и способностей личного состава использовать это вооружение, — то соотношение сил складывается не только не в пользу Израиля, но по отдельным видам вооружений Сирия имеет превосходство:

По ракетным комплексам (Р-17 и «Луна») у Сирии полуторное превосходство; по зенитным ракетным комплексам (ЗРК) соотношение 1,2 к 1 в пользу Сирии. У вас более 100 ЗРК, не считая зенитной артиллерии. Что касается плотности защиты территории средствами ПВО, то она выше, чем в Советском Союзе; у Сирии больше танков, чем у Израиля, и качество их выше, чем у израильских танков. (в это сравнение мы не включаем 300 старых Т-34 и САУ-90, которые есть у Сирии). Мы учитываем Т-72 (их уже более 500) со 125-миллиметровой пушкой; Т-62 со 115-миллиметровой пушкой, Т-55 и Т-54 со 100-миллиметровой пушкой. Причем соотношение Т-72 к общему количеству танков в вооруженных силах Сирии лучше, чем в нашей армии, но мы не считаем себя слабыми.

Однако маршал признал, что по боевым кораблям Сирия уступает. Их у Израиля в 2,5 раза больше, хотя в условиях Ближнего Востока это не является решающим фактором для сравнительной оценки. Он согласился и с тем, что по авиации позиции Сирии тоже «несколько ослаблены».

— По количеству самолетов соотношение сил складывается 1,1 к 1 в пользу Сирии. Однако в связи с поступлением в последнее время на вооружение израильских ВВС самолетов F-15 и F-16 и ростом качественных характеристик израильских ВВС общее соотношение сил здесь, видимо, будет несколько в пользу Израиля.

Учитывая это, советское руководство приняло решение поставлять Сирии более современные типы самолетов — МиГ-23 МЛ и МиГ-25 ПД, а также оснастить их более современными дальнобойными ракетами. Помимо этого решено поставлять более современные ракеты и на самолеты, уже находящиеся на вооружении сирийских ВВС.

В целом же из всего этого напрашивался вывод, что в полномасштабной войне, особенно в войне длительной, Сирия выстоит против Израиля.

— По всем остальным видам вооружений, — заключил Огарков, — нет оснований проявлять беспокойство. У вас есть большие запасы вооружений, которые вы пока еще не использовали. У вас на складах свыше 500 танков, 700 орудий, 500 зенитных установок. Кроме того, в предстоящие 2–3 года по уже подписанным соглашениям вам будет поставлено вооружений на сумму 2,5 миллиарда рублей. А если мы еще подпишем соглашение на 630 миллионов, которое по непонятным для нас причинам до сих пор не подписано, то с учетом всех военных поставок к концу 1985 года боевой потенциал Сирии возрастет на 42 %.

И тут Огарков вновь поставил вопрос о создании советских военных баз в Сирии, подчеркнув, что большинство вопросов, касающихся такого соглашения, уже согласовано. Громыко его подержал:

— Это соглашение легло бы на общую ситуацию, складывающуюся в районе Ближнего Востока, особенно в связи с соглашением о стратегическом сотрудничестве между США и Израилем. Для всего мира было бы понятно, что это один из ответов Сирии и Советского Союза на антиарабскую договоренность США и Израиля. Это соглашение пошло бы на пользу Сирии, способствуя укреплению ее позиций.

Не подумайте, что мы вас уговариваем. Это соглашение нужно прежде всего вам. Оно в интересах Сирии, в интересах улучшения положения на Ближнем Востоке!

Хаддам обещал доложить обо всем этом сирийскому руководству.

— Мы стремимся к тому, — подчеркнул он, — чтобы во всем мире почувствовали: Сирия располагает таким военным потенциалом, опираясь на который она может дать отпор любым агрессивным действиям. И дать его не руками Советского Союза, а своими собственными. Мы против того, чтобы вовлекать наших советских друзей в прямую конфронтацию с Израилем.

После того как Хаддам ушел, Громыко отозвал Огаркова в сторону и сказал:

— Вы поняли? Это и был ответ на наше предложение о базах: хоть и не прямой, но негативный.

Более откровенным оказался премьер-министр Сирии Кассем. В начале февраля он прямо заявил советскому послу Юхину, что Сирия не может предоставить военную базу Советскому Союзу, так как вынуждена считаться с негативной позицией арабских стран.

Лед тронулся

Всего две недели прошло со времени визита Хаддама в Москву и позиция Сирии в корне поменялась. Что послужило толчком к этому? Скорее всего жесткие, воинственные заявления Израиля.

Вернувшись из США, министр обороны Израиля генерал Ариэль Шарон сделал несколько заявлений, суть которых сводилась к тому, что теперь Израиль будет наносить удары первым, чтобы свести на нет любую угрозу своей безопасности.

«Мы не можем больше соревноваться с арабами, — говорил он, — наша экономика больше не в состоянии нести бремя этой гонки вооружений». Через несколько лет у арабов будет на вооружении до 17 000 танков, более 3000 боевых самолетов, десятки тысяч пушек и сотни ракет класса «земля — воздух». Перед лицом подобной угрозы Израиль может избрать только одну линию поведения: нанести первым сильный удар, прежде чем опасность станет неминуемой. При этом Шарон подчеркнул, что располагает «конкретными фактами», показывающими, что Сирия готовится к войне с Израилем.[53]

И это были не просто слова. Практически одновременно по линии разведки поступили сообщения о тайном визите в Бейрут начальника Генерального штаба Израиля генерала Эйтана. Там в штаб-квартире фалангистов обсуждались планы совместных военных действий против палестинцев и Сирии.

Это, видимо, и повлияло на позицию Сирии в отношении создания советских военных баз. 14 февраля министр иностранных дел Хаддам передал в Москву обращение сирийского руководства, в котором говорилось о согласии «поддержать» советские предложения о заходе военных кораблей в порты Сирии. Но при этом сирийцы брали быка за рога:

«Сирийское руководство просит дружественное советское руководство разъяснить, будут ли советские военные контингенты, размещенные на территории и в территориальных водах САР, в соответствии с соглашением, о котором ведутся переговоры, участвовать в отпоре нападениям извне на Сирию в соответствии с Договором о дружбе и сотрудничестве между нашими странами».

Прочитав эту депешу из Дамаска, Громыко скривил губы:

— Ну что ж, лед тронулся, — сказал он. — Израиль неплохо помогает нашим военным заполучить базу в Сирии. Но с просьбой Асада соглашаться нельзя. Будем рассматривать ее как запрос, но торговля предстоит серьезная.

После этого последовало срочное указание вместе с военными подготовить ответ сирийцам. На этот раз военные не спорили, — видимо, перспектива оказаться втянутыми еще и в войну на Ближнем Востоке их тоже не устраивала. Поэтому 18 февраля Громыко и Устинов направили Записку в ЦК, в которой четко указывалось:

«В нашем ответе, не давая каких-либо обещаний относительно использования советского контингента в военных действиях в случае нападения на Сирию, сделать упор на том, что само по себе нахождение на территории Сирии советского военного персонала оказывало бы сдерживающее влияние на Израиль».

Политбюро без особых прений согласилось с этим и в Дамаск пошло такое указание для передачи сирийскому руководству:

«Заключение такого соглашения (о заходе советских военных кораблей. — О. Г.) сыграло бы значительную роль в повышении обороноспособности Сирии и укреплении ее позиций перед лицом израильских провокаций и нажима со стороны США. Всему миру было бы ясно, что это недвусмысленный ответ Советского Союза и Сирии на заключенное между США и Израилем соглашение о стратегическом сотрудничестве… Само по себе появление на территории Сирии советского военного персонала с соответствующим вооружением стало бы важным фактором сдерживания агрессивных устремлений Израиля. Руководителям Тель-Авива и их американским покровителям пришлось бы умерить свои агрессивные замашки и всерьез задуматься, стоит ли пускаться в авантюры.

Советский Союз — и это не раз говорилось сирийским руководителям, в том числе во время переговоров Л. И. Брежнева с президентом Асадом в мае прошлого года — оказывал и будет оказывать Сирии разностороннюю помощь в ее справедливой борьбе против израильской агрессии.

Вместе с тем было бы нереалистично пытаться предопределять заранее, в чем именно эта помощь может выражаться применительно к гипотетическим ситуациям. Для этого у нас есть предусмотренный Договором о дружбе и сотрудничестве и уже проверенный механизм консультаций, позволяющий находить решения по тем вопросам, которые могут возникать в связи с той или иной конкретной ситуацией».

Ответ этот был составлен достаточно уклончиво, и министр Хаддам, которому посол Юхин зачитал его слово в слово, скорчил недовольно физиономию и сказал дежурную фразу, что передаст его руководству. И добавил со значением:

— Возможно, возникнут вопросы.

После чего снова наступила пауза.

Женат на палестинской революции

Как ни странно, но меньше всего эта война нервов затронула тех, против кого она была нацелена, — Арафата и палестинцев. Слухи о неминуемом вторжении Израиля в Ливан они воспринимали философски спокойно, хотя заполонили арабский мир мольбами о помощи. Шли такие обращения и к Советскому Союзу, — но это скорее так, для порядка, и в надежде хоть что-то урвать.

На помощь извне палестинцы вовсе не надеялись, полагаясь больше на Аллаха и на Израиль, — не удержатся израильские генералы и ударят по Сирии, начнется большая война, и тогда вмешаются великие державы и остановят ее. А ООП, глядишь, опять уцелеет. Такая вот была тактика, — она же стратегия.

В те времена мне часто приходилось встречаться с Арафатом в Москве или Бейруте, и мы много разговаривали на эти темы. Особенно памятными были встречи в Бейруте. Гражданская война в Ливане была в самом разгаре с массовыми убийствами, грабежами и похищениями, совершаемыми, как тогда казалось, с несвойственной людям жестокостью. Со всем этим потом пришлось столкнуться в Боснии, Косово, Чечне…

А тогда нужно было посетить сначала президента Ливана Эльяаса Саркиса и для этого проехать весь Бейрут, где все время вспыхивали перестрелки. А главное, пересечь так называемую зеленую линию, рассекавшую город на две части: Западный Бейрут, где обосновались мусульмане и палестинцы, и Восточный Бейрут — оплот христиан.

Советское посольство находилось в Западном Бейруте, а президент и правительство в Восточном. Поэтому само по себе такое путешествие было делом рискованным. Тем более, что мы опаздывали и решили ехать напрямик, а не кружным, менее опасным, путем. Но «зеленую линию» проскочили благополучно и без особых помех добрались до президентской виллы в горах. Началось обсуждение ситуации в стране, и я заметил:

— Только что мы пересекли «зеленую линию», и никто не стрелял. Можно это рассматривать как признак начала нормализации обстановки?

Мудрый ливанец улыбнулся этой дипломатической хитрости и ответил:

— Благодарите Бога! Вам просто повезло.

Потом нужно было встретиться с Арафатом. Советский посол в Ливане А.А. Солдатов, милейший человек и опытный дипломат, предложил пригласить его в посольство. Это был обкатанный и наиболее безопасный способ общения с лидером палестинцев. Но я сказал, что поеду к Арафату сам с переводчиком. Мне давно хотелось побывать у него и посмотреть, как он живет и работает. Кроме того, визит к нему посланца могущественного Кремля должен был поднять его вес в глазах непокорных соратников.

Здесь, однако, возникала одна серьезная проблема: никто не знал, где в данный момент находится Арафат. Опасаясь нападений, он постоянно менял место пребывания. Но с ним удалось связаться по телефону, и он сказал, что пришлет проводников, которые покажут путь.

Этими проводниками оказались два бронетранспортера с палестинскими бойцами при полном вооружении. И вскоре от ворот советского посольства отправилась необычная дипломатическая миссия: впереди шел БТР с бойцами на броне, за ним черная посольская «Волга», а следом — еще один БТР.

Все бы ничего, но езда по разбитым артиллерийскими обстрелами улицам Бейрута — занятие малоприятное, особенно когда на тебя направлен гранатомет. На броне переднего бронетранспортера сидел палестинец с заряженным гранатометом, палец на курке и внимательно глядел по сторонам, а дуло его гранатомета от тряски по ухабам то и дело упиралось в посольскую «Волгу». Пришлось ему посигналить, чтобы целился куда-нибудь в сторону.

Арафат ждал в маленьком двухэтажном домике, видимо, бывшим когда-то дешевой гостиницей. Маленького роста, рыхлый, с вечно мокрыми губами и каким-то испуганным взглядом чуть раскосых глаз, он меньше всего походил на страшного героя-террориста, грозу Израиля, каким рисовала его молва. Но это он создал там палестинское подполье. Израильским службам безопасности было невдомек, что этот невзрачный палестинец и есть тот самый легендарный Арафат, который у них под носом то верхом на ослике, а то и просто на велосипеде исколесил весь Западный берег, создавая подпольные ячейки организации «Фатх», которая станет затем самой влиятельной силой в Палестинском движении сопротивления (ПДС).

А Арафат обладал еще и другим даром — убеждать и мирить. Поэтому он и его «Фатх» смогли стать ядром, вокруг которого объединились разношерстные палестинские организации, образовав ООП. И Арафат целиком отдается борьбе за создание палестинского государства. Он аскет. У него нет ни семьи, ни друзей.

— Я женат на палестинской революции, — с гордостью говорил он в те годы.[54]

Советские спецслужбы, внимательно отслеживавшие его деятельность, констатировали, что Арафат действительно бессребреник. У него нет роскошных вилл на юге Франции, как у многих других палестинских лидеров, и живет он весьма скромно на собственные средства.

Мы сидели в маленькой, бедно обставленной комнатке бывшей гостиницы. На столе были кофе, фрукты и сладости. Арафат жаловался на злую судьбу, которая преследует палестинский народ, и время от времени пальцами совал в рот гостям то виноградинку, то конфетку. Это был знак особого расположения.

Государство в государстве

Судьба у палестинцев действительно была нелегкой. Их изгоняли не только из Израиля, но и из Иордании и Египта. Поэтому в середине 70-х годов Арафат и палестинские организации перебрались в Ливан, образовав там, по сути дела, государство в государстве, простиравшееся от западных кварталов Бейрута до израильской границы на юге. Там были свои законы и свои порядки.

Во главе сложной полугосударственной системы стоял исполком ООП, который выполнял функции правительства. Его председатель Ясир Арафат (партийная кличка Абу Аммар) мог быть одновременно президентом республики и верховным главнокомандующим ее вооруженных сил.

В состав Палестинского национального совета (ПНС) — прообраз парламента — входили представители различных политических партий и организаций, а также профсоюзных, женских и студенческих движений. В принципе они должны избираться, но пока их назначал исполком ООП.

Все было бы ничего, но палестинцы не хотели считаться с реальностью — существованием государства Израиль — и грозили сбросить евреев в море. Израиль платил им той же монетой.

— Палестинцы? — с вызывом переспрашивала премьер-министр Израиля Голда Меир. — Таких не знаю!

Ее преемник Ицхак Рабин был более конкретен, когда заявил, что встреча с ООП может произойти только на поле боя. А ведь это были либералы, тогда как нынешний премьер Менахем Бегин считался «ястребом». От слов он определенно переходил к делу.

Так что вопрос о палестинской армии был не просто формальным атрибутом будущего государства. Но пока единой палестинской армии не было, каждая палестинская организация имела свои партизанские отряды, которые не признавали общего командования и зачастую вели борьбу на собственный страх и риск.

Наиболее многочисленной из них была Армия освобождения Палестины (АОП), насчитывающая примерно 10 тысяч человек. Но разбросана она была по территориям многих арабских стран. Значительная часть ее, которая располагалась в Сирии и Ливане, Арафату фактически не подчинялась, придерживаясь просирийской ориентации.

У Арафата была собственная армия Аль-Аифа — отряды военной организации «Фатха», насчитывающие примерно 8—10 тысяч бойцов-федаинов.

А у всех остальных палестинских организаций вместе взятых было тоже примерно 7–8 тысяч человек. Причем самыми многочисленными из них были отряды Народного фронта освобождения Палестины (НФОП) — 1500 человек. Их возглавлял Жорж Хабаш.

Эти разрозненные партизанские отряды были неуправляемы и не могли противостоять Израилю. Поэтому в начале 80-х Арафат решил покончить с палестинской вольницей и приступил к созданию регулярной палестинской армии. Основу ее для начала составили три бригады — Карамех, Ярмук и Кастел вместе с подразделениями артиллерии и поддержки. Были созданы также танковый батальон, оснащенный старыми танками Т-34, ядро будущего палестинского флота в сирийском порту Латакия и прообраз будущей эскадрильи на одном из аэродромов Алжира.

И вот 4 января 1981 года по случаю 16-й годовщины палестинской революции в Бейруте состоялся парад. Все было, как у настоящих государств: мимо трибун, где стояли палестинские руководители и послы социалистических стран, торжественным маршем прошли палестинские войска, танки, артиллерия, реактивные минометы и другие ракетные системы.

Но победить Израиль такими силами было нельзя. Поэтому тактика Арафата состояла в том, чтобы избегать с ним военных столкновений, и держать под прицелом палестинской артиллерии израильские поселения в Галилее. Он много говорил на эту тему и любил такую аналогию:

— Для Советского Союза, — рассуждал он, — средством сдерживания в противостоянии с Америкой является ядерное оружие. Для нас таким средством сдерживания в противостоянии с Израилем должны стать ракеты «катюша» и «град». С помощью такого оружия палестинцы смогут обстреливать крупные населенные пункты в глубине израильской территории, а этого в Израиле боятся больше всего.

И это была не просто теория. Палестинская артиллерия уже была нацелена на города Кирьят-Шмона, Сафеди и Нахария на севере Израиля. Так, рота ракет «град», называвшаяся «Облака ада», могла сделать 20 залпов по Сафеди, подразделение «катюш» — обстрелять Нахарию, а первый артиллерийский батальон «Фатха» — нанести удар по поселениям в долине Хулех.

Но в «стратегии сдерживания» у Арафата были два слабых места — приобретение оружия и контроль за его использованием.

Советский Союз воздерживался от прямых поставок оружия ООП. Но не без его ведома они шли из социалистических стран Восточной Европы и Северной Кореи. Так, стрелковое оружие поступало к палестинцам из ГДР, Болгарии и Чехословакии, «катюши» поставляла КНДР и несколько десятков старых танков Т-34 поставила Венгрия. В поисках оружия, особенно тяжелой артиллерии, представители ООП рыскали по всему миру и пытали счастье даже в таких странах, как Швейцария и Бразилия. Причем не без успеха — палестинцы были готовы расплачиваться долларами и не скупились.

В результате менее чем за год ООП увеличила свой артиллерийский парк почти в три раза — с 80 орудий в июле 1980 года до 250 в июне 1981-го. Они были распределены теперь между 7 артиллерийскими батальонами. Команда «Открыть огонь!» подавалась им особым шифром, который менялся каждые две недели. Но тактика была по-прежнему партизанской: нанести удар и отступить.

Да и дух партизанской борьбы был по-прежнему неистребим. Арафат не контролировал на все сто процентов обстановку в Палестинском движении сопротивления, и многие террористические акты против Израиля происходили без его ведома. А это вынуждало Израиль к массированным ответным мерам. Больше того, размещение тяжелой артиллерии у границ с Израилем давало Шарону и его генералам весомый аргумент, что ООП представляет смертельную угрозу для страны и с ней надо кончать раз и навсегда.

В общем, «концепция сдерживания», выдвинутая Арафатом, не действовала.

21 апреля Израиль нарушил перемирие и нанес бомбовый удар по позициям палестинцев в Ливане. Предлогом для этого стала гибель израильского солдата, подорвавшегося на мине в южном Ливане. Арафат тогда промолчал, хотя ему было нелегко сдержать страсти своих командиров.

Но месяца не прошло — 9 мая Израиль наносит новый удар. На этот раз предлогом явилось обнаружение взрывного устройства около школы в одном из городов Израиля. И Арафат снова проявляет осторожность — палестинская артиллерия дает 100 залпов по пустому полю на территории Израиля. Жертв нет. Но Арафат как бы предупреждает: в следующий раз ответный удар будет нанесен по городам и поселениям.

Глава одиннадцатая

Блицкриг Шарона

Все поменялось 3 июня 1982 года.

Около полуночи в Лондоне на израильского посла Шломо Аргова было совершено покушение. Он выходил из отеля «Дорчестер», где шел дипломатический прием, когда его обстреляли из автомата. Пуля поразила посла в голову. В завязавшейся перестрелке с охраной один из нападавших был ранен и английская полиция пришла к выводу, что покушение было совершено палестинцами.

На следующий день утром срочно заседало израильское правительство. Бегин медленно вошел в зал и произнес со значением:

— Нападение на израильского посла равнозначно нападению на государство Израиль. И мы ответим на это!

Начальник Генеральной службы безопасности, докладывая подробности покушения, уточнил, что оно было совершено людьми Абу-Нидаля из народного фронта освобождения Палестины — Главного командования (НФОП — ГК), который находится в жесткой оппозиции к Арафату. Но израильский премьер не хотел слушать:

— Абу-Нидаль, Абу-Шмидаль… Все они ООП. Мы должны ударить по ООП![55]

Начальник Генерального штаба Израиля генерал Рафаэль Эйтан тут же предложил нанести серию ударов с воздуха по палестинским лагерям в Бейруте. Если палестинцы ответят, немедленно последует «массированное возмездие». Какое — не уточнялось. Других предложений не было. Все согласились, хотя Бегин и военные должны были знать, не могли не знать, что руководство ООП приняло решение об обстреле израильских поселений в Галилее в случае нападения на позиции палестинцев в Ливане.

В 3 часа 15 минут пополудни 4 июня израильские самолеты нанесли удар по палестинским лагерям в Западном Бейруте. Два часа спустя палестинская артиллерия и «катюши» открыли ответный огонь по 29 израильским поселениям, включая города Кирьят-Шмона и Набатия. Рубикон был перейден — война началась.

На следующий день поздно вечером в резиденции Бегина в Иерусалиме снова собралось правительство. На этот раз оно приняло решение о вторжении в Ливан для уничтожения военной структуры ООП. План военной операции представил министр обороны Ариэль Шарон, он назывался «Мир в Галилее».

В израильской политике Шарон и по сей день личность неординарная. Немного располневший для военного — бывшего командира воздушно-десантной бригады, грубоватый, но с горящими глазами, он твердо придерживался правила: на каждую террористическую акцию палестинцев отвечать с еще большей жестокостью, так чтобы возмездие было неотвратимым.

По сути дела, на этом принципе и был построен весь план военной операции Израиля. Но в разгоревшийся вокруг него дискуссии обсуждались в основном два вопроса: как далеко продвинутся израильские войска в глубь Ливана и как долго будет продолжаться эта операция.

Ответы Шарона были уклончивы: войска продвинутся на незначительное расстояние от границы, а вся операция займет сутки. Конкретно упоминалась лишь дистанция в 40 километров, которая обеспечит прекращение обстрела Галилеи. Палестинцы именовались на заседании не иначе, как террористы, против которых и будут вестись военные действия. А Бегин заверил, что Сирия не собирается вмешиваться в этот конфликт, и израильские вооруженные силы не имеют намерения атаковать сирийские войска, если только они не нападут первыми.[56]

Однако Шарон имел куда более далеко идущий план, чем тот, что докладывался на заседании. Задуманный им «блицкриг» хорошо отражали карты Генерального штаба Израиля. На них две черные стрелы рассекали весь юг Ливана. Это были маршруты двух наступающих группировок израильских войск. Одна — вдоль побережья Средиземного моря по дороге на Тир, Сайду и далее на Бейрут. И вторая — через плато Набатия к шоссе Бейрут — Дамаск.

Этот план означал войну с Сирией. Вторая группировка обходила сирийские войска в Ливане с фланга и ставила Сирию перед выбором: воевать или уходить с позором из Ливана.

Операция «Мир в Галилее» началась в воскресенье утром 6 июня. И уже в первые часы обещанный 40-километровый рубеж не был выдержан — израильский десант высадился севернее Сайды.

Кто убил израильского посла?

В Москве, разумеется, не знали всех деталей плана Шарона и дискуссий в израильском правительстве. Но еще в субботу 5 июня по каналам КГБ условленным сигналом было передано сообщение: руководство Израиля приняло решение осуществить в ближайшие 2–3 дня широкомасштабное вторжение в Ливан. Тогда ему не придали значения — слишком много разноречивой, хотя и тревожной, информации поступало в те дни с Ближнего Востока.

Были выходные, но в МИДе, Минобороне и ЦК работали. Как раз в эти дни в Москву нагрянул с визитом Тарик Азиз — доверенный представитель Саддама Хусейна. Громыко от встречи с ним уклонился, ссылаясь на то, что ему нужно улетать в Нью-Йорк на специальную сессию Генеральной Ассамблеи ООН по разоружению. Устинов тоже наотрез отказался: мне с ним разговаривать не о чем. И переговоры с иракцем было поручено вести Б. Н. Пономареву и заместителю Председателя Совета Министров СССР И. В. Архипову.

Но и на этих переговорах, проходивших в особняке на улице Алексея Толстого, ситуация в Ливане не рассматривалась. Вопреки всем ожиданиям, на поставках оружия иракец не настаивал, а стал зондировать перспективы прекращения ирако-иранской войны и отвода иракских войск к границе. При этом поставил вопрос ребром:

— Учитывая Договор о дружбе и сотрудничестве между нашими странами, что будет делать Советский Союз, если Иран введет свои войска на территорию Ирака?

— Мы не пророки, — уклонился от ответа Пономарев.

Когда доложили об этой беседе новому секретарю ЦК КПСС Ю. В. Андропову, тот задумался.

— Получается странная картина, — сказал он. — Наши друзья на Ближнем Востоке рассматривают договоры о дружбе с ними как обязательство Советского Союза защищать их в любых ситуациях. Сначала такие претензии выдвинула Сирия, а теперь вот и Ирак. Впредь надо быть осторожней с такими договорами.

Прежде всего, следует разобраться, как обстоит дело у американцев с их подопечными, например с Израилем, который они объявили своим стратегическим партнером. Что это значит? Представим такую ситуацию. Израиль начал войну против Сирии и терпит сокрушительное поражение. Пошлют ли США свои войска для спасения Израиля? Прямых обязательств на этот счет они не брали. Поэтому ответ, скорее всего, «нет», если американцы почувствуют, что это поведет к прямому столкновению там с Советским Союзом. Нам надо проводить примерно ту же линию.

Вот на таком мрачном фоне небольшая группа мидовских ближневосточников во главе с Анатолием Филевым и Владимиром Гудевым сидела в выходные у себя на Смоленской и отслеживала ситуацию. А она свидетельствовала: на Ближнем Востоке начинается новая война, и поражение в ней потерпят советские друзья — ООП и Сирия.

В воскресенье вечером в МИД неожиданно нагрянул Громыко и вызвал заведующего отделом стран Ближнего Востока.[57] Он был не в настроении и неопределенность в ближневосточной обстановке его явно раздражала:

— Пусть наш мастер детективного жанра обрисует, что там приключилось, — обратился он к своему дипломату.

Ему доложили, что толчком к нынешнему конфликту в Ливане стало покушение на израильского посла в Лондоне. Все источники информации, наши и иностранные сходятся на том, что его совершили террористы из НФОП — ГК Абу-Нидаля. Однако эта организация не подчиняется ООП, а сам Абу-Нидаль находится с Арафатом, что называется, на ножах.

Когда-то они были близкими друзьями и единомышленниками. Но потом их пути разошлись. Абу-Нидаль объявил, что «Фатх» под руководством Арафата предал идеалы палестинской революции. Он не называет палестинского лидера иначе, как «еврейским выродком», и неоднократно пытался совершать на него покушения. Разумеется, Арафат платит ему той же монетой, и суд ООП вынес Абу-Нидалю смертный приговор.

Похоже, однако, что Абу-Нидаль не просто подставил Арафата. За покушением на израильского посла может прослеживаться ход в Ирак. Там под Багдадом находится лагерь, где обучаются террористы Абу-Нидаля, и едва ли этот акт мог произойти без ведома иракского диктатора. А Саддам Хусейн не только жаждет мести за израильский налет на иракский атомный реактор. По-видимому, он хочет спровоцировать Израиль на удар по палестинцам, рассчитывая, что Сирия постарается остаться в стороне. Это дискредитирует президента Асада в глазах арабского мира и, значит, укрепит позиции Саддама Хусейна как единственного лидера всех арабов.

Для Израиля покушение на его посла в Лондоне хороший повод начать войну, к которой он уже давно готовится. Израильские войска полностью отмобилизованы и сконцентрированы на границе с Ливаном. И Израиль этого не скрывает. Две недели назад начальник Генерального штаба генерал Эйтан прямым текстом угрожал начать войну, уничтожить ООП и дойти до Бейрута. Но у Израиля просматривается и другая цель — разгромить сирийские войска в Ливане. Тогда израильская армия будет полностью контролировать там ситуацию.

В общем, провокация Абу-Нидаля сработала и легла на хорошо подготовленную почву.

Тут Громыко прервал дипломата:

— Мм… да, Восток — дело тонкое. Вы приберегите эти умозаключения для своих будущих мемуаров. А сейчас мне нужно точно знать, что происходит в Ливане и куда идет дело. Каковы цели Израиля? Продвинутся ли его войска только на 40 километров в глубь Ливана или будут брать Бейрут? Нападут ли они на сирийские войска или обойдут их стороной?

Разумеется, на все эти вопросы ответов тогда не было. Было очевидно только, что удары наносятся пока по палестинцам и 40-километровой зоной Израиль явно не ограничится. В официальных заявлениях израильских лидеров всячески подчеркивается, что у них нет намерения наносить удар по сирийским войскам, но информация по «соседской линии» свидетельствует об обратном — Израиль нанесет такие удары, и прежде всего — по системе ПВО Сирии.

Палестинцы пока отчаянно сопротивляются. Но, несмотря на их мольбы о помощи, сирийцы держатся в стороне, хотя Асад громогласно заявляет, что не позволит уничтожить палестинскую революцию. Арафат находится сейчас в Саудовской Аравии. Оттуда он звонил в Нью-Йорк и просил срочно созвать Совет Безопасности ООН. Только что поступила информация, что он звонил в свою штаб-квартиру в Бейруте — там сейчас на пульте Абу-Айяд — и потребовал срочно добиваться прекращения огня. Видимо, дела у палестинцев плохи и их надо спасать.

Этой ночью, докладывали министру его советники, Совет Безопасности ООН принял резолюцию о немедленном прекращении всех военных действий в Ливане. На Ближний Восток с миротворческой миссией вылетает американский посол Филипп Хабиб. Нам не следовало бы отдавать мирное урегулирование в руки американцев, но у нас нет прямого выхода на Израиль. Поэтому можно было бы сделать центром миротворчества Нью-Йорк, где представлены все арабы и Израиль и у нас там со всеми налажены неплохие контакты. А главное, в Нью-Йорке будет находится сам Андрей Андреевич, и это придаст особый вес такому миротворчеству.

Но Громыко никак не прореагировал на это предложение. Только велел срочно подготовить Заявление ТАСС с осуждением израильской агрессии и запросы в Сирию, Алжир, Ливию и Бейрут к руководству ООП. Спросить о фактическом положении дел в Ливане, какие они намерены предпринять шаги в складывающейся обстановке и не предполагают ли снова созвать Совет Безопасности. Заодно сказать, что мы, разумеется, осуждаем эту очередную антиарабскую акцию, предпринятую, несомненно, с согласия и при поощрении Вашингтона.

* * *

На следующий день, 7 июня утром, Громыко улетал в Нью-Йорк. Нужно было показать ему подготовленные за ночь документы. Поэтому вместе с В.Ф. Мальцевым поехали на аэродром провожать.

Заявление ТАСС министр утвердил без поправок. Только сказал, что позиция американцев выглядит весьма странной. С одной стороны, они говорят о необходимости вывода войск Израиля из Ливана и поддержали резолюцию Совета Безопасности о прекращении огня. С другой — госсекретарь Хейг проводит явно произраильскую линию. В тот самый день, когда израильские самолеты бомбили Бейрут, он заявил, что эти действия надо рассматривать в свете покушения на израильского посла в Лондоне. Здесь либо двойная игра, либо единства в американской администрации нет. Но в любом случае такая позиция США развязывает руки Израилю. И уже садясь в самолет, дал такой наказ:

— Судя по всему, война Израиля с Сирией неизбежна. Теперь нам нужно ждать обращения сирийцев с просьбой послать советские средства ПВО вместе с войсками в Сирию. За это они будут обещать создание советских военных баз в Сирии и у наших военных появится большой соблазн клюнуть на эту приманку. Тут надо быть архиосторожными, чтобы не оказаться втянутыми в военную авантюру на Ближнем Востоке.

События после отлета Громыко развивались бурно. В тот же день израильские войска и авиация нанесли первые удары по сирийским позициям в Ливане, а сопротивление палестинцев было по сути дела сломлено. Израилю удалось захватить замок Бофур — оплот палестинцев на юге Ливана — и Бегин демонстративно посетил поле боя.

— Замок твой, — небрежно бросил он своему ливанскому ставленнику майору Хаддаду. — Я его тебе дарю.

Пономарев берется за Ближний Восток

8 июня, вторник

Утром вызвал Пономарев. В отсутствие Громыко ему было поручено заниматься ливанским кризисом. Он явно был не в восторге от этого поручения и потому держался сухо и замкнуто. В его большом и неуютном кабинете в ЦК на Старой площади уже находились К. Н. Брутенц, А. Г. Ковалев и В. Г. Комплектов.[58]

Краткое обсуждение ситуации никаких новых моментов не выявило. Несмотря на резолюцию Совета Безопасности, ООН Израиль продолжает наступление и его войска подходят к Бейруту. Бегин заявляет, что Израиль не намерен воевать с Сирией, а в это время израильские войска с земли и воздуха атакуют сирийские позиции в Ливане. Тем не менее, президент САР Х. Асад воздерживается пока от ответных ударов. В бедственном положении находятся палестинцы — возможности их сопротивления на пределе.

Но предложение экспертов активно включиться в миротворческий процесс и тем самым попытаться спасти палестинцев Пономарев решительно отклонил:

— Не надо суетиться — это признак слабости. Иногда ничего не делать означает сделать очень много. Пусть весь мир теряется в догадках, что предпримет Советский Союз на Ближнем Востоке. А возможности у нас большие, и не только в Ливане. Это уже само по себе является фактором сдерживания.

И велел быстро написать обращение Брежнева к Рейгану, которое будет направлено по линии горячей связи Москва — Вашингтон. Судя по всему, этот курс был согласован им с Андроповым.

— Нужно сильно сказать, — поучал Пономарев, — агрессия Израиля в Ливане может разрастись в более широкий международный конфликт. Смысл послания должен состоять в том, что американские возможности и ответственность велики. Вы можете заставить Израиль вывести войска с захваченной ливанской территории.

Мы с Виктором Комплектовым тут же подготовили такой проект, который вечером был отправлен в Вашингтон. Брежнев его так и не увидел. Пономарев сказал, что Леонид Ильич вернется только через несколько дней и дожидаться его не надо. События развиваются так, что медлить нельзя.

В тот же день в полдень состоялся первый контакт с Арафатом. Он приехал в советское посольство в Бейруте и попросил передать Брежневу устное послание, выдержанное в весьма тревожных тонах:

«Израильские войска при поддержке авиации, десантных судов и танков продолжают продвигаться от Сайды к Бейруту и высадили свои десанты в Дамуре, находящемся в 10 километрах от Бейрута. Мы продолжаем оказывать упорное сопротивление израильскому врагу. Я просил сирийцев оказать мне помощь артиллерийским огнем, но они не согласились… Сирия не оказывает нам никакой помощи в отражении сионистского врага. Израиль не подчиняется резолюции Совета Безопасности о прекращении огня и об отводе своих войск из Ливана. Обращаюсь к Вам, товарищ Леонид Ильич Брежнев, с просьбой оказать помощь в спасении палестинской революции».

В чем должна выражаться такая помощь, Арафат не уточнял.

В тот же день советский посол в Дамаске Юхин был приглашен к министру иностранных дел Сирии Хаддаму. Сославшись на поручение президента Х. Асада, министр просил передать советскому руководству следующее обращение:

«До сих пор сирийские войска избегали столкновения с израильтянами, но в настоящее время нам навязывается бой в некоторых районах, как, например, в Джезине и на направлениях, ведущих к долине Бекаа. С учетом этого расположенные в Ливане сирийские войска будут давать отпор израильтянам, осуществляющим военной силой американские планы в регионе. Мы просим советское руководство поделиться с нами имеющейся у него информацией и соображениями о наиболее целесообразных действиях по военному и политическому отпору американо-израильским планам».

Но информация явно не поспевала за событиями. Пока передавались эти послания израильские войска смяли сирийские позиции, овладели Джезином и вышли к шоссе Бейрут — Дамаск. Асад находился в растерянности. Правительство Израиля публично и через американцев продолжало заверять, что не тронет сирийские войска в Ливане, а в это время израильская армия и авиация методично молотили сирийские позиции. Но на ответные действия Асад пока не решался. Только передвинул 6 дивизионов ракетных комплексов с Голанских высот в долину Бекаа.

И, наконец, поздно ночью по линии «горячей связи» поступил ответ от президента США Р. Рейгана. В нем указывалось, что ответственность за ситуацию в Ливане несет Советский Союз, поскольку он выступил против Кэмп-дэвидского мирного урегулирования и снабжает оружием Сирию и палестинцев. А США озабочены ситуацией в Ливане. Они дважды голосовали за резолюции Совета Безопасности ООН о прекращении огня. Однако считают, что одновременно должны быть приняты меры, обеспечивающие ненападение палестинцев на Израиль.

В общем, это был обмен любезностями между лидерами двух сверхдержав, которые перекладывали ответственность друг на друга.

Разгром ПВО Сирии

9 июня, среда

Утро снова застало нас в неуютном кабинете Пономарева на Старой площади. Суммируя неутешительные итоги минувшего дня, он дал указание срочно писать личные послания Брежнева Асаду и Арафату. Но предложение экспертов сделать главный упор на скорейшее прекращение военных действий решительно отверг:

— Рано говорить об этом. В данной ситуации наше миротворчество будет играть на руку агрессору — оно закрепит его победу в Ливане над нашими друзьями Сирией и ООП. Поэтому американцы и проявляют такую неуемную активность, добиваясь прекращения огня. А ведь сирийцы пока еще даже не отвечали на израильскую агрессию. Поэтому смысл послания в том, чтобы сказать сирийцам: ведь по вам бьют — вы не можете сидеть сложа руки. Асад просит нашего совета о своих целесообразных действиях. Вот это и есть наш ответ. Революционное движение, чтобы победить, должно обладать решимостью защищать свои интересы. А отсюда следует, что прекращение огня должно быть прочно связано с обязательством Израиля отвести свои войска на старые границы.

В тот же вечер такое «устное послание» Брежнева было передано обоим адресатам — весьма прохладное Асаду и теплое Арафату.

«Дорогой товарищ Ясир Арафат!

С волнением я и мои коллеги ознакомились с Вашим обращением, переданным через нашего посла в Бейруте. Мы восхищаемся мужеством палестинцев, которые в тяжелых условиях, в неравной борьбе оказывают стойкое сопротивление войскам израильских захватчиков. У нас в Советском Союзе вызывают негодование наглые разбойничьи действия Израиля, за спиной которого стоят США».

А далее указывалось, что Советский Союз окажет ООП и Сирии необходимую помощь по военной линии. В Москве принято решение с 10 июня начать переброски самолетами в Сирию боеприпасов и другого специмущества. «Часть его предназначена для передачи вооруженным формированиям ООП и ПНС Ливана».

При этом «не должна умаляться и политическая сторона дела. Использование всех рычагов давления на Израиль и стоящих за его спиной США, мобилизация мирового общественного мнения, приведение в действие различных международных организаций — все это может и должно быть поставлено на службу борьбе против израильской агрессии».

Но главное — это совместные действия арабских стран. «Чем осязаемее и решительнее будет их участие в отпоре агрессии Израиля в Ливане, тем шире и эффективнее будут возможности положить конец этой агрессии». Однако пока многие арабские страны ведут себя пассивно.

Аналогичные соображения были высказаны и сирийскому руководству. Но отреагировали они на них по-разному. Арафат, с которым встретился посол Солдатов, демонстрировал восторг по поводу откровений советского лидера:

— Это чудесное послание! Я исключительно благодарен товарищу Брежневу за это послание. Оно выражает действительную поддержку дорогими советскими друзьями палестинского дела, палестинского народа.

А доволен Арафат был тем, что сирийские войска в Ливане «начали, наконец, проявлять стойкость и отражать израильские атаки». Он напрямую связывал это с посланием Брежнева, — во всяком случае, так докладывало посольство.

Однако тут же Арафат стал жаловаться, что за прошедшие шесть дней боев палестинцы понесли серьезные потери. Только среди гражданского населения в Сайде погибло 8 тысяч человек. Палестинцы потеряли 80 танков, и у них осталось всего 20 танков. А у Израиля в Ливане 80-титысячная армия: 7 танковых бригад, 5 мотострелковых бригад и 1 десантная бригада. Бои идут сейчас уже на окраинах Бейрута.

Но в целом реакция палестинцев была положительной. Зато реакция сирийцев была куда как сдержанной. Министр Хаддам, которого посетил посол Юхин, лишь обещал передать это послание своему президенту и жаловался, что Израиль идет по пути эскалации агрессии. Утром он вручил послу ответ.

«…Вчера израильский агрессор, — говорилось в послании Асада, — с помощью современной электронной техники парализовал все системы ПВО Сирии, расположенные в Ливане и в районе сирийско-ливанской границы, после чего две волны самолетов F-15 и F-16 (одна волна 96, а другая — 94 самолета) разрушила наши ЗРК. Чтобы компенсировать разрушенные ракетные комплексы, прошедшей ночью мы ввели в Ливан новые ракетные части ПВО, снятые с важных объектов на территории самой Сирии, но и эти комплексы оказались не в состоянии действовать, будучи парализованы с помощью помех израильской электронной техники. Мы надеемся, что Советский Союз поставит нам эффективные средства ПВО».

Советские специалисты подтвердили: из 19 сирийских зенитно-ракетных дивизионов в Ливане 15 выведены из строя. На защиту своих ЗРК сирийцы направили истребительную авиацию. Над Ливаном произошло грандиозное сражение, в котором с обеих сторон участвовало более 200 самолетов. 29 сирийских самолетов сбито. Сирийская система ПВО перестала существовать.

Серьезные бои идут также на земле. Сирийцы перебросили в Ливан танковую бригаду, но в первый же день она потеряла половину танков. Вот такая ситуация складывалась к концу дня 9 июня.

А советского посла Асад в тот день так и не принял. Зато дважды встречался со спец-представителем американского президента Филиппом Хабибом. Сначала американец передал ультиматум Израиля, который требовал от Сирии обеспечить вывод палестинских отрядов с находящейся под ее контролем территории Ливана. А в конце дня сообщил американскую позицию, которая мало чем отличалась от израильского ультиматума.

Хаддам подробно информировал советского посла о беседах с Хабибом и заверял, что Асад дал твердый отпор американо-израильским козням: «Сирия, — заявил президент, — не считает себя вправе вести переговоры вместо ООП или ливанского правительства и может решать только те вопросы, которые касаются сирийских войск в Ливане».

Но уже ночью в 11 часов настырный Хабиб вновь запросился к Асаду. На этот раз он принес послание от президента США. В нем Рейган предлагал прекратить огонь, начиная с 6 часов утра завтра, 10 июня, при том понимании, что Израиль должен будет вывести свои войска с территории Ливана. Асад не возражал, но подчеркнул, что прекращение огня должно сопровождаться немедленным отводом войск Израиля в определенные пункты, откуда они могли бы быть полностью выведены с территории Ливана.

Совещание у Андропова

10 июня, четверг

После заседания Политбюро, уже ближе к вечеру секретарь ЦК КПСС Ю. В. Андропов провел узкое совещание для обсуждения ситуации на Ближнем Востоке.

В.А. Крючков доложил, что бои в Ливане идут уже на подступах к Бейруту и в долине Бекаа. Израильским войскам удалось потеснить там боевые порядки сирийцев и они отступают. Только что израильская авиация совершила налет на Бейрут и разбомбила сирийские казармы неподалеку от советского посольства. В особо тяжелом положении находятся палестинцы, они могут оказывать сопротивление только в пригородах Бейрута.

На этом фоне, продолжал шеф советской разведки, американскому послу Хабибу удалось склонить сирийцев и израильтян к прекращению огня в пятницу 11 июня, хотя Асад по прежнему настаивает на полном выводе войск Израиля. Не ясно только, будет ли распространяться это прекращение огня на палестинцев.

Несмотря на тяжелое положение, в котором оказались сирийцы и палестинцы в Ливане, арабский мир бездействует, ограничиваясь лишь словесным осуждением израильской агрессии. Только Иран выразил готовность направить им на помощь свои пехотные и бронетанковые войска. Но и это скорее всего пропагандистский трюк, так как иранское руководство поставило два условия: согласие законного ливанского правительства и готовность Ирака пропустить иранские войска через свою территорию. Но оба эти условия явно невыполнимы.

После доклада Крючкова встал все тот же проклятый вопрос: что делать? Пономарев ровным и скучным голосом говорил, что наша твердая линия в ливанском кризисе себя полностью оправдала. Под ее воздействием сирийцы стали оказывать сопротивление агрессии, и это вынудило американцев и израильтян говорить о прекращении огня. Эту твердую линию надо продолжать, делая все, чтобы побудить арабский мир принять действенные меры против Израиля и его американских покровителей.

Нужно выступить с Заявлением Советского правительства, в котором потребовать немедленного прекращения не огня, а агрессии Израиля с полным и безоговорочным выводом его войск из Ливана. Пригрозить в общей форме, что Советский Союз не может оставаться сторонним наблюдателем, когда происходят агрессия и геноцид арабского народа Палестины. На фоне такого заявления прекращение огня, если оно даже произойдет, будет выглядеть как наша безусловная победа.

Но другие ведомства Пономарева не поддержали. В отсутствие Громыко МИД четкой позиции не имел. Заместитель министра Ковалев, присутствовавший на совещании, говорил в обтекаемых выражениях, что нашу твердую линию надо бы сочетать с дипломатическими акциями по установлению мира в регионе. Но ничего конкретного не предложил, кроме очередного созыва Совета Безопасности ООН.

А маршал Огарков, представлявший Министерство обороны, заявил, что, проводя твердую линию, надо четко представлять, где проходит та грань, за которой может начаться непосредственное вползание в ближневосточный конфликт. Эту грань переступать нельзя. Две войны, в Афганистане и еще на Ближнем Востоке, Советский Союз не потянет.

После непродолжительной дискуссии стало очевидно, что конкретных идей нет, и что дальше делать, неясно. Поэтому Андропов так подвел итоги:

— Надо дать указания послу Юхину совместно с представителями ведомств в Дамаске срочно направить в Центр анализ ситуации вокруг Ливана и предложения о наших возможных действиях.

Это был апробированный в Политбюро метод: не знаешь, что делать, — запроси посольство. А там видно будет.

Устинов ругается матом

11 июня, пятница

Ответ от посла Юхина из Дамаска не заставил себя ждать. Он был четким и кратким:

«Первое. Выступить с Заявлением Советского правительства, содержащим предупреждение, что Советский Союз не допустит разгрома Палестинского движения сопротивления, геноцида палестинцев и безнаказанного удара по Сирии… Он полон решимости обуздать агрессора и заставить его вывести войска из Ливана и выполнить в полном объеме свои обязательства по Договору о дружбе и сотрудничеству с Сирией.

Второе. На высшем уровне предупредить руководство США, что дальнейшая эскалация агрессии может привести к опасным последствиям, в том числе для интересов самих США. Заявить американцам, что в случае продолжения агрессии, Советский Союз может оказаться вынужденным использовать силу для защиты своих интересов, союзников и собственных граждан.

Третье. В качестве военно-политического демарша можно было бы демонстративно направить крупные силы и ВМФ к берегам Ливана и Сирии с возможной имитацией высадки нашего десанта.

Четвертое. Принять срочные меры по восстановлению потерь Сирии в военной технике. Предать гласности факт установления воздушного моста для поставок сирийцам и палестинцам советского оружия как подтверждение выполнения нами своих союзнических обязательств.

Оценки и предложения согласованы с главным военным советником и представителем ближних соседей. Юхин».

В МИДе, когда прочитали эту депешу, только руками развели: ну как такое мог предложить Юхин, человек вроде бы нормальный и разумный? Ведь то, что он начертал, путь к войне, во второй Афганистан, а то и хуже. Во время войны 1973 года Советский Союз уже грозил послать войска на защиту Египта от израильской агрессии. В ответ президент Никсон приказал привести ракетно-ядерные силы США в полную боевую готовность. А как будет теперь?

Правда, знающие люди объяснили, что с Юхиным произошла осечка из-за желания «попасть в струю». Была такая болезнь у некоторых послов и представителей ведомств — прежде чем посылать предложения в Центр, постараться выяснить, а что от него хотели бы услышать. Вот и Юхин, сам ли он, или кто-то из посольства, вышел на знакомого из Международного отдела ЦК и там ему насоветовали.

В общем, промахнулся посол, вызвав в Москве неудовольствие. До крайности был возмущен министр обороны Д. Д. Устинов и ругался на Юхина матом:

— Он что там, совсем оху…? За что воевать-то? Было бы за что — рука не дрогнет…

Очень эмоциональным и не выдержанным на язык человеком был Дмитрий Федорович в отличие от других, застегнутых на все пуговицы партийных руководителей. Он тут же дал указание направить запрос главному военному советнику в Дамаске генералу Яшкину: как тот мог согласиться с таким безобразием?

Яшкин ответил, что первоначально бумага была подписана всеми, но затем посол отработал назад, внес положения, не согласованные с другими, и отправил предложения за своей подписью. Нельзя согласиться, в частности, с предложением о посылке в Средиземное море наших кораблей и имитировать высадку десанта. Нельзя согласиться также с образованием воздушного моста между Москвой и Дамаском. «После разговора с Вами Юхин подтвердил, что эти предложения совпослом с главным военным советником согласованы не были и надо признать, что они были ошибочными».

В тот же вечер 11 июня Устинов срочно направил в ЦК КПСС собственные предложения. Они ограничивались дополнительными поставками оружия Сирии и предусматривали частичное восстановление потерь, которые понесла сирийская ПВО в результате налетов израильской авиации. Устинов предлагал срочно поставить Сирии все необходимые средства для восстановления 10 зенитных ракетных комплексов и в порядке ускорения поставок по ранее заключенным соглашениям передать в 1982 году 3 ЗРК «Волга» и 114 ракет к ним, 100 переносных ЗРК «Стрела-2М», 12 самолетов МиГ-23МЛ, а также 100 бронетранспортеров и другое имущество — всего на сумму 180 миллионов рублей.[59]

А на телеграмме Юхина, вызвавшей весь этот переполох в советском руководстве, Мальцев, остававшийся замещать министра, начертал такую резолюцию:

«Полагал бы целесообразным подготовить указания Юхину о периодическом направлении в Центр анализа, выводов и предложений за тремя подписями. Д.Ф. Устинов просил принять меры. Этот факт он считает безобразием, с чем нельзя не согласиться».

По тем временам Юхин отделался легким испугом.

Арафат рад, и Пономарев тоже

Пока в Кремле спорили, что делать, события вокруг Ливана развивались примерно в том ключе, как их обрисовал Крючков.

Утром 11 июня посол Юхин был приглашен в сирийский МИД и министр Хаддам подтвердил, что минувшей ночью президент Асад принял предложение Хабиба о прекращении огня. Оно вступит в силу уже в этот полдень и будет сопровождаться отводом израильских войск. Имеется в виду, что они отойдут на некоторое расстояние от нынешних позиций, после чего начнутся переговоры с ливанским правительством о полном их выводе. Это соглашение сирийское руководство рассматривает как свое большое достижение, так как впервые удалось связать прекращение огня с отводом израильских войск.

Не успел посол покинуть министерство, как израильское радио сообщило, что Кабинет министров Израиля принял решение прекратить огонь. И сразу же после этого в советское посольство в Бейруте приехал сияющий Арафат. Он просил посла Солдатова срочно передать в Москву следующее:

«С чувством глубокой благодарности передаю большой искренней привет Л. И. Брежневу. Вы, товарищ Леонид Ильич Брежнев, и Ваши коллеги в советском руководстве сделали больше, чем оказали нам помощь, вы сделали все — спасли палестинцев от разгрома и уничтожения! История палестинского народа не забудет этого!»

Затем Арафат добавил:

— Прошу передать Л. И. Брежневу, что советский танк Т-34 в руках палестинских борцов блестяще противостоял самому совершенному американскому танку в руках израильтян.

Видимо поэтому, подводя итоги этого насыщенного событиями дня, Пономарев в тот вечер не скрывал удовольствия. Пожалуй, впервые его можно было видеть улыбающимся. Он с удовлетворением отметил, что прекращение огня стало возможным благодаря: нашему активному давлению на США и через них на Израиль; невиданным потерям, которые понес в этой войне Израиль; стойкости палестинцев; общему настрою в мире против израильской агрессии.

— Какой вывод нужно сделать из всего этого? — спрашивал секретарь ЦК и сам же отвечал:

— Наши влияние и воздействие погасили конфликт! Это нужно разъяснять в печати.

Однако ликование в Москве было недолгим. Примерно в то же время, когда Пономарев говорил об очередных успехах советской политики, посольство СССР в Бейруте вновь посетил Арафат. Но от былого восторга на этот раз не осталось и следа. Он был расстроен и плакался, что в течение семи часов после прекращения огня израильские войска продолжают боевые действия против палестинцев. Ему так и не удалось связаться с Асадом, чтобы хотя бы выяснить, на каких условиях сирийцы договорились о прекращении огня.

Зато в тот же вечер члену политбюро Демократического фронта освобождения Палестины (ДФОП) Раафату удалось встретиться в Дамаске с Министром иностранных дел Хаддамом. Палестинец стал жаловаться, что Сирия приняла одностороннее решение о прекращении огня.

— Сирия приносит извинения, — прервал его Хаддам, — что она ни с кем не советовалась по этому вопросу, даже с Советским Союзом. Дело в том, что Сирия понесла большие потери, превышающие ее потери в войне 1973 года. Нынешний материальный ущерб — 6 миллиардов долларов. Сирийские ВВС и ПВО испытывают серьезные трудности. С учетом этого мы были вынуждены согласиться на прекращение огня.

При этом министр пояснил, что прекращение огня распространяется на всю территорию Ливана и включает Палестинское движение сопротивления. Если палестинцы будут придерживаться прекращения огня, то и Израиль будет вынужден делать это.

Дедуктивный метод Андропова

Два следующих дня в Москве прошли в сомнениях: прекращен огонь или нет?

С Ближнего Востока поступала противоречивая информация. Арафат жаловался советскому послу, что израильские войска продолжают наступление на Бейрут, а тем временем Израильское правительство торжественно объявляло о прекращении огня в Ливане. Кому верить?

Сомнения разрешил Андропов:

— Используйте такой дедуктивный метод, — сказал он. — Внимательно анализируйте официальные заявления израильского правительства о его намерениях и делайте вывод, что оно поступит ровно наоборот. Например, если лидеры Израиля говорят о прекращении огня, значит, они будут продолжать военные действия. Если они заявляют, что не намерены брать Бейрут, значит, завтра начнется его штурм. Если утверждают, что не имеют намерений воевать с Сирией, значит нужно ждать нападения на сирийские войска. И так далее.

Как оказалось, Андропов не шутил — в ливанских событиях так оно и происходило.

Правительство Израиля изо дня в день передавало по радио официальные сообщения о прекращении огня, в то время как израильская армия медленно, но неуклонно продвигалась к Бейруту под предлогом «выравнивания позиций» или отражения атак террористов. Таким ползучим методом в течение дня 13 июня израильские войска вошли в восточную, христианскую часть города и по двум направлениям стали обтекать западную, мусульманскую часть Бейрута, где находились лагеря палестинских беженцев Сабра, Барджна и Шатила.

Бегин клялся, что израильские войска стоят на месте, соблюдая прекращение огня, а в это время танки «Меркава» заняли позиции у президентского дворца в Баадбе. К вечеру они были уже в трех километрах от советского посольства, а израильская авиация начала массированную бомбежку ливанской столицы.

Поздно вечером Арафат сказал послу Солдатову:

— Мы окружены и у нас один выход — сражаться до конца. Битва будет кровавой и очень жаль мирное население, которое неизбежно пострадает. Но, к сожалению у нас нет другого выхода. Если мы продержимся дней 7—10, то может быть, арабский мир проснется. Прошу передать мои приветы Л.И. Брежневу и другим советским руководителям.

В тот вечер Арафат принял решение не уходить из Бейрута, как ему советовали, а сражаться до конца и устроить там израильской армии «второй Сталинград». Посол Солдатов стал осторожно зондировать, а не лучше ли все-таки уйти, сохранив костяк Палестинского движения сопротивления. Но маленький Арафат грозно посмотрел на него и ответил:

— Мои телохранители имеют строгое указание застрелить меня, если я отдам приказ уходить из Бейрута!

И совсем поздно вечером пришла шифровка из Триполи: Каддафи решил передать Сирии свои зенитные ракетные комплексы советского производства. Ливийцы просят переправить их в Сирию на советском судне, так как Израиль не посмеет ударить по нему или захватить.

Но тут же встал вопрос: а если посмеют? Что тогда делать? Однако в ЦК и Минобороны склонялись к тому, чтобы дать согласие, и оно, видимо, пошло по каким-то своим каналам.

Как вершились дела в Кремле

В общем, с утра 13 июня остро встал вопрос: что конкретно намерен делать Советский Союз в складывающейся ситуации?

Громыко прислал из Нью-Йорка срочную телеграмму, в которой предлагал выступить с Заявлением Советского правительства и еще раз осудить Израиль, который при покровительстве США безнаказанно совершает агрессию, истребляя поголовно палестинское население в Ливане. Это «заявление, — писал советский министр, — должно быть выдержано в твердом тоне, что бы было видно, что говорит крупная держава, для которой Ближний Восток — это район, события в котором не могут не затрагивать интересы ее безопасности».

Но как наказать агрессора, министр не предлагал, оговорившись только, что «постановка вопроса в Совете Безопасности Советским Союзом исключается, поскольку даже Сирия и Ливан к нам не присоединятся, так как их представители дали здесь ясно понять. В этих условиях Совет ничего полезного принять не смог бы, если бы он и был созван».

На очередном совещании у Пономарева решили писать Заявление Советского правительства, как предлагал Громыко, а также направить предупреждение Израилю относительно безопасности и неприкосновенности советских граждан в Ливане.

Не успели в МИДе сесть за эти документы, как мне позвонил начальник Генерального штаба маршал Огарков и попросил вставить в Постановление ЦК пункт об указаниях Министерству обороны придвинуть к территориальным водам Ливана группу кораблей ВМФ СССР — крейсер, эсминец и два сторожевых корабля.

Это в корне меняло ситуацию, особенно в сочетании с транспортировкой ливийских ракет на советском судне. Поэтому я спросил его, не переступим ли мы тем самым ту грань, за которой начнется наше вползание в ближневосточный конфликт, о чем сам он предупреждал на совещании у Пономарева два дня назад.

— Все просчитано, — ответил маршал. — Не беспокойся, — и повесил трубку.

Потом позвонил помощник Генерального секретаря А. М. Александров и поинтересовался: «Что новенького?» — ему предстояло делать международный обзор для Леонида Ильича. Пришлось обратить его внимание на опасный поворот событий в связи с возможным появлением советских кораблей в районе конфликта.

— Подождите пару часиков, — сказал умный помощник, — и пока ничего не пишите на эту тему.

Александров не только прекрасно знал, как идут международные дела, но и как о них надо докладывать Генеральному. Невысокого роста, худенький, с острым, вытянутым, как у лисы, личиком, он всеми своими повадками походил на это животное — умное, хитрое и чертовски осторожное. Но делать политику он умел так же ловко.

И вот результат. Примерно через полтора часа в МИД последовал звонок от Устинова, который потребовал срочно направить в Триполи указание остановить погрузку ливийских ЗРК на наше судно. А вопрос о направлении советских военных кораблей к берегам Ливана отпал сам собой. Военные его больше не поднимали.

Как потом выяснилось, докладывая о международных событиях, Александров красочно описывал беспощадное наступление Израиля против сирийцев и палестинцев в Ливане, а затем как бы мимоходом упомянул, что ливийцы хотят провезти свои ракеты в Сирию на советском торговом судне и наши ведомства хотят дать согласие.

— Они что, с ума сошли? — отреагировал Брежнев, подготовленный именно к такой реакции всем предыдущим докладом своего помощника. — А если его потопят?

Эта реакция Генерального секретаря ЦК КПСС немедленно и без комментариев была доведена по спецтелефону до сведения Андропова, Устинова, Мальцева и Пономарева. После чего и последовал звонок в МИД от Устинова. Вот так вершились дела в Кремле.

Асад просит прислать советские войска

Вечером 14 июня по радио и телевидению было передано Заявление Советского правительства, резко осуждавшее продолжающуюся израильскую агрессию и подготовку к штурму Бейрута. Но обстановка на Ближнем Востоке от этого не поменялась. Сирия была на грани поражения, палестинцы в одном шаге от изгнания. А какого-либо четкого образа действий у Москвы не было.

14 июня в 5 часов утра посла Юхина срочно вызвали в МИД. Министр Хаддам с явными следами бессонной ночи под глазами передал ему очередное послание советскому руководству.

— Обстановка резко осложнилась, — сказал Хаддам, — и руководство Сирии считает необходимым провести неотложные консультации с советским руководством. С этой целью оно просит принять в Москве министра обороны Тласа и министра иностранных дел Хаддама для встреч с Н. А. Тихоновым, Д. Ф. Устиновым и А. А. Громыко.

На этот раз Москва отреагировала оперативно. В тот же день Андропов провел узкое совещание, на котором было принято решение сообщить сирийцам, что мы готовы провести такие консультации, но не в Москве, а в Дамаске и направить туда с этой целью заместителей министров — А. Г. Ковалева и С. Ф. Ахромеева.

— Это даст нам больше времени для маневра, — заключил Андропов.

На следующий день они вылетели в Дамаск. И в тот же вечер советских посланцев прямо с самолета повезли в МИД Сирии. Министр Хаддам сообщил, что Израиль предъявил ультиматум, требуя вывести сирийские войска из Бейрута. Но Сирия ответила на него категорическим отказом. Теперь унизительный ультиматум направлен ООП. От палестинцев требуют сложить оружие, выдать 10 руководителей во главе с Арафатом и организованно выходить сдаваться в плен в назначенных для этого пунктах.

— Создавшаяся ситуация, — подчеркнул Хаддам, — требует немедленного укрепления обороноспособности сирийской армии, направления в Сирию мощных средств ПВО, обеспеченных советскими специалистами, а также современных самолетов с советскими летчиками.

А министр обороны Тлас уточнил:

— Президент Асад просит Советский Союз разместить на территории Сирии советские зенитно-ракетные и авиационные части. Он готов предоставить военно-морскую базу для ВМФ СССР.

Параллельно ставился вопрос о срочных поставках Сирии современных средств ПВО и авиации с советским военным персоналом, который будет «использовать эти средства пока не закончится подготовка соответствующих сирийских кадров». Слово «воевать» при этом не упоминалось, но подразумевалось.

С этими сирийскими предложениями Ковалев и Ахромеев вернулись в Москву. Сами они, естественно, ответа на них дать не могли: слишком серьезным был заход с сирийской стороны, а инструкций, как всегда, не было. Поэтому ограничились традиционным в таких случаях: доложим советскому руководству.

Но и в Москве долго не могли определиться, как поступить. Слишком большими были расхождения в позициях МИДа и Министерства обороны. Нет, воевать за сирийцев никто не собирался. Но для военных весьма привлекательным выглядело создание советских баз. Поэтому они настаивали на принятии сирийского предложения в урезанном виде, ограничив советское участие в военных действиях случаями прямого нападения на эти базы и средства. МИД же был категорически против.

Международный отдел ЦК и новый шеф КГБ В. В. Федорчук склонялись к поддержке позиции военных, а К. У. Черненко и Н. А. Тихонов были скорее на стороне МИДа. Но позиции главных действующих лиц в этой драме были неясны: Андропов таинственно молчал, а Генсек находился в «отключке».

Наконец 19 июня Андропов собрал в ЦК совещание, на котором присутствовали: К.У. Черненко, Д.Ф. Устинов, В.В. Федорчук, В.Ф. Мальцев, А.Г. Ковалев, С.Ф. Ахромеев и некоторые эксперты.[60]

Странная там проходила дискуссия. По взаимному согласию с самого начала было решено отложить обсуждение самого горячего вопроса: создание советских военных баз в Сирии и размещение там ЗРК с советским персоналом. Андропов строго и без шуток так обрисовал ситуацию:

— На Ближнем Востоке действуют разные политические силы и политическую линию надо определять применительно к каждой из них. Толкать ли арабов к сопротивлению или к компромиссу? Толкать на продолжение вооруженной борьбы — значит толкать к их уничтожению.

Надо иметь перспективу политики на Ближнем Востоке. Умыть руки, уйти с Ближнего Востока нам не удастся — слишком многим мы там завязаны. Надо найти проблему, которая заинтересовала бы все арабские страны без исключения. Например, опреснение воды, как у нас на Каспии.

После этого практически без споров пришли к таким немудреным выводам:

1. Не следует подталкивать стороны в ливанском конфликте к продолжению вооруженной борьбы, а в советской печати не надо драматизировать ситуацию, так как это бьет по нашим интересам. Нужно вести дело к компромиссу, сохранению ядра ПДС и ПНС в Ливане.

2. Асаду направить ответ от имени Брежнева, суть которого должна состоять в том, что арабы сами должны больше делать. При этом Черненко произнес такие слова:

— Асад — сложная фигура, и неорганизованность в боевых действиях сирийских войск идет сверху. А единство арабов — вещь иллюзорная.

3. Восполнить потери Сирии и ООП новейшим оружием. При этом уйти от ответа на просьбу сирийцев, чтобы вместе с новыми средствами ПВО и истребительной авиацией направлять советский военный персонал для обслуживания этих вооружений.

4. Подготовить аналитическую записку о положении в Ливане и вокруг него.

Эксперты выходили из кабинета Андропова, пожимая плечами: что писать Асаду? Предложить ему вместо военных баз опреснение Средиземного моря? А начальник Генерального Штаба маршал Огарков, когда ему рассказали о принятом решении, сказал:

— Вся беда в том, что у нас нет политики на Ближнем Востоке. Еще Бисмарк говорил, что любая политика лучше политики колебаний. Ведь что происходит сейчас в Ливане? Если говорить коротко, то наши друзья терпят поражение, а мы сидим сложа руки и все обсуждаем, что делать.

Я не согласен с позицией МИДа активно взять на себя процесс мирного урегулирования этого конфликта и тем самым спасти наших друзей от разгрома. В сложившихся условиях — это проявление слабости и оно едва ли укрепит наши позиции в мире. Но я могу понять вашу логику — это хоть и плохая, но политика.

Что нужно сделать конкретно? Надо создать в Сирии наши базы ВВС и ВМФ, разместить там наши ЗРК для их защиты, иными словами, разместить в Сирии советские войска. Возьмите Южную Корею. Там находятся американские войска и северные корейцы, как бы они ни грозили, не решатся теперь напасть на Юг, так как это грозит им столкновением с американцами лоб в лоб. А ведь израильтяне куда как осторожней, чем корейцы.

Огаркова на этом совещании не было — не позвали. После ввода советских войск в Афганистан, против чего решительно возражал маршал, между ним и министром обороны явно пробежала черная кошка. Оба были самолюбивы и властолюбивы и по натуре своей не способны на компромисс. Да и Андропов стал относиться к начальнику Генштаба сдержанно. В кулуарах ЦК перешептывались, что он называет маршала «наполеончиком». Поэтому при принятии важных решений Огаркова стали отодвигать на задний план.

Глава двенадцатая

Зачем Бегин поехал в Америку?

Тем временем в ливанском конфликте, вопреки мрачным прогнозам наступило недолгое затишье. И продолжалось оно 10 дней — пока премьер-министр Израиля Бегин… находился в США с официальным визитом.

Этот заокеанский визит израильского премьера вызвал тогда немало кривотолков в мире, да и в самом Израиле: зачем Бегин поехал в Америку? К израильской военной акции в Ливане американское общественное мнение относилось негативно, да и в администрации президента США выражали недовольство этой политикой Израиля. Поэтому многие аналитики посчитали, что Бегин совершил ошибку, отправившись в такое время в Америку, — там ему придется оправдываться и идти на уступки. Уже перед отлетом он заявил, что у Израиля «нет намерений оккупировать Бейрут или устанавливать в нем режим военной оккупации». Это заявление он дублировал потом неоднократно.

Но тонкий знаток дипломатических формул и уловок заместитель министра Ковалев, которого «бросили» в те дни на ливанский кризис, так прокомментировал эти высказывания израильского премьера:

— Не имея намерений, можно много чего делать, объясняя, что вас вынудили к этому обстоятельства.

А эксперты в МИДе и КГБ считали эту поездку хорошо продуманной акцией. Первая фаза израильского плана, рассуждали они, уже осуществлена. Палестинские отряды на юге Ливана разгромлены и там де-факто установлена зона безопасности, которая охраняет израильские поселения в Галилее от артиллерийских обстрелов. Но, прежде чем начинать вторую фазу — изгнание палестинских и сирийских военных формирований из Ливана, Бегин хочет позондировать почву в Вашингтоне. Он, видимо, хорошо запомнил наказ Бен-Гуриона о том, что, начиная войну с арабскими соседями, надо иметь одну из великих держав за своей спиной.

Пять дней Рейган не принимал Бегина, демонстрируя недовольство. Но израильский премьер зря времени не терял. Он активно встречался с конгрессменами и руководителями влиятельной еврейской общины, постепенно формируя необходимую ему поддержку. Да и в администрации президента у него были свои люди. Госсекретарь США Хейг явно симпатизировал политике Израиля.

Его стараниями Рейган в конце концов принял Бегина. Это произошло 21 июня, но оба лидера держались холодно, без обычных протокольных любезностей. Президент зачитал подготовленную памятку, в которой Израиль строго осуждался за «чрезмерное «применение военной силы. Но для израильского премьера главным были его заключительные слова, когда, отложив памятку, Рейган сказал:

— Что сделано, то сделано. Теперь нужно двигаться вперед.

Бегин посчитал эти слова индульгенцией. А президент уточнил, что сегодня лучший образ действий — это дипломатия, а не чрезмерное применение силы. И изложил две главные цели американской политики в Ливане: вывод всех иностранных войск и создание там сильного правительства, способного контролировать положение в стране.

Обе эти цели вполне устраивали Бегина, так как его главной задачей как раз и была ликвидация военного присутствия палестинцев и Сирии в Ливане. На этой основе было достигнуто взаимопонимание в Вашингтоне. Американцы не стали заострять внимание на ситуации в Бейруте, заявляя только, что Израиль должен проявлять сдержанность. На пресс-конференции по окончании визита Рейган объявил, что США и Израиль имеют общее обязательство добиваться мира на Ближнем Востоке, а Израиль не должен быть объектом атак с севера.

Бегин тогда загадочно отмолчался, хотя, очевидно, понял, что теперь можно продолжать военные действия без эксцессов. Но истинные намерения огласил за него в тот же день министр обороны Шарон. Политические и военные цели Израиля, заявил он, не будут достигнуты, пока не уничтожена штаб-квартира ООП в Бейруте.[61]

И после возвращения Бегина из Вашингтона начался штурм Западного Бейрута.

Многие считали тогда, что руководство Израиля коварно обманывает своего союзника и покровителя США: обещает им одно, а делает совсем другое. Но все обстояло значительно сложнее. На том совещании в ЦК КПСС19 июня Андропов так оценивал политику США на Ближнем Востоке:

— Не думаю, что в американской администрации сидят наивные простаки, которые верят израильским сказкам. На Ближнем Востоке завязывается сложнейшая политическая комбинация, и ее архитекторы сидят не в Тель-Авиве, а в Вашингтоне. США имеют две главные цели, которые нелегко совместить.

Во-первых, ослабить присутствие и влияние Советского Союза, прежде всего путем разгрома его союзников в регионе. Израильская агрессия в Ливане против ПДС и Сирии как нельзя лучше вписывается в рамки этой цели, хотя об этом в Вашингтоне предпочитают помалкивать или говорят совершенно обратное.

Поэтому другая главная цель США — аранжировать американскую поддержку израильским военным акциям так, чтобы не нанести урона отношениям с союзниками в арабском мире — Египтом, Саудовской Аравией и другими странами Персидского залива, которым трудно смириться с израильской агрессией против арабских стран.

На первый взгляд, эта американская политика выглядит мечтанием дилетантов, — чтобы волки были сыты и овцы целы. Но нужно признать, что американцам удалось достичь, казалось бы, невозможного: руками Израиля вести войну против одних арабских стран и сохранять союзнические отношения с другими.

Наша дружба горит, как горит Бейрут

А вот Советскому Союзу сохранять дружеские отношения со своими союзниками становилось все труднее.

В Дамаске с мрачным спокойствием восприняли уклончивую реакцию Москвы на просьбы разместить в Сирии советские войска с ракетным оружием. Но действия сирийцев говорили сами за себя лучше любых слов.

Всю ночь из=под стен советского посольства в Бейруте били ракеты «град» Армии освобождения Палестины — просирийской палестинской организации, бойцы которой были одеты в сирийскую военную форму. Возмущенный посол писал в Москву, что они «прикрываются флагом посольства», подставляя его под ответный удар. И атака израильтян последовала рано утром 21 июня, причем один из снарядов разорвался на территории посольства. Два сотрудника были легко ранены, 17 машин разбито и зданию нанесен ущерб. Жертв удалось избежать, так как люди находились в укрытии.

Первой об этом сообщила в Москву военная разведка. Мне позвонил из Генштаба генерал Ивашутин и сказал, что руководство Минобороны считает необходимым сделать жесткое заявление Советского правительства, в котором предупредить Израиль об ответных мерах. Военных поддержали в Комитете госбезопасности, и эта линия стала вовсю раскручиваться в коридорах Кремля.

Но сдержанную позицию занял МИД. Он доказывал, что инцидент спровоцирован сирийцами, которые всеми правдами и неправдами хотят втянуть нас в ливанскую войну. Спор дошел до Андропова и тот согласился с тем, что надо опубликовать спокойное сообщение ТАСС о самом факте и, разумеется, с осуждением Израиля.

А сирийцы молчали, внимательно наблюдая, что предпримет Советский Союз. И вдруг, не говоря, зачем, президент Асад срочно запросился в Москву с секретным визитом. Но то, о чем молчали сирийцы, сказали за них ливийцы. Их как прорвало. В два часа ночи 25 июня советский посол был вызван к Джеллуду.

«Он сказал, — сообщал посол в Москву, — что в настоящее время сложилось критическое положение. Сирийская авиация и ПВО фактически уничтожены. Советское оружие оказалось неэффективным против самого современного американского оружия. Ливия опасается, что не сможет противостоять нападению из-за малой эффективности советского оружия.

Асад, по словам Джеллуда, говорит, что сирийский народ выражает недовольство позицией Советского Союза, задается вопросом, какова ценность договора о дружбе. Аналогичные высказывания имеют место в Ливии, где задаются вопросом, почему Ливия тратит миллиарды на оружие, не способное защитить страну. В результате обмена мнениями между ливийским и сирийским руководством было решено, что Советский Союз не в полной мере представляет себе всю опасность создавшегося на Ближнем Востоке положения и что поэтому необходимо, чтобы Каддафи срочно посетил Москву…»

Ситуация такова, подчеркнул Джеллуд, что данное обращение может оказаться последним. А на следующий день Каддафи заявил послам соцстран:

— Где наша дружба с друзьями, где она? Наша дружба с соцстранами горит, как горит Бейрут. Отношения строятся на коммерческой, а не на дружеской основе. Оружие, которое мы у вас покупаем — детские игрушки. Танки и ракетные установки горят, как картонки.

Это уже был открытый афронт. Брежневу об этом не докладывали, чтобы не волновать из-за выходок «сумасшедшего» Каддафи, а в Триполи пошел лаконичный отказ — занято советское руководство. У нас постоянный контакт с руководством Сирии и ООП. Все вопросы решаются быстро и оперативно. Поэтому «необходимости во встрече сейчас не возникает». Но Асада решили принять и послушать, что он скажет.

А в Ливане в это время война снова шла полным ходом. 24 июня израильские войска перерезали шоссе Бейрут — Дамаск и начали штурм Западного Бейрута, сопровождая его ковровыми бомбардировками. Часть палестинцев потихоньку просачивалась в горы — партизанить, а другая часть окапывалась в ливанской столице, готовясь принять неминуемую смерть.

И тут как тут в Бейруте объявился американский посол Хабиб, который стал убеждать не израильтян, а палестинцев уйти подобру-поздорову из города, обещая им безопасный проход. И снова писал Арафат Брежневу:

«От Абу-Аммара товарищу Л.И. Брежневу

25 июня 1982 года

В течение нескольких дней сжимается блокада Бейрута. Без перерыва, днем и ночью, город подвергается обстрелам и бомбардировкам с моря, суши и воздуха, что сеет смерть среди мирного ливанского и палестинского населения и бесчисленные разрушения.

В силу той ответственности, что лежит на мне, обращаюсь к Вам, товарищ Л.И. Брежнев, как к другу, с просьбой встать на сторону палестинского и ливанского народов в эти дни отчаянного горя и принять меры для прекращения этой происх американской администрации.

Я одящей сейчас бойни, совершаемой израильской армией с согласия и благословения уверен, что Вы, товарищ Л.И. Брежнев, способны сделать что-нибудь для спасения ливанского и палестинского народов. Шлю Вам свой привет и приветствия наших народных масс и наших революционеров Вам и народу дружественного Советского Союза.

Я. Арафат».

Громыко снова за рулем

С этого момента ливанским кризисом снова стал заниматься А. А. Громыко, который как раз вернулся из Нью-Йорка. Он заметно нервничал и сразу же вызвал «доверенных мудрецов».

— Что будем отвечать? Какова обстановка в Бейруте? — мрачно вопрошал он, потрясая телеграммой со слезным обращением Арафата.

Ему доложили, что палестинцы в Бейруте окружены. Блокада сжимается, и не сегодня-завтра начнется их уничтожение. Американский посол Хабиб снует между Бейрутом и Тель-Авивом, вырабатывая условия их ухода из Ливана. К посредничеству подключились также французы. Судя по всему, Арафат готов вывести свои отряды из города и сдать оружие ливанской армии, хотя открыто об этом не говорит. И нам не надо мешать ему. На днях он весьма откровенно сказал послу Солдатову, что намерен потянуть время, с тем чтобы добиться наиболее благоприятных условий для своего ухода «с поднятой головой».

— Вот и хорошо, — сказал министр, — быстро подготовьте ему ответ. Смысл: мы с пониманием относимся к вашему решению уйти из Бейрута. Палестинцам нужно копить силы.

Кроме того он велел дать такое указание послу:

— В случае обращения Хауи[62] и Арафата предоставить им убежище на территории советского посольства в Ливане, дайте на это согласие. При обращении некоторых других палестинских и ливанских друзей (2–3 человека) принимайте решение на месте в зависимости от Ваших реальных возможностей.

Покончив с Арафатом, Громыко как будто приободрился и велел срочно подготовить грозное послание Рейгану.

— В нем не рассусоливать, а твердо сказать, что США должны принять все необходимые меры, чтобы образумить Тель-Авив, заставить его встать на путь выполнения решений Совета Безопасности ООН. Кроме того подготовить послания основным лидерам Запада — Франции, Германии, Канады, а также Индии с призывом поднять свой голос против израильской агрессии и истребления палестинцев.

После этого перешли к самому трудному вопросу: что сказать Асаду, ведь он уже почти на подлете к Москве. Министру доложили, что колебания в советском руководстве закончились. В споре с военными Черненко и Тихонов стали на сторону МИДа. Видимо, они переговорили с Брежневым и тот назвал авантюрой сирийское предложение о размещении в Сирии советских ракет ПВО вместе с персоналом. Тут Громыко вступил в разговор и веско бросил:

— О каком советском военном присутствии в Сирии можно говорить, когда наши руки связаны Афганистаном? В Польше у нас земля под ногами горит и мы там ничего сделать не можем, а теперь вот еще в Сирию лезем!

В результате недолгого обсуждения договорились занять на переговорах с Асадом такую позицию:

1. Самим вопроса о базах не поднимать, а послушать, что скажут сирийцы. Исходить при этом из того, что создание военных баз в Сирии нам в принципе выгодно, но все зависит от условий.

2. Новейшие ЗРК Сирии поставить, но функции советского персонала при них ограничить только обучением сирийских специалистов.

Громыко тут же связался по телефону с Андроповым и изложил ему эти тезисы. Тот не возражал, — видимо, хорошо чувствовал расклад сил в Политбюро. Кроме того, этим утром Брежнев заупрямился и наотрез отказался встречаться с Асадом. Скорее всего не ведал больной генсек, какие споры идут у него за спиной. Просто не по душе ему были муторные переговоры с упрямым сирийцем. А это значило, что переговоры с ним предстоит вести завтра Андропову.

Тогда же был решен и другой щекотливый вопрос: как встречать президента Сирии? Дело в том, что визит его был сугубо секретным и о нем не должно было знать даже сирийское посольство в Москве. Но Асад не иголка в стоге сена, и весь антураж его встречи в аэропорту Шереметьево мог бы раскрыть тайну появления высокого гостя в советской столице. Тем более, что в Москве в эти дни так некстати находился король Иордании Хусейн.

Придумали такой трюк: организовать программу так, чтобы отлет короля в Ленинград и тайный прилет президента проходили бы с разницей в один час. Тогда вся суета во Внукове и кортежи правительственных машин, мчащихся по Киевскому шоссе, не вызовут ни вопросов, ни подозрений.

«Болванку» всех названных Громыко документов быстро подготовили в отделе стран Ближнего Востока МИДа — ребята там были талантливые. Только злословили вольнодумцы:

— Уже со счета сбились, сочиняя то интервью Генерального, то Заявление Советского правительства. И все одно и то же пишем: предупреждаем Израиль и его американских покровителей. Прямо как Китай в лучшие годы борьбы с американским империализмом. Но они, не мудрствуя лукаво, просто нумеровали свои заявления: сто первое предупреждение…, двести десятое и т. д. Так, может быть, и нам так делать? А то ведь только слова новые придумываем.

Но мидовские скептики были не правы. Как потом выяснилось, сочиненные ими послания Брежнева Рейгану и особенно последнее, «грозное», как назвал его Громыко, вызвали-таки сумятицу в Вашингтоне. Там посчитали, что за ним может крыться угроза советского вмешательства в ливанский конфликт, если не будет остановлена агрессия Израиля против Сирии. Тем более что американская разведка обнаружила тогда «признаки передвижения советских войск и секретные переговоры с сирийцами». Американские аналитики пришли к выводу, что Советский Союз может направить в Сирию две воздушно-десантные дивизии.[63]

Аналитики из американской разведки, как мы видим, глубоко просчитались — не было таких замыслов тогда у Советского Союза. Но Рейган, которому, видимо, доложили этот наихудший сценарий, стал настаивать, чтобы Израиль немедленно прекратил наступление на сирийские позиции в долине Бекаа.

Тайный визит

26 июня, строго подтянутый с военной выправкой, президент Сирии спустился по трапу во Внуковском аэропорту и прежде всего поинтересовался, состоится ли его встреча с Брежневым. Ему ответили, что Генеральный секретарь находится вне Москвы и потому встречи у них не будет. Внешне Асад никак не прореагировал, ни один мускул на лице не дрогнул. Но те, кто его хорошо знали, отметили, что внутренне он напрягся, видимо, поняв, что уедет из Москвы несолоно хлебавши.

В 3 часа 30 минут ровно президент вошел в Кремль и пробыл там до 9 часов вечера. Переговоры были долгими, но безрезультатными.[64] Асад начал с жалоб.

Во время октябрьской войны 1973 года, говорил он, у Израиля были «Миражи» и «Фантомы», а у Сирии «МиГ»-21 и «МиГ»-23. С тех пор прошло почти десять лет. У нас по-прежнему те же машины, в то время как у Израиля появились самолеты нового поколения F-15 и F-16.

Еще хуже положение дел с противовоздушной обороной: в Сирии она теперь практически отсутствует. С помощью самонаводящихся ракет с телекамерами Израилю удалось уничтожить 12 из 17 сирийских зенитно-ракетных дивизионов. А на горе Хермон на Голанских высотах эффективно действует станция по созданию радиолокационных помех.

В общем, Сирии нужна качественно новая помощь самыми современными видами оружия. Но и этого мало.

— В чем могла бы выражаться помощь Советского Союза Сирии в этих условиях? — задал вопрос президент и сам же ответил. — Если США выступают в качестве прямого союзника Израиля, почему бы Советскому Союзу не поступить таким же образом в отношении Сирии. Я имею в виду, что вместе с новым вооружением, которое будет поставляться Советским Союзом, в Сирию мог бы прибыть советский военный персонал, тем более что для освоения новых видов оружия требуется много времени, которым мы не располагаем.

Тут его прервал Андропов:

— Американские солдаты не сражаются в израильских войсках. Если мы пойдем на предлагаемый вами вариант, тогда у американцев появится сильный аргумент в пользу того, чтобы прийти на помощь Израилю своими войсками.

Как мне представляется, есть два вопроса: о поставках оружия и о военном контингенте. Их целесообразно отделить друг от друга. В отношении поставок все ясно: мы готовы обсуждать этот вопрос и делать все, что в наших силах. Второй же вопрос — о направлении советского контингента — вызывает большие сомнения.

Асад поправил Андропова:

— Я не имел в виду, что советский военный персонал будет направлен на поле боя в Ливан. Он должен быть направлен в Сирию. Это в рамках советско-сирийского Договора о дружбе. Разве Советский Союз останется безучастным, если израильские войска вторгнутся на территорию Сирии?

Тут вмешался Устинов и стал говорить, что советские военные корабли и самолеты находятся сейчас в Сирии на положении сирот. Мы неоднократно ставили вопрос о заключении соглашения относительно захода кораблей и посадки самолетов, но дело не движется.

Асад ответил, что сирийское руководство приняло принципиальное решение о предоставлении баз Советскому Союзу. Но продолжал настаивать на своем вопросе: как будет действовать Советский Союз, если будет совершена агрессия непосредственно против Сирии?

Ответил Андропов:

— Это не простой вопрос. Надо подумать и посоветоваться, — и потом, немного спустя: — Нужно делать все, чтобы этого не случилось. Есть время, чтобы предпринять различные меры, которые затруднили бы агрессию Израиля. Это и пополнение вооружений, и другие организационные, политические и прочие меры.

В общем, итог этих долгих и упорных переговоров был таков:

Асад остро поставил вопрос о восполнении потерь, причем новейшим советским оружием. Ему обещали дать ответ в течение 10–14 дней. он выдвинул новую заявку на приобретение советского оружия на 7 миллиардов долларов плюс ускорение поставок оружия по старым соглашениям еще на 1 миллиард. Ему ответили, что его просьба будет внимательно изучена, но скорого ответа ждать не следует;

Асад сказал, что он хоть сейчас готов подписать соглашение о создании советских военных баз в Сирии, заходе советских военных кораблей и посадке военных самолетов. А ему ответили, что надо изучить этот вопрос и что сейчас новая ситуация; наконец, он поставил вопрос о том, чтобы вместе с новыми ЗРК и истребительной авиацией в Сирию направлялся также советский военный персонал для обслуживания и использования этих вооружений, пока сирийцы не освоят их и не возьмут полностью в свои руки. Ему ответили, что готовы послать своих военных специалистов в качестве инструкторов, но только для обучения сирийских специалистов.

Таков краткий итог этих секретных переговоров в Кремле. Унылую атмосферу осторожных препирательств нарушала только эмоциональная эскапада Устинова, который вдруг стал горячо говорить, что всего за годы сотрудничества Сирии поставлено вооружений на 8,5 миллиарда рублей. Причем советское оружие превосходит аналогичную американскую технику, надо только, чтобы оно было в умелых и смелых руках.

В результате соотношение сил Сирии с Израилем таково:

по пусковым установкам «земля — воздух» — 1,7 к 1,0;

по танкам — 1,1 к 1,0;

по самолетам — 1,0 к 1,1;

по вертолетам — 1,0 к 1,0;

по артиллерии — 1,1 к 1,1.

А по боевым машинам пехоты абсолютное превосходство у Сирии.

Асад промолчал.

Громыко стал было расспрашивать его о намерениях Сирии: останутся ли ее войска дальше в Ливане или планируется их уход? Асад холодно ответил: будут силы — останутся, если нет — уйдут. А на вопросы относительно судьбы палестинцев в Ливане вообще не стал отвечать просто пожал плечами.

Из Кремля, не заезжая в гостевой особняк, Асад сразу отправился во Внуково и улетел в Дамаск. А садясь в самолет, бросил такую загадочную фразу:

— Точку на этом ставить не будем.

Точку хотел поставить Брежнев. На заседании Политбюро 1 июля он зачитал такой подготовленный Громыко и Андроповым текст:

— Я не присутствовал на переговорах с Асадом. Но товарищи мне подробно доложили, как они проходили…

Нужно прямо сказать: сделали мы все, что могли для оказания помощи палестинцам, сирийцам и ливанским патриотам. Мы и дальше будем оказывать им поддержку в борьбе против израильского агрессора. Но многие арабы, это хорошо видно на примере Каддафи, хотят воевать нашими руками, а сами отсидеться в сторонке. Этого допускать нельзя. Помогая арабам, нам ни при каких обстоятельствах не следует втягиваться в этот конфликт, посылать туда наш персонал для участия в войне.

И уехал отдыхать в Крым.

Как отправили в отставку госсекретаря США

В разгар дебатов с Асадом в Кремле в зал тихо вошел помощник советского премьера Борис Бацанов и передал шефу записку: из Вашингтона поступила срочная информация об отставке госсекретаря США Хейга. Эта записка тут же пошла гулять по рукам, и началось перешептывание: что случилось? Все смотрели на Громыко, а тот только пожимал плечами.

Однако поздно ночью от посла Добрынина поступила подробная депеша. Вечером 25 июня, сообщал посол, ему удалось посетить Хейга для передачи послания Л.И. Брежнева по Ливану. Встреча была необычной: спустя три часа после того как Рейган объявил об отставке Государственного секретаря, и тот был заметно возбужден. Утром, когда Добрынин договаривался о встрече, вопрос о его отставке еще не стоял.

Послание Хейг не стал комментировать, ограничившись словами, что передаст его Рейгану, который уже отбыл отдыхать в Кэмп-Дэвид. Но неофициально так обрисовал обстановку вокруг Ливана:

«Если говорить откровенно с точки зрения выигрыша и проигрыша для США и СССР, то уничтожение Израилем в Ливане военной силы ООП является вроде выигрышем для США. Так оно и было бы на самом деле, если бы Израиль не стал зарываться, злоупотребляя силой.

Бегин, когда был в Вашингтоне, дал обещание Рейгану не входить в Бейрут и не превращать его в арену боев. Однако слово свое он не держит. Вчера ночью я звонил по поручению Рейгана Бегину и сделал ему сильное предостережение по поводу вчерашней бомбежки Бейрута. Бегин утверждал, что израильский кабинет не давал такой санкции, но что, дескать, на этот счет был отдан приказ единолично министром обороны Шароном.

Рейган сегодня направил новое личное послание Бегину, поскольку утром из Израиля звонил Хабиб, который высказал опасения, что Израиль может в ближайшие часы войти в Бейрут и начать там уличные бои с новыми крупными жертвами для населения. Если так действительно произойдет, — заключил Хейг, — то наверняка надолго будет разрушено доверие арабских стран к США и в конечном счете, хотя сейчас это выглядит по-другому, выиграет Советский Союз. Верьте, что сейчас мы делаем все, чтобы предотвратить вход израильских войск в Бейрут».

Однако посла больше интересовали причины отставки госсекретаря. И Добрынину тот долго рассказывал, что сам решил уйти, так как у него не сложились отношения с калифорнийским окружением президента в Белом доме. Хейг без стеснения называл их «пигмеями во внешней политике», которые подсиживали его и наушничали президенту. С этими «саботажниками и невеждами» ему де приходилось выдерживать длительные бои по целому ряду внешнеполитических проблем, включая Ближний Восток и переговоры по сокращению стратегических вооружений.[65]

Позднее по «соседской линии» поступила информация, что непосредственной причиной отставки явились расхождения Хейга с влиятельным советником президента по вопросам национальной безопасности Уильямом Кларком.

Неожиданно госсекретарь обнаружил у себя под боком существование еще одного тайного канала связи с палестинцами. По нему Кларк, в обход Хейга, поддерживал прямую связь с саудовцами, которым делались предназначенные для палестинцев намеки о намерении убедить Израиль согласиться на некоторый отвод войск от Бейрута и обеспечить безопасный уход членов ООП. Иными словами, Арафату шел сигнал, что он может не спешить с принятием решения относительно эвакуации из Бейрута.

Хейг вышел из себя и стал жаловаться Рейгану на его злокозненных советников. Что произошло между ними тогда, точно неизвестно. В своих мемуарах Хейг обходит этот вопрос. Но по Вашингтону прошел слух, что в ответ на свои жалобы Хейг услышал такие слова президента США:

— Я слышал, что Вы решили подать в отставку, и я принял решение принять Вашу отставку.

И как эхо, в тот же день Израиль обрушил на Западный Бейрут шквал огня.

Секретариат ЦК решает…

28 июня в 11 часов утра в Ореховой комнате в Кремле состоялось расширенное заседание Секретариата ЦК, которое почтил своим присутствием сам Генеральный секретарь. Обсуждался вопрос: какую линию вести на Ближнем Востоке с учетом визита Асада.

Доклад делал Громыко. Он был в своем амплуа и говорил невозмутимо спокойно, подробно рассказывая, какой торг идет об условиях ухода палестинцев из Ливана.

Брежнев ничего не понимал и проявлял недовольство, обращаясь громким шепотом то к Андропову, то к Черненко. Но Громыко, как бы не обращая внимания, продолжал рассказывать глухим ровным голосом о кознях Израиля и американцев в Ливане. Это был его излюбленный метод погрузиться в детали, в которых никто, кроме него, не разбирался, и уйти от сути дела, какую линию вести. После его доклада наступила тишина, так как никто не хотел высказываться. Тогда Брежнев посмотрел на Андропова и сказал:

— Давай ты, Юра.

Андропов начал с того, что между ведомствами — МИДом, Министерством обороны и КГБ — налажен деловой продуктивный диалог, который позволяет Советскому Союзу занимать активную наступательную позицию.

— Суть ее, — говорил Андропов, — в том, что мы оказывали и будем оказывать твердую поддержку справедливой борьбе арабов против происков империалистов, но не скатываясь к крайностям. Наше прямое военное участие в конфликтах на Ближнем Востоке должно быть полностью исключено.

Тут Брежнев как бы очнулся и хрипло произнес:

— Правильно! Пусть арабы воюют сами за себя.

Все его поддержали. Пользуясь этим Андропов поставил такой щекотливый вопрос: как толковать Договор о дружбе и сотрудничестве с Сирией?

Дело в том, что у руководства Сирии и ряда других арабских стран была тенденция трактовать этот договор как обязывающий СССР послать свои войска на защиту Сирии в случае прямой агрессии против нее со стороны Израиля или любого другого государства. Из текста договора этого не следовало. Он предусматривал лишь проведение консультаций в таких случаях. Поэтому сирийцы начали ставить вопрос о заключении нового военно-политического или стратегического союза.

— Договор о таком сотрудничестве заключить несложно, — сказал Андропов, — но что за этим последует? У СССР возникнут новые обязательства, практически предусматривающие прямое вмешательство в развитие событий на Ближнем Востоке. А ведь остальные арабские режимы могут по-разному прореагировать на это. Вряд ли это будет выгодно и для Сирии.

Все опять согласились, а Андропов продолжал:

— Наконец, существует мнение, что нам нужно активно взять на себя миротворческий процесс в Ливане и обеспечить безопасный уход оттуда палестинцев.[66] Это-де продемонстрирует всему миру ведущую роль Советского Союза в ближневосточных делах и поможет спасти наших друзей сирийцев и палестинцев от полного разгрома.

Как бы привлекательно ни выглядели подобные рассуждения, делать этого нам не следует. Да, мы обладаем большими и лучшими возможностями для миротворчества, чем американцы. Советский Союз имеет прямой выход на Арафата и других палестинских лидеров. У нас есть официальные и неофициальные контакты с руководством Израиля. Поэтому миротворческая деятельность советского посла могла бы быть более эффективной, чем у американца Хабиба. Все это так.

Но нам нужны не сиюминутные тактические эффекты, а стратегически выверенные достижения. Мы должны глядеть не только на сегодняшний день, но и на историческую перспективу.

Сегодня наши друзья потерпели поражение. Воевать за них мы не можем и не собираемся. В этих условиях наше участие в миротворчестве будет выглядеть в глазах арабов, и особенно будущих поколений, как помощь Израилю закрепиться на завоеванной арабской земле, изгнать палестинцев из Ливана. Они назовут это предательством и пособничеством агрессору.

Поможет ли это укреплению позиций Советского Союза на Ближнем Востоке? Уверен, что нет. Если мы не можем силой или другими способами изменить ход событий на Ближнем Востоке, нам нужно оставаться на принципиальных позициях и не связывать себе руки сомнительными сделками под флагом миротворчества, которые могут выглядеть, как предательство справедливой борьбы арабов против империализма. И это не уход в изоляцию, а сохранение принципиальной линии на историческую перспективу, которая проявит себя уже в недалеком будущем.

После этого дискуссии практически не было, лишь отдельные реплики, и речь шла в основном о том, что надо помочь Сирии поставками нового оружия. Правда, Устинов долго и зло сетовал, что с подачи вероломного Асада по арабскому миру распространяются лживые вымыслы о неэффективности советского оружия.

— Оружие прекрасное, — горячился Устинов, — солдаты у них хреновые — трусы!

Андропов, почтительно обращаясь к Брежневу, так подытожил это обсуждение:

Политическая линия в беседах с Асадом определена правильно. Ею надо руководствоваться и в дальнейшем.

1. Продолжать оказывать помощь Сирии поставками вооружений. К тому, что уже решено дать, добавить новое, современное оружие (какое — не обсуждалось и не уточнялось. — О. Г.)

2. О посылке нашего военного контингента в Сирию не может быть и речи. Пусть арабы воюют сами за себя. Но следует послать советских военных специалистов в Сирию в качестве инструкторов и только для обучения сирийцев обращению с советской военной техникой, исключая какое-либо участие в боевых действиях.

3. Арафату направить ответ, в котором сказать, что мы с пониманием относимся к его решению уйти из Бейрута и сохранить силы для продолжения справедливой борьбы.

Брежнев благосклонно кивал головой. На том и порешили. Ничего нового на этом заседании Секретариата ЦК не прозвучало, если не считать резких высказываний Андропова против участия Советского Союза в миротворчестве в Ливане. И самым интересным, пожалуй, было то, что самый острый вопрос — предложение о создании советских военных баз в Сирии — вообще не затрагивался. Как будто его не существовало или кто-то наложил на него табу.

Что же происходит на Ближнем Востоке?

Вернувшись из Кремля, Громыко велел связать его по телефону с послом Юхиным. Вечером он улетал в Дамаск, и министр дал ему такой наказ:

— Обратите внимание сирийцев на разговоры о неэффективности нашего оружия и о недружественных высказываниях Каддафи, который ссылается при этом на сирийцев. Пусть сами сирийцы и подействуют на Каддафи.

А мы вместе с военными засели в Генштабе срочно писать Записку в ЦК о новых поставках оружия Сирии. Особых споров на этот раз не было.

Хотя сирийцы заломили общую сумму поставок аж в 7 миллиардов рублей и ускорения поставок еще на миллиард, военные отнюдь не горели желанием отваливать им такую гору оружия. Зачем отдавать его практически задаром, сетовали они. Все равно сирийцам с Израилем не сладить. Однако с помощью хитрой арифметики ответ Асаду выглядел куда как внушительно: новые поставки оружия Сирии в 1982 году составят 1,6 миллиарда рублей. Но из них в действительности только 750 миллионов были новыми. 500 миллионов были плановыми поставками и 350 миллионов в счет ускорения по ранее подписанным соглашениям.

А в конце по инициативе мидовцев был включен такой пункт:

«Что касается просьбы Асада о посылке советского военного контингента и создания в Сирии пункта материально-технического обеспечения для захода советских военных кораблей, то, учитывая складывающуюся обстановку, рассмотрение этого вопроса целесообразно отложить».

И четыре подписи: Громыко, Устинов, Чебриков, Пономарев.

Военные, хотя по-прежнему выступали за создание баз, на этот раз вынуждены были смириться, — видимо, поняли, что расклад сил в Политбюро не в их пользу. А отмалчиваться было нельзя: их, как и дипломатов, сирийцы допекали вопросами будем ли мы создавать базы. И надо было отвечать хоть что-то вразумительное.

Когда эту Записку принесли на визу начальнику Генерального штаба Огаркову, маршал сказал:

— Бумагу я завизирую. Но это не ответ на поставленные Асадом вопросы. Наша политика неадекватна ситуации на Ближнем Востоке.

Видимо, не один маршал сетовал по поводу советской политики на Ближнем Востоке.

2 июля, на следующий день после того, как Политбюро без обсуждения утвердило эти предложения, Громыко вызвал своих «мудрецов»[67] для большого разговора по ближневосточным делам. Так он выразился. Но в этой беседе солировал сам министр.

— Сумбур на Ближнем Востоке дает обширный материал продумать, что же там происходит, — раздумчиво говорил он, расхаживая по своему длинному кабинету. — Казалось, арабы должны горой встать за палестинцев. Но горы-то нет.

Поэтому надо проанализировать наши отношения с арабскими странами, как их строить в дальнейшем. Это не простой вопрос, и положение не простое. Нельзя сказать, что палестинцы хорошие, а все остальные арабские страны плохие. Разве правильно назвать всех арабов сукиными сынами и рассориться с ними? Ведь речь идет о таких странах, как Алжир, Ливия, Северный Йемен и даже Сирия.

Сами палестинцы совершили две большие ошибки. Их главная, стратегическая ошибка, величайшая глупость — это когда они отказывались признать право Израиля на существование. Грозили сбросить Израиль в море, а теперь сами сидят в луже. Их вторая большая ошибка — проводили практику террора, обстреливали из Ливана Израиль.

Короче говоря, надо исходить из того, что положение с палестинцами существенно изменилось, — значит, по-другому будет выглядеть и палестинский вопрос. В складывающихся условиях надо подумать, как быть с лозунгом создания палестинского государства. Его не надо снимать. Но нельзя же теперь рассчитывать на создание такого государства. Надо подумать, как и под каким углом ставить палестинскую проблему.

Вопрос с Бейрутом решится со дня на день. Тут возникают некоторые вопросы, где будет централизованное палестинское присутствие. Будут, очевидно, изменения в руководстве. А если будет создана палестинская военная организация в какой-то стране, что, разве Израиль будет спокойно наблюдать за ней? Нет, он может стукнуть по ней. Все это надо проанализировать.

В общем, в обстановку вносятся большие изменения. Даже вопрос о ближневосточной конференции в сто раз осложнился. Алжир против, Сирия за, но по-сирийски. В общем, кроме палестинцев никто не желает идти на конференцию. А ведь достаточно одной страны, чтобы конференция не была созвана. Снимать лозунг конференции — не выходит, но и долдонить одно и то же не хочется.

Поэтому нужна реалистическая платформа для этой изменившейся обстановки. По многим вопросам еще нельзя сказать, как действовать. Трудно сейчас предвидеть их развитие до логического конца. Может быть, в ЦК вносить предложения по отдельным элементам обстановки?

Выходя из кабинета министра, Корниенко мрачно произнес:

— У нас две крайности. С одной стороны, военные предлагают ввести войска в Сирию. Хотя они подчеркивают, что не для участия в конфликте, но Сирия слишком горячая точка и рано или поздно мы окажемся втянутыми в этот конфликт. С другой стороны, наши ближневосточники предлагают начать челночную дипломатию и мирным путем урегулировать ливанский кризис, обеспечив уход палестинцев с наименьшими потерями. И наша политика мечется между этими двумя крайностями. В общем, бредем, как слепые, — методом тыка.

— Что ж, зачастую так верней, — загадочно улыбнулся Ковалев.

Глава тринадцатая

Все врут

События далее повторялись удивительно однообразно. Весь июль Израиль медленно, но неуклонно сжимал блокаду вокруг Западного Бейрута. Палестинцы молили о помощи, сирийцы уклонялись от боев, а между Бейрутом, Дамаском и Тель-Авивом в поиске мирного урегулирования метался американский посол Хабиб.

На посиделках в Доме актера на улице Горького специалистами ближневосточниками МИДа, КГБ и ЦК был нарисован следующий сценарий возможных действий Израиля в Ливане: Первая и главная его задача — изгнать ООП и вооруженные формирования палестинцев из Бейрута. Затем поставить у власти в Ливане лояльного президента из числа ливанских фалангистов, с которым можно будет заключить договор о мире. А после этого повести дело к уходу всех палестинских и сирийских вооруженных формирований из Ливана и лишь потом вывести израильские войска.

Было ясно, что палестинским бойцам придется уйти не только из Бейрута, но и из Ливана. Это понимали и сами палестинцы. Фактически, уже в середине июля Арафат созрел для этого. Но медлил… А переговоры, которые вел Хабиб с первых же шагов увязли в болоте непролазной лжи. Палестинцы обманывали сирийцев и ливанцев, те, в свою очередь, — палестинцев. И все обманывали друг друга и самих себя.

Израиль тоже не баловал своих американских покровителей откровениями и обманывал не стесняясь. Израильские военные, например, убеждали американцев, что их артиллерия молчит и танки стоят на месте, а сами в это время продолжали громить палестинские кварталы Бейрута.

Таким способом одни давили, добиваясь максимума уступок, а другие пытались затянуть свой уход из Ливана в надежде, что потом все обойдется и вернется на круги своя. И все они путем обмана старались переложить ответственность друг на друга, выторговывая мелкие тактические уступки.

Вот в таких тупиковых условиях пришлось вести переговоры американскому послу Хабибу. Казалось, его шансы на успех равны нулю. Но он упрямо сновал по всему Ближнему Востоку, нащупывая ходы к договоренности. А в середине июля президент Рейган и новый госсекретарь Джордж Шульц приняли в Белом доме министров Сирии и Саудовской Аравии, которые выступали в качестве представителей Лиги арабских государств.

Высокого роста, плотный, удивительно спокойный и невозмутимый Шульц неплохо ориентировался в ближневосточных делах. Будучи президентом крупной американской компании «Бехтель Корпорейшн», он объездил весь Ближний Восток и завязал тесные контакты с правящими элитами во многих арабских странах. Контуры возможной договоренности он охарактеризовал тогда следующим образом:

— Главным шагом на пути решения ливанского кризиса должен быть вывод из Ливана вооруженных формирований ПДС. США могут гарантировать их безопасный выход из Ливана. Для обеспечения этого могли бы быть сформированы многонациональные силы, в которых могут принять участие и американские войска. Куда уйдут силы ПДС, должны сами договориться арабские страны. Но арабы должны знать: Израиль не уйдет из Ливана, пока там остаются вооруженные формирования ПДС.

А Рейган добавил:

— Палестинцы должны уйти из Западного Бейрута и в этом случае из-под Бейрута могут уйти и другие силы.

Обо всем этом несколько дней спустя подробно рассказывал послу Юхину сирийский министр Хаддам, который лично участвовал в этих беседах в Вашингтоне.

Но главной проблемой был вопрос: куда уходить палестинцам? И тут оказалось, что арабский мир, который на словах так страстно печется о судьбах своих братьев-палестинцев, отнюдь не горит желанием принимать их в своих странах. Хаддам в редкую для него минуту откровенности так объяснил это советскому послу:

— Конечно, в случае необходимости мы могли бы принять у себя палестинское руководство и бойцов Армии освобождения Палестины, которая сформирована из палестинцев, проживающих в Сирии. Других палестинских бойцов Сирия принять не может, и на то есть веские причины.

В-первых, — сказал он, — размещение отрядов ПДС привело бы к переселению в Сирию практически всех 400 тысяч палестинских беженцев, проживающих сейчас в Ливане, так как значительную часть их составляют семьи бойцов ПДС.

Во-вторых, это приведет к нарушению безопасности Сирии, так как палестинские бойцы в Ливане не привыкли подчиняться закону.

В-третьих, это дало бы предлог Израилю нанести удар по Сирии в целях пресечения террористической деятельности.

Имея перед собой пример Ливана, — откровенничал Хаддам, — ни одна арабская страна не решится разместить на своей территории вооруженные формирования ПДС или хотя бы их часть.

Эта аргументация выглядела весьма резонно. Но советское посольство не менее резонно сообщало из Дамаска, что отказ арабов принять у себя палестинцев обусловлен также позицией самого Арафата, который стремится затянуть время и спутать карты американцам.

И тем не менее, американцы действовали, а Советский Союз бездействовал. Брежнев залег на отдых в Крыму и сложными перипетиями ливанского кризиса его старались не беспокоить. Черненко и Кириленко болели. На пульте оставался Андропов, который держался в тени и не горел желанием решать острые проблемы. В середине июля в отпуск ушел Громыко и ближневосточные дела снова отошли под опеку Пономарева. Но тот по-прежнему уповал на чистоту принципиальной позиции, которая в конце концов себя оправдает и обеспечит победу над империализмом.

Друзья ругают Москву

А тем временем в арабском мире с каждым днем нарастала критика советской политики. И прежде всего в руководстве тех стран, которые числились в друзьях Советского Союза. Вскоре к ливийцам, которые уже ругались вслух, присоединились сирийцы. Правда, открыто, на публике, они пока Советский Союз не трогали. Но внутри, между собой, сирийские руководители своих взглядов не скрывали и даже предлагали скорректировать отношения с Советским Союзом, поскольку Договор о дружбе с ним не обеспечивает безопасность Сирии в борьбе с Израилем. Об этом прямо предупреждал в своих шифровках в Москву посол Юхин.

«На заседаниях партийного руководства и на совещаниях секретарей обкомов ПАСВ, — писал он, — Хаддам неоднократно пытался возложить на Советский Союз ответственность за неудачи Сирии в Ливане и в целом в ближневосточных делах. Именно Хаддам и начальник Генерального штаба Шехаби исподволь задают сейчас тон в попытках поставить под сомнение эффективность советской военной техники».

Но то, что полушепотом говорилось в тиши правительственных кабинетов Дамаска, публично и с жаром излагали некоторые палестинские лидеры в Бейруте.

«До сих пор невозможно понять позицию СССР, — сетовал, например, генеральный секретарь Демократического фронта освобождения Палестины Н. Хаватме. — Оказываемое СССР политическое и дипломатическое давление имеет лишь ограниченное значение. Оно было бы более эффективно, если бы, например, советские войска были посланы в Сирию… Пословица гласит: друзья познаются в беде. Мы ждем, чтобы проверить это»

Ему вторил влиятельный член ЦК «Фатха» С. Халаф (Абу-Айяд): «Как же СССР может вести себя так пассивно, когда США являются столь очевидным участником этой войны… Когда фидаины отступили в Западный Бейрут, мы обращались к Москве публично и в конфиденциальном порядке. Но в ответ услышали лишь слова символической поддержки».

Телеграмма Юхина и публичная критика палестинцев вызвали в Москве шок. Разумеется, первым делом из ЦК КПСС последовало строгое указание засекретить всю эту критику и не публиковать в печати ничего, что могло бы бросить тень на позицию Советского Союза и мощь его вооруженных сил, противостоящих мировому империализму.

А потом, одно за другим, последовали совещания у Пономарева и Андропова. Но ничего нового там не придумали, кроме как опубликовать в «Правде» интервью Брежнева и послать в Сирию высоких представителей прочистить там кое-кому мозги, доказать, что оружия у них достаточно и советская военная техника, находящаяся в Сирии, современна и безупречна.

Тут нужен был авторитетный военный специалист и выбор Устинова пал на начальника Генерального штаба Н. В. Огаркова:

— Пусть он поедет и докажет, — сказал министр, — а то все критикует: это ему не так, то не эдак.

А в пару к Огаркову придали заместителя министра иностранных дел А. Г. Ковалева, умного и хитрого мастера сочинять обтекаемые бумаги. Перед отлетом в Дамаск Громыко дал ему такой строгий наказ:

— Нужно вести дело понажимистей и чтоб никакого миротворчества. У палестинцев с сирийцами нет координации действий. Они заваливают нас посланиями, не согласовывая позиций друг с другом. А президент не принимает нашего посла и главного военного советника. Непорядок!

Но визит в Дамаск высоких советских гостей и их встреча с Асадом практически ничего не изменили.

Как сообщили они в Москву, высказывания Асада носили «заметный оттенок пессимизма и неуверенности в возможности Сирии постоять за себя. Чувствовалось, что сирийское руководство испытывает боязнь перед Израилем, явно переоценивая возможности его вооруженных сил, особенно по уничтожению сирийских средств ПВО, удержания господства в воздухе и в части радиоэлектронной борьбы. «Если Израиль пойдет на широкие военные действия, — говорил Асад, — то Сирия ни в Ливане, ни в сражениях на своей территории выстоять не сможет». Он утверждал, что вооружение сирийской армии по сравнению с израильской сейчас хуже, чем было перед войнами 1967 и 1973 годов.

А советские представители доказывали, что «приводимые Асадом оценки боеспособности вооруженных сил Сирии не отвечают действительности. Объективные возможности видов вооруженных сил САР, нынешнее соотношение сил позволяют Сирии при необходимости вести активные боевые действия, нанося поражение агрессору». Поэтому «необходимо покончить с упадочническими настроениями, иметь твердую уверенность в своих силах».

Огарков разъяснял, что с начала агрессии по воздушному мосту на самолетах и морским транспортом уже поставлено вооружений и техники на 400 миллионов рублей. «Благодаря этому, к настоящему времени восстановлено примерное равенство в соотношении сил и средств, существовавшее между Сирией и Израилем до начала боевых действий в Ливане». А непрерывно продолжающиеся поставки Сирии спец-имущества, которые до конца 1982 года составят еще 1,2 миллиарда рублей, позволят уже к октябрю поднять уровень боевого потенциала вооруженных сил Сирии выше, чем он был до начала израильской агрессии.

В конце концов сирийский президент согласился, что боеспособность сирийских войск благодаря советской помощи в целом восстановлена. Но по-прежнему нажимал на необходимость срочных поставок советского оружия и жаловался, что Советский Союз слабо реагирует на его заявку.

В общем, с пустыми руками приходилось возвращаться в Москву высоким советским представителям.

Изгнание палестинцев

Не успели Огарков и Ковалев покинуть Дамаск, как рано утром 1 августа Израиль начал новое массированное наступление против палестинцев в Бейруте. Сирийцы снова остались в стороне и снова молили о помощи палестинцы.

«Израильский агрессор сегодня утром начал наступление на Бейрут со стороны аэропорта и со стороны моря, — уже в который раз писал Арафат советскому генсеку. — Я обращаюсь к товарищу президенту Брежневу в этих опасных и трудных условиях перед опасностью уничтожения палестинцев и ливанцев. Обращаюсь к Вам за помощью — прекратить огонь, спасти Бейрут и его жителей. Наш народ, наши бойцы не забудут товарища Брежнева, друга палестинского народа, и дружественный советский народ и его поддержку палестинскому народу. Революция до победы!»

Советское посольство просило срочно пододвинуть к Бейруту 2–3 советских военных корабля «в порядке предупреждения Израилю и на случай чрезвычайной обстановки для советского коллектива» в Ливане.

И в Кремле, в Ореховом зале снова проводили совещания, где задавали все тот же злосчастный вопрос: что делать? Потом писали гневные послания Рейгану. Выражали восхищение мужеством Арафата…, но сдержанно, «чтобы не понял это как совет стоять насмерть». А советские корабли продолжали стоять на месте.

На публике же разыгрывался такой спектакль.

Брежнев горько укорял Рейгана в пособничестве агрессору и требовал «в самом срочном порядке использовать имеющиеся у США возможности, чтобы не допустить продолжения истребления людей в Бейруте».

Рейган писал Бегину и предупреждал, что американо-израильские отношения будут поставлены под угрозу, если Израиль не прекратит «ненужное кровопролитие» в Ливане.

А Бегин отвечал ему с гордым пафосом: «Я чувствую себя, как премьер-министр, на которого возложена задача командовать доблестной армией у стен Берлина, где среди ни в чем не повинных мирных жителей прячутся в скрытом глубоко под землей бункере Гитлер и его подручные».[68]

Но не гневные послания Москвы и Вашингтона повернули ход ливанского кризиса. Тупик на переговорах с Хабибом был взломан новым мощным наступлением Израиля.

4 августа авиация Израиля нанесла массированный удар по Западному Бейруту, а его войска начали обходить ливанскую столицу с севера. К концу дня палестинские лагеря Буржбаран, Сабра и Шатила были окружены.

Арафат метался и не знал, что делать. А реакция президента Асада была мгновенной: решив, что теперь наступил черед удара по Сирии, он тут же связался по телефону с Хабибом, который в это время находился в Иерусалиме, и попросил немедленно остановить израильское наступление, обещая пересмотреть сирийскую позицию на переговорах. А чуть позже направил Хабибу второе послание, в котором согласился принять в Сирии палестинских бойцов в количестве, которое будет определено руководством ООП.

В результате 10 августа появился на свет «документ Хабиба», который устанавливал условия эвакуации палестинских бойцов из Бейрута. На следующий день его «в принципе» одобрило правительство Израиля. А Арафат сообщил в Москву, что Тунис, Южный и Северный Йемен, Судан, Ирак, Сирия и Иордания готовы принять палестинских бойцов, и этого достаточно. «Число уходящих палестинцев составляет 7100 человек, уходящих с легким оружием». Тяжелое оружие будет передано в дар ливанской армии в последний день ухода, но с ПНС достигнута договоренность, что основная часть этого оружия будет передана им.

В общем, все вроде бы свидетельствовало, что вопрос об эвакуации палестинцев решен окончательно. И тут неожиданно, вопреки всякой логике, израильский министр обороны приказал нанести жестокий удар по Бейруту. 11 часов, от заката до рассвета 12 августа, продолжались бомбардировки и артиллерийские обстрелы ливанской столицы.

Это была «черная пятница» — погибло более 300 человек, в основном мирных жителей. В городе возникли пожары и тушить их было некому. Поэтому многие районы выгорели полностью. А Израиль занял все ключевые позиции в городе, готовясь к последнему штурму.

Арабский мир был в шоке. Мусульманские лидеры Ливана обратились с протестом в посольство США, а их жены объявили голодовку. Вашингтон тоже проявлял недовольство. В течение часа Рейган безуспешно пытался связаться напрямую по телефону с Бегином, который отключился и, как говорят, спал у себя в кабинете. Наконец, дозвонившись, Рейган в сердцах назвал эту израильскую акцию «непостижимой и бессмысленной» и потребовал ее немедленного прекращения. В противном случае он пригрозил отозвать Хабиба и прекратить американскую миротворческую миссию.

Это подействовало. Состоялось бурное заседание израильского кабинета, который приняло решение прекратить наступление. Наказан был и министр обороны — он был лишен права отдавать приказы авиации без санкции правительства.[69]

Естественно, палестинцы об этом не знали. И той же ночью Арафат дозвонился до Хабиба и снял последние оговорки, объявив о готовности уйти из Бейрута. А несколько дней спустя палестинцы передали Израилю пленного летчика и останки погибших израильских солдат. Это расчистило последние препятствия к их безопасному уходу из Бейрута.

Так начинался исход палестинцев. Руководство ООП первым делом отдало приказ всем палестинским бойцам побриться, постричься и явиться на пункты сбора, чтобы получить новую форму. Потом начались церемонии молельных и прощальных вечеров с салютом и фейерверком. А в ночь на 21 августа на крышах домов, прилегающих к порту, разместились солдаты ливанской армии. Израильские солдаты чуть отступили назад, и в порт Бейрута вошли 4 французских военных корабля, которые доставили авангард французских многонациональных сил.

В общем, все было готово к отплытию палестинцев. Однако ни тут-то было. Израильские военные придрались к тому, что палестинцы вывозят «джипы» и пригрозили остановить всю операцию. Но вмешались американцы. Израилю дали ясно понять, что два военных корабля 6-го флота США получили приказ обеспечить эвакуацию палестинцев морем и в случае необходимости они силой ворвутся в порт и ответят на огонь огнем. Это был, пожалуй, самый острый момент в американо-израильских отношениях, и Израилю пришлось уступить.

Так, наконец, 21 августа в 14.00 первая партия палестинских бойцов на кипрском пароходе отплыла в Каир. Западный Бейрут им салютовал.

В течение 12 дней 14 398 палестинских и сирийских солдат с женами и детьми также покинули Бейрут: 8144 человека морем и 6254 по шоссе Бейрут-Дамаск в Сирию.

Одним из последних оставил Бейрут Ясир Арафат с помощниками. На греческом теплоходе «Атлантис» они отплыли в Грецию, а оттуда в Тунис. Там в пригороде Триполи будет теперь находиться штаб-квартира ООП. Сам Арафат будет жить на небольшой, но благоустроенной вилле, а неподалеку разместится группа его бойцов, примерно в тысячу человек.[70]

У Арафата сдали нервы

Все это время Арафат держался стойко и мужественно. Пожалуй, только один раз у него сдали нервы. То ли в панике, то ли в качестве тактического приема он дал понять израильскому журналисту Ури Авинери, что готов признать Израиль.

Встретившись с ним на частной квартире у одного из активистов ООП, Арафат долго и витиевато говорил, что путь к миру проложен всеми резолюциями ООН по Ближнему Востоку, а не только резолюцией 242 Совета Безопасности — она была принята после войны 1967 года и не учитывает палестинской проблемы. Поэтому речь должна идти о «всей совокупности резолюций ООН».

А несколько дней спустя американский сенатор Макклоски заявил, что встречался с Арафатом в Западном Бейруте и тот поставил подпись под написанной им фразой: «Председатель Арафат признает все резолюции ООН, относящиеся к палестинской проблеме».

Об этом, как о сенсации, на первых страницах писали все газеты мира. Громыко, когда прочитал о ней в сводке новостей ТАСС, сначала не поверил. Но вскоре эта информация была подтверждена другими источниками и министр рассердился.

— Десять последних лет, — говорил он, — при каждом удобном случае Леонид Ильич и я постоянно говорили Арафату о необходимости предпринять шаги к взаимному признанию Израиля и ООП. Но он всегда уклонялся.

Разумеется, подходить к такому признанию надо с умом. Если бы Арафат в беседе с нами дал на это добро, мы бы устроили по дипломатическим каналам настоящий торг и добились существенных уступок для палестинцев. А теперь самый мощный снаряд из их арсенала выпущен вхолостую. Американцы и израильтяне просто выслушают это признание и будут продолжать гнуть свою линию. Так дела не делаются!

И Громыко оказался прав. В Израиле назвали этот шаг Арафата «упражнением в мошенничестве», а представитель госдепартамента Фишер сказал, что признание Израиля должно быть сделано «ясным и недвусмысленным образом. Заявление Арафата не отвечает этим требованиям».

Поэтому, когда по поручению Арафата 10 августа в Москву приехали влиятельные члены руководства ООП Абу Мазен и Абд Раббо посоветоваться насчет этой палестинской инициативы, Громыко не стал с ними встречаться, а поручил это сделать в оделе стран Ближнего Востока МИДа.

Там палестинцы заявили, что в руководстве ООП понимают необходимость корректив в своей политической программе с учетом изменившейся обстановки вокруг палестинского вопроса. Речь могла бы идти, например, о согласии ООП с резолюцией 242 Совета Безопасности ООН с определенными модификациями или о взаимном признании друг друга ООП и Израилем. Вопрос в том, каковы лимиты этих сдвигов в политической платформе ООП, какова технология выдвижения таких инициатив.

Но отказ Громыко от встречи с ними был уже своего рода ответом. А в отделе стран Ближнего Востока палестинцам сказали, что сама по себе необходимость таких изменений в программе ООП назрела давно, но время и способ их оглашения вызывают много вопросов.

Впрочем, и Арафат вскоре понял, что допустил просчет, и стал отыгрывать назад. Тем более что палестинские вооруженные формирования к этому времени без потерь покинули Бейрут, и ООП готовилась к новому этапу борьбы с Израилем.

В беседе с послом Солдатовым 24 августа в Бейруте Арафат так объяснил изменение своей позиции:

— Это предложение было выдвинуто во время тяжелых боев в Западном Бейруте и имело целью протянуть руку помощи бойцам ПДС. В самый тяжелый момент израильтяне подослали ко мне корреспондента, который хотел вынудить у меня признание Израиля. Но я отделался общими заявлениями. Я ответил, что не могу сделать этого во время войны под давлением обстрелов и бомбежек. Грязная игра не прошла. Я знал об этих предложениях и знал, что они будут доведены до сведения Москвы. Однако выдвижение этих предложений тогда было несвоевременным.

Кто убил президента Ливана?

Изгнанием палестинских бойцов из Бейрута завершился первый этап израильской операции в Ливане. Наступала очередь ее второго этапа — «наведения порядка» в Ливане. И он практически совпадал с объявленной Рейганом задачей создания сильного и ответственного правительства в этой стране.

Через два дня после ухода палестинцев из Бейрута в Ливане состоялись президентские выборы. Ситуация на них была очень непростой. В конституции Ливана закреплено, что президентом страны должен быть непременно христианин, а премьер-министром — мусульманин. Среди христиан наиболее влиятельными и многочисленными были марониты — потомки католической секты, изгнанной из Сирии еще в V веке. Но они были тоже разобщены и жестоко сражались друг с другом.

Существовало три главных клана маронитов: Жмайели, Шамуны и Франжье. К 1982 году побеждали Жмайели. Их политической силой была партия «Катаиб» (ливанские фалангисты), которая имела сильную военную организацию.

Патриарху клана Пьеру Жмайелю было 77 лет и он отошел от активных дел. Но у него было два сына: старший Амин, которому было 40 лет, и младший, Башир, которому едва стукнуло 35. Однако ведущую роль в клане играл не старший сын, как это принято в Ливане, а младший, Башир — жесткий, напористый и агрессивный. Он-то и стоял во главе военной машины фалангистов.

Первым делом Башир Жмайель силой и террором установил контроль над другими христианскими кланами. Это ему удалось после того, как его боевики расстреляли в упор главного соперника — Тони Франжье. А потом приступил к своей главной цели.

С юных лет Башир мечтал прославиться изгнанием всех иноземцев из Ливана. Главными его врагами были палестинцы. Он их ненавидел и этого не скрывал. Несколько лет назад они похитили его в Бейруте и жестоко избили. А взорвали его машину вместе с дочкой, которой было всего 18 месяцев. Виновных не установили, но молва приписывала этот теракт палестинцам.

В общем, против палестинцев Башир вел беспощадную борьбу, и она вроде бы дала первые плоды — ООП была изгнана из Бейрута. Теперь в его планах наступала очередь сирийцев.

— Многие думали, — говорил он, — что сирийцы освободят ливанцев от палестинской оккупации. В результате мы попали под власть Сирии, которая всегда мечтала расшириться до берегов Средиземного моря.[71]

А в отношении Израиля у него были хитрые планы. На этапе борьбы с палестинцами и сирийцами Израиль еще может рассматриваться в качестве союзника. Но после их изгнания настанет черед израильтян: они тоже должны покинуть Ливан. Поэтому отношения фалангистов с Израилем можно было назвать вынужденной дружбой со взаимным недоверием. Башир Жмайель тайком не раз встречался с Шароном и вроде бы договаривался о совместных действиях, но полностью они друг другу не доверяли.

Тем не менее при активной поддержке Израиля 23 августа президентом Ливана был избран Жмайель. Христианский Восточный Бейрут праздновал победу, а Западный — мусульманский — настороженно молчал. В Израиле тоже поздравляли нового президента, но сдержанно. И тому были веские причины.

С первых же дней прихода к власти Башир Жмайель стал лавировать, уклоняясь от оформления отношений с Израилем. В приватных контактах израильтяне настаивали на немедленном заключении мирного договора, который после Кэмп-Дэвида стал бы вторым соглашением с арабской страной, признавшей Израиль. Но на все заходы новый президент давал двусмысленные ответы, а публично демонстрировал холодную сдержанность.

Поэтому уже 30 августа, неделю спустя после выборов, премьер-министр Израиля Бегин вызвал Жмайеля к себе в Нахарию. Напрасно президент Ливана ожидал теплого приема и поздравлений по случаю своей победы на выборах. Два часа он прождал Бегина в приемной, пока тот демонстративно принимал американского посла.

Потом, правда, поздравления были, но холодные и формальные. Бегин с ходу потребовал платить долги за оказанную поддержку, а именно: заключить мирный договор с Израилем уже до 31 декабря 1982 года и немедленно приехать с официальным визитом в Иерусалим или в крайнем случае в Тель-Авив. Башир юлил как провинившийся школьник перед строгим учителем, говоря, что он бы и рад, но вот в парламенте не наберется необходимого количества голосов для ратификации такого договора.

— Бегин обращался со мной, как с ребенком, — жаловался потом Башир Жмайель отцу.

Но еще больше расстроили его просочившиеся в печать сообщения о тайной встрече в Нахарии. Сделано это было явно с подачи израильской стороны, хотя Жмайель договаривался о строгой конфиденциальности своего визита. В сердцах ливанский президент заявил, что порывает все связи с Израилем и не будет встречаться ни с кем из его официальных деятелей.

Но вскоре отошел и встретился с министром обороны Шароном. Они без труда нашли общий язык в том, чтобы очистить Бейрут от палестинских террористов. И Башир Жмайель тогда ясно сказал, что он имеет в виду: посадить всех палестинцев — женщин и детей — в автобусы и отправить к сирийской границе, а палестинские лагеря сровнять с землей так, чтобы и следа от них не осталось.

Правда, Шарон был более осторожен: он говорил лишь о палестинских террористах, памятуя, очевидно, что в соглашении, выработанном Хабибом, ясно говорилось об эвакуации лишь палестинских бойцов, но не мирного палестинского населения Бейрута.

В общем, у нового президента складывались сложные отношения со всеми. Особенно с палестинцами, которых он хотел изгнать, с шиитами и друзами на юге Ливана, где он хотел разместить свою фалангистскую армию. И не меньше других его поведением была обеспокоена Сирия.

Президент Асад направил даже Брежневу конфиденциальное послание, в котором сетовал, что «избрание Жмайеля было одной из целей израильской агрессии… Речь идет об удалении сирийских войск из Ливана, чтобы новый режим мог расправиться с национально-патриотическими силами, остатками ПДС, а также нанести военно-политический удар по Сирии». Он даже просил срочно провести консультации, но Громыко решил промолчать и не отвечать.

Вот в такой обстановке, не чуя беды, Башир Жмайель поехал выступать с лекцией перед женщинами-активистками фалангистской партии в Бейруте. Было это в 4 часа дня 14 сентября. Он поднялся на трибуну и интригующе произнес:

— Позвольте рассказать вам такую историю…

Но едва начал рассказ, как страшный взрыв разнес здание на куски. Обезображенное до неузнаваемости тело ливанского президента обнаружили в обломках и опознали только на следующий день по кольцу на пальце и по письму сестры, найденному в кармане.

Газеты всего мира на первых страницах сообщали об этом покушении и задавались вопросом: кто его совершил? Этот же вопрос задавали в Москве в высоких кабинетах ЦК, КГБ и МИДа.

Первой поступила шифровка в которой сообщалось, что убийство Жмайеля — дело рук израильтян: уж больно чисто с профессиональной точки зрения сделан взрыв, арабам такое не под силу. Фалангисты в Бейруте провели расследование и пришли к выводу, что Израиль применял такую же бомбу, которой было взорвано здание из которого выехал Арафат.

Однако уже через несколько дней из Дамаска поступила совершенно противоположная информация. Генсек палестинской организации НФОП — ГК Джебриль, говорилось в ней, похвалялся в узком кругу, что он лично руководил операцией по ликвидации Башира Жмайеля. Совершил ее активист партии, который имел доступ в штаб-квартиру фалангистов и действовал через цепочку лиц. Ему удалось по частям пронести 75 килограммов взрывчатки и расположить ее вокруг колонн в помещении под залом заседаний. Взрыв был произведен при помощи дистанционного управления. Убито кроме Жмайеля, еще 20 руководителей партии, а всего примерно 100 человек. Убийца за свою операцию получил 1 миллион долларов и находится сейчас в Дамаске. Асад проинформирован об этом. Джебриль сказал, что операция совершена в качестве одного из шагов в цепи акций по наказанию предателей и капитулянтов.

Постепенно стала вырисовываться такая картина, хотя и сегодня в ней отсутствуют последние штрихи.

Башир Жмайель выступал с лекциями в том здании практически каждый вторник. Так что это расписание не было секретом для его многочисленных врагов. А племянника бывшего владельца этого здания, 26-летнего Хабиба Шартуни, строгая охрана пропускала без задержки. Он входил в штаб-квартиру фалангистов как к себе в дом. Сам он и его семья были известны своей лояльностью к фалангистам, а один из его кузенов служил даже в адьютантах у шейха Пьера Жмайеля — отца Башира. Так что никаких подозрений не возникало, тем более что в том же здании в квартире на третьем этаже жила его сестра.

Но бдительная охрана не знала, да и никто не знал, что молодой Шартуни был преданным членом глубоко законспирированной подпольной Сирийской национальной партии — небольшой крайне радикальной организации, которая разошлась с фалангистами и выступала за образование Великой Сирии. Он ненавидел Башира Жмайеля, считая его предателем, который продался Израилю.

Шартуни беспрепятственно пронес взрывчатку и установил ее на полу в комнате у своей сестры, как раз над тем местом в зале, где стояла трибуна, с которой делал свой последний доклад ливанский президент. А дальше было все до примитивности просто: заговорщик залез на крышу соседнего дома и дождался приезда президента. Вычислив момент, когда Жмайель начал доклад, он нажал кнопку дистанционного управления и произвел взрыв.

При этом Шартуни совершил только одну оплошность — предупредил сестру в самый последний момент, сказав ей, чтобы она немедленно уходила из дома, бросив все. Та с криками выбежала на улицу и тут произошел взрыв. Охрана задержала ее и стала спрашивать, почему она решила, что с домом должно что-то произойти. Она ответила, что ее предупредил брат.

Как отличить террориста?

Взрыв в Бейруте прозвучал как сигнал Израилю. На следующий день, 15 сентября рано утром, нарушая все достигнутые Хабибом соглашения, он начал новое наступление на Западный Бейрут. На этот раз для того, чтобы очистить его от палестинских бойцов, оставшихся в городе и укрывшихся в лагерях для беженцев.

Не занятая Израилем часть Западного Бейрута представляла собой четырехугольник 6 километров длиной и 2–3 километра шириной. Разрезая его, израильские войска двумя колоннами медленно продвигались навстречу друг другу, окружая лагеря палестинских беженцев. К концу дня они фактически без сопротивления заняли все ключевые позиции, а вместе с ними в город вошли вооруженные формирования фалангистов, обуреваемые дикой ненавистью к палестинцам. Однако, именно им, по замыслу министра обороны Шарона, предстояло провести «грязную работу» — чистку палестинских лагерей. Он так обрисовал задачу:

— Надо полностью разрушить инфраструктуру ООП в Западном Бейруте и уничтожить всех террористов до одного!

Но не смог ответить на вопрос, как отличить террориста от мирного жителя. Как оказалось, это знали сами фалангисты. Они собирались убивать всех палестинцев подряд без разбора — женщин, детей, стариков. Таким способом они хотели отомстить за смерть своего любимого вождя Башира Жмайеля.

Эти настроения и намерения фалангистов были хорошо известны военному и политическому руководству Израиля. Полгода спустя после трагедии, разыгравшейся в Бейруте, это подтвердила специальная Комиссия по расследованию событий в лагерях Сабра и Шатила, созданная по решению Верховного суда Израиля.

В опубликованном ею докладе Кахана указывалось, что ответственность за связь с фалангистами лежала на израильской разведке Моссад. А во время встреч руководителей Моссада с Баширом Жмайелем, он им без обиняков говорил о намерении «разделаться с палестинской проблемой в Ливане, если бы даже это означало применение самых крайних методов против палестинцев».

Знали об этом также министр обороны Ариэль Шарон и начальник Генерального штаба Рафаэль Эйтан. Тем не менее Эйтан по согласованию с Шароном направился в штаб фалангистов и отдал им приказ вступить в лагеря палестинских беженцев. 16 сентября канцелярия министерства обороны выпустила документ, в котором ясно указывалось: «Только израильские вооруженные силы будут командовать вооруженными силами в этом районе. На операцию в лагерях будут направлены фалангисты».

В результате около 6 вечера фалангисты стали входить в лагеря. Было уже темно и они попросили осветить небо. Израильское командование пошло навстречу и запустило осветительные ракеты, чтобы облегчить им работу ночью.

А через несколько часов на израильский командный пункт стали поступать первые сообщения об их действиях: фалангисты сгоняют палестинцев в группы, расстреливают их, а трупы сметают бульдозерами. Был перехвачен такой телефонный разговор:

— Мы захватили группу палестинцев. В основном женщины и дети — человек пятьдесят. Что делать с ними?

Ответ прозвучал зловеще:

— Больше не задавай мне глупых вопросов. Ты сам знаешь, что делать!

Раздались выстрелы и смех фалангистов, находившихся рядом.

Один из израильских офицеров, видимо ошарашенный зрелищем расправы над мирными жителями, спросил: почему они убивают женщин и детей?

— Потому что женщины рожают детей, а дети становятся террористами, — невозмутимо ответил фалангистский командир.[72]

А другой фалангистский начальник отдал строгий приказ своим бойцам не насиловать девочек моложе 12 лет. Вот так проходила чистка палестинских лагерей.

По данным этой израильской комиссии Кахана, в те дни погибло 700–800 мирных жителей палестинцев. Но палестинский «Красный Полумесяц» считает, что в три раза больше — более 2000 человек.

Сами израильские войска не участвовали в резне, но главные военачальники — министр обороны, начальник Генерального штаба и оба шефа разведки прекрасно знали, что произойдет, когда фалангистские формирования войдут в палестинские лагеря, и не препятствовали их действиям. Они просто наблюдали за тем, что там творится, с крыши шестиэтажного дома в Западном Бейруте.

С самого начала от своих союзников, американцев, скрывалось, что в город вместе с израильскими войсками войдут фалангисты, поскольку всем было ясно, что это поведет к кровавым расправам. Но, поверив заверениям правительства Израиля, что никакой оккупации Бейрута не будет, американцы рискнули гарантировать безопасность палестинцев в лагерях Сабра и Шатила.

Эта гарантия вышла им боком. В арабском мире с глубоким сочувствием было встречено заявление Арафата 23 сентября:

«Я никогда не перестану сожалеть о том, что поверил честному слову американского президента Рейгана, обещаниям, которые он мне передал через своего посланника Хабиба. Америка — великая держава, и я считал, что ее слову можно верить. Однако то, что произошло в лагерях Шатила и Сабра, ляжет пятном позора на США, Францию, Италию, войскам которых я доверил Бейрут».

В какой форме даны были эти гарантии, до сих пор толком не ясно. Арафат публично и в доверительных разговорах не раз утверждал, что у него «есть документ», подтверждающий эту гарантию. И горестно повторял: «Меня обманули!» Однако американские должностные лица настойчиво говорили, что такого документа не существует. Но они признали, что Хабиб через ливанских посредников дал устное обещание ООП обеспечить безопасность палестинцев.[73]

Захват советского посольства

Сообщение о кровавой резне в Бейруте особых эмоций в Москве не вызвало. Развитие событий в Ливане явно вело к этому, а в гражданской войне стороны давно уже потеряли человеческий облик. Таковы, к сожалению, были ливанские реалии того времени.

Но настоящий шок вызвало сообщение: израильские войска ворвались в советское посольство в Бейруте. Посольство телеграфировало, что 15 сентября около 10 вечера группа израильских солдат проникла через забор на территорию советского посольства и заняла помещения консульства, клуба и школы. Угрожая открыть огонь, они потребовали, чтобы никто не выходил из посольства в течение ночи.

Такого еще не случалось. В ходе боев снаряды и мины иной раз разрывались на территории посольства. Но жертв не было. Еще в начале июня из Бейрута были срочно эвакуированы 175 сотрудников советских учреждений в Ливане и членов их семей — в основном женщины и дети.

Подозрения за эти обстрелы падали на Израиль, хотя прямых доказательств не было. Да и вообще трудно было установить, кто стрелял. Поэтому ограничивались протестами, которые передавались в основном через МИД Финляндии — она в те годы представляла интересы СССР в Израиле. Но израильское руководство отрицало свою вину за эти обстрелы и заверяло, что «у израильской армии никогда не будет никакого намерения в будущем посягнуть на абсолютную неприкосновенность дипломатического представительства Советского Союза». Этим дело и ограничивалось, и в печать ничего не попадало.

Теперь же творилось нечто из ряда вон выходящее. Утром поступила другая, еще более ужасная информация: два БТР Израиля взломали ворота посольства и въехали на его территорию. В рабочих помещениях установлены огневые средства, ведется огонь. Протесты посла проигнорированы. Перед входом в посольство израильские солдаты устроили открытую уборную.

Сразу же последовал перезвон по «вертушкам» — все были возмущены до крайности. Но возникал проклятый вопрос: что делать? — и тут единства не было. На совещании у Громыко в то утро его первый заместитель Корниенко так докладывал ситуацию:

— Действия Израиля нарушают все нормы международного права. Когда палестинцы совершили покушение на израильского посла в Лондоне, Бегин заявил: нападение на израильского посла — это нападение на Израиль. Мы должны действовать аналогичным образом: нападение на советское посольство равнозначно нападению на Советский Союз. Возникает вопрос, не следует ли нам придвинуть советские военные корабли из Латакии к территориальным водам Израиля. Но вот только где их остановить?

Аналогичные и даже более радикальные меры разрабатывались в Генштабе. Предлагалось, в частности, сделать заявление, в котором объявить, что нападение на советское посольство в Бейруте равнозначно объявлению войны Советскому Союзу. Если в течение трех часов израильские войска не покинут территорию посольства, то соответствующие военные меры будут предприняты в отношении Тель-Авива. Предупредить гражданское население и иностранные посольства о необходимости покинуть город в течение 48 часов с момента опубликования этого заявления. В последующем, в случае нападения Израиля или обстрела им советского посольства, соответствующие меры будут предприниматься без предупреждения.

— Нам не нужно будет приводить в исполнение эту угрозу, — горячились ее сторонники. — И ракет запускать не придется. Достаточно сделать такое предупреждение, как израильтяне наложат в штаны. В Тель-Авиве начнется паника, израильтяне на пушечный выстрел не подойдут к нашему посольству. Скорее всего, они вообще уберутся из Бейрута — им будет уже не до войны в Ливане. Израиль подарил нам шанс без войны коренным образом изменить в нашу пользу ситуацию на Ближнем Востоке. А мы все мямлим! Американцы на нашем месте давно бы уже ударили.

Но Громыко не проявил к этим радикальным мерам никакого интереса. Брежнев и его ближайшее окружение были уже неспособны к каким-либо решительным шагам. Сомневаюсь, что ему даже докладывали такой замысел. Андропов загадочно ушел в тень, хотя по отдельным косвенным сигналам можно было судить, что он бы и не прочь… Только Громыко занял твердую линию:

— Нам не следует акцентировать внимание на этом эпизоде, — сказал он. — Просто направить по дипломатическим каналам протест. А в пропаганде заострить внимание на том, что в Бейруте творится геноцид, текут реки крови, убивают людей — женщин и детей — только потому, что они палестинцы. Нужно подготовить Заявление ТАСС по этому поводу и послания Брежнева Рейгану и Арафату.

Пока писали эти документы, из Бейрута поступило сообщение, что наш консул вступил в контакт с израильским офицером. При нем было еще трое солдат. Все они говорили по-русски. Один из солдат полтора года назад выехал из Молдавии.

Это сообщение вызвало новый взрыв страстей. Рассказывают, что Андропов так отреагировал на него:

— Что же получается? Мы живем с этими людьми бок о бок, наши дети вместе ходят в школу, играют, дружат, а потом они уезжают и врываются в наш дом с автоматом наперевес.

Масла в огонь подлил неуклюжий ответ израильского правительства на советский протест. В нем приносились извинения за вторжение в советское посольство, но говорилось, что израильские солдаты пробыли там всего полчаса, укрываясь от обстрела.

— На войне, конечно, все случается. Но зачем же врать? — ворчали в Москве.

После этого последовали меры по ужесточению эмиграции евреев из Советского Союза.

Глава четырнадцатая

Брежнев соревнуется с Рейганом

Еще шли бои в Бейруте, а в столицах уже стали подводить итоги: — кто выиграл, кто проиграл и что делать?

30 августа Громыко вызвал заведующего ОБВ и дал указание разобраться и подготовить предложения. Накануне сирийцы поставили вопрос о проведении срочных консультаций. Они не без основания ожидали теперь как политического, так и военного давления на Сирию, с тем чтобы выдавить ее вон из Ливана. В этой накалившейся обстановке они хотели знать позицию Советского Союза.

Но ответов на эти вопросы у Громыко не было. Поэтому он сказал:

— Асаду не спешить давать ответ. Может быть, более широко взглянуть на обстановку. Выводить или не выводить сирийские войска из Ливана, — это только один из вопросов.

Важный вопрос о палестинцах: как сами арабы будут к ним относиться? Держать на положении беженцев? Но это будет означать гибель ООП как политического движения. Пока арабам никак не удается найти между собой общий язык, и, скорее всего, они похоронят палестинский вопрос. Тогда влияние ООП упадет.

Может быть, пригласить Асада в Москву. Но тогда надо будет Леонида Ильича подключать. Это можно попытаться в середине октября. Но тут еще Менгисту просится. Дела там у него плохи. Мне импонирует, чтобы Асада принял Брежнев. Однако четыре визита в октябре — это для него невозможно. Надо найти окно.

Пока в Москве искали окно и думали, в Вашингтоне тоже не спали. 1 сентября 1982 года заместитель госсекретаря США Иглбергер пригласил советника — посланника советского посольства А.А. Бессмертных и вручил текст речи, которую президент намерен произнести через несколько часов. В ней будет провозглашена новая политика США на Ближнем Востоке.

В тот же вечер Рейган появился на телевидении и его выступление выглядело хорошо отрепетированной театральной постановкой. 1 сентября 1982 года он назвал днем, которым нужно гордиться, — он «знаменует уход палестинцев из Бейрута». Теперь, благодаря «героической работе», проделанной «великим американским дипломатом Филиппом Хабибом», настало время, как говорится в священном писании, «добиваться дел, созидающих мир».

Тут нужно заметить, что познания Рейгана в международных делах вызывали в Москве большое любопытство. Судя по всему, он симпатизировал Израилю, но в обстановке на Ближнем Востоке совсем не разбирался. Один из сотрудников Белого дома, естественно, не называя себя, рассказывал, что американский президент, изучая карту Ближнего Востока, приложил к ней палец, отмерил расстояние между двумя пунктами в Израиле и Ливане, приложил палец к шкале в милях и воскликнул:

— Бог мой, они действительно находятся совсем рядом!

Такие истории были весьма популярны при докладах высокому начальству. Это был так называемый «оживляж», за которым следовали уже серьезные выводы.

20 сентября в ЦК КПСС была представлена Записка, в которой давалась оценка ситуации на Ближнем Востоке и новых предложений американского президента по ее урегулированию. Ее главный вывод: в результате израильской агрессии «обстановка на Ближнем Востоке еще больше осложнилась и претерпела ряд существенных изменений».

Во-первых, нанесен сильный удар по прогрессивному крылу арабского мира — Сирии и ООП. В результате «палестинское военное присутствие в Ливане в значительной мере ликвидировано… В сложном положении оказалась Сирия» — ее вооруженные силы понесли ощутимый урон. А в самом Ливане — баланс сил переместился в пользу правых сил.

Во-вторых, углубился раскол внутри арабского мира — его единство становится все более иллюзорным.

В-третьих, нанесен ущерб позициям Советского Союза в регионе. В арабском мире, даже среди дружественных стран, нарастает критика советской политики и выражаются сомнения в эффективности оказываемой им военной помощи арабским странам.

В то же время парадокс, и это можно отнести в позитив, состоит в том, что осада Бейрута и трагедия, разыгравшаяся в палестинских лагерях, выдвинули палестинскую проблему на передний план международной жизни. Признание прав палестинцев на самоопределение и создание собственного государства пользуется сейчас растущей поддержкой в мире. Получилось так что, одержав военную победу, Израиль крупно проиграл в политическом плане. Сегодня уже мало кто сомневается, что ближневосточный кризис можно решить без учета этих законных прав палестинцев. В повестке дня стоят переговоры по палестинской проблеме, и Израилю от них уже не уйти.

Заявление Рейгана пытается учитывать эти новые реалии на Ближнем Востоке. Его смысл в том, чтобы нейтрализовать негативную реакцию арабского мира на резню в Бейруте и перевести события в мирное русло по испытанной кэмп-дэвидской схеме, но с привлечением к ней короля Иордании Хусейна — он должен-де выступать от имени палестинцев.

Для этого США вносят некоторые коррективы в свою ближневосточную политику. Они заявляют, в частности, о расширении понятия «ограниченного самоуправления» для палестинцев, которое сводится теперь к предоставлению им права «со временем взять на себя ответственность за внутреннюю безопасность».

Речь идет об административной автономии для Западного берега реки Иордан и Газы при какой-то форме ассоциации с Иорданией. Создание самостоятельного палестинского государства американцы отвергают, но требуют признания Израиля. На территории палестинской автономии сохранятся израильские поселения, но дальнейшее их создание будет «заморожено». Что касается Иерусалима, то он должен оставаться единым и неделимым, а его окончательный статус будет определен позже путем переговоров.[74]

Однако даже такую урезанную автономию Израиль встретил тогда в штыки. Бегин публично резко отреагировал против. А в приватной беседе с министром обороны США Уайнбергером с горечью заявил:

— Мы подарили США чистый, свободный, ориентирующийся на Запад Ливан: и вот американцы хотят отобрать у нас Западный берег реки Иордан и Газу.

Чтобы подчеркнуть негативное отношение к плану Рейгана, правительство Израиля демонстративно объявило о решении создать семь новых поселений на Западном берегу.[75]

В общем, все свидетельствовало, что фокус политической борьбы сконцентрировался теперь на палестинской проблеме. Поэтому МИД СССР рекомендовал выступить с яркой программой ближневосточного урегулирования, в центр которой поставить создание независимого палестинского государства без всяких условий. А в практическом плане сконцентрировать дипломатические усилия на том, чтобы удержать Иорданию от участия в предлагаемой Рейганом сделке по образцу Кэмп-Дэвида.

Громыко эти предложения одобрил, а план Рейгана обозвал «довеском к Кэмп Дэвиду». Ничего у американцев не получится, сказал он. Но велел строго следить за королем Хусейном — от него де всякой пакости ожидать можно.

Теперь главное внимание было обращено на выработку новой советской программы. Посовещавшись с Андроповым, Громыко сказал, что в пику Рейгану ее выдвинет сам Брежнев. Поэтому она должна быть краткой, но впечатляющей.

Целую неделю, не разгибая спины, трудились над ней заместитель заведующего отделом стран Ближнего Востока А.И. Филев с сотоварищи. А трудиться было над чем. Нового в этой программе практически ничего не было — старое нужно было изложить по-новому. Писали и ворчали:

— Соревнуемся с Рейганом — у кого мыльный пузырь больше будет.

В плане Рейгана было семь пунктов. У нас получилось шесть. Но они выглядели весомее. Суть их сводилась к тому, что на Западном берегу и в секторе Газа должно быть создано независимое палестинское государство, неотъемлемой частью которого станет Восточный Иерусалим. Но со своей стороны арабы должны признать Израиль. На этой основе на Ближнем Востоке прекратится состояние войны, воцарится мир и все государства возьмут обязательства уважать суверенитет, независимость и территориальную целостность друг друга.

Теперь нужен был подходящий повод, чтобы такую программу выдвинул сам Брежнев.

Какой чудак писал речь Брежневу?

Вскоре такой повод нашелся. В Москве ожидали лидера НДРЙ Али Насера Мухаммеда.

Поначалу Громыко и Андропов нервничали: зачем вообще нужен сейчас этот визит? Ситуация в Бейруте тогда еще была не ясна. Но хуже всего было состояние Брежнева — он был практически невменяем. Однако отменить визит было уже невозможно. Сам Генсек настроился на него: хитрые йеменцы обещали наградить его орденом. И не простым…

Они давно стучались в ворота Кремля со своим визитом. Но их все не принимали. Тогда ушлый А.Н. Мухаммед по доверительным каналам Международного отдела ЦК КПСС передал, что народ Южного Йемена мечтает вручить своему высокому другу Л.И. Брежневу высший орден страны. К этому посланию прилагалась опись ордена, из которой было видно, что на его изготовление ушло чуть ли ни полкило грамма золота и около сотни бриллиантов. И больной Генсек «клюнул» на этот орден. Южнойеменского вождя решено было принять со всеми положенными почестями.

Однако сразу же возник вопрос, что ему сможет сказать Брежнев о ситуации в Ливане, которая меняется каждый час. Решение было простым и гениальным: в памятках, которые он будет зачитывать, упор сделать на разоблачении козней США — эта тема будет беспроигрышной при любом повороте дел в Ливане.

Вот таким образом 15 сентября 1982 года Али Насер Мухаммед оказался в Москве. Но проблемы на этом не кончались. У входа в Екатерининский зал в Кремле, где должны были состояться переговоры мидовских ближневосточников ожидал грозный референт Генерального секретаря Е.М. Самотейкин.

— Какой чудак[76] писал речь Генеральному? — гневно спросил он.

Пришлось указать ему на советника ОБВ П.В. Стегния. Он находился тут же рядом и должен был вести протокольную запись переговоров.

— Я же сто раз говорил, что не надо употреблять шипящих и свистящих словосочетаний! А вы что понаписали? «Дружба, отчеканенная в металле». Я вчера с ним сорок минут репетировал — ничего не получилось. Пришлось заново речь переписывать!

Но обошлось. Тогда же состоялась заключительная встреча двух лидеров, а затем торжественная церемония вручения ордена НДРЙ. Выглядело все это театром абсурда.

Брежнев, понурясь, сидел в центре огромного стола в Екатерининском зале Кремля. Рядом с ним, слева, Громыко, а сзади них — переводчик из ОБВ С.Н. Букин. Перед началом переговоров министр дал ему строгий наказ:

— Говорите в полный голос. Чем громче, тем лучше.

Брежнев зачитал первую страничку памятки, напечатанную огромными «лошадиными» буквами. Сергей Букин перевел, Громыко перевернул страничку памятки и Брежнев принялся читать вторую страничку. Прочитал, Букин перевел, а в это время Громыко отвлекся и страничку не перевернул. Поэтому Генсек снова стал читать ту же страничку.

Все на советской стороне стола напряглись. Громыко обернулся и грозно посмотрел на Букина, но переводчик остановил его жестом руки.

— Товарищи, — произнес он, — в связи с важностью высказанной мной мысли, я повторю ее еще раз, — и зачитал эту страничку снова.

— Молодец! — довольно громко произнес министр, а выражение его лица было таким, как будто он только что подписал Устав ООН.

В общем, все шло хорошо — по плану. Только в конце Мухаммед неожиданно попросил у Брежнева короткую аудиенцию, чтобы поговорить с глазу на глаз. Генсек испуганно посмотрел на Громыко:

— Что я ему скажу? — громко спросил он.

— Скажите ему, я подумаю, — ответил министр.

После краткой аудиенции[77] перешли в зал с малахитовыми колоннами, где должна была происходить церемония награждения. Но с Брежневым явно творилось что-то неладное.

В зал он вошел медленно, с раскачкой, и встал рядом с маленьким вождем из Южного Йемена. Лицо у него было встревоженное. Он озирался по сторонам и было видно, что Генсек не понимает, где он и зачем. Мухаммед тем временем начал читать речь, а Букин громко, почти крича, переводить в микрофон. Звук его голоса буквально разрывал барабанные перепонки в ушах.

— Громче, — прохрипел Брежнев, — я ничего не слышу.

Но в это время Мухаммед стал вешать ему орден на грудь. Генсек потрогал его рукой, произнес что-то невнятное и заковылял прочь.

— Наш-то совсем плох, — произнес кто-то из сотрудников «девятки».[78]

И верно — жить Брежневу оставалось меньше двух месяцев.

Но вечером, как ни в чем не бывало, Генсек появился на обеде в Кремле и без особых проблем зачитал речь со ставшей знаменитою программой ближневосточного урегулирования — шестью пунктами Филева. Поистине чудеса могла творить советская медицина во главе с академиком Е. И. Чазовым.

Кэмп-Дэвид наизнанку

Всю эту осень вокруг Ближнего Востока шла скрытая подковерная борьба за влияние. США повели ее по двум главным направлениям, ливанскому и палестинскому.

На ливанском направлении они намеревались закрепить победу заключением соглашения о нормализации отношений между Израилем и Ливаном на основе вывода всех иностранных войск из этой страны — палестинских, сирийских и израильских. Этого так же активно добивался Израиль. Однако против была Сирия. А ливанское руководство, хотя и было «за», но осторожничало с оглядкой на арабов, выторговывая для себя различные уступки.

На палестинском направлени американцы добивались начала переговоров по автономии на основе плана Рейгана, но так, чтобы за палестинцев их вела Иордания, имея конечной целью образование единой палестино-иорданской федерации. Израиль был категорически против такой конечной цели. Однако сами по себе переговоры с представителями Иордании по палестинской проблеме его вполне устраивали. Негативное отношение к таким переговорам публично высказывали как палестинцы, так и иорданцы. Но в кулуарах флиртовали с этой идеей.

А в Москве, тоже в кулуарах, жестко спорили, что противопоставить растущему американскому влиянию на Ближнем Востоке и как перехватить у них инициативу.

«Мидовские мудрецы» предлагали весьма смелый и неортодоксальный план, который они называли «Кэмп-Дэвид наизнанку — в пользу Советского Союза». Суть этого комплексного плана сводилась к следующему:

Уход Сирии и ООП из Ливана и встречный уход Израиля из Ливана, а также с Голанских высот;

заключение на этой основе мирных договоров Израиля с Сирией и Ливаном;

договоренность о ведении переговоров по палестинской проблеме с участием представителей палестинского народа, а также СССР;

восстановление дипломатических отношений между СССР и Израилем.

Для израильтян, доказывали мидовские специалисты, такой подход может оказаться привлекательным. Они получают мирный договор не только с Ливаном, но также с Сирией, и плюс к этому — дипломатические отношения с Советским Союзом.

Поэтому для начала следовало бы прощупать их отношение к этому плану, например через Примакова. Тем более что тайный канал для контактов с Израилем существует и ведется КГБ через канцелярию премьер-министра Бегина. По нему уже происходили встречи с Рабином, Пересом, Бегином и Даяном. Последняя такая встреча была в 1978 году. Если Израиль проявит интерес, мы могли бы начать доверительные контакты с сирийцами.

Асаду этот план также может подойти. Он позволит ему не только получить Голанские высоты, но и без потери лица выпутаться из ливанской истории, повысить политический престиж Сирии. Кроме того, мы могли бы обещать ему дополнительную военную помощь.

Американцы не смогут прокрутить такой план из-за противодействия Сирии. Нам же сирийцев убедить проще. Советский Союз смог бы тогда активно влиять на ход ближневосточных дел.

Однако против мидовского плана решительно выступили в международном отделе ЦК и Министерстве обороны. Там называли его отходом от принципиальных позиций и переходом к «соглашательству с агрессором», после чего уже не будет принципиальной разницы в позициях СССР и США. А это-де дезориентирует арабский мир и национально-освободительные движения.

Андропов предлагает поучиться

В противовес плану «Кэмп-Дэвид наизнанку» военные предлагали кардинально усилить позиции Сирии в противостоянии с Израилем, проталкивая старую идею создания советских военных баз в Сирии и размещения там зенитных ракетных комплексов. Этим, говорили они, мы не только гарантируем Сирию от израильского вторжения, но и создадим мощный противовес американскому военному присутствию в районе Ближнего Востока.

При этом рисовалась такая мрачная картина. В бассейне Средиземного моря уже активно действует 6-й флот США. В его составе 35 военных кораблей, в том числе 2 авианосца и на борту каждого из них 80 первоклассных боевых самолетов. А в Аравийском море еще 30 кораблей во главе с авианосцем, где 80 боевых самолетов и отряд морской пехоты численностью 1800 человек.

Они опираются на военные базы и пункты материально-технического обеспечения в Италии, Испании, Турции, на Бахрейне, в Омане, Кении, Сомали и на острове Диего-Гарсиа в Индийском океане. Там расположен тыловой пункт сосредоточения: 1856 военнослужащих ВМС, а у причалов 13 полностью нагруженных кораблей, готовых обеспечить всем необходимым вооруженные силы США на Ближнем Востоке. А теперь еще сооружается взлетно-посадочная полоса для приема стратегических бомбардировщиков Б-52, которые смогут совершать оттуда свои спецоперации.

У нас же там баз нет. Поэтому все наши громкие заявления о поддержке национально освободительных движений и защите дружественных стран воспринимаются как пустая болтовня. Здесь судят не по словам, а по делам. Как минимум, нам нужно создать военные базы в Сирии и Южном Йемене.

Интересной была реакция Андропова.

— Политика США, — сказал он, — переходит в область циркового искусства. Вопреки законам физики, они создают силовое присутствие, которое не видно, но физически ощущается. И этому нам стоило бы у них поучиться.

Тут Андропов имел в виду «силы быстрого развертывания» (СБР) США. Базируясь в США, эти силы оснащаются и обучаются переброске по воздуху или по морю в любую беспокойную точку Ближнего Востока по первому сигналу тревоги. Их численность составляет 200 000 человек, включая дивизию морской пехоты, 82-ю и 101-ю воздушно-десантные дивизии и воздушную поддержку.

Новая американская стратегия отвергала традиционную политику создания огромных баз в стратегически важных районах и содержания на них тысяч своих военнослужащих, как это было в Западной Европе, Японии и Южной Корее. Теперь Вашингтон заключает негласные договоренности с рядом арабских государств об использовании их баз и других военных сооружений в случае кризиса. США предоставляют лишь деньги и технический опыт для создания и модернизации этих баз, но присутствует на них лишь небольшое число американцев в военной форме.

Взять к примеру Саудовскую Аравию — наиболее уязвимое и важное из государств Залива. Она активно развивает стратегические отношения с США, но весьма болезненно относится к их афишированию. Саудовцы отклонили заключение каких-либо официальных соглашений относительно использования военных баз, но накапливают огромные запасы американского оружия и техники, которые могут быть предоставлены в распоряжение войск США в случае возникновения угрозы войны.

В Египте США расходуют 91 миллион долларов, модернизируя базу Рас-Банас на берегу Красного моря для использования в случае чрезвычайного военного положения. Однако официального соглашения на этот счет тоже нет. Оман, как и Египет, также готов к самому широкому сотрудничеству с американцами, вплоть до участия в совместных военных маневрах. Однако оба эти государства крайне болезненно отреагировали на широкое освещение в печати маневров «Брайт стар» в 1981 году.

Причина в том, что руководители арабских стран, включая египтян, боятся политических неурядиц, если открыто разрешат американцам создавать свои базы — слишком велика неприязнь к США на Ближнем Востоке. Однако перед лицом угроз со стороны режима аятоллы Хомейни в Иране они хотят прикрыться американцами в случае кризиса.

Устинов не возражал, чтобы «поучиться этому у американцев». Но настаивал, что в сложившихся условиях мы не можем доверить сирийцам строительство советской военной базы. Дело это слишком ответственное. На аэродроме Кандагар в Афганистане находится наша эскадрилья тяжелых бомбардировщиков, способных через 15 минут после взлета бомбить акваторию Персидского залива и Индийского океана. Это наш ответ на появление там американских авианосцев. Но нам нужны надежные опорные пункты в Сирии и на островах Южного Йемена для операций Советского Военно-морского флота.

Вот такая была дискуссия. Громыко в это время был на сессии Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке, Андропов как-то отстранился от решения международных дел той осенью, а Устинов настойчиво проталкивал свой план. Под его влиянием Брежнев послал президенту Асаду приглашение приехать в Москву и сообщил, что Советский Союз готов направить в Сирию два полка ЗРК.

Когда Громыко вернулся в Москву, это было уже в октябре, и ему доложили ситуацию, он не сказал ни да ни нет. Только заметил:

— Все это мы уже проходили. Еще Эйзенхауэр в далеких 50-х провозглашал Ближний Восток зоной жизненных интересов США и объявлял готовность использовать военную силу для защиты этого региона от коммунистической агрессии. И ничего, пережили и даже расширили там свои позиции. Но дело надо вести архиосторожно. Пожалуй, не было еще в США столь непредсказуемой администрации, как эта.

А вот идеи «Кэмп-Дэвида наизнанку» ему явно пришлись по душе. В них есть рациональное зерно, сказал он, но надо посоветоваться. Однако после разговора с Андроповым пошел на попятный:

— Ваши предложения означают кардинальную смену курса. Сейчас не время. Посмотрим, что привезет в Москву Асад.

А потом принялся рассуждать:

— Американские войска под видом миротворчества уже находятся в Ливане. Видимо вскоре в Сирии появятся советские войска — там будут наши базы и зенитные ракеты. С одной стороны, это вроде бы хорошо — укрепляется стабильность.

Боюсь, однако, что нынешняя ситуация на Ближнем Востоке весьма напоминает положение, которое существовало в Европе накануне Первой мировой войны. Тогда никто из великих держав тоже вроде бы не хотел вмешиваться в конфликт, который возник между Австрией и Сербией. Но пришлось. Так и сейчас между Израилем и Сирией может возникнуть конфликт, который в силу растущих обязательств великих держав может вовлечь их в этот конфликт вопреки их воле.

Переговоры на улице Фрунзе

Вот на таком фоне проходил закрытый, тайный визит сирийского президента в Москву в середине октября 1982 года. Асад прилетел и, как обычно, стал приглядываться, какие ветры дуют в Кремле. Но там все было как и прежде.

Немощный генсек, запинаясь, читал подготовленные ему памятки, из которых следовало, что все обстоит прекрасно. Планы США и Израиля провалились — они потерпели в Ливане моральное и политическое поражение. Им «не удалось поколебать позиции Сирии ни в военном, ни в политическом плане», а «ООП в неравной борьбе сумела сохранить свое ядро, живую силу палестинского движения».

Особый упор Брежнев сделал на военное сотрудничество. Он убеждал сирийцев, что «уже в 1980 году между Сирией и Израилем сложилось примерное равенство по вооруженным силам и средствам, сохраняющееся и в настоящее время. Сирийская армия оснащена современным вооружением, хорошо обучена и, как показали боевые действия в Ливане, способна отражать израильские атаки».

Советская помощь, говорил он, своевременна и эффективна. Только за четыре месяца с начала израильской агрессии нами поставлено Сирии оружия более чем на 720 миллионов рублей. А всего в 1982 году объем наших поставок превысит 2 миллиарда рублей. Причем речь идет о новой технике, такой же, как и на вооружении Советской армии.

«Это позволило не только восполнить боевые потери сирийских войск, но и создать условия для дальнейшего роста боевых возможностей вооруженных сил Сирии. Одним словом, вы уже сейчас сильнее, чем были до ливанских событий, а завтра будете еще крепче».

Таков был замысел — морально поддержать Асада. На Политбюро, когда рассматривались итоги визита, Брежнев так охарактеризовал эту цель:

— Сирия оказалась в сложном положении — на нее давит Израиль, добиваясь ухода палестинцев из Ливана, причем на условиях близких к капитуляции. В этом же направлении на Асада нажимают американцы. Но за этим просматриваются гораздо более далеко идущие цели — изменить ориентацию сирийского режима, толкнуть его на путь сговора с американцами и Израилем.

Поэтому мы на переговорах акцентировали внимание на том, что нынешние трудности арабов, и Сирии в частности, преодолимы, старались укрепить уверенность Асада в своих силах. Большое внимание в этой связи было уделено военным делам. Думаю, Асад понял, что он может твердо рассчитывать на нашу поддержку, если будет продолжать курс на сотрудничество с нами.

В то же время мы тактично, но ясно дали понять сирийцам, что им нужно проявить гибкость в вопросе о своих войсках в Ливане. Делать им там нечего, надо уходить, но, разумеется, без ущерба для престижа Сирии и при условии, что будет гарантирован вывод из Ливана израильской армии.

Однако вопреки этому замыслу и оптимистическому настрою, который звучал с советской стороны, оценки сирийского президента выглядели глубоко пессимистичными. Пожалуй, такого диссонанса никогда еще не было на переговорах с арабами, разве что со своенравным Каддафи.

Прежде всего, это касалось военного сотрудничества. Асад заявил, что никакого примерного равенства в военном отношении между Сирией и Израилем не было и нет. «Если бы такое равенство существовало, не было бы ни Кэмп-Дэвида, ни ливанских событий, ни сползания арабских стран на империалистические позиции». Не произошло сдвига и в вопросах модернизации средств ПВО — Сирия по-прежнему беззащитна перед угрозой израильского нападения.

Асад жаловался, что советская сторона переоценивает роль Арафата в палестинском движении и, видимо, не располагает достоверной информацией о его поведении и политических делах. Он неустойчив во взглядах, не проявил себя как зрелый революционер, подыгрывает арабской реакции. Поэтому не различные палестинские организации должны сплачиваться вокруг Арафата, а самого Арафата надо подтягивать к позициям прогрессивного крыла ООП.

Потом президент Сирии ударился в критику советской позиции в отношении Иордании. «Обращение в нашу веру короля Хусейна, как ставит этот вопрос советская сторона, — задача неосуществимая. Он органически связан с американцами, готов играть любую роль, которую наметят ему США. Это подтверждается и тем, что сейчас он выступает одним из главных поборников плана Рейгана в арабском мире».

В Аммане, Арафат договаривался о том, продолжал свои разоблачения президент, чтобы король Хусейн выступал от имени ООП в контактах с США. Он дал также согласие на передачу Западного берега под эгиду Иордании и на создание палестино-иорданской федерации.

Тут Громыко усомнился в точности информации Асада о переговорах в Аммане, указав, что, по нашим данным, Арафат дал согласие только на создание конфедерации и только после создания независимого палестинского государства.

А Брежнев едва ли понимал, о чем шла речь. Он уже не вникал в суть дела и просто зачитывал подготовленные ему памятки. Нужно было только следить, чтобы он вовремя переворачивал страницы.

Единственное, на чем сошлись в ходе этих переговоров в Кремле, — это на проблеме вывода войск из Ливана.

Асад сообщил, что во время последнего приезда в Дамаск в начале октября американский посол Хабиб предлагал синхронизировать вывод сирийских и израильских войск из Ливана. Ему было заявлено, что Сирия и Ливан — это братские арабские страны, связанные друг с другом соглашением о совместной обороне. Сирийские войска находятся там по просьбе ливанского правительства и по мандату Лиги арабских стран. А Израиль — это агрессор, оккупирующий ливанскую территорию.

Сирия, заявил Асад, готова в любой момент уйти из Ливана при условии, что Ливан будет свободен от израильской оккупации, а договоренность об уходе сирийцев будет чисто двусторонним ливано-сирийским делом. В посредничестве третьей стороны Сирия не нуждается.

В общем, результат этих переговоров в Кремле был далеко не столь радужным, как об этом докладывал Брежнев на Политбюро спустя несколько дней.

Но пикантность положения заключалось в другом. Главные события происходили не на переговорах в Кремле, а в Министерстве обороны СССР на улице Фрунзе. Там после скучных кремлевских сидений министры обороны двух стран, Устинов и Тлас вырабатывали соглашение о размещении в Сирии двух зенитных ракетных полков дальнего действия с советскими расчетами. Никто из МИДа на этих переговорах не присутствовал, а Брежнев в своем докладе на Политбюро по итогам визита Асада о них даже не упомянул.

Между тем, дело делалось именно там. Атмосфера на этих переговорах была совсем иной — дискуссия была живой и не по бумажкам. Дмитрий Федорович много шутил, гости смеялись, и скоро соглашение было готово: советские ракеты появятся в Сирии уже в следующем, 1983 году, а срок действия соглашения будет 10 лет.

Не договорились, правда, по главному вопросу: кто и как будет давать команду на пуск советских ракет. Но условились продолжить об этом переговоры и оформить потом договоренность в виде протокола к соглашению.

18 октября соглашение было подписано обоими министрами там же на улице Фрунзе. Выпили по этому поводу не шампанского, а водки и тут обнаружили, что не там подписали документ министры. На месте сирийского министра поставил свою подпись Устинов, а Тлас расписался там, где это должен был сделать советский министр.

Что ж, такое иногда случается в дипломатической практике. Быстро подготовили новые страницы для переподписания. Но тут усмотрев в этом какой-то подвох, закапризничал Устинов и сказал, что снова подписывать соглашение он не будет. Тогда Тлас тоже отказался и соглашение подписали начальники генеральных штабов Н.В. Огарков и Шехаби.

Глава пятнадцатая

Смерть вождя

В конце октября — начале ноября 1982 года Л. И. Брежнев был необычайно активен. Чуть ли не каждый день принимал иностранные делегации, произносил речи и выглядел куда лучше, чем обычно.

7 ноября отстоял без особых проблем несколько часов на параде и демонстрации, был на приеме в Кремле и произнес там речь. Потом уехал на охоту в Завидово, но уже 9 ноября вернулся в Москву и, что было уж совсем необычно, к 12 часам приехал на работу в Кремль. Там он встретился с Андроповым, пообедал, немного отдохнул, еще поработал и уехал на дачу только в половине восьмого вечера.

В общем, ничто не предвещало беды. Поэтому утро 10 ноября 1982 года на даче Брежнева в Заречье под Москвой начиналось как обычно. Еще не было восьми, когда проснулась Виктория Петровна. За окном брезжил холодный московский рассвет. Она накинула темно-зеленый халат и взглянула на Леонида Ильича. Он лежал на спине в их большой супружеской кровати и, по-видимому, крепко спал.

Не чувствуя беды, Виктория Петровна прошла в соседнюю комнату, где дежурная медсестра делала ей каждый день укол инсулина. Уже больше 10 лет она страдала от тяжелого диабета, сердечной недостаточности и кучи других мелких неурядиц со здоровьем. Врачи серьезно беспокоились за жизнь этой тучной и рыхлой женщины с седыми, забранными в пучок, когда-то роскошными черными волосами.

Пока ей делали укол, в спальню зашли двое охранников Брежнева, Володя Медведев и Володя Собаченков, чтобы разбудить вождя и помочь ему одеться. Собаченков подошел к окну и резко отдернул шторы. От этого шума Леонид Ильич обычно сразу же открывал глаза, но тут даже не пошевелился. Медведев слегка потряс его за плечо:

— Леонид Ильич, пора вставать.

Тот не откликался. Тогда Медведев стал трясти сильнее, так, что тело Брежнева заколыхалось в постели. Но он не подавал признаков жизни.

— Володь, — произнес ошарашенный Медведев, — Леонид Ильич готов!

— Как готов? — остановился посреди комнаты, как вкопанный Собаченков.

— Кажется, умер. Беги скорее на телефоны, сообщи Чазову.

Собаченков сразу же позвонил начальнику «кремлевки»[79] академику Е. И. Чазову и, ничего не объясняя, сказал:

— Леониду Ильичу нужна срочная реанимация, — и повесил трубку.

После этого охранники положили тело вождя на пол на ковер, и стали делать искусственное дыхание. Не помогло.

Тем временем Чазов вызвал реанимацию, а сам через Кутузовский проспект и Минское шоссе помчался в Заречье. Он был третьим человеком, узнавшим о смерти Генерального секретаря. Даже жене Брежнева, Виктории Петровне, ничего не сказали вымуштрованные охранники.

На даче Чазов застал такую картину. Леонид Ильич Брежнев застывшей глыбой лежал на полу. Его одутловатое лицо было спокойно, как во сне, и только бледно-синяя маска смерти, начинавшая покрывать щеки, свидетельствовала, что случилось непоправимое. Тем не менее, Собаченков, как его и учили, методично делал массаж сердца покойнику.

Почти сразу же после Чазова приехала кремлевская скорая помощь, и врачи начали проводить реанимацию в полном объеме. Однако все это были уже пустые хлопоты. Чазову было ясно: Брежнев скончался несколько часов назад и ему уже ничто не поможет. Теперь, согласно неписаным правилам, он должен был информировать о случившемся Андропова — второго человека в партии и государстве. Тот должен взять в свои руки дальнейший ход событий.

Чазов потянулся к телефону, но остановился. Телефоны в этом доме, очевидно, прослушиваются, и все, что он скажет, через несколько минут станет известно либо шефу КГБ В. В. Федорчуку, либо министру внутренних дел Н. А. Щелокову. Но другого выхода не было — Евгений Иванович начал звонить. Однако ни дома, ни на работе Андропова не было. Он находился в пути, а телефон в машине тогда отсутствовал. Поэтому Чазов попросил секретаря, чтобы Андропов срочно, как приедет, позвонил на дачу Брежнева.

Буквально через несколько минут раздался звонок. Ничего не объясняя, Чазов попросил Андропова немедленно приехать на дачу в Заречье. Но тот и не спросил, зачем, — видимо, догадался.

Только после этого Чазов сообщил Виктории Петровне, что ее муж умер. Она не плакала — как бы окаменела. Пятьдесят два года прожили они вместе, практически не разлучаясь. С первого дня их «дружбы» стеснительная и некрасивая Витя стремилась привязать к себе молодого красавца, балагура и весельчака, душу любой компании — Леню. Брала не красотой, а терпением, преданностью, прощением всех его мужских шалостей. Привязывала любовью, семьей, детьми, кухней. Вот уже, кажется, удалось, а он все равно ушел.

В спальню стремительно вошел взвинченный и растерянный Андропов. Увидев мертвого Брежнева, он вздрогнул и пробормотал, что после звонка Чазова сразу же догадался — Брежнев умер. Он почему-то суетился и вдруг стал просить, чтобы немедленно пригласили Черненко. Виктория Петровна резонно заметила, что Константин Устинович ей мужа не вернет и ему нечего делать у них в доме. Черненко она недолюбливала, подозревая в нем одного из тех друзей, которые тайком приносили ее мужу запрещенные врачами транквилизаторы и снотворное. Андропов не стал настаивать. Но заспешил, начал прощаться, обещая семье Брежнева помощь и поддержку.[80]

Тяжкое испытание

Обо всем этом мы в МИДе, естественно, ничего не знали. Но уже с утра 10 ноября чувствовалось какое-то необычное напряжение.

Около 11 часов Громыко неожиданно уехал к Андропову в ЦК, хотя ранее сам назначил нам на это время встречу для разговора о предстоящих переговорах с палестинцами. Говорили, что туда же в ЦК срочно выехал Устинов. Зачем — никто не знал.

Вернулся Громыко часа в три, но никого не принимал и все время разговаривал по «вертушке». А потом уехал на Политбюро, которое было срочно созвано тем вечером. На радио и телевидении стали меняться программы и зазвучала классическая музыка. А в центре Москвы вокруг Кремля, зданий ЦК КПСС и Совета министров СССР, а также на станциях метро появились военные патрули. Это был сигнал — случилось нечто из ряда вон выходящее. По Москве сразу же поползли два слуха, которые я записал в своем дневнике: «Умер Брежнев или началось… в Польше».

А тем временем на Политбюро решался вопрос кому править державой. Бурных споров и дискуссий не было. Уже в ходе приватных контактов, которые с самого утра вели между собой его члены, стало ясно, что большинство за Андропова. Поэтому предложение Устинова избрать Ю. В. Андропова Генеральным секретарем ЦК КПСС было принято единогласно.

Но объявлять об этом было нельзя, окончательное решение должен принять Пленум ЦК, который назначен на 12 ноября. Однако и без него все было ясно — председателем комиссии по похоронам Брежнева Политбюро назначило Андропова.

На следующий день 11 ноября, в 11 часов утра нас, ближневосточников, вызвал Громыко и спросил: с чем к нему идут палестинцы? Ему рассказали, что новых проблем не возникает, и он стал говорить, что «американцы и саудовцы хотят размагнитить палестинцев, а их надо зарядить».

Но тут радио начало передавать официальное сообщение о смерти Брежнева и разговор переключился на похороны. Никаких эмоций не высказывалось. Громыко с каменным лицом давал указания, как должно проходить выражение соболезнования: в Москву приглашаются только высшие руководители социалистических стран, а остальные, из других стран мира, если кто захочет приехать, пусть едут. Надо направить по этому поводу циркуляр в посольства.

На этом разошлись, а в четыре часа пополудни Громыко принял делегацию во главе с членом Исполкома ООП Ф. Каддуми, который считался как бы палестинским министром иностранных дел. В центре беседы был вопрос, как помешать американцам начать переговоры по палестинской автономии с участием Иордании. Беседа протекала вяло. С обеих сторон думали совсем о другом — о предстоящих похоронах Брежнева.

Известие о его смерти быстро распространилось по всему миру. На другом конце земли в Вашингтоне была еще ночь, но советник президента по вопросам национальной безопасности Ричард Кларк счел это известие настолько важным, что в полчетвертого утра разбудил Рейгана. Они сразу же стали обсуждать вопрос, не следует ли самому президенту поехать на похороны в Москву, чтобы познакомиться с новым советским лидером. Но Рейган отверг эту идею:

— Разве советские лидеры приезжали в США, когда умирал наш президент? — спросил он.

Поэтому для участия в похоронах были посланы вице-президент Джордж Буш и госсекретарь Джордж Шульц. Началась эпоха похорон в Кремле, которые будет регулярно посещать эта двойка из США. С претензией на юмор Буш потом так откомментирует эти свои миссии: «You will die, I’ll fly». В переводе с языка анекдотов про чукчей это звучит так:

— Твоя умирай, моя прилетай.

12 ноября состоялся Пленум ЦК. Хотя расклад сил в пользу Андропова был вроде бы предрешен, зал молча и с напряжением наблюдал за тем, как члены Политбюро будут выходить на сцену — кто будет первым. Первым из комнаты президиума вышел Андропов и почему-то задержался у двери. За ним Черненко и потом уже, немного отступив, остальные члены Политбюро. Все стало ясно.

Андропов открыл заседание и, кратко отдав дань великим деяниям усопшего, сказал, что Пленум чрезвычайный и нужно решить «один вопрос — об избрании Генерального секретаря ЦК КПСС». После этого встал Черненко и долго, красочно говорил о заслугах великого лидера Советского Союза, а потом предложил избрать Андропова, назвав его «одним из наиболее верных соратников Л. И. Брежнева». Состоялось голосование, и Ю. В. Андропов был избран единогласно.

Пленум продолжался недолго и потом его участники пешком прошли в Колонный зал Дома союзов простится с покойным. Странное это было прощание — без слез и горя. Плакали только жена и дочь, да еще Кириленко, но он плакал уже по любому поводу.

А для МИДа началось тяжкое испытание — нужно было организовать встречу 19 глав государств, 30 глав правительств, более сотни высоких делегаций, которые стали прибывать со всего мира в Москву на похороны. И всех надо было встретить, разместить, проводить. Только с Ближнего Востока прибыли президенты Сирии, ЙАР и НДРЙ. Прилетел Арафат. За ним премьер-министр Иордании, вице-президент Ирака и т. д.

Практически весь день 14 ноября пришлось провести в правительственном аэропорту Внуково-2. Самолеты запаздывали, все графики ломались, не хватало машин, а главное, не хватало заместителей Председателя Верховного Совета и Совета Министров СССР для встречи прилетавших высоких гостей. Приходилось выкручиваться. Например, вот такой эпизод:

Едет машина к трапу спецрейса из Иордании встречать премьер-министра Бадрана. В ней иорданский посол и заведующий ОБВ. Посол явно нервничает, так как среди встречающих, как это положено по протоколу, нет заместителя Председателя Верховного Совета. Причина проста — графики прилетов сбились, и он задержался с другим высоким гостем. Тем не менее, это хоть и маленький, но все же дипломатический скандал — послу достанется. С заведующим ОБВ они в хороших отношениях и посол тихо говорит:

— Вы не возражаете, если я представлю Вас моему премьеру как заместителя Председателя Верховного Совета?

— Я не знаю арабского языка, — отвечает дипломат, — и то, что Вы скажете премьеру, — Ваше личное дело.

История эта имела продолжение. Улетая через несколько дней, премьер-министр сказал послу, что доволен его работой:

— У Вас прекрасные связи с советским руководством. Во время приема в Кремле я наблюдал за Вами. Вы запросто подходите к заместителю Председателя, дружески беседуете с ним, смеетесь… Это очень важно — нам нужны такие доверительные отношения с советскими руководителями.

Но это из области похоронного юмора. Пребывание высоких гостей в столице дипломаты пытались использовать для решения некоторых насущных проблем. В Кремле состоялся прием, на который были приглашены все гости. К Андропову выстроилась длинная очередь. Главы делегаций один за другим подходили выразить соболезнование и практически с каждым состоялась краткая — всего несколько минут — беседа.

Буша и Шульца провели без очереди, что было отмечено гостями без всякого удовольствия. «Андропов выглядел бледным, как мертвец, — вспоминал потом Шульц, — но его мощный интеллект заполнял всю комнату». За 20 минут он сказал то, что Громыко говорил часами. И хотя перед ним лежал текст памятки, он им не пользовался. Новый Генсек был откровенен и говорил жестко, обвиняя США в ухудшении отношений с Советским Союзом. О возможности встречи с Рейганом он не упомянул.

Буш пошутил и сказал, что между ним и Андроповым есть «нечто общее в нашей прошлой жизни», явно намекая на руководство разведками. Ответ Андропова прозвучал загадочно:

— Мы люди мира, — сказал он. — У Вас была возможность ознакомиться с записью беседы Шульца с Громыко — это они люди войны![81]

А после встречи с американцами Андропов подчеркнуто долго, около получаса, разговаривал с китайским министром иностранных дел Хуан Хуа. Все потом долго гадали, что это? Демонстрация новых приоритетов в политике? Тем более, что два дня спустя Верховный Совет СССР принял новый закон о границе.

На этом приеме была сделана также попытка если не помирить Асада с Арафатом, то хотя бы наладить между ними контакт. Не получилось. При встрече они даже не поздоровались друг с другом. Весь следующий день лидер Южного Йемена А. Н. Мухаммед пытался свести их, но все было напрасно. Рано утром Асад улетел. Йеменцы не знали этого и еще долго готовили встречу.

Первые шаги Андропова

Первые шаги Андропов делал не спеша, спокойно и взвешенно. Поначалу казалось, что и перемен-то вовсе не будет, хотя их ждали.

На московских кухнях, этих «гайд-парках» советской столицы тех лет, только и судачили о новом вожде, предсказывая кто во что горазд. Можно ли считать его приход в Кремль знаком грядущих перемен? — спрашивали одни. Какова будет теперь роль КГБ, учитывая, что Андропов 15 лет руководил этой организацией? — волновались другие. Одни говорили, ссылаясь на «голоса», что он скрытый либерал — пьет виски и читает американские детективы. Другие утверждали, что все это чепуха: слухи эти специально распускает КГБ, а ждет нас новая закрутка гаек. Но постепенно предсказания о наведении порядка стали звучать все чаще.

Первый выход «в свет» нового Генсека состоялся на Пленуме ЦК КПСС 22 ноября 1982 года. На трибуну твердой походкой взошел человек высокого роста, широкоплечий, с волевым лицом. Говорил четко, без запинки, и чувствовалось, что текстом он владеет. В общем, хоть и 68 лет, но не прежний Генсек.

Правда, идеи были все старые — знакомые и затертые. Поэтому его заверения продолжать курс партии, принятый на прежних съездах, были пропущены как дежурные слова мимо ушей. Зато все сразу обратили внимание на прозвучавшую в его выступлении тревогу за состояние дел в экономике, бесхозяйственность и расточительство. Это было уже нечто новое. Пожалуй впервые было сказано, что «по ряду важных показателей плановые задания на первые два года пятилетки оказались невыполненными».

С пониманием были встречены слова, что у него «нет готовых рецептов» для решения назревших задач. Но тут же последовало заявление: «Следует решительно повести борьбу против любых нарушений партийной, государственной и трудовой дисциплины». Это, конечно, правильный, но неужели единственный путь к выправлению положения?

Совсем ничего нового не прозвучало в кратких пассажах, посвященных внешней политике Советского Союза. Все то же о неизменности курса партии на «обеспечение прочного мира, защиты прав народов на независимость и социальный прогресс». А в числе первоочередных задач названы прекращение гонки вооружений, укрепление социалистического содружества, приверженность разрядке и переговорам по ограничению как ядерных, так и обычных вооружений. Без какой-либо конкретики.

Правда, это была всего лишь первая и к тому же официальная речь. Однако и первый визит к нему иностранцев после Пленума тоже не внес ничего нового.

3 декабря Андропов принимал в Кремле делегацию так называемой «семерки» — министров иностранных дел ряда арабских государств во главе с королем Иордании Хусейном. Они приехали в Москву проинформировать советское руководство о решениях, принятых в сентябре на общеарабском совещании в г. Фес (Марокко). Главы арабских государств утвердили там программу ближневосточного урегулирования, которая в основных чертах совпадала с шестью пунктами программы Брежнева — Филева. Поэтому на встрече в Кремле обе стороны с воодушевлением отмечали совпадение подходов. Андропов, правда, прервал это славословие и спросил:

— Можно ли считать, что участники совещания в Фесе и сегодня твердо стоят на этих позициях?

Его заверяли, что эта твердость непоколебима, хотя у самих такой уверенности не было. В общем, все было как всегда.

Самым интересным, пожалуй, было появление в Кремле саудовского принца Фейсала. Москва давно нацеливалась на установление отношений с Саудовской Аравией, и вот теперь случай представился. Этому вроде бы отвечала и личность саудовского министра иностранных дел. В своем дневнике я записал: «…лет сорока, красив, обходителен, остроумен». Уже при встрече он сказал сопровождавшему его дипломату, когда тот стал жаловаться на холода в Москве:

— Вот и хорошо, есть повод выпить!

А на встрече в Кремле начал свое выступление так:

— Господин Генеральный секретарь, разрешите мне рассказать первый анекдот, который я услышал на советской земле. Идут два москвича, и один другого спрашивает: «Что делает в Москве этот саудовский принц?» А другой отвечает: «Он приехал отпраздновать пятидесятую годовщину со времени посещения Москвы его отцом».

Андропов был доволен. Тем более что потом принц бросил такую фразу:

— Нынешнее положение в советско-саудовских отношениях неадекватно тем высоким оценкам, которые Саудовская Аравия неизменно дает роли Советского Союза в международных делах, и на Ближнем Востоке, в частности.

Эта тема потом была развита на встрече принца Фейсала с А. А. Громыко. Но прорыва не получилось — все дело уперлось в Афганистан. Саудовский министр так и сказал: «Главное препятствие на пути нормализации саудовско-советских отношений — это афганские события». Поэтому условились установить доверительный канал связи через послов в Лондоне или Париже.

В общем, и здесь ничего нового не произошло. Только перед самой встречей с делегацией арабов в Кремле Андропов задал заведующему ОБВ короткий, как выстрел, вопрос:

— В чем суть расхождений между советской и американской позициями по палестинской проблеме? Можете сформулировать это коротко, одной фразой?

Я ответил:

— Советский Союз выступает за создание независимого палестинского государства, а США — за ограниченную автономию.

Но Генсек продолжал допрос:

— Какой из этих двух подходов имеет больше шансов на успех?

— Оба подхода пока таких шансов не имеют, — прозвучал ответ. — Однако арабы колеблются.

Вопросов больше не было. Но сам по себе этот стиль, четкость в постановке вопросов, желание разобраться в существе проблем и понять, насколько владеют этими проблемами его подчиненные, были уже новостью.

Конфуз с Громыко

Было и другое нововведение — ужесточение.

Оно началось еще перед смертью Брежнева. А во время визита Асада в октябре Устинов подписал соглашение о размещении советских ракетных зенитных полков в Сирии, о котором, как оказалось, даже Громыко толком не знал.

Тут с ним случился явный конфуз. 2 декабря 1982 года, — двух недель не прошло после смерти Брежнева, — Громыко принимал сирийского министра иностранных дел Хаддама. В ходе беседы он неожиданно спросил, чем объяснить, что до сих пор не подписано соглашение о размещении советских зенитных ракетных частей в Сирии?[82]

Хаддам пожал плечами и ответил, что Устинов и Тлас подписали такое соглашение во время недавнего визита Асада в Москву 18 октября 1982 года. Но Громыко настаивал:

— Вы уверены, что оно подписано?

Хаддам подтвердил, а Громыко принялся шепотом ругать своих дипломатов, почему ему не доложили. Хаддам между тем говорил:

— В настоящее время в Сирии находится заместитель командующего ПВО СССР, который контролирует ход необходимых работ по оборудованию позиций. Насколько мне известно, советский персонал начнет прибывать уже в первые недели января 1983 года.

Что же касается соглашения об использовании сирийских портов Советским военно-морским флотом, то оно до сих пор не подписано. Однако сирийская сторона готова подписать его в любой момент и с этой целью направить свою делегацию в Москву или принять советскую делегацию в Дамаске.

Рано утром на следующий день заведующего ОБВ вызвал Громыко. Вопреки ожиданиям, он не делал разноса, а сказал, что вечером позвонил Устинову и спросил его, подписано ли такое соглашение. Но тот стал крутить, что вроде бы подписано, но не совсем…

— Так подписано все-таки это соглашение или нет? — спросил Громыко.

Услышав подтверждение, что соглашение подписано и осталось только согласовать протокол о том, кто будет давать приказ на применение ракет, министр возмутился:

— Но это же главное! Если это право будет дано сирийцам, мы можем оказаться втянутыми в новую мировую бойню с самыми непредсказуемыми последствиями. Этого допустить никак нельзя. Лично, внимательно следите за этим и считайте это своей главной задачей.

Мог ли член Политбюро, Министр иностранных дел СССР не знать, что между Советским Союзом и иностранным государством, Сирией, подписано секретное соглашение о размещении на его территории советских ЗРК, да еще с советским персоналом? Может быть, запамятовал министр?

Едва ли. Память у него была отличная, несмотря на возраст, а было ему уже 73 года. Скорее всего, в советской системе принятия решений случился очередной сбой. Беда этой системы в том и заключалась, что многие, причем особо важные, вопросы решались келейно, по устной договоренности между главными заинтересованными лицами и уже потом оформлялись в виде решений Политбюро.

А накануне визита Асада Громыко находился в Нью-Йорке на сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Как раз в это время Устинов и Андропов обговаривали между собой вопрос о размещении ЗРК в Сирии и, естественно, докладывали плохо соображавшему Брежневу, который во всем с ними соглашался.

Не знаю, информировали ли они об этом Г.М. Корниенко и В.Ф. Мальцева, первых заместитель министра, остававшихся «на пульте» в отсутствие Громыко. Могли и не информировать — это был уже другой уровень. Однако благодаря хорошим личным контактам в Министерстве обороны мы на рабочем уровне знали в общих чертах о готовящемся соглашении, но в переговорах не участвовали и самого документа в глаза не видели.

Министр, когда прилетел и сразу включился в переговоры с Асадом, вопроса о ЗРК не поднимал. А нам и в голову не приходило, что он не в курсе этого дела. Но сами его тоже не затрагивали. Видимо, срабатывал чиновничий рефлекс: раз министр молчит, — значит, нам не положено об этом знать.

Кто будет пускать советские ракеты?

Время летело быстро, и развертывание советских зенитных ракетных полков (ЗРП) в Сирии шло полным ходом, хотя злополучный протокол об их применении еще даже не был согласован. Над ним усиленно корпели военные двух стран, но дипломатов к этой работе и близко не подпускали. Это тоже было нечто новое. Однако по настоянию Громыко мидовцев время от времени знакомили с текстом соглашения, и министр постоянно интересовался, как идет дело.

31 декабря 1982 года уже ближе к вечеру он вызвал заведующего ОБВ и начал расспрашивать: кто будет командовать этими полками и против кого будут применяться советские ракеты?

Ему было доложено, что помимо защиты объектов на территории самой Сирии проект протокола Министерства обороны СССР допускает использование советских ЗРП в следующих трех ситуациях:

1) Для нанесения ударов по целям над территорией Израиля;

2) в случае столкновения между сирийскими и израильскими войсками в долине Бекаа в Ливане, наши ЗРП (в соответствии с пунктом 2 соглашения) могут быть задействованы для нанесения ударов по израильским целям как над территорией Ливана, так и над территорией Израиля;

3) в случае конфликта Сирии с Ираком или Иорданией, который будет рассматриваться сирийским руководством как агрессия с их стороны, советские ЗРП также могут быть задействованы для нанесения ударов по иракским и иорданским целям, причем не только над сирийской территориями, но и над территорией самого Ирака и Иордании.

Поэтому в протоколе надо четко оговорить, что советские ЗРП будут наносить удары по целям только над территорией Сирии при отражении агрессии со стороны Израиля.

Громыко явно помрачнел:

— А кто будет принимать решение о применении ракет?

— Сирийский Верховный главнокомандующий или в его отсутствие — министр обороны и начальник Генштаба. Но у нас есть замок — это решение в соответствии с протоколом приводится в исполнение через советского Главного военного советника в Сирии. Он может и не исполнить это решение.

— Покажите мне текст, — не поверил министр.

Ему показали пункт 4-й проекта протокола: «Решение на применение ЗРП ДД принимает Верховный главнокомандующий вооруженными силами САР, а в случаях, не терпящих отлагательства, — министром обороны и начальником Генерального штаба. Принятое решение приводится в исполнение через ГВС в вооруженных силах САР, а при его отсутствии — через его заместителя».

— А в протоколе записано, что он может не исполнять? — спросил Громыко.

— Нет.

— Значит, решение все-таки за сирийцами. Я поговорю с Устиновым.

Рабочий день давно кончился. Под угрозой было празднование Нового года, а Громыко продолжал ворчать:

— Вечно у вас на Ближнем Востоке что-то приключается. Ведь это же надо — три войны сразу! Большую часть своего времени как министр я трачу на ваши ближневосточные дела. Можно подумать, что это не Вы, а я заведую отделом стран Ближнего Востока.

Это было новогоднее поздравление министра. С юморком.

Глава шестнадцатая

План Андропова

В первые недели января 1983 года во внешней политике все вроде бы оставалось, как прежде. Принципиальных изменений не было. Но в повседневных делах чувствовалось дуновение новых ветров. Весь стиль работы поменялся.

Помощник Андропова Аркадий Вольский вспоминает такой характерный эпизод: идет заседание Политбюро. В повестке дня, казалось бы, тривиальный вопрос: просадка грунта в ходе строительства завода «Атоммаш». Докладчик, один из заместителей Председателя Совета Министров, спокойно рассказывает об этом и говорит, что через недельку — сейчас он занят — съездит на место происшествия, разберется и исправит положение. Председатель Совмина Н. А. Тихонов: да-да, надо съездить через недельку… Все: да-да. Андропов поднимает голову и говорит: а по-моему его надо исключить из партии и снять с работы. Гробовая тишина. Потом Тихонов и все остальные: да-да, надо исключить.

Во внешних делах тоже проявилась необычная активность нового Генсека. В отличие от Брежнева, он во все вмешивался, все решал сам, читал почти все шифровки из посольств, накладывал на них резолюции, да еще следил за их исполнением.

Не успели отпраздновать Новый год, как Андропов вместе с Громыко и Устиновым вылетели в Прагу, где проходило совещание Политического консультативного комитета стран — участниц Варшавского договора. Там был дан первый залп по политике Рейгана, и в качестве противовеса ей была выдвинута развернутая программа разоружения.

А 12 января Андропов уже встречался в Кремле с Арафатом. На первый взгляд, не было каких-то особых причин принимать его одним из первых, выделяя из длинной очереди зарубежных лидеров, выстроившихся на прием. Но уже в первые часы встречи замысел Андропова стал ясен.

По сложившейся традиции Арафат начал беседу с дифирамбов прочной дружбе и благодарности за поддержку.

— Помню, в разгар израильской агрессии в Ливане, — говорил он, — я обратился к Брежневу с просьбой направить послание Рейгану. Через четыре часа я получил ответ, хотя была поздняя ночь. Я понял тогда, что в Москве создан штаб, как и у нас в Бейруте, и я чувствовал, что мы в одном штабе. Порой нам даже казалось, что советским представителям даем указания мы, а не товарищ Громыко.

Андропов тут же отозвался, причем весьма метко:

— А вам не казалось, что порой товарищ Громыко сражался за вас больше, чем друзья — арабы?

Арафат смешался и сказал:

— Да, спасибо.

После этого инициативу взял в свои руки Андропов. Перед ним, как положено, лежала памятка к беседе, но, в отличие от Брежнева, он ее не зачитывал. Беседу вел короткими фразами-репликами, что напоминало игру в пинг-понг. Заложенные в памятке идеи он сгруппировал так, что, с чего бы ни начинал, заканчивал одним: задача ООП и арабов сорвать политику США на Ближнем Востоке.

— «США и Израиль, — говорил он, — попытались вооруженной рукой ликвидировать палестинское движение сопротивления и как бы одним махом перечеркнуть палестинскую проблему. Им это не удалось. Но то, чего американцы не сумели добиться с помощью израильских штыков, теперь они замышляют осуществить путем политических маневров — с помощью плана Рейгана…

Суть нынешней тактики Вашингтона в том, чтобы шаг за шагом втягивать Иорданию в обсуждение плана Рейгана, причем представлять дело так, что это происходит с ведома и одобрения ООП. А дело сводится к обсуждению все той же «административной автономии» палестинцев, в рамках которой им дозволялось бы выбирать лишь муниципальных чиновников…

Это знакомый по ливанским событиям прием: вовлечь арабов в так называемый диалог, а потом, ссылаясь на израильскую неуступчивость и свои внутренние проблемы, вынуждать их шаг за шагом принимать выгодные для Израиля условия. И при этом цинично заявлять, что они действуют как «честные посредники», в равной степени учитывающие арабские и израильские интересы.

Из всего этого делался четкий вывод: ключевое значение сейчас приобретают позиции ООП и Иордании. Если палестинцы выступают против переговоров на основе плана Рейгана, то Иордания колеблется. Американцы соблазняют короля Хусейна перспективой передачи ему палестинских территорий Западного берега реки Иордан и сектора Газа. Судя по всему, король не прочь включиться в эту игру, хотя и побаивается связывать себя с планом Рейгана, опасаясь изоляции в арабском мире.

Поэтому надо упорно и активно работать с Иорданией. Важно удержать ее на позициях фесских решений и не допустить втягивания в сепаратные переговоры с Израилем.

Арафат бурно со всем соглашался, подчеркивая, что ООП никогда не откажется от своей главной цели — создания независимого палестинского государства, и катил при этом бочку на Иорданию и Сирию. На этой ноте переговоры закончились. Но когда Арафат стал уходить, Андропов сделал знак Громыко и заведующему ОБВ остаться. Тут-то и началось самое интересное.

Обычно Андропов предпочитал слушать, а не говорить. Причем слушать он умел, собеседника не перебивал, часто опускал глаза, видимо, чтобы по его реакции нельзя было определить, что он одобряет, а что вызывает у него отторжение. Но на этот раз солировал Андропов, коротко и без эмоций.

— Когда слушаешь ваших арабов, — говорил он, — все они против плана Рейгана. Но если послушать, что они говорят американцам, то может создаться совершенно обратное представление. Это относится и к Арафату. Так что надо постоянно держать руку на пульсе происходящих там событий, больше ездить, встречаться с арабскими лидерами, убеждать их в правоте нашей позиции.

И после такого краткого вступления стал неожиданно излагать новые задачи ближневосточной политики Советского Союза:

— Нужно не только укрепить наши позиции на Ближнем Востоке, но и существенно их расширить. Здесь могут быть три основных направления:

Первое. Оградить Сирию от нападения Израиля. С этой целью мы уже начали размещение там зенитных ракетных полков и теперь будем создавать еще и военную базу. Но делать это надо так, чтобы не оказаться заложником ближневосточных событий, а управлять ими.

Второе. Покончить с разбродом в стане наших друзей. Для этого устранить разногласия между ООП и Сирией, помочь налаживанию отношений Сирии и Ирака.

Третье. Сорвать план Рейгана — не допустить, чтобы к его осуществлению подключились ООП и Иордания.

Я вас не ограничиваю этим набором. Придумаете еще, что-нибудь-хорошо. Но исходите из того, что ближневосточная политика должна быть частью нашего глобального курса.

Когда выходили из Кремля, Громыко раздумчиво произнес:

— Вот вам программа действий. У американцев — план Рейгана, а у нас есть теперь план Андропова.

Первый пункт

Первым пунктом плана Андропова пришлось заниматься с ходу. Главным исполнителем здесь выступало Министерство обороны, а МИД был, что называется, на подхвате. Но и на подхвате работы хватало.

Первый транспорт с советскими войсками прибыл в порт Латакия 10 января 1983 года. Остальные пять транспортов — еще через несколько дней. Все военные были переодеты в гражданскую одежду и представлялись туристами.

Однако размещение советских ракет в Сирии и появление там советских солдат не могли остаться незамеченными. Военные еще не успели ступить на сирийскую землю, как в США забили тревогу. Поэтому новый 1983 год начался с представления, которое было сделано Советскому Союзу одновременно в Москве и Вашингтоне.

Уже 7 января заместитель госсекретаря Иглбергер пригласил советского посла Добрынина и, не вступая в долгие разговоры, передал «пункты к беседе» по поводу этих ракет. Два первых пункта гласили:

«1) СССР, по нашим сведениям, готовится предоставить Сирии ракеты САМ-5 класса «земля — воздух». Я уверен, что Вам известно о недавнем заявлении правительства Израиля о том, что сирийцы сооружают внутри Сирии две базы для таких ракет. Можно предположить, что они, по крайней мере на начальном этапе, будут обслуживаться советским персоналом.

2) Если сирийцы получат такие ракеты, то мы сочтем это за важное региональное событие негативного характера — такое событие, которое создает новые неопределенности и опасения, повысив тем самым шанс на возобновление конфликта в этом районе».

Особую озабоченность американцев вызывал большой радиус действия советских ракет. По их расчетам, они могли покрывать из Сирии все воздушное пространство Ливана и части Израиля, обладая способностью сбивать там израильские самолеты. «Какова цель развертывания оружия такой большой дальности?» — спрашивали американцы. А дальше следовало предупреждение: Советский Союз будет нести ответственность «за непредвиденные последствия» и циклы насилия, если продолжит развертывание своих ракет.

Больших эмоций в Москве это представление не вызвало. Его ждали. Только показалось странным, как быстро американцы узнали о появлении советских ракет. Впрочем, это был Ближний Восток, там ничто долго не держится в тайне.

Ответ последовал сразу и был жестким. 17 января советский посол в Вашингтоне Добрынин посетил заместителей госсекретаря, Бэрта и Велиотиса, и указал «на полную безосновательность и, более того, неправомерность выражаемой озабоченности».

«Мы не делали и не делаем секрета из того, — заявил Добрынин, — что предоставляем жертвам израильской агрессии определенные виды оружия для обеспечения их законных оборонительных потребностей. В свете продолжающейся агрессии Израиля в Ливане, непрекращающихся угроз с его стороны в адрес Сирии принятие руководством этой страны мер по укреплению ее безопасности является вполне естественным и закономерным.

Поставляемые Советским Союзом средства ПВО не предназначаются ни для каких иных целей, кроме защиты от нападения с воздуха. Поэтому они могут вызывать беспокойство лишь у тех, кто стал бы замышлять такое нападение, то есть новую агрессию. Другими словами, если будет исключена подобная угроза безопасности Сирии со стороны Израиля, — а ключевую роль здесь могут сыграть именно США, — то сама по себе отпадет и необходимость в использовании этих средств ПВО, поставляемых Сирии в целях ее самообороны».

Бэрт сказал, что ответ «разочаровывает». Это советское оружие качественно превосходит все, что поставлялось Израилю раньше и потому вносит дестабилизирующий элемент в ближневосточную обстановку.

Наступила короткая пауза. Сирийский министр Хаддам совершил турне по арабским странам, информируя их задним числом о размещении советских ракет. Из Москвы арабским лидерам тоже были направлены соответствующие послания, а из Вашингтона их просвещали американцы.

Арабский мир замер в ожидании: что будет? Израиль же таинственно молчал. Правда Хаддам сказал посланнику Посувалюку, что произошло некоторое снижение воинственности в заявлениях израильских деятелей. Но причиной тому были не советские ракеты. Военная акция Израиля, сказал Хаддам, нанесла бы в данный момент ущерб интересам США, поскольку те делают ставку на присоединение арабов к плану Рейгана и потому они сдерживают Тель-Авив.

Но в Москве такой уверенности не было. Громыко, хотя и очень осторожно, бил тревогу: что будем делать, если Израиль нанесет удар по нашим ракетам?

Но Устинов излучал спокойствие:

— На войне как на войне. Они стукнут и мы стукнем. У нас возможностей куда больше.

— Да, — как-то неуверенно возражал Громыко, — но это означает наше непосредственное влезание теперь и в ближневосточный конфликт. А за плечами уже Афганистан…

Предупредить Израиль

Вот в такой обстановке в конце января Политбюро приняло решение рекомендовать руководству Сирии принять ряд мер по политической и военной линиям в связи с непрекращающимися угрозами Израиля:

«Выступить с Заявлением правительства Сирии по поводу этих приготовлений, в котором предупредить, что в случае вооруженных провокаций Сирия незамедлительно предпримет решительные ответные меры. В заявлении особо подчеркнуть, что началом агрессии Сирия будет считать не только прямое вторжение израильских войск на территорию и в воздушное пространство Сирии, но и диверсионные акции против объектов, находящихся в САР…

Сирийским друзьям необходимо принять меры по усилению бдительности и повышению боеготовности вооруженных сил Сирии, подготовить их к возможным немедленным ответным действиям, надежно обеспечив при этом защиту советских ЗРК. При этом сирийскому руководству следует исходить из необходимости отпора вооруженной провокации Израиля имеющимися силами и средствами, не уповая на возможность непосредственной военной поддержки извне».

Это решение, которое готовило и пробивало Министерство обороны, Устинов прокомментировал следующим образом:

— Надо взбодрить сирийцев, чтобы они не трусили. Идет война угрозами и незачем уступать это поле боя Израилю. Сил у сирийцев не меньше, чем у израильтян. Нет только уверенности в собственных силах. Надо, чтобы до них дошло, наконец, воевать надо самим, а не надеяться на дядю!

В Дамаске, когда прочитали это советское обращение, тут же откликнулись: со всем согласны. Но что характерно, в Заявлении сирийского правительства, опубликованном 4 февраля, была полностью опущена советская рекомендация о том, что началом агрессии должны считаться и диверсионные акты против объектов на территории Сирии. А дальше Асад действовал по накатанной дорожке — запросился с визитом в Москву «в связи с обстановкой на Ближнем Востоке».

Но Андропов встречаться с ним не захотел: сейчас не время. Поэтому Асаду тоже ответили в духе сложившейся традиции: «Для рассмотрения вопросов, связанных с использованием советских ЗРК и организации взаимодействия их с войсками САР, 2 февраля в Дамаск мог бы вылететь начальник Генерального штаба Н.В. Огарков. Что касается поездки Асада, то ее можно было бы осуществить позднее с учетом визита Огаркова».

Теперь кашу расхлебывать снова приходилось начальнику Генерального штаба. Из Дамаска он дал лаконичную депешу: первый зенитный ракетный полк с ракетами С-200 (САМ-5) размещен на позициях около Дамаска, укомплектован, обеспечен и отвечает всем требованиям боеготовности.

Это был 231-й зенитный ракетный полк ПВО дальнего действия, который был сосредоточен в районе Думейры в 40 километрах западнее Дамаска. К 1 февраля в 5 километрах восточнее Хомса был развернут 220-й ЗРП ДД. В один из пригородов Дамаска прибыл технический полк. Вертолетные отряды радиоэлектронной борьбы (РЭБ) развернулись на столичном военном аэродроме, а подразделения наземной РЭБ — на Голанских высотах и в долине Бекаа.

Регулярных советских частей на территории Ливана и Сирии не было. Однако в сирийских военных подразделениях и штабах находились многочисленные военные советники и специалисты. Они принимали непосредственное участие в боевых действиях, и потери среди них составили более 200 человек ранеными и 13 убитыми. Общая численность советских войск в Сирии приближалась к 8000 человек.

«Прибытие в Сирию новых советских зенитных ракет дальнего действия, — докладывал Огарков, — изменило политическую атмосферу на Ближнем Востоке. Шум, который подняли американцы, обернулся не в их пользу — он изменил психологический настрой арабов. В морально-политическом плане они потерпели поражение. Правда, это может подтолкнуть их к нанесению удара по Сирии».

А по возвращении Огаркова, 9 февраля, в ЦК была направлена Записка по итогам его поездки в Сирию. В ней указывалось, что сирийскому руководству оказана помощь в решении задач по повышению боеспособности вооруженных сил и «уточнен план нанесения ответных ударов на случай вооруженных провокаций Израиля». Теперь Израиль вынужден «всерьез считаться с тем, что в случае агрессии против Сирии он не останется безнаказанным». Но далее следовало предупреждение:

«В этой обстановке следует ожидать, что США и Израиль попытаются сорвать процесс дальнейшего усиления обороноспособности САР, дискредитировать курс на военное сотрудничество с СССР… Существует реальная угроза проведения Израилем военной акции против Сирии, в том числе в отношении советских ЗРК. Одним из вариантов может быть нанесение ударов по палестинцам и провокация столкновений с сирийскими войсками в долине Бекаа с последующим их расширением и нанесением внезапного удара по системе ПВО САР, включая советские ЗРП».

Однако каких-либо радикальных мер в этой связи Министерство обороны не предлагало и 11 февраля Политбюро приняло решение согласиться с его рекомендациями. Главными из них были:

«Убеждать политическое и военное руководство страны в необходимости решительного проведения соответствующих эффективных акций в случае агрессивных действий со стороны Израиля, но строго в рамках ответного удара, не дающего повода США и Израилю для широкой эскалации конфликта.

Продолжать разъяснять сирийцам, что в случае развязывания военного конфликта они рассчитывали бы прежде всего на свои собственные силы, не уповая на непосредственную военную помощь извне. В этой связи на дальнейшее увеличение советского военного контингента в САР не идти, ограничиться направленными к настоящему времени двумя ЗРП ДД. В дальнейшем вести дело к тому, чтобы передать материальную часть этих полков сирийской стороне с заменой советских военнослужащих сирийскими специалистами. Вместе с тем изучить возможность создания в порту Тартус пункта материально технического обеспечения для нашего ВМФ».

Москва действует решительно

Прошло совсем немного времени и мрачные прогнозы Огаркова начали подтверждаться. В середине февраля в Тель-Авиве было объявлено, что министром обороны назначен Моше Аренс. Внешне он являл полную противоположность своему предшественнику — грузному и грубоватому Ариэлю Шарону, которого за его крутой нрав окрестили «бульдозером».

Новый министр выглядел элегантным интеллигентом в золотых очках и пользовался репутацией ведущего специалиста Израиля в авиационной промышленности. Но за его изысканной вежливостью скрывался весьма решительный политик, «ястреб» по своим взглядам.

25 февраля американская газета «Лос-Анджелес таймс» опубликовала статью под броским заголовком

«Аренс предупреждает: Израиль может уничтожить новые ракеты в Сирии»

В интервью руководителю вашингтонского бюро этой газеты новый министр заявил, что Израиль пока мирится с развертыванием этих мощных зенитных ракет, хотя их наращивание дестабилизирует обстановку. Но он прибегнет к «превентивному удару против Сирии», если размещение этих ракет будет продолжаться и «израильтяне сделают вывод, что им угрожает смертельная опасность».

И хотя уже на следующий день Аренс стал отрицать, что употреблял в этом интервью выражение «превентивный удар против Сирии», в Москве обратили на него серьезное внимание. Тем более, что обращение к американцам оказать «сдерживающее влияние на Израиль» результата не дало. Заместитель госсекретаря Ричард Бэрт ответил 19 февраля, что «США не могут взять на себя ответственность за возможные израильские действия». А у самих США сохраняется озабоченность тем, что эти советские ракеты обладают «физической способностью» поражать цели в пределах Израиля. Это может стать источником дальнейшей напряженности.

Еще более резким было заявление министра обороны Уайнбергера по телевидению в программе Эн-Би-Си. По его словам, присутствие в Сирии советских зенитных ракет большой дальности, обслуживаемых советскими расчетами, «несомненно, усиливает опасность возникновения новой войны на Ближнем Востоке в еще более широких масштабах… Это означает, что русские вполне могут нажать на спусковой крючок».[83]

Громыко так прокомментировал эти высказывания:

— Мм…да, кажется, еще один узел завязывается. И он может оказаться похлеще Афганистана. Нам и нашим людям ни в коем случае нельзя стать заложниками Сирии в ее авантюрной игре на Ближнем Востоке.

Но Устинов был настроен по-боевому, и тут он был не одинок. Вскоре последовало строгое указание Андропова укрепить позиции Сирии в противостоянии с Израилем и для этого форсировать создание советской военной базы в Сирии.

А 12 мая Политбюро одобрило предлагавшийся сирийцами проект соглашения о создании пункта материально-технического обеспечения (ПМТО) в районе порта Тартус и заходах советских военных кораблей в территориальные воды и порты Сирии. Для подписания такого соглашения сразу же была направлена в Дамаск правительственная делегация во главе с первым заместителем главкома ВМФ Н.И. Смирновым, с тем чтобы после его подписания немедленно командировать в Сирию до 1000 военных специалистов.

Андропов так резюмировал этот шаг:

— Мы не только укрепляем свои собственные позиции в мире, но и обеспечиваем безопасность своих друзей.

24 мая в Дамаске было подписано соглашение о поставке Сирии в 1983 году новейших вооружений и боеприпасов на 403 миллиона рублей, причем таких, которые ей раньше не поставлялись: ракеты «Точка», шариковые бомбы объемного взрыва и т. д. А всего только за минувший год, начиная с июня 1982 года, Сирии было поставлено оружия на 2 миллиарда рублей, старых, инвалютных рублей, которые были тяжелее доллара!

Министерство обороны докладывало, что ПВО Сирии после размещения там двух советских ЗРП дальнего действия способна обеспечить выполнение поставленных задач. ВВС Сирии по оснащенности авиационной техникой и вооружениями, укомплектованности и уровню подготовки личного состава способны вести активные боевые действия по отражению возможной агрессии Израиля с нанесением противнику мощных огневых ударов.

При этом в Москве с гордостью цитировали американскую газету «Уолл-стрит джорнал»:

«В то время как за последние месяцы доверие к США на Ближнем Востоке стало быстро падать, доверие к Советскому Союзу резко возросло… Москва быстро взялась за восполнение потерь Сирии и предоставила ей обычные вооружения на сумму около двух миллиардов рублей, а также новые ракеты «земля — воздух» дальнего радиуса действия. Эти срочные поставки оружия рассматриваются на Ближнем Востоке как признак решимости лидера советской партии Андропова играть видную роль в регионе. Арабы сделали для себя вывод, что Москва может действовать решительно, в то время как США оказались загнанными в тупик».[84]

И не только в Сирии Москва действовала решительно в ту весну. В конце марта главком ВМФ адмирал С. Г. Горшков, находившийся с визитом в Южном Йемене, с превышением полномочий, на свой страх и риск, подписал договор о развертывании в порту Аден военной базы — ПМТО советских кораблей и базировании при необходимости на аэродроме Эль-Анад смешанного полка авиации ВМФ. МИД пробовал робко возражать, но 28 апреля этот договор был утвержден на Политбюро.

Так происходило создание мировой цепи советских военных баз от Средиземного моря через Индийский океан на Дальний Восток.

Глава семнадцатая

Пункт второй Андропова

Параллельно с базами шла работа над вторым пунктом плана Андропова — покончить с разбродом в стане друзей Советского Союза.

Весной 1983 года эта задача приобрела особую остроту. Сирия почти в открытую враждовала с Ираком. Асад с Арафатом находились, что называется, на ножах, а внутри ООП началась борьба, переходящая в вооруженные столкновения. Шла она в основном в Ливане, где по-прежнему размещались вооруженные отряды палестинцев, и затронула даже «Фатх» — головную организацию Палестинского движения сопротивления, которой руководил Арафат.

Еще в процессе своего появления на свет с начала 60-х годов в «Фатх» влилось немало палестинцев, ранее входивших в арабские компартии и различные радикальные организации. Они образовали так называемое «левое крыло», которое возглавил Нимр Салех (Абу-Салех). В первой половине 70-х он отвечал за военную деятельность «Фатха» в Ливане и с тех пор сохранял тесные связи с командирами многих военных формирований палестинцев.

Отношения между ним и Арафатом никогда не были гладкими. Но нынешнее обострение началось еще осенью прошлого, 1982, года в связи с планом Рейгана и принятием программы ближневосточного урегулирования в Фесе. Абу-Салех критиковал тогда не только позицию Арафата в отношении плана Рейгана, но и выступил против фесских решений. Весьма негативно палестинские радикалы отнеслись также к переговорам Арафата с королем Хусейном.

Но лидер палестинцев тоже не сидел сложа руки. В январе 1983 года были приняты решения о приостановке членства Абу-Салеха в ЦК «Фатха», а затем о смещении ряда военных командиров в Ливане и назначении на их место людей преданных Арафату. Но смещенные командиры отказались подчиниться и не явились на заседание Высшего военного совета, создав по сути дела параллельное военное командование «Фатха».

Так начался раскол. Мятежников поддерживали 2–3 палестинских батальона, а верными Арафату оставались 12 батальонов. Примерно таким же был расклад сил и в ЦК «Фатха»: 2 из 13 его членов ушли в оппозицию.

Арафат публично обвинил в расколе Сирию и Ливию и пообещал даже «отрезать язык Каддафи», если тот будет сеять разногласия в Палестинском движении сопротивления. Но распри между палестинцами продолжались, язык у Каддафи оставался на месте, и в ночь с 29 на 30 мая Арафат попросил срочно передать устное послание Андропову.

В результате вмешательства извне, — жаловался Арафат, — положение в «Фатхе» продолжает оставаться сложным и напряженным. Ливия открыто, а Сирия исподволь оказывает 17 офицерам «Фатха» военную, политическую, пропагандистскую и иную помощь. Нашим противникам не удалось спровоцировать мятеж в вооруженных силах «Фатха», как они это пытаются представить, поскольку подавляющее большинство личного состава заняло правильную позицию. Нормальное положение сохраняется и на наших базах в Иордании, ЙАР, НДРЙ, Судане, Тунисе, Алжире и Ираке».

На этой телеграмме из Дамаска 31 мая появилась такая резолюция Андропова:

«1) Разослать членам Политбюро и Пономареву.

2) Тт. Громыко, Черненко, Устинову, Пономареву. Прошу дать предложения, как реагировать. Ю. Андропов».

Реакция была мгновенной, но по обычному трафарету: уже в начале июня последовала серия обращений от имени Андропова к Асаду, Арафату, Джелуду.

В них призывалось сделать все возможное, а подчас и невозможное, чтобы ООП — этот авангард национально-освободительной борьбы палестинского народа был максимально сплоченным. «Если мы понимаем правильно, — писал Андропов президенту Асаду, — руководство Сирии выступает за то, чтобы поддержать Арафата. Мы также решительно за это. Возможно, не во всем и не всегда он вел себя безукоризненно. Но ясно и то, что США и Израиль потирали бы руки, если позиции Арафата, как признанного лидера палестинцев были бы подорваны». А самого Арафата Андропов заверял, что он может не сомневаться в поддержке его Советским Союзом.

В ответ палестинцы, сирийцы и ливийцы клялись в верности борьбе против империализма и обещали делать все, чтобы сплачивать ряды арабов в этой справедливой борьбе. Но распри между палестинцами усиливались и 4 июня произошли первые вооруженные столкновения оппозиции с верными Арафату формированиями.

Столь любимая Громыко практика обращений на высшем уровне явно не сработала и Андропов был недоволен. Он поручил Примакову поехать на Ближний Восток и путем доверительных контактов попытаться помирить Асада и Арафата. Теперь недоволен был Громыко: он рассматривал это как вторжение в собственный дом. Но Андропову перечить не стал и умело скрывал свои чувства.

Важная миссия Примакова

Так на Ближнем Востоке с важной миссией снова появился Евгений Примаков. Теперь ему поручалось помирить всех: сирийцев с палестинцами, Асада с Арафатом и Саддамом Хусейном.

Он сразу же вылетел на Ближний Восток и в середине июня тайно встретился с председателем ООП Арафатом и королем Иордании Хусейном. Король был настолько любезен, что выделил спецсамолет, и Примаков слетал на нем к иракскому лидеру Саддаму Хусейну. А после этого посетил президента Сирии Асада.

В Москву Примаков доложил, что Арафат заявил о личном уважении к Асаду и готовности встретиться с ним для конкретной беседы об улучшении отношений. Саддам Хусейн тоже надеется выправить отношения с Сирией на поэтапной основе и при соблюдении полной секретности первоначальных контактов.

В общем, с этой стороны все было вроде бы хорошо. Однако сирийский президент был не столь покладист. Он жаловался, что Арафат продолжает маневрировать, заигрывая с Израилем.

«Суть моей политики в отношении ПДС, — заявил Асад Примакову, — заключается в следующем: Во-первых, я за единство ПДС, но, во-вторых, я за то, чтобы антиимпериалистические силы «Фатх» и ООП принимали непосредственное участие в выработке политических решений. Только на такой основе может идти речь о единстве ПДС».

Однако он согласился, что Сирия и ООП в «одном окопе» и обещал принять положительное решение о встрече с Арафатом.

Что же касается Ирака, то, по словам Асада, он продолжает вмешиваться в сирийские внутренние дела, хотя и снизил активность в этом плане. Сирия не может согласиться с предложением об одновременной нормализации своих отношений с Ираком, Иорданией и ООП, но готова начать этот процесс на двусторонней основе. Асад предлагает, чтобы высшие руководства Сирии и Ирака назначили своих доверенных лиц для обсуждения конкретных проблем между двумя странами. После того, как они придут к договоренности, можно будет провести переговоры о нормализации отношений уже на уровне открытых контактов. Он согласился с необходимостью соблюдать секретность и не возражал против передачи этой информации строго лично С. Хусейну.

Примаков просил срочно направить в Бейрут и Багдад советских представителей из числа дипломатов, работающих в Дамаске, для информации Арафата и С. Хусейна о содержании его бесед с Хафезом Асадом. И на его телеграмме из Дамаска сразу же появилась такая резолюция Андропова:

«т. Громыко. Прошу обратить внимание. Видимо такая практика доверительных бесед себя оправдывает. Предложение товарищей о посылке представителей в Бейрут и Багдад для бесед с Арафатом и С. Хусейном мне кажется правильным.

20 июня. Ю. Андропов».

Это был стиль Андропова: создавать собственные тайные каналы связи с зарубежными лидерами через близких ему надежных лиц. Так он поступил в ходе урегулирования советско-германских отношений в начале 70-х. Так он решил действовать и теперь на Ближнем Востоке. Но Ближний Восток — это не Европа.

Все смешалось в доме Арафата

Все вроде бы свидетельствовало о первых успешных шагах миссии Примакова, во всяком случае доверительные контакты между сторонами наладить как будто удалось. Но на палестинском направлении все смешалось из-за новой бурной вспышки вооруженной борьбы. Не успели мы ознакомиться с резолюцией Андропова и решить, что делать дальше, как от Арафата поступило новое слезное послание:

«21 июня в три часа ночи Саика, НФОП — ГК совместно с мятежниками «Фатха» предприняли наступление на позиции «Фатха» в районе Маснаа. Эти действия совершаются при поддержке сирийских войск. Они перекрыли дорогу Дамаск — Бейрут, обстреляли позиции «Фатха». Эта акция направлена на то, чтобы воспрепятствовать возвращению руководства «Фатха» в Ливан. В этот критический момент я обращаюсь к советскому руководству за помощью.

Я. Арафат».

В тот же день, 21 июня, последовали краткие, но энергичные послания Андропова Арафату и Асаду. Их суть: главное сейчас, чтобы палестинцы и арабы перестали убивать друг друга.

Не помогло. Арафат публично обвинил Сирию, что на стороне мятежников выступают сирийские войска, а также контролируемые Дамаском отряды Саики и НФОП — ГК. В ответ сирийцы объявили Арафата «лжецом» и потребовали, чтобы он покинул Сирию в течение 6 часов. Через 10 минут Арафат выехал в дамасский аэропорт и первым попавшимся рейсом вылетел в Тунис. Там он объявил себя жертвой сирийско-ливийского заговора против палестинской революции. А сирийский министр Хаддам заявил, что Сирия не признает больше Арафата в качестве председателя Исполкома ООП и руководителя «Фатх».

Начались долгие хождения вокруг да около урегулирования этого конфликта. В начале июля на расширенном заседании Исполкома ООП в Тунисе была создана посредническая группа. Ее представители встретились с мятежным Абу-Салехом. Однако их усилия ни к чему не привели. Абу-Салех с гордостью утверждал, что все районы сосредоточения палестинцев в Ливане, за исключением г. Баальбек, находятся под его контролем, но не исключал «демократического диалога» с Арафатом.

Тем временем Примаков сконцентрировался на сирийско-иракском направлении, расхлебывать а кашу с палестинскими распрями опять пришлось МИДу.

4 июля последовали новые обращения Андропова к Асаду и Арафату, с тем чтобы подтолкнуть их принять энергичные меры к прекращению столкновений и восстановлению сотрудничества между руководствами ООП и Сирии. Сирийцам указали, что у них есть реальная возможность оказать сдерживающее влияние на ситуацию. Ведь стычки происходят в районах, которые контролируются их войсками. Предложили также публичное прекращение полемики. При этом сказали Арафату, что надо искать компромиссы. Нельзя упускать из вида, что в этой борьбе главным союзником палестинцев среди арабов является Сирия, и никто другой.

Кроме того, Политбюро поручило Громыко принять в Москве делегацию ООП во главе с Каддуми и такая встреча состоялась в особняке МИДа на Спиридоновке 13 июля 1983 года.

Однако Громыко явно считал ниже своего достоинства заниматься палестинскими дрязгами, а потому сидел, насупившись, устремив взор куда-то вверх, и вполуха слушал историю палестинских злоключений. Оживился он, когда Каддуми сказал, что несколько дней назад, 10 июля, в Тунисе был специальный представитель Фиделя Кастро, кубинский министр Л. Ф. Бальмасада.

Арафат просил передать, что кубинцы предлагают провести встречу сирийского, палестинского, кубинского, а также, возможно, советского представителей в Дамаске, Тунисе, Гаване или Москве. Арафат согласен на такую встречу в любом месте, в любое время, на любом уровне. А сирийцы, по его словам, определят свою позицию с учетом ответа Арафата и позиции Советского Союза.

Это был выход из палестинского тупика. Но архиосторожный Громыко ничего не сказал тогда палестинцам, а утром на следующий день доложил о кубинском предложении на Политбюро. Получив высокое согласие, он сообщил Каддуми, что Советский Союз поддержит кубинскую идею. Что касается времени и места встречи, то это дело самих заинтересованных сторон. Для нас будет приемлемо то, что они сочтут для себя подходящим.

Об этом решении Политбюро Громыко немедленно проинформировал своего заместителя Корниенко, который весьма кстати находился в те дни в Дамаске. Однако в порядке осторожности министр добавил такую фразу: «Если участники переговоров обратятся с предложением о проведении встречи в Москве, то у нас возражений не будет. Однако о нашем отношении к этому мы с Каддуми не говорили, так как вопрос об участии советского представителя перед нами палестинцы прямо не ставили».

Ответ из Дамаска был скорым и обескураживающим.

Асад сказал, что о предложении кубинцев ничего не знает, но если бы оно и было, то Сирия с ним не согласна. Мы считаем, продолжил он, что перед тем, как объединять усилия с Советским Союзом, Сирией и Кубой, Арафату нужно объединить усилия со всеми палестинцами. Именно это мы ответили представителю Кастро, когда он сообщил нам, что Арафат предлагает провести секретную встречу представителей Сирии, Кубы, ООП и Советского Союза для обсуждения совместной борьбы против империализма. Тот факт, что Арафат через Каддуми преподнес эту собственную идею как кубинское предложение, говорит о лживости Арафата.

И далее о лидере палестинцев сирийский президент отозвался весьма нелицеприятно. Мы считаем ООП во многом своим порождением, сказал он. Но как в любой семье, если ребенок растет честным и принципиальным, он пользуется любовью и опекой. Если он растет злым и двуличным, то с ним иногда приходится расставаться. «Что касается Арафата, то должен признаться, что я его не люблю. Он беспринципный, двуличный, реакционный человек, у которого нет никаких принципов».

Мы за единство «Фатха» и ООП, сказал в конце Асад, но на принципиальной основе борьбы против империализма и сионизма, то есть по существу в этом вопросе мы исходим из справедливости тех требований, с которыми выступает оппозиция в «Фатхе».

В общем, помирить Арафата с Асадом не удалось. В сердцах сказал тогда Громыко, что мирить их — это все равно, что мирить кошку с собакой.

Осечка вышла

Успешней на первых порах дело выглядело на сирийско-иракском направлении, где по поручению Политбюро работали Е. Примаков и Р. Ящук из КГБ. Андропов дал им наказ действовать от его имени — это будет прямой канал связи с руководством Ирака и Сирии.[85]

Первым делом они должны были выехать в Багдад и сообщить, что Сирия готова использовать механизм доверенных лиц высшего сирийского и иракского руководства для обсуждения конкретных проблем. После того, как стороны придут к какой-то договоренности, можно будет перевести переговоры о нормализации отношений на уровень открытых контактов. Пока же следует соблюдать секретность.

Примаков и Ящук тут же вылетели в Багдад и 6 июля встретились с Саддамом Хусейном. Иракский лидер был доволен и просил передать благодарность Андропову. Его личным представителем на секретных встречах с сирийцами будет министр иностранных дел Тарик Азиз. Для Ирака приемлемо любое место встречи, но сам Хусейн отдал бы предпочтение Москве. Кроме того, он хотел бы, чтобы на переговорах присутствовал Советский Союз. Если это не получится, Ирак полностью проинформирует о них советское руководство.

10 июля посланцы Андропова были уже в Дамаске. Там Асад сказал им, что доверяет только посреднической миссии Советского Союза и высказался за проведение встречи в Москве. Это было как раз то, что нужно. Но сирийский президент начал крутить, ссылаясь, что такие переговоры дело нелегкое. Их нельзя сводить только к нормализации и речь должна идти о радикальном улучшении отношений между двумя странами. А вопрос о присутствии советского представителя на сирийско-иракской встрече обошел молчанием.

Поскольку за этим делом следил сам Андропов, все вопросы решались оперативно. Уже 12 июля Громыко и Чебриков вошли в ЦК с предложением дать согласие на проведение конфиденциальной сирийско-иракской встречи в Москве, но без участия в ней советского представителя. «При нынешнем состоянии отношений между Сирией и Ираком такое участие могло бы без нужды осложнить наши собственные отношения с одной из этих стран, а то и с обеими».

Удивительно быстро вершились дела в Москве тем летом. 25 июля, после четырехлетней паузы, в одном из особняков на Ленинских горах встретились министры иностранных дел Сирии и Ирака — Хаддам и Азиз. Странные это были переговоры. Друг с другом министры встречались не часто и больше отсиживались в особняках, а между ними сновали посредники — Примаков и Ящук. Им министры порознь рассказывали, а точнее говоря — жаловались на то, как проходят их встречи.

Громыко полностью отстранился от этих переговоров, выделив только молодого переводчика Кульмухаметова. Но ни Примакову, ни Ящуку он был не нужен — оба они прекрасно владели арабским языком. А из рассказов министров между тем складывалась такая невеселая картина.

Хаддам напирал на выработку вначале «общих политических принципов», определяющих единый негативный подход к США, Израилю и Кэмп-Дэвидскому соглашению, и только после этого считал возможным приступить к нормализации межгосударственных отношений. Он предложил вернуться к позициям сторон по состоянию на 14 июня 1979 года, когда были прерваны сирийско-иракские переговоры о единстве, начать с достигнутого тогда уровня и добиться «полного политического согласия».

А иракский министр предлагал без оглядки на прошлое обсуждать проблемы, в данный момент разделяющие Сирию и Ирак. Это — открытие границ, восстановление дипломатических отношений и экономических связей, в том числе открытие нефтепровода, проходящего по сирийской территории. Ирак готов также к конструктивному решению вопросов безопасности обеих стран, включая взаимный отказ от поддержки антиправительственных групп, прекращение враждебной пропаганды и т. д.

Если Сирия выскажет конкретные предложения, подчеркнул Азиз, они будут «в течение 24 часов положительно рассмотрены Саддамом Хусейном». Иракское руководство готово даже обсудить вопрос о предоставлении Сирии материальной компенсации за ее отказ от поддержки Ирана и за согласие деблокировать сирийско-иракские экономические связи.

При этом Азиз доверительно сказал Примакову, что имеет полномочия уже сейчас начать деловое обсуждение всех аспектов двусторонних ирако — сирийских отношений. А вот Хаддам, по его оценке, таких полномочий не имеет и стремится лишь позондировать позицию Ирака. Он объяснял это тем, что сирийский режим опасается сильного Ирака и боится, что Ирак, закончив войну с Ираном, развернет свой потенциал против Сирии. «В этой связи, — подчеркнул Азиз, — Ирак готов дать любые гарантии Сирии, в том числе и через Советский Союз».

Сирийский министр действительно жаловался, что его страна не может доверять Ираку, хотя и нуждается в нем как в союзнике в борьбе против США и Израиля. По сирийским оценкам, Багдад занимает колеблющуюся позицию по отношению к США. Примером тому являются его шаги по восстановлению отношений с Египтом и попытки вернуть его в арабские ряды, хотя Мубарак продолжает курс Кэмп-Дэвида. «Если Ирак, — сказал Хаддам, — согласится серьезно обсудить с Сирией вопросы своего подхода к США, Кэмп-Дэвиду и Египту Мубарака, то Сирия пойдет на обсуждение с Ираком своего отношения к Ирану».

Сквозь эти обоюдные претензии явно проступало, что иракцы готовы к нормализации отношений, но упирались сирийцы. Поэтому, пропустив через сито аналитического мышления их негативные доводы, Примаков подготовил казалось бы убедительную аргументацию в пользу сирийско-иракского сотрудничества. Он принялся убеждать в этом Хаддама, но тот продолжал крутить, отделываясь ни к чему не обязывающими общими фразами, — на это он был мастер.

Тогда Примаков прямо спросил:

— Вы согласны, что необходимо обеспечить взаимодействие Сирии и Ирака? Пожалуйста, да или нет.

— Нет! — без колебаний ответил министр.

— Но почему? — развел руками Примаков.

— Потому что в Ираке диктатура, фашистский режим.

В общем, осечка вышла. В ЦК пришлось докладывать о неутешительных итогах тайной встречи в Москве. Как и следовало ожидать, говорилось в Записке Громыко и Чебрикова, встреча Азиза с Хаддамом показала, что между Сирией и Ираком сохраняются серьезные разногласия и глубокое взаимное недоверие. Причем иракская сторона проявляет большую заинтересованность в нормализации межгосударственных отношений. Судя по всему, процесс выработки компромисса и начала нормализации их отношений будет длительным и нелегким.

Андропов был недоволен.

Глава восемнадцатая

Быть или не быть?

Пока разбирались с друзьями, остро встал другой вопрос, обозначенный в плане Андропова как пункт три: быть или не быть плану Рейгана?

В Москву из разных источников поступала информация, что король Иордании Хусейн под нажимом американцев практически сломался — он готов принять план Рейгана и начать переговоры с Израилем о будущей судьбе Западного берега реки Иордан и сектора Газа. «Самоуправление» для палестинцев в «ассоциации» с Иорданией его вполне устраивает и этот план король называет «смелым и позитивным».

Но есть одно серьезное препятствие на пути его переговоров с Израилем. Еще в 1974 году Лига арабских стран постановила, что единственным законным представителем палестинцев является ООП. Поэтому король Хусейн опасается вести переговоры о судьбе Западного берега без полномочий на это со стороны ООП, хотя до войны 1967 года эта территория являлась частью Иордании.

Из Аммана советское посольство сообщало, что король Хусейн лихорадочно, одно за другим проводит секретные совещания с членами правительства и верховным командованием силовых структур. На них обсуждается единственный вопрос: как приступить к таким переговорам и получить на это согласие Арафата?

Король подчеркивает, что у него имеется личное послание Рейгана с благословением «начать переговоры в самое ближайшее время». А в ходе его недавних консультаций в Вашингтоне администрация США «обязалась употребить все свое влияние, чтобы заставить Израиль покинуть Ливан и прекратить строительство поселений на оккупированных арабских землях». По мнению короля, фактор времени играет сейчас решающее значение. В шкале личных приоритетов президента США Ближний Восток занимает пока первое место. Однако скоро Рейган целиком переключится на выборы, и от него трудно будет ожидать обещанной активности на Ближнем Востоке. Главным для него станет получить голоса еврейского электората в США.

Короче говоря, суть позиции Иордании лучше всего передает фраза, произнесенная королем на обеде у себя во дворце в середине февраля:

— Я хотел бы присоединиться к предложенным Рейганом мирным переговорам, если только Арафат даст им хотя бы желтый свет.

Словом, все упиралось в Арафата, а тот под нажимом с разных сторон крутился, как уж на сковородке. В феврале Палестинский Национальный совет, где преобладали радикалы, отверг план Рейгана. Но тут же подключились саудовцы. Принц Бандар Бен-Султан, племянник короля Фахда, вылетел в Вашингтон, где имел встречу с Рейганом и вроде бы добился от него кое-каких уступок. Арафат снова стал юлить, избегая встреч с иорданским королем.

Наконец, это было уже в начале марта, они встретились на конференции неприсоединившихся государств в Нью-Дели. Но и эта встреча ничего не прояснила. На пресс-конференции король Хусейн с энтузиазмом заявил, что его встреча с Арафатом явилась «новейшим, позитивным и далеко идущим шагом». А потом в кулуарах сетовал:

— Арафат большую часть времени жаловался, что жена Джорджа Хабаша, главы радикальной фракции ООП, потеряла свой иорданский паспорт, и поскольку король не смог быстро его заменить, Арафату-де не удалось убедить Хабаша быть более благосклонным к плану Рейгана. Боже мой! — восклицал король, — Ведь мы должны были говорить о вещах более важных!

Но это был стиль палестинского лидера. На следующий день его представитель Даджани стал успокаивать короля, утверждая, что Арафат хочет сотрудничать с ним в осуществлении плана Рейгана, но ищет арабского прикрытия для защиты от палестинских радикалов и Сирии.

Читая эту разноречивую информацию, которая изо дня в день в изобилии поступала в Москву, Громыко в конце концов рассердился и вызвал заведующего ОБВ.

— Что же все-таки творится у вас на Ближнем Востоке? — спрашивал он, расхаживая по кабинету. — То, что король юлит, это понятно. Но куда идет дело — к принятию плана Рейгана? И какую роль во всем этом играет Арафат? Кого он обманывает — нас или американцев?

Немедленно поезжайте в Тунис и Амман, встретьтесь там с Арафатом и королем Хусейном и хорошенько разберитесь во всем. И не только разберитесь. Ваша задача — повести дело так, чтобы осуществление плана Рейгана было сорвано. Покажите ваши дипломатические способности на деле.

И уже в самом конце разговора Громыко сказал:

— Поинтересуйтесь у Арафата в осторожной форме, желательно один на один: не появилось ли чего-либо нового в позиции палестинского руководства по вопросу о взаимном признании ООП и Израиля со времени, когда этот вопрос затрагивался с ним в беседе в Москве.

Если палестинцы созрели, открывается совершенно новый путь к переговорам, где мы сможем взять инициативу в свои руки. Поэтому прощупайте Арафата, не готов ли он к такой комбинации. В той или иной форме мы могли бы довести до сведения Израиля, что если он не будет блокировать признание права палестинцев на создание собственного государства, то и палестинцы будут готовы в конструктивном направлении рассмотреть вопрос о признании государства Израиль. Поработайте. У вас есть шанс, Вы будете первым официальным представителем Советского Союза, посетившим Арафата в изгнании.

В бункере у Арафата

С таким напутствием 20 марта мы вместе с советником ОБВ В.И. Колотушей вылетели в Тунис, где в пригороде столицы Гамарт обосновался Арафат. Принимал он нас в небольшом двухэтажном особняке представителя ООП в Тунисе Балауи, где за бытом лидера палестинцев строго следила толстая рыжая женщина — начальник его канцелярии, которую важно называли Умм-Наср (мать победы).

Разговор был откровенным, доброжелательным и говорил в основном Арафат, а люди из его окружения больше помалкивали. Он с жаром рассказывал, что король Иордании Хусейн готов вступить в переговоры с Израилем на основе плана Рейгана, но на определенных условиях. Чтобы удержать короля от этого шага, палестинское руководство вступило с ним в затяжной диалог.

В этом диалоге, подчеркивал Арафат, палестинцы занимают принципиальную позицию, основные контуры которой были обговорены в Москве во время встречи с Андроповым в январе этого года. Суть ее в том, что после образования независимого палестинского государства, и только после этого, оно могло бы вступить в конфедерацию с Иорданией как независимое государство.

Король Хусейн заявляет, что такая позиция отбрасывает пятимесячные иордано-палестинские переговоры к исходной точке. Ссылаясь на жесткую позицию американцев и израильтян, он настаивает на создании федерации, в которую Западный берег входил бы, по существу на правах автономного района.

По всем этим вопросам у палестинцев с Иорданией идет молчаливая, но напряженная борьба. До последнего времени они проводили такую тактическую линию, чтобы заморозить контакты с королем и выиграть время в расчете на то, что, пока идет иордано-палестинский диалог, король не сможет пойти на сепаратные переговоры с Израилем. Однако сейчас король в категорической форме настаивает на встрече с Арафатом, и ему уже трудно от нее уклониться. По-видимому, такая встреча состоится в конце марта в Аммане.

Выводы Арафата звучали весьма пессимистично: удержать короля от переговоров с Израилем не удастся. Даже если ООП будет категорически против. В одной из бесед король прямо сказал ему, что в любой момент ожидает израильской агрессии. Чтобы предотвратить ее, Иордании надо вести переговоры с Израилем о будущей судьбе Западного берега, а то потом их придется вести уже о возвращении своей захваченной территории.

Потом был долгий ланч. И тут Арафат повел себя как-то странно. Временами он выпадал из разговора, устремлял взгляд в потолок и то ли заговаривался, то ли общался с Всевышним. Заметив мой недоуменный взгляд его близкие соратники успокоили: не обращайте внимания, с ним это стало случаться.

А после ланча Арафат демонстративно предложил мне уединиться. Мы спустились по узкой извилистой лестнице в подвал с глухими стенами без окон. Там стоял большой стол для заседаний, а по углам маленькие столики с креслами. Это был его «бункер».

Пользуясь моментом, я изложил ему указание Громыко относительно взаимного признания Израиля и ООП. Арафат с удивлением посмотрел на меня — тема эта для него была явно неожиданной, — и сказал с раздумьем:

— Существенного продвижения в этом деле не произошло, хотя в последнее время в позиции Израиля, кажется, появляются какие-то новые моменты, которые требуют уточнения. После разговора с Громыко на обеде в январе этого года я тщательно обдумывал вопрос о взаимном признании и сейчас хотел бы высказать некоторые свои мысли вслух. Предупреждаю, что никто из руководства ООП об этих моих соображениях не информирован.

Может быть, выход из создавшегося положения в том, чтобы провести зондаж отношения Израиля к взаимному палестино-израильскому признанию. Разумеется, инициатива в постановке такого вопроса перед Израилем исходила бы от нас, а Советский Союз использовал бы свои возможности для установления контактов с правительством Израиля…

В общем, нужно разыграть эту карту умно и тонко, так, чтобы это был сильный ход со стороны как Советского Союза, так и ООП. При этом важно тщательно определить выбор времени для осуществления такого зондажа, и палестинское руководство будет советоваться по этому вопросу с советскими товарищами, информируя их обо всех новых моментах, которые могут возникнуть.

В этом ответе был весь Арафат — умный и изворотливый политик. На первый взгляд могло показаться, что он поддержал идею Громыко о взаимном признании ООП и Израиля. Но при детальном изучении оказывалось, что он повесил на нее «палестинский замок» — инициатива ее осуществления должна исходить от руководства ООП.

А в заключение этого разговора в «бункере» Арафат сказал:

— Передайте руководству Советского Союза, что Арафат и ООП не отойдут от принципиальной линии, которая была согласована с Ю.В. Андроповым в январе текущего года.

В общем, задание Москвы было выполнено. После бесед с Арафатом и людьми из его близкого окружения, — а это были такие влиятельные палестинские лидеры, как Абу Айяд, Абд Раббо, Хаватме, Каддуми, — мы пришли к выводу, что руководство ООП не вступит в переговоры с Израилем на основе плана Рейгана и не передаст королю Хусейну права вести их от имени палестинцев. Это, по словам Арафата, превратило бы ООП в «политического безработного» и было бы равнозначно ее самороспуску.

В то же время по тактическим соображениям открыто заявить об этом они не хотят и продолжают «флирт» с королем Хусейном в расчете на то, что пока идет их диалог, он не сможет вступить в сепаратные переговоры с Израилем. К этому появились и более веские причины — изменение в расстановке сил на Западном берегу реки Иордан.

Раньше Арафат хвалился, что ни одна собака на Западном берегу не станет лаять без его указания. А теперь жаловался, что ООП теряет контроль над живущими там палестинцами. Израильские репрессии, захват палестинских земель и выталкивание палестинцев, говорил он, приобрели такие размеры, что пройдет еще год, и палестинцам будет просто негде осуществить их право на самоопределение. Среди населения Западного берега ширятся настроения, что уж лучше жить под суверенитетом Иордании, чем под израильской оккупацией.

Поэтому, чтобы не отталкивать палестинское население, руководство ООП, по словам Арафата, вынуждено искать решения, которые не закрывали бы диалог с иорданцами. Если они напрямую откажутся от переговоров с Израилем, то на их место в качестве представителей палестинского народа могут быть найдены более сговорчивые палестинцы из числа мэров городов на Западном берегу.

Отсюда и тактическая линия на переговорах с Иорданией: тянуть время. Пока это им удавалось, но сейчас наступает критический момент, когда руководству ООП придется определяться.

Об этом тут же было доложено в Москву.

В госпитале у короля

Теперь нужно было лететь в Амман для встречи с королем Хусейном.

Пока мы вели переговоры с Арафатом в Тунисе, король был в Лондоне. Там он обедал с английской королевой в Виндзорском замке и встречался с премьер-министром Маргарет Тэтчер. Она желала ему удачи, но советовала действовать осторожно.

И не зря. Туда же в Лондон прилетел американский посол Хабиб и привез написанное от руки послание Рейгана. В нем президент благодарил короля за усилия привлечь арабов к его плану ближневосточного урегулирования, но настоятельно предлагал без задержки начать переговоры с Израилем. Хабиб сообщил, что Рейган направил также послание саудовскому королю Фахду, в котором решительно призывал оказать финансовую помощь Иордании и подтолкнуть Арафата к мирному процессу.

Это был нажим на иорданского короля с одной стороны. Но практически одновременно советское посольство уведомило, как сообщили газеты, что через несколько дней в Амман прибудет «советский эмиссар», чтобы предостеречь короля от участия в этой опасной затее. А после него в столицу Иордании прилетит уже и сам Арафат.

В общем, король попал под перекрестный огонь. Узел противоречий туго затягивался, его надо было решительно разрубить, и решение должен был принять король Хусейн. Поэтому он нервничал, и по возвращении из Лондона у него случился сердечный приступ. Прямо с обеда, который он давал для своих сыновей, его отвезли в госпиталь имени королевы Алии.

Разумеется, все это держалось в строгой тайне. Но на следующий день, желая, видимо, показать, что все в порядке и дела идут как обычно, король поднялся с больничной койки, чтобы принять саудовского министра иностранных дел принца Сауда и «советского эмиссара». Саудовский принц привез ему весьма странное послание от короля Фахда: иорданского монарха в очередной раз призывали к терпению. И только! А с чем приехал этот русский?

В полумраке скромной больничной палаты, где нас принимали, король выглядел гораздо старше своих 47 лет. Мне и раньше не раз приходилось встречаться с ним и в королевском дворце, и на его вилле в Аккабе, но сейчас он явно сдал: седые волосы поредели, а блеск карих глаз почти затмили темные круги под ними. Видимо, сказались ожидания и страх этих месяцев, давление и риск быть убитым арабскими радикалами. Король уже пережил одиннадцать покушений. А о судьбе Садата постоянно напоминали ему газеты.

Одет Хусейн был по-больничному: темные брюки, белая рубашка с закатанными рукавами. Но держался он, как обычно, приветливо и даже пытался шутить. Говорил по-восточному иносказательно, и многое нужно было домысливать.

Беседа с королем началась с непростого вопроса: зачем он ввязался во все эти дела?

Ответом была долгая история его семьи. Дед пророка Мухаммеда, Хашим, чьим именем названо Иорданское Хашимитское Королевство, похоронен в оккупированной израильтянами Газе. Прадед нынешнего короля, король Хусейн-ибн-Али аль-Хашими, похоронен в Иерусалиме. А его дед, король Абдаллах-ибн-Хусейн, был заколот кинжалом в Иерусалиме на глазах у маленького Хусейна.

Но есть у него и сугубо личный мотив. «Мой дед, — говорил король, — постоянно наставлял меня: столь много сделано до тебя, так не будь тем, кто погубит надежду». Здесь, очевидно, крылся намек, ведь это он, нынешний король Иордании уступил Израилю после поражения в шестидневной войне 1967 года и Газу, и Западный берег, и Иерусалим — третью святыню из числа исламских городов. Это его вина.

А что происходит сейчас? На глазах у всего мира, — сетовал король, — Израиль поглощает Западный берег. Если не остановить израильтян, то очень скоро весь он будет потерян для палестинцев. Они будут вытолкнуты за реку Иордан в маленькую Иорданию с двумя миллионами жителей, половина из которых те же палестинцы. И тогда Хашимитское Королевство станет палестинским государством.

Насколько это реально? — переспрашивает король. — Однажды президент Рейган вызвал моего посла в Вашингтоне и сказал ему, что Западный берег составляет лишь меньшую часть той территории, которую исторически принято считать Палестиной, а ее большую часть занимает Иордания. Поэтому, заявил Рейган, решение палестинской проблемы можно искать не только на Западном берегу реки Иордан. Вы понимаете, — возбужденно говорил король, — и это президент говорил моему послу!

Но то, на что намекает Рейган, прямо и открыто говорят Шарон и некоторые другие израильские руководители. Они заявляют, что палестинская проблема должна быть решена на иорданской территории. Палестинцы составляют 70 % ее населения, и потому Иордания — это и есть Палестина. Достаточно лишь привести в соответствие содержание с формой, иначе говоря, устранить Хашимитскую династию и назвать Иорданию Палестиной.

По всем этим причинам король готов вступить в переговоры с Израилем на основе плана Рейгана с тем, чтобы именно Иордании был передан Западный берег, находящийся сейчас под израильской оккупацией. В нашей беседе он открыто хвалил этот план и говорил, что Рейган ему лично обещал оказать давление на Израиль, если Иордания вступит в переговоры, и что он, король, готов вступить в такие переговоры… Но тут же у него появляется целый ряд «если»: во-первых, если ООП даст согласие на переговоры; во-вторых, если арабские страны одобрят такие переговоры; в-третьих, если Израиль уйдет из Ливана или хотя бы подпишет соглашение о таком уходе;

В — четвертых, если Израиль хотя бы прекратит строительство новых поселений на Западном берегу и в секторе Газа.

Само по себе любое из этих четырех условий труднодостижимо, хотя и оставляет королю большое поле для маневра. На этом я и сделал упор, пытаясь поколебать его готовность принять план Рейгана.

— Способна ли Америка влиять на ход событий? — цитировал король несколько дней спустя перед журналистами мой вопрос, зачитывая его по иорданскому варианту записи нашей беседы. — В США приближаются выборы, — сам же и ответил этот русский. — Это вынуждает президента подумать о голосах.

По словам короля, Гриневский продолжал давить:

— Давайте поразмышляем вслух: каких результатов можно ожидать от плана Рейгана. Израиль не уйдет с оккупированных территорий и не согласится заморозить поселения. Разумеется, если Иордания присоединится к попыткам заключить мир по-американски, она всегда будет свободна выйти из игры, в случае неспособности США остановить строительство израильских поселений. Но, вступив в переговоры, Иордания рискует тем самым узаконить израильскую оккупацию. Именно здесь кроется ловушка, которую задумали американцы.

Ответ короля был полон сарказма:

— Как политический наблюдатель и любитель шахматной игры, в которую вы так хорошо играете, — сказал он, — я могу предположить, что вы превосходно рассчитываете события на По мнению короля, перед лицом убыстряющихся темпов «ползучей» аннексии Израилем палестинских земель все-таки «нужно испытать серьезность намерений США», хотя у него есть опасения, что из этого может ничего не выйти.

Поэтому сейчас перед Иорданией есть два пути. Если ООП даст согласие, то Иордания вместе с ней пойдет на такие переговоры с США и Израилем. Если же не даст, то Иордания отойдет от активной роли в поисках решения палестинской проблемы и сосредоточится на решении своих внутренних дел. По ходу беседы Хусейн неоднократно подчеркивал, что Иордания одна, без палестинцев, на такие переговоры не пойдет.

— Я не буду действовать в одиночку, — говорил он. — Если эта возможность будет утеряна, то Арафат должен взять на себя историческую ответственность за то, что происходит с палестинцами на Западном берегу и в секторе Газа.

Карточный домик

События далее развивались стремительно. В самом начале апреля в Амман приехал Арафат. И тут сразу же началась война нервов. Рано утром президент Рейган поднял короля с постели телефонным звонком, чтобы сказать: «Не дай этому сукину сыну сбить себя с толку!»

Два дня король не принимал вождя палестинцев, и тот был предоставлен сам себе. Потом король пригласил его на завтрак, после чего последовали жесткие переговоры, которые продолжались три дня.

По информации, которая имелась в Москве, Арафат с самого начала стал лавировать, намекая, что сам он вроде бы и не прочь присоединиться к плану Рейгана, однако сильное давление на него оказывают сирийцы, вынуждая к отказу. Но король пригрозил, что прервет с ним диалог и публично обвинит в неспособности идти навстречу чаяниям палестинцев на Западном берегу, стремящихся покончить с израильской оккупацией. Он предложил Арафату подписать совместный документ, в котором бы фигурировало согласие на ведение переговоров с Израилем на основе плана Рейгана.

Арафат долго крутился, но в конце концов предложил весьма двусмысленную формулировку, которая, по свидетельству лидера ДФОП Н. Хаватме, выглядела так: «Иорданская и палестинская стороны будут действовать в соответствии со всеми имеющимися инициативами, которые могут быть осуществлены». И хотя план Рейгана прямо не был назван, он явно присутствовал в этой формуле.

Король без колебаний подписал такой документ и через весь город направил его обратно в гостевой дворец, чтобы и Арафат поставил свою подпись. Спустя несколько часов, как вспоминает король, лидер ООП позвонил и сказал, что ему нужно проконсультироваться с другими палестинскими руководителями в Кувейте.

— Это твоя формулировка, — ответил король, — времени остается мало. Мы должны завершить это.

Арафат уехал, пообещав вернуться через 48 часов. Но не вернулся. 6 апреля в Кувейте состоялось совещание руководителей основных палестинских организаций — «Фатх», ДФОП, НФОП и других. Заседание было бурным. Формулировка Арафата была подвергнута резкой критике. Но он настаивал на ней и даже грозил отставкой, заявляя, что не хочет брать на себя ответственность за расправу над палестинцами, которая неминуемо последует. Затем он покинул заседание, но об отставке больше не говорил.

В итоге палестинцы отвергли эту формулировку, и вместо Арафата в Амман прибыли двое его посланцев с новым проектом документа. В нем не содержалось даже косвенного намека на план Рейгана и решительно отвергалась любая возможность, чтобы палестинцев на переговорах представляла Иордания.

— Довольно, — сказал король, — ничего более я сделать не могу!

На следующий день, 10 апреля, он сделал публичное заявление, в котором сообщил, что не примет участия в мирных переговорах ни сам, ни вместо кого-либо на Ближнем Востоке. А Рейгану написал: «Я не могу назвать ни единого проблеска надежды, которому я не пытался следовать…»

Таков был драматический конец иордано-палестинского диалога по плану Рейгана. В Москве с удовлетворением потирали руки. Весьма любопытной была реакция Андропова. Как рассказывал его помощник Александров, он внимательно следил за иордано-палестинской тяжбой вокруг плана Рейгана и, когда король Хусейн сделал свое знаменитое заявление 10 апреля, произнес раздумчиво:

— Интересно, что же произошло на самом деле, — Арафат просчитался, или это его игра с прицелом на будущее? Рано или поздно, но переговоры по палестинской проблеме состоятся, а получилось так, что у него теперь руки чистые. Ведь это палестинские радикалы тормознули, а не он сорвал наметившийся было диалог.

Заявление короля Хусейна с облегчением восприняли также в Тель-Авиве. На пресс-конференции 11 апреля министр иностранных дел Израиля Шамир объявил план Рейгана «мертворожденным». Отвечая на вопросы журналистов о перспективах его реанимации, Шамир сказал:

— Я не думаю, что на это есть какие-то шансы.

И, видимо, для того, чтобы поставить на нем точку, в Израиле было объявлено о строительстве 57 новых поселений на Западном берегу, с тем чтобы к 1986 году разместить там 100 тысяч поселенцев.

В мировой печати такой оборот дел на Ближнем Востоке повсеместно расценивался как «смертельный удар» по плану Рейгана. Журнал «Тайм» писал, например, 25 апреля, что «план Рейгана, если и не мертв, то находится в коматозном состоянии».

Эти выводы воспринимались в Москве с особым удовлетворением. 29 апреля в МИДе на Смоленской состоялось специальное заседание коллегии министерства, на котором был заслушан доклад заведующего ОБВ о развитии ситуации на Ближнем Востоке. А перед заседанием министр поздравил его с успешной поездкой и, что с ним редко бывало, сказал, что доволен его работой.

— Давайте проанализируем, — говорил Громыко на коллегии, — почему провалился план Рейгана. Сейчас я оставляю в стороне то, что хорошо известно, — антиарабскую или, еще точнее, антипалестинскую сущность этого плана. Я хочу обратить внимание на дипломатические методы, которые обусловили эту неудачу.

План Рейгана с самого начала походил на карточный домик, где достаточно вытянуть одну карту из основания и весь домик рухнет. Осуществление этого плана зависело в первую очередь от согласия Иордании вступить в переговоры, но согласие Иордании было обусловлено согласием ООП, а решение ООП зависело от согласия радикальных палестинских организаций. Получилось так, что реализация амбициозного плана американского президента была отдана на откуп палестинским радикалам. Но план этот не давал ничего даже тем кругам в палестинском руководстве, которые склонялись к компромиссу.

Мы правильно определили это слабое место в американской политике и сконцентрировали свою работу на палестинском и иорданском направлениях. В результате домик рухнул. Молодых дипломатов надо учить на этом примере, как не надо строить политику.

Провал плана Рейгана, — продолжал затем министр, — безусловно, укрепляет позиции Советского Союза на Ближнем Востоке. Сейчас много говорят, что этот план мертв. Как это ни приятно слышать, но здесь, очевидно, явное преувеличение. План Рейгана пока рано списывать со счетов.

На Ближний Восток выехал госсекретарь Шульц. Реанимация этого плана определенно входит в число его задач, хотя сам он, судя по всему, относится к нему без всякого энтузиазма, сознавая, очевидно, его ущербность. Поэтому давление на Иорданию и ООП будет продолжаться. Но центр тяжести своей политики американцы теперь по всей видимости перенесут на Ливан, с тем чтобы он заключил хотя бы какое-то подобие мира с Израилем. Именно здесь надо ждать реванша за поражение с планом Рейгана.

Глава девятнадцатая

Реванш Шульца

Поездка Шульца на Ближний Восток, за которой ревниво следили в Москве, действительно подтолкнула разработку ливано-израильского соглашения. Рождалось оно не легко. Израиль лепил его по образцу кэмп-дэвидского договора с Египтом, а Ливан сопротивлялся, ссылаясь на негативную реакцию арабского мира. Однако к началу мая соглашение было практически подготовлено.

По указанию Громыко был сделан его «беспристрастный» анализ. Специалисты МИДа пришли к выводу: главное в нем — объявление прекращения состояния войны между Ливаном и Израилем. Однако дипломатические отношения между ними формально не устанавливались в отличие от египетско-израильского мирного договора. «По желанию» могли быть созданы лишь «бюро по связям».

А вот вывод всех иностранных войск, на чем настаивали американцы, повисал в воздухе. Формально он был декларирован, но фактически на юге Ливана сохранялось израильское военное присутствие. Там предусматривалось создание 45 километровой зоны безопасности вдоль всей ливано-израильской границы, и военный персонал Израиля мог осуществлять в ней круглосуточное патрулирование.

Кроме того, стороны обязались аннулировать все соглашения, которые позволяли бы находиться на своей территории «враждебным другой стороне элементам». Под это положение попадали все договоренности о присутствии и деятельности ООП в Ливане, а также о размещении там сирийских войск. В общем, идея, пронизывающая это соглашение, была чрезвычайно проста — сирийцы и палестинцы должны уйти, а израильтяне могут остаться.

Тут же подсуетились американцы. В государственный департамент был приглашен посол Добрынин. Там ему исполняющий обязанности госсекретаря Дэм заявил: американская сторона исходит из того, что Советский Союз не заинтересован в срыве усилий по нахождению мирного решения в Ливане. Поэтому в США хотели бы рассчитывать, что со стороны Сирии и Советского Союза не будет препятствий и в отношении вывода сирийских войск в рамках общего ливанского урегулирования.

Руководство палестинцев нервничало — единственным практическим результатом ливано-израильского соглашения могла стать ликвидация всех форм организованного присутствия ООП в Ливане. По сообщению посла Юхина из Дамаска, Арафат был подавлен морально и физически. Он говорил послу:

— Сейчас возможны два варианта развития ситуации: военная вспышка ограниченного масштаба либо принятие ливано-израильского соглашения всеми заинтересованными сторонами, включая Сирию. Выход из создавшейся ситуации — ограниченная военная вспышка.

Твердую позицию заняли сирийцы. Президент Асад, как сообщало 3 мая советское посольство из Дамаска, без обиняков заявил ливанскому министру иностранных дел, что проект соглашения подрывает единство и национальную независимость Ливана, ставя его фактически под израильский контроль. Соглашение затрагивает национальные интересы Сирии и приведет к получению Израилем важных преимуществ, угрожающих ее безопасности. Поэтому Сирия против заключения такого соглашения и не согласится даже обсуждать вопрос о прекращении своего военного присутствия в Ливане.

При этом сирийцы явно чувствовали себя уверенней. В своем близком окружении президент Асад говорил, что активизация советской политики на Ближнем Востоке открывает для него новые возможности. Сирия может рассчитывать теперь на сохранение своего присутствия в Ливане, даже несмотря на вероятность возникновения там нового конфликта. Причем советская поддержка расширяет возможность выбора средств, вплоть до нанесения упреждающего удара.

На этой телеграмме из Дамаска от посла Юхина Андропов наложил такую резолюцию: «тт. Громыко, Устинову, Пономареву. Прошу подготовить предложения. 5 мая 1983 г. Ю. Андропов».

Однако реализация этого указания Андропова пошла по старой накатанной дороге — путем гневных заявлений и обращений ко всем-всем. Было подготовлено необычайно резкое заявление ТАСС, в котором указывалось, что ливано-израильское соглашение превращает Ливан в «вассала Израиля». В таком же духе были составлены обращения к американцам и к арабам по широкому кругу.

Как иронизировали ближневосточники, отметились, изменить ход событий эти заявления никак не могли. Так оно и случилось. Время шло, американцы продолжали гнуть свою линию, на Сирию шел накат, и поведение Асада в этой ситуации вызывало много вопросов.

В общем, снова туго затягивался ливанский узел.

Шульц терпит фиаско

Неожиданно на Политбюро 7 июля Андропов предложил срочно послать в Дамаск Огаркова и Корниенко.

— На Ближний Восток зачастил госсекретарь США, — говорил генсек. — Вчера он был в Дамаске и встречался там с Асадом. Цель у него по-видимому, одна — всеми правдами и неправдами побудить Сирию вывести войска из Ливана на основе израильско-ливанского соглашения и тем самым вдохнуть в него жизнь. Без такой поддержки Сирии это соглашение — мертворожденное дитя.

Но ничего привлекательного, — говорил Андропов, — американцы предложить Сирии не могут. Обещания вернуть ей Голанские высоты мало чего стоят, поскольку Израиль уходить оттуда не собирается. В арсенале у американцев поэтому остаются только угрозы военной расправы с Сирией руками израильтян и инспирация деятельности оппозиционных групп внутри страны.

Пока Сирия занимает стойкую позицию. Но нельзя исключать, что она может не устоять перед этим давлением и пойдет на переговоры с США о своем уходе из Ливана. Особенно если сирийское руководство придет к выводу, что нападение Израиля неминуемо. Тем более что Ливан готов предложить Сирии те же условия безопасности на своей территории, что и Израилю. А это может послужить спасением лица для сирийцев.

В общем, во всем этом надо разобраться на месте. Да и флаг показать — не все же американцам ездить.

Госсекретарь США в те дни действительно совершал молниеносную поездку по Ближнему Востоку — за четыре дня он посетил Саудовскую Аравию, Ливан, Сирию, Израиль, Иорданию и Египет. В Каире он выглядел усталым, разочарованным и настроенным пессимистически, так писали газеты. Сам Шульц объявил, что его поездка преследует весьма ограниченные цели: выяснить на месте перспективы урегулирования ливанского кризиса и выполнения ливано-израильского соглашения.

— Мне очень бы хотелось сообщить вам о достигнутом прогрессе, — заявил он журналистам в специальном самолете, доставившем его из Иерусалима в Амман, — но дело, к сожалению, так не обстоит.

Зачем же ездил на Ближний Восток госсекретарь США? — вопрошала с ехидцей французская газета «Монд». «Неужели для того, чтобы констатировать свою беспомощность?»

В Саудовской Аравии Шульцу не удалось убедить короля оказать поддержку усилиям США в Ливане, хотя он явно рассчитывал на это. А в Бейруте президент А. Жмайель выразил нетерпение в связи с тем, что американская дипломатия «топчется на одном месте» и не способна добиться хоть какого-то смягчения позиции сирийцев.

Но полное фиаско госсекретарь потерпел в Дамаске. Сирийский МИД подробно информировал советское посольство, что Шульц просил Асада безотлагательно начать переговоры с Ливаном о выводе сирийских войск. А в качестве приманки говорил об учете законных требований Сирии по обеспечению своей безопасности, с которыми все должны считаться.

Однако Асад ответил, что при «наличии ливано-израильского соглашения Сирии не о чем говорить с ливанскими властями и она не видит реальных возможностей для начала каких-либо переговоров с ними. Если Израиль уйдет без каких-либо условий и без каких-либо односторонних преимуществ для себя в Ливане, Сирия будет готова сесть за стол переговоров с ливанским правительством и выполнить все его пожелания по урегулированию положения в Ливане».

При этом Асад напомнил, что в ходе переговоров о прекращении огня в Ливане летом 1982 года между Сирией и США была достигнута договоренность о незамедлительном выводе армии Израиля из Ливана после восстановления там спокойствия. Эта договоренность была подтверждена затем в послании президента Рейгана, а посол Хабиб пояснял, что от Сирии и ООП не требуется каких-либо встречных шагов в ответ на уход Израиля. Где же приверженность США своему обязательству, где последовательность их линии в ливанских делах?

На это у Шульца не нашлось вразумительного ответа, кроме ссылок на изменившиеся обстоятельства.

Но после Шульца Дамаск с секретным визитом посетил заместитель помощника президента США по вопросам национальной безопасности Р. Макфарлейн. Он в жесткой форме заявил Асаду, что в случае «неуступчивости сирийского руководства в ливанских делах Израиль может нанести удар по Сирии и в первую очередь по советским ракетным комплексам».

При встрече с Огарковым и Корниенко 14 июля Асад заверял, что Сирия не уступит американскому давлению. Но упирал на вероятность вооруженного нападения Израиля. Поэтому он обратился с посланием к Андропову и попросил поставить ракетные комплексы «земля — земля» с дальностью и точностью стрельбы аналогичными имеющимся у Израиля (600–700 километров).

Эта просьба встретила в Москве негативную реакцию. Министерство обороны доказывало, что благодаря советской военной помощи Сирия обеспечена вооружением и военной техникой, не уступающими в количественном и качественном отношениях израильским. А личный состав вооруженных сил САР с помощью советских военных советников приобрел хорошую боевую подготовку.

Что же касается ракет «земля — земля», то у Израиля имеется 12 пусковых установок (ПУ) тактических ракетных комплексов «Ланс» дальностью до 80 километров и 17 ПУ оперативно-тактических комплексов «Иерихон» (собственного производства) дальностью до 500 километров. А у Сирии — 24 ПУ тактических ракетных комплексов «Луна-М» дальностью до 70 километров и 20 ПУ оперативно тактических комплексов Р-17Э — до 300 километров. Они обеспечивают поражение военных объектов Израиля на глубину всей его территории. Кроме того, в 1983 году будет поставлено еще 10 ПУ высокоточного ракетного комплекса «Точка» дальностью до 70 километров. Из этого сопоставления видно, что просьба Сирии является завышенной и удовлетворять ее не следует.

Поэтому, если отбросить дипломатический политес, Асаду пошел такой ответ: Сирия сейчас ни в чем не уступает Израилю и обладает всеми возможностями для отражения его агрессии с воздуха, суши и моря.

Москву мучают сомнения

Летом 1983 года в Москве и Вашингтоне, не сговариваясь, приступили к переоценке ценностей на Ближнем Востоке.

Мировая печать была полна злорадных историй о том, как после двух лет шатаний и разочарований в безответной любви к арабам американская администрация вновь воспылала страстью к Израилю. Заигрывание Вашингтона с арабами ничего не дало. В результате на плане Рейгана поставлена жирная точка.

Но в Москве не спешили радоваться. Там знали, что Белый дом также установил тайный канал связи с Дамаском.

После провала переговоров Хабиба и Шульца об одновременном уходе израильтян и сирийцев из Ливана за дело взялся новый американский представитель — бывший морской пехотинец, а ныне заместитель помощника президента США по вопросам национальной безопасности Роберт Макфарлейн. Он ездит в Дамаск и уламывает сирийцев. Причем пытается делать это в тайне не только от Москвы, но и от собственного госсекретаря в Вашингтоне.

Однако президент Асад Москву об этих тайных контактах информировал и сообщил, что потребовал от американцев новую цену за свой уход из Ливана — пусть они заставят Израиль вернуть Сирии Голанские высоты. Американцы «крутят динамо» и заверяют Тель-Авив, что их тайные переговоры в Дамаске не нанесут ущерба безопасности Израиля.

В Москве считали, что миссия Макфарлейна обречена. Но сам факт его тайных контактов с президентом Асадом вызвал серьезную озабоченность: что это — шаг к новой сепаратной сделке под эгидой США? Много пересудов вызвала информация о секретной встрече в Дамаске 8 августа 1983 года.

Начал ее Макфарлейн с общих рассуждений о целях политики США на Ближнем Востоке, и в его устах они выглядели вполне невинными. В первую очередь, убеждал он, США уделяют внимание беспрепятственному использованию естественных ресурсов этого района для экономического прогресса всех государств мира. При этом США признают историческую роль Сирии в установлении мира на Ближнем Востоке

И тут, в отличие от госсекретаря Шульца, новый американский представитель стелил мягко, что не могло не потрафить гордому сирийцу. Макферлейн признал: США не выполнили достигнутой Хабибом договоренности о прекращении огня и выводе израильских войск из Ливана. Возникшая затем обстановка помешала их реализации. Соединенные Штаты признают это и несут ответственность за некоторые неблагоприятные последствия.

США признают также, говорил Макфарлейн, что присутствие Сирии в Ливане отличается от присутствия там израильтян и в то же время связано с их присутствием. Но правительство США понимает, что ситуация в Ливане затрагивает интересы Сирии. А дальше шли намеки и посулы. Если нынешнее понимание ливанцами этих интересов может нанести ущерб безопасности Сирии, уговаривал он, то можно попытаться найти договоренность между Сирией и Ливаном путем «компенсационных переговоров», в результате которых были бы обеспечены в справедливом объеме интересы безопасности Сирии.

Все это излагалось в весьма туманной и расплывчатой форме, никак не походившей на образ действий морской пехоты США. И только в конце Макфарлейн чуть-чуть приоткрыл карты:

— Не смогла ли бы Сирия покинуть район Митны и Шуфа в Ливане, если бы за этим последовали другие шаги, которые могли бы быть важными?

И опять туман…

Ответ Асада, как он передал в Москву, был кратким и жестким:

— Вопросы о частичном отводе войск не должны рассматриваться в отрыве от общей ситуации в Ливане. Правительство Израиля приняло решение об уходе из района Шуф, исходя из собственных интересов. Предлагая сирийцам уйти из горных районов Ливана, США хотят изобразить дело так, что начался параллельный отвод и что делается это в рамках ливано-израильского соглашения. Пока Израиль полностью не уйдет из Ливана, не может быть и речи об отводе сирийских войск.

Несмотря на жесткий ответ Асада Макфарлейну, озабоченность в Москве сохранялась. Мучил вопрос: а все ли мы знаем, о чем они там действительно говорят?

Глава двадцатая

Бомбить Димону?

Весной 1983 советское руководство все больше и больше беспокоила ситуация вокруг советских ракет в Сирии.

На международном небосклоне сгущались черные тучи и в Кремле опасались, не грянет ли гром с молниями на Ближнем Востоке. Войны там чередовались с удивительной последовательностью, каждые 8–9 лет: 1948, 1956, 1964, 1973… Но Советский Союз они тогда прямо не затрагивали. Наоборот, при любом исходе позволяли ему утвердить свое влияние в этом регионе.

Теперь советские ракеты грозно уставились в сирийское небо, но Израиль ни в чем не изменил своего поведения. Он по-прежнему угрожал Сирии, а израильские и сирийские войска продолжали противостоять друг другу в Ливане. Вот только сирийцы явно расслабились, уповая, что теперь Советскому Союзу все равно придется их защищать — деваться-то ему уже некуда. Об этом шли довольно тревожные сообщения из советских посольств.

Суть их сводилась к тому, что США видят свою задачу в оказании нового военного и политического давления на Сирию, которое заставило бы ее присоединиться к израильско — ливанскому соглашению и вывести свои войска из Ливана. Если же политический и дипломатический нажим на Сирию не даст желаемых результатов, Израиль нанесет удар по сирийским позициям в Ливане. Этот вопрос израильтяне в принципе согласовали с Вашингтоном. Большое значение при этом будет придаваться захвату образцов военной техники, в получении которой заинтересованы США. В первую очередь это касается новых ракетных комплексов ПВО.

В Москву докладывалось, что, по мнению американских экспертов госдепартамента, министерства обороны и спецслужб, Советский Союз не будет непосредственно вмешиваться в возможный израильско-сирийский конфликт, а ограничится оказанием политической поддержки Сирии в ООН и выполнением своих обязательств по спецпоставкам.

На одной из таких телеграмм Андропов начертал такую резолюцию:

«Громыко, Устинову.

Прошу обратить внимание. Перспектива, думаю, обрисована здесь достаточно реалистично. Надо серьезно обдумать различные варианты развития событий в ближайшей перспективе и подготовиться к ним, наметить какие меры принять уже сейчас, какие иметь наготове — в дипломатическом и военном плане, чтобы не получилось, что события застают нас врасплох, а мы лишь подстраиваемся к ним.

Прошу подготовить соображения для обсуждения на Политбюро.

27 мая 1983 г. Андропов».

Начались долгие и муторные дискуссии сначала внутри каждого из этих ведомств — МИДа и Министерства обороны, а потом хождения друг к другу. И хотя в резолюции Андропова КГБ не был назван, там тоже шли активные дебаты.

В этот драматический момент, как по заказу, — это случилось 25 мая, сирийцы попытались сбить израильский самолет. Не получилось. Но сразу же в Дамаск поступило весьма жесткое предупреждение госсекретаря Шульца. Громыко бил тревогу — что будем делать, если Израиль нанесет удар по нашим ракетам?

— Когда размещали ракетные полки, — ворчал он, — бахвалились — теперь-то Израиль и пальцем не посмеет тронуть Сирию. Но когда разместили, поняли, что это далеко не так.

На рабочем уровне эксперты перебирали разные варианты: от грозных заявлений и бряцания оружием вплоть до посылки советских войск в Сирию. Причем особые эмоции вызывала не перспектива удара по этим ракетам с воздуха — здесь мы еще сможем хоть как-то отбиться, — а наземной операции израильской армии. Кто тогда защитит наши ракеты? Ведь их обслуживает горстка советских солдат, и они фактически беззащитны. А на сирийские войска и палестинские отряды полагаться нельзя. И что тогда? Не только ракеты, но и наши солдаты попадут в израильский плен? Этого допустить никак нельзя. Поэтому многие генералы из Министерства обороны и Генерального штаба, видимо, чувствуя поддержку Устинова, предлагали весьма радикальные планы.

Однако на них ушат холодной войны вылил начальник Генерального штаба маршал Огарков. Он прямо называл эту затею авантюрой.

Мы ни при каких обстоятельствах не сможем обеспечить коммуникации и тыловое обеспечение этой группировки войск, — уверенно говорил он. — На суше они отрезаны Турцией — членом НАТО. Она может в одночасье перекрыть Босфор и Дарданеллы, а 6-й флот США блокирует подходы к Ливану и Сирии со стороны Средиземного моря. Что делать нам тогда: пробиваться к ним через Турцию, а значит начать третью мировую войну? Или оставить советские войска на позорное поражение и плен?

Огаркову удалось выиграть тогда это сражение. Андропов и Громыко его поддержали, а Устинов не стал настаивать. Но проклятый вопрос «что делать?» оставался.

В разгар этих дискуссий меня вызвал Громыко.

— Молодой человек, — сказал министр (он всегда так ко мне обращался). — Поезжайте в Генштаб — там будет обсуждаться вопрос о возможном нанесении ядерного удара по Димоне в Израиле…

— Андрей Андреевич, — спросил я его, — они что там, в Генштабе с ума посходили?

Лицо министра исказила недовольная гримаса.

— Вот это вы им, молодой человек, объясните, не употребляя подобных выражений.

Совещание вел генерал армии С. Ф. Ахромеев, который был тогда заместителем начальника Генерального штаба. Он сразу же предупредил, что обсуждается рабочая гипотеза, которая имеет свои плюсы и минусы. Возможная цель — израильский атомный реактор в Димоне (пустыня Негев). Ядерный удар не повлечет больших жертв, но ядерное оружие Израиля будет уничтожено, и это подтолкнет арабов к объединению и вступлению в войну с ним единым фронтом. А Израиль будет деморализован и лишен главного своего оружия, что и предопределит его поражение. К негативным аспектам этой «гипотезы» Сергей Федорович отнес риск вовлечения Советского Союза в мировую ядерную войну, хотя и считал это маловероятным.

Памятуя наказ министра, я бранных слов не употреблял. Но привел такую аргументацию. Обсуждаемая акция по своей сути крайне опасна прежде всего для самого Советского Союза. Она не спасет горстку наших солдат в Ливане, а бросит их на произвол судьбы. Применение ядерного оружия даже в пустыне — чудовищная авантюра. Она приведет к катастрофическому столкновению на Ближнем Востоке. На защиту Израиля встанут США, арабы в этой ситуации уйдут в кусты и что тогда, нам воевать уже с США? В результате Советский Союз будет поставлен перед неприемлемой дилеммой: либо признать свое поражение в качестве агрессора, первым применившем ядерное оружие, либо начинать ядерную войну со всеми вытекающими отсюда последствиями для самого существования страны.

Надо сказать, что многие высказали тогда схожие мнения. Никакого решения принято не было.

Тем не менее на следующий день я позвонил начальнику Генерального штаба Н.В. Огаркову и попросил принять меня. О совещании у Ахромеева он уже знал. Молча слушал, вопросов не задавал и только внимательно смотрел на меня, чуть прищурив глаза и откинувшись в кресле. Когда я закончил, он спросил отчужденно:

— Все это так, но ведь что-то и делать надо?

Я ответил, что зенитные ракеты надо либо передать сирийцам, либо вывести их из Ливана, иначе мы станем заложниками этих ракет. Огарков ничего не сказал, только коротко бросил:

— Надо думать.

* * *

Не знаю как обсуждали между собой все эти варианты «возможных мер» Андропов, Устинов и Громыко, и обсуждали ли они их. Думаю, что обсуждали. Потому что на следующий день, 3 июня, меня снова вызвал Громыко и велел срочно, архисрочно писать обращение от имени Андропова к Асаду и Арафату. Суть — соблюдать осторожность и быть бдительными.

Возможности нанесения каких-либо ударов по Израилю министр тогда не касался. Но сказал, что посылка наших военнослужащих в Сирию вместе с ракетами представляет определенный риск. Однако через год эти ракеты будут переданы сирийцам, наши солдаты вернутся домой и острота ситуации для нас спадет. На этот счет уже есть решение Политбюро. Поэтому важно продержаться этот год.

В результате Асаду и Арафату пошло обращение Андропова, в котором настоятельно рекомендовалось соблюдать высокую степень бдительности и не дать себя застать врасплох. «А главное — не давать Израилю никакого повода для развязывания войны, не давать повода, который он мог бы использовать в целях авантюры».

В этом контексте сирийскому руководству осторожно давалась также рекомендация выразить готовность к уходу из Ливана при условии, если эту страну покинут израильские войска.

Израилю удается создать впечатление, говорилось в послании Андропова, что израильские войска будто готовы уйти из Ливана и только позиция Сирии и ООП препятствует этому, а, значит, и установлению мира. Не в интересах Сирии давать Израилю возможность использовать такую демагогию для нагнетания напряженности. Ведь именно Сирия первая настаивала на том, чтобы израильской агрессии был положен конец и Израиль ушел из Ливана без условий, ущемляющих независимость и суверенитет этой страны. Как известно, Сирия ясно заявляла, что в таком случае и она выведет свои войска.

Мини-Карибский кризис

Все это прозвучало как начало отбоя. Только было неясно, чем он вызван. И потребовался еще месяц, прежде чем Политбюро, выполняя указание Андропова, смогло, наконец, обсудить варианты возможного развития событий на Ближнем Востоке, а также возможные меры в этой связи со стороны Советского Союза.

Произошло это на заседании Политбюро 7 июля под председательством самого Андропова. Тут надо бы заметить, что лето 1983 года было, пожалуй, самым активным и напряженным периодом его правления. Но внешне он начал сдавать. Впервые это стало заметно в июне во время обеда, который он давал в честь президента Финляндии М. Койвисто. Вопреки протокольным обычаям, Андропов читал свою речь сидя, стоять ему уже было трудно, а когда спускался по лестнице, его поддерживали двое телохранителей.

Вот и сейчас на Политбюро он сидел бледный, с темными кругами под глазами. Перед членами этого ареопага лежала Записка в ЦК, рожденная в муках двухмесячных дебатов между МИДом и Министерством обороны и подписанная в конце концов Громыко и Устиновым.

В ней указывалось, что «Израиль, хотя и подписал соглашение об уходе из Ливана, явно не собирается делать этого». А отказ Сирии уйти из Ливана может его даже устраивать, давая предлог продолжать оккупацию этой страны. «Израиль, судя по всему, беспокоит не столько присутствие сирийских войск в Ливане, сколько укрепление обороноспособности Сирии, оснащение ее вооруженных сил современным оружием. Нельзя исключать поэтому, что Израиль может попытаться нанести удар по Сирии, чтобы разгромить ее военный потенциал и попытаться изменить существующий там режим, расчистив таким образом путь к заключению сепаратного мира по кэмп-дэвидской схеме».

В общем, делался вывод, что возможность такого нападения со стороны Израиля существует, хотя американцы едва ли будут подталкивать его к крупномасштабной войне, учитывая предстоящую предвыборную кампанию в США.

Что же касается боеспособности вооруженных сил Сирии, говорилось в этом документе, то «в целом сирийская армия обеспечена всем необходимым и способна отразить возможную израильскую агрессию. Однако исход вооруженного конфликта во многом будет зависеть от того, решится ли руководство Сирии ввести в действие имеющиеся планы отражения агрессии и использовать в полной мере возможности своих вооруженных сил».

А дальше шли рекомендации в отношении нашей политической линии, суть которой сводилась к тому, что нам следует и дальше поддерживать Сирию в ее борьбе против реализации сепаратного соглашения по Ливану. Но при этом рекомендовать сирийцам вести дело «гибко, избегать опрометчивых действий, которые могли бы дать повод Израилю совершить агрессию против Сирии».

«В случае, если в политике израильских правящих кругов возьмет верх экстремистское направление и Израиль нападет на сирийские войска в Ливане, наши усилия должны быть направлены на быстрейшее прекращение конфликта и недопущение его разрастания. С этой целью, в зависимости от обстановки, могут быть использованы возможности Совета Безопасности, Генеральной Ассамблеи…»

Тут-то и началось самое интересное. Необычайно остро Андропов поставил вопрос о размещении наших ЗРК в Сирии.

— В свое время, — говорил он, — мы допустили просчет, когда направили в Сирию наши зенитные ракетные комплексы вместе с персоналом. Да еще согласились, чтобы приказ на их боевое применение давало сирийское командование.

Тут надо прямо сказать — мы попали в ловушку. Несмотря на наши поставки Сирии самого современного оружия, шансов победить Израиль у нее практически нет. Поэтому, независимо от того, выполнит наш командир на месте приказ сирийского командования о пуске ракет или нет, на Советский Союз арабы будут возлагать вину за поражение Сирии. Еще хуже для нас может сложиться ситуация, если мы непосредственно втянемся в их военный конфликт. Тогда дело может дойти до более серьезных осложнений.

Хотя и в миниатюре, но нынешняя ситуация на Ближнем Востоке напоминает Карибский ракетный кризис 1962 года. Масштабы, конечно, не те, и противник не тот. Но опасность нашего вовлечения в вооруженный конфликт между Сирией и Израилем существует, поскольку под угрозой нападения находятся не только наши ракеты, но и наши люди.

Я знаю, что у нас на рабочих уровнях идет проработка возможных военных акций в такой ситуации. Об этом надо забыть. Мы уже приняли ряд мер, чтобы свести к минимуму риск нашего вовлечения в такой конфликт, и твердо сказали сирийцам, чтобы в случае войны с Израилем они рассчитывали на собственные силы.

Сейчас нам нужно четко определить линию поведения на перспективу. Коротко говоря, это осторожность и сдержанность, так чтобы не влезть самим в ближневосточный конфликт. Главным приоритетом должно стать исполнение решения Политбюро о передаче советских ракет Сирии и выводе нашего персонала из этой страны. Чем скорее, тем лучше.

При этом твердо вести линию на предотвращение военного конфликта между Израилем и Сирией, прежде всего политическими средствами. В случае нападения Израиля рассмотреть возможность некоторых демонстрационных мер, чтобы побудить США и Израиль к сдержанности. Но при любом развитии событий наши шаги не должны переходить за грань прямого вовлечения в военные действия.

После такого выступления Андропова дискуссии на Политбюро, по сути дела, не было — все были «за». Было принято решение согласиться с этими соображениями и, среди них, со следующим:

«Если конфликт распространится на сирийскую территорию, рассмотреть вопрос о некоторых демонстрационных мерах, призванных побудить США, а через них и Израиль к сдержанности. Наши шаги не должны переходить за грань прямого вовлечения в военные действия».[86]

Громыко был доволен — победила его линия.

Сценарий для Третьей мировой войны

Но напряжение не спадало. Той весной и летом не было ни одного заседания Политбюро, где в той или иной форме не затрагивались бы вопросы, связанные с ситуацией на Ближнем Востоке. Причем вопросы кардинальные. И главным среди них была проблема — под ударом могут оказаться не только ракеты, но и советские военнослужащие. Призванные защитить Сирию, они сами оказались беззащитными.

Еще в апреле было принято решение о передаче наших ракет Сирии и выводе советского персонала, обслуживающего эти ракеты, к лету следующего, 1984 года. Но успокоения это не принесло. Было похоже, что наши военные не спешили уходить из Сирии. А с Ближнего Востока по линии КГБ и ГРУ поступала тревожная информация о возможных провокациях с целью прямого вовлечения Советского Союза в ближневосточный конфликт. Причем таких провокаций следовало ожидать как со стороны арабов, так и со стороны Израиля. И основания к этому были серьезные.

После кровавых событий в Бейруте Вашингтон направил в Ливан морских пехотинцев, которые вместе с французскими войсками несли функции миротворцев. От советских солдат в Сирии их отделяло всего каких-то полсотни километров. А Ливан в это время кипел в котле гражданской войны, где все воевали против всех. В нее постепенно втягивалась и американская морская пехота. В середине сентября она впервые нанесла артиллерийский удар по целям на ливанской территории, находящейся под контролем Сирии. Сирийцы предупредили, что впредь будут наносить ответные удары.

Дальше-хуже. 23 октября 1983 года пятитонный грузовик пробил заграждения у ворот американских казарм в Бейруте неподалеку от аэропорта и шофер-камикадзе взорвал себя вместе с машиной, начиненной 300 килограммами взрывчатки. Погибло 239 морских пехотинцев. Подозрение падало на мусульман-шиитов, действовавших с ливанской территории, контролируемой Сирией, и Вашингтон грозил ответными ударами.

В американской печати появились тревожные ноты: новый раунд обстрелов и бомбардировок может привести к гибели советских военнослужащих, «что, в свою очередь, может привести к серьезной американо-советской конфронтации». А бывший заместитель госсекретаря Джордж Болл открытым текстом предупреждал: если повторится ситуация с уничтожением иракского ядерного реактора, но только теперь в отношении советских ракет, то это может стать «сценарием к Третьей мировой войне».[87]

Нарастание угроз в противостоянии Израиля и Сирии, за которыми стояли такие гиганты, как СССР и США, вызывали растущее беспокойство в Европе. Шеф французского департамента стран Ближнего Востока на Кэ-де-Орсе и бывший посол Франции в Израиле Бонфус жаловался однажды советскому представителю в Париже, что они, французы, боятся новой Ялты. Чем хуже ваши отношения с американцами, говорил он, тем больше такая вероятность, как размен, — Центральная Европа на Ближний Восток.

Но к этому оснований не было. Судя по всему, ни в Москве, ни в Вашингтоне таких замыслов не существовало.

Надо сказать, что в МИДе весьма скептически относились к перспективе израильского нападения на советские ракеты в Сирии, и Громыко, судя по всему, разделял мнение своих специалистов. Но сигналы тревоги шли от КГБ, и с этой организацией министр, как правило, не спорил. Однако всегда был доволен, когда его дипломатам удавалось на рабочем уровне отстоять мидовскую точку зрения. Если же это не получалось и к нему приходили с вопросом «как быть?», недовольно кривил губы и бурчал: «Комитету поручено вести вопросы безопасности Советского Союза», — и ничего не делал.

Так было и на заседании Политбюро 18 августа, где одним из главных вопросов опять было положение на Ближнем Востоке. Мидовская позиция, которая накануне тщательно обсуждалась у Громыко, была представлена очень осторожно. Оценка ситуации строилась на том, что США, по всей видимости, отказались от «глупой идеи» Хейга объединить Израиль и арабские страны в борьбе против советской угрозы. Но эту борьбу они намерены продолжать, выстраивая для ее ведения две опоры — Израиль и консервативный арабский мир.

В Вашингтоне, наконец, поняли, что объединить эти две опоры не удастся — между ними всегда будут существовать трения, разногласия и даже публичная полемика. Но воевать между собой они не будут, так как обе они зависят от Америки и ее оружия. Поэтому к этой, второй опоре, США будут подтягивать другие арабские страны, в том числе наших друзей, соблазняя их финансовой и экономической помощью. Таким путем они намерены ослабить советские позиции на Ближнем Востоке.

Как нам противостоять этому? Прежде всего активизировать нашу линию на достижение справедливого и прочного мира на Ближнем Востоке. Здесь позиции Советского Союза близки позициям всех арабских стран, как прогрессивных, так и консервативных. Кроме того, следует проявить инициативу в урегулировании конфликта в Ливане и, может быть, даже между Сирией и Израилем. Тут у нас может оказаться больше шансов, чем у США. Все это укрепит наши позиции в арабском мире в целом.

Но Андропов сделал упор совсем на другом. Его явно беспокоила опасность вовлечения Советского Союза в тлеющий ближневосточный конфликт.

— Не только в Сирии, — подчеркивал он, — но и среди палестинцев, да и среди арабов вообще есть силы, которые любым способом, даже путем провокаций, хотели бы втянуть нас в военный конфликт в этом регионе, с тем чтобы отсидеться за нашей спиной и потом нашими же руками загребать жар.

В последнее время обозначилась другая опасная тенденция. Есть круги в Израиле и, видимо, в США, которые тоже хотят втянуть нас в конфликт, надеясь, что Сирия его все равно проиграет, и тогда всю ответственность за ее поражение взвалить на нас. Их расчет ясен: ослабить наши позиции в арабском мире, показать, что у арабов может быть только один защитник — США.

В общем, здесь надо проявлять высочайшую бдительность. Кризис на Ближнем Востоке нарастает не сам по себе. Он — составная часть общего агрессивного курса США на слом сложившегося стратегического баланса в мире. Поэтому нельзя допустить, чтобы нас спровоцировали и вовлекли в конфликт там, где у нас нет прочных позиций.

На прошлых заседаниях Политбюро мы приняли решение о передаче наших ЗРК Сирии и выводе советского персонала к лету следующего года. Это решение надо твердо соблюдать.

Тут Андропов замолчал и внимательно оглядел присутствующих. Все согласились. Но четкий курс и активная линия Советского Союза в ближневосточных делах тогда так и не была выработаны.

Последнее Политбюро Андропова

Не прошло и недели после этого памятного заседания Политбюро, как появилась Записка Примакова, адресованная Андропову. Она была посвящена той же теме, которая обсуждалась на Политбюро и называлась «О перспективах развития обстановки на Ближнем Востоке».

На первый взгляд, в ней не было ничего нового, просто были сведены воедино различные позиции, высказывавшиеся на том заседании Политбюро. Однако упор в ней делался на росте американского влияния на Ближнем Востоке и опасности вовлечения Советского Союза в военный конфликт между Сирией и Израилем.

В подходе арабов просматриваются две линии, писал Примаков. Руководства Иордании, Саудовской Аравии, Марокко, Египта и других стран предлагают «поощрить» американцев путем ряда уступок, что, якобы, приведет к большей гибкости в позиции США и расширит разногласия Белого дома с Бегином.

А курс президента Сирии Асада нацелен на то, чтобы добиться таких же результатов, то есть в конечном счете компромисса с США, но на основе позиции силы. Для этого Сирия хочет укрепить с помощью СССР свою безопасность, установить надежный контроль над ПДС и ливанскими национально-патриотическими силами.

Промежуточную позицию между этими двумя линиями занимает Арафат.

В этой обстановке военная помощь Советского Союза Сирии сдерживает Израиль. Но проявляются и негативные стороны таких мер:

Растет наша вовлеченность в конфликт, что пока не сопровождается адекватными возможностями влияния СССР на Сирию и других арабских партнеров при принятии ими политических решений. При этом Дамаск не имеет гарантий против перерастания ограниченных конфликтов в широкомасштабную войну Израиля с Сирией; администрация Рейгана обрабатывает западное общественное мнение в духе того, что Советский Союз вместе с Сирией несет ответственность за срыв мирных усилий США в Ливане; в случае военного поражения Сирии вся ответственность будет переложена на Советский Союз, и это будет отрицательно влиять на наши позиции в регионе.

А в конце Записки следовало предостережение: «Такая ситуация может еще больше усложниться в результате уязвимости ракетных комплексов с советским персоналом на территории Сирии, а также, как представляется, чрезмерной «оптимистичности» оценок боеспособности сирийской армии со стороны наших военных представителей на месте».

Все вроде бы было правильно в этой Записке Примакова. Необычен был только высокий ее адресат да и, пожалуй, резкий выпад против военных. Но как однажды со значением пошутил Андропов: «У нас один классик сказал: каждой бумаге нужно дать правильное направление». Поэтому все стало ясно, когда Андропов велел разослать ее всем членам Политбюро в сопровождении такой резолюции:[88]

«Направляю Записку директора Института востоковедения АН СССР т. Примакова Е. М.

Несмотря на элементы субъективизма, она правильно отражает всю сложность и глубину противоречивой ситуации на Ближнем Востоке.

Приводимые в Записке факты подтверждают высказывавшиеся мною на заседании Политбюро 18 августа опасения по поводу того, что нас тем или иным путем хотят втянуть в непосредственное участие в возможном военном конфликте. Тогда мы все согласились с тем, что этого допустить ни в коем случае нельзя. Сейчас я хочу добавить, что наше политическое участие в делах урегулирования положения в этом районе должно осуществляться исходя из того, чтобы на нас в конце концов не «повесили» всю ответственность за возможные неблагоприятные для Сирии и других арабских стран последствия.

Несмотря на предпринимаемые нами меры, наши действия по решению ближневосточной проблемы носили подчас импульсивный характер, наша информация по Ближнему Востоку тоже отрывочна и нередко носит оттенок личной позиции товарищей, которые ее представляют.

Чтобы исправить такое положение и по возможности избежать неприятных для нас случайностей, вношу предложение образовать постоянно действующую комиссию Политбюро по типу польской и афганской, которой поручить наблюдение за делами в районе Ближнего Востока и внесение своевременных предложений в Политбюро. В состав комиссии можно было бы включить тт. Устинова Д. Ф., Громыко А. А., Алиева Г. А., Пономарева Б. Н., Корниенко Г. М., Огаркова Н. В.[89]

При комиссии можно было бы образовать рабочую группу из специалистов по Ближнему Востоку и других товарищей, имеющих отношение к этой проблеме. Но это уже должна определять сама комиссия.

Ю. Андропов. 27 августа 1983 года».

Очевидно, в этом и было «назначение» Записки Примакова. Теперь Ближний Восток, как Афганистан и Польша, изымались из единоличных владений МИДа и передавались в общее пользование комиссии Политбюро. Все основные вопросы, касающиеся этого жаркого региона, должны теперь решаться там. А поскольку между ее членами неизбежно будут возникать расхождения, то последнее слово будет за Генсеком — Андроповым. В этом, очевидно, и был его замысел.

1 сентября 1983 года в Кремле заседало Политбюро. Это было последнее заседание, на котором присутствовал Андропов. Выглядел он бледным и уставшим, но это никак не сказывалось на его поведении — заседание он вел твердо, по-деловому, и чувствовалось, что он хозяин.

По резолюции Андропова дискуссии не было. Политбюро приняло решение одобрить содержащиеся в ней соображения и образовать комиссию по Ближнему Востоку в предложенном составе. «Созыв» этой комиссии, то есть председательство в ней поручалось Устинову.[90]

Громыко отнесся к этому решению стоически.

— Баба с воза — кобыле легче, — заметил он уже у себя в кабинете.

Мудрым человеком был все-таки Андрей Андреевич Громыко, пробывший на посту министра иностранных дел СССР двадцать три года. Тут, как бы в скобках, надо заметить, что угрозами и бряцанием оружия, собственно говоря, дело тогда и ограничилось — войны удалось избежать, а через год, в июле 1984 года, весь личный состав советских воинских частей покинул территорию Сирийской Арабской Республики. Так было завершено выполнение пункта первого плана Андропова, но уже без Андропова.

Глава двадцать первая

Чего боялись в Кремле?

Вот на таких тревожных нотах наступала осень 1983 года. Временами казалось, что мир уже подошел к грани, за которой большая война. Конфликт на Ближнем Востоке разгорался не в вакууме, а в обстановке обвального обострения советско-американских отношений. На закрытом партактиве МИДа осторожный Громыко так обрисовал положение:

«Международная обстановка очень осложнилась, обострилась и является опасной. Главная причина нынешнего обострения в том, что правящие, руководящие силы в США изменили свою линию на международной арене… В настоящее время администрация Рейгана делает главный упор на то, чтобы добиться военного превосходства, и прежде всего в области ракетно-ядерного оружия».

А помощник Андропова Александров, который от Брежнева благополучно перешел теперь к новому Генсеку, так наставлял заведующего ОБВ:

— В твоем Ближнем Востоке больше ковыряться не будем. Сейчас на первый план выходят глобальные задачи. Американцы повели дело к слому геостратегического баланса сил. Раскручивают гонку вооружений, ассигновывают на это неимоверную кучу денег и собираются разместить в Европе свои средние ракеты. Мы будем им жестко противостоять и спуску не дадим.

Но запомни — тональность в речах должна быть разной. Пусть Громыко, Устинов, Пономарев и все другие ругают американцев на чем свет стоит. То же и в печати. А у ЮВ должен быть конструктивный тон без особой ругани. Главное, — как выправить положение и спасти человечество от гибели. При этом должны излагаться яркие программы мер, ведущие к миру, сокращению ракетных, ядерных и обычных вооружений.

Разумеется, Александров не отсебятину порол, а повторял то, что обсуждалось в кабинете у Генсека.

Устинов и Андропов давно уже били тревогу. Публично и в закрытых выступлениях они предупреждали, что с приходом администрации Рейгана происходит коренной пересмотр основ политики США. Дело даже не в воинствующих заявлениях нового президента о крестовом походе против коммунизма и обвинений Советского Союза во всех смертных грехах. Это только пропагандистский фон, за которым кроется разработка нового военно-стратегического курса. Суть его — новая роль, которая отводится теперь ядерному оружию.

Еще при Никсоне с американцами было выработано четкое понимание о взаимном сдерживании путем нанесения друг другу неприемлемого ущерба. Оно делает ядерную войну бессмысленной — в ней одержать победу нельзя. Это положение вещей было закреплено в договорах ОСВ-1 и ПРО, заключенных в Москве в мае 1972 года, и являлось, по сути дела, основой стратегической стабильности в мире на протяжении последних 10 лет.

Что изменилось с тех пор? В дополнение к унаследованной еще от Картера концепции «ограниченной» войны появилась президентская директива Рейгана № 32, которая исходит из возможности ведения «затяжной» ядерной войны с Советским Союзом. Причем в этой войне США «должны одержать верх».

На этой основе — ядерная война возможна, и в ней США должны победить — строится теперь конкретная американская политика в военной области.

Некоторые эксперты пробовали робко спорить, что нового в этой американской политике, по сути, нет. США при всех президентах, начиная с Трумэна, исходили из возможности ведения ядерной войны и нанесения первыми ядерного удара. И такую войну они собирались вести не для того, чтобы проиграть.

Но их не слушали. То, что говорилось раньше, была лишь «теория». А теперь администрация Рейгана приступила к практическим делам. Огромные военные ассигнования и создание новых современных систем оружия — это конкретное выражение новой американской политики.

Прошло всего две недели после прихода Рейгана в Белый дом, и президент потребовал увеличить военный бюджет на 32,6 миллиарда долларов. Конгресс тут же утвердил, и новая администрация запустила программу создания межконтинентальных ракет МХ с 10 боеголовками каждая и баллистических ракет «Трайдент» на подводных лодках, также с разделяющимися головными частями (РГЧ). Кроме того, ускоренными темпами создается новый тяжелый бомбардировщик Б-1, а также крылатые ракеты большой дальности воздушного и морского базирования.

Д.Ф. Устинов так прокомментировал планы Пентагона:

— Это крайне опасный виток гонки вооружений. Ведь 100 МБР МХ — это тысяча высокоточных ядерных боеголовок индивидуального наведения мощностью по 600 килотонн. Это значит, что мощность каждой боеголовки в 30 раз больше мощности атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму. Ракеты МХ являются оружием, дестабилизирующим общую стратегическую обстановку.

Но еще большую тревогу вызывали планы размещения в Европе американских ракет среднего радиуса действия «Першинг».

— Эти американские ракеты, — говорил Устинов, — имея дальность 2500 км., являются оружием первого удара… Как сказано в документе Пентагона «Директивные указания по строительству вооруженных сил США», они будут нацелены прежде всего на органы государственного и военного управления СССР, а также на наши межконтинентальные баллистические ракеты и другие стратегические объекты. Ведь подлетное время ракет «Першинг-2» составит около 6 минут, а следовательно, по расчету агрессора, за это время трудно принять ответные меры. Стало быть, речь идет не о простом арифметическом прибавлении 600 ракет к стратегическому потенциалу США, а о качественном изменении стратегической ситуации в пользу Соединенных Штатов.

В общем, Вашингтон поставил перед собой цель сломать паритет и добиться военного превосходства. Устинов даже называл примерный срок для этого — 1990 год. США смогут иметь тогда 20 000 ядерных боезарядов.

Страхи в Белом доме

Интересно в этом контексте сравнить, а что беспокоило американских политиков в Вашингтоне? Как ни странно, то же самое, — только в зеркальном отображении. Президент Рейган прямо заявил об этом:

— Правда заключается в том, что в соотношении сил Советский Союз обладает определенным запасом превосходства

Детали этого опасного заблуждения довольно красочно раскрывает доклад ЦРУ от 15 февраля 1983 года «Советские возможности в стратегическом ядерном конфликте 1982–1992», рассекреченный в середине 90-х годов.

В нем указывалось, что военно-стратегические программы Советского Союза направлены на «продолжение изменения военной компоненты в соотношении сил в пользу СССР и его союзников». Он стремится к «превосходству» в ядерной войне и «работает над повышением своих шансов победить в таком конфликте».

А дальше примерно в тех же выражениях, как и у советских коллег, говорилось, что Советский Союз продолжает модернизацию и развертывание высокоточных МБР СС-18 и СС-19 с РГЧ, баллистических ракет для подводных лодок, тоже с РГЧ, бомбардировщика дальнего действия «Бэкфайер», а также средних ракет СС-20 в Европе.

Кроме того, в Москве активно работают над созданием и уже приступили к испытаниям нового поколения ракет СС-24 и СС-25, подводных лодок класса «Тайфун», бомбардировщиков «Блэкджек» и «Беар».

В конце 1982 года, по оценкам американской разведки, у Советского Союза было 2300 МБР и БРПЛ, которые несли 7300 боеголовок. А к 1990 году число ракет увеличится на 10–15 %, но количество боеголовок на них может достичь 21 000.[91]

В общем, удивительно в унисон думали разведслужбы СССР и США и даже оценки друг другу давали схожие. Жаль только, что руководители обеих стран не смогли заглянуть в секретные досье друг друга. А то, может, успокоились бы: зачем зря стараться разрушать паритет и нарушать баланс сил, когда он так и так сохранится. Ведь что получается: через 10 лет, в 1990 году, СССР и США все равно будут иметь по 20 000 боеголовок. Так чего зря огород городить?

Пожалуй, у Москвы и Вашингтона была только одна разница в оценках стратегической ситуации.

Судя по опубликованным на сегодняшний день документам, в разведслужбах США не было единства взглядов на то, как в Советском Союзе оценивают перспективы ведения ядерной войны. Большинство — и это отражено в вышеупомянутом документе ЦРУ — считало, что СССР «стремится к превосходству в возможности ведения и победы в ядерной войне». Однако в Бюро разведки и исследований госдепартамента полагали, что в Москве осознают, что «ядерная война настолько разрушительна, а ее ход настолько непредсказуем, что она не может ожидать «благоприятного» исхода в любом значимом смысле этих слов»

Но в Москве сомнений не было. Там пришли к выводу, что Вашингтон стремится изменить баланс сил в свою пользу как раз для того, чтобы совершить внезапное ядерное нападение первым, ослабив тем самым ответный удар Советского Союза. И советское руководство серьезно готовилось к этой неминуемой войне.

И тут, как бы для того, чтобы раздуть страхи, гулявшие за кремлевскими стенами, грянули одна за другой две речи президента Рейгана. Сначала — это было 8 марта 1983 года — он объявил Советский Союз «империей зла». А две недели спустя провозгласил создание противоракетного щита над Америкой, чтобы оградить ее от этой злокозненной империи.

В Москве ломали голову, почему политика Вашингтона совершает такие головокружительные кульбиты. Ведь незадолго до этого, 15 февраля, президент пригласил советского посла А.Ф. Добрынина и почти два часа, необычайно много для Рейгана, беседовал с ним, предлагая установить хорошие рабочие отношения с Москвой. Как можно серьезно относиться к этому предложению американского президента, когда одновременно он публично объявляет Советский Союз «империей зла»? Как совместить его предложение начать переговоры по сокращению ядерных арсеналов с заявлением о необходимости создания новых технологий, которые подрывали бы основу военного могущества СССР?

Давая указание подготовить ответ, Андропов так определил суть этой речи:

— Она подтверждает наши худшие опасения: американские правящие круги взяли курс на нанесение внезапного ядерного удара по Советскому Союзу и теперь пытаются оградить США от нашего ответного удара или хотя бы свести его к минимуму. Независимо от того, осуществима или нет система ПРО на практике, она стала реальным фактором в нынешней политике США.[92]

Можно ли победить в ядерной войне?

Вопреки устоявшемуся мнению, у советского руководства по отношению к ядерной войне единства взглядов не было. Или, точнее, существовало два уровня подхода к ней.

Политическое руководство, большая часть членов Политбюро говорили, что такая война, где бы она ни возникла, погубит весь земной шар и прекратит жизнь человека на Земле. Поэтому в ней победить нельзя и она бессмысленна. Об этом много писала в те годы советская печать, вещало и показывало телевидение. Упор делался на ужасные последствия ядерной войны для всего человечества и наступление в конечном итоге «ядерной зимы».

В общем, неприятие ядерной войны стало как бы официально провозглашенной политикой Кремля. На XXVI съезде КПСС Л. И. Брежнев объявил «опасным сумасшествием» расчеты на победу в ядерной войне. То же самое не раз повторяли Ю. В. Андропов, К. У. Черненко, А. А. Громыко… Следуя этой линии, Д. Д. Устинов осудил новую американскую доктрину и заявил: «Советский Союз не делает ставку на победу в ядерной войне».[93]

Но вот что интересно. У советской военной доктрины, как у медали, было две стороны: лицевая — политическая, о которой заявляло советское руководство, и оборотная военно-техническая, которой на деле руководствовались советские военные. Но эта военно-техническая сторона предусматривала разработку конкретных операций и подготовку войск к широкомасштабным наступательным операциям, применению ядерного оружия, в том числе первыми, и решительную победу в ядерной войне.

Начальник Генерального штаба маршал Н.В. Огарков, например, прямым текстом говорил, что «современная мировая война, если империалисты все же развяжут ее, приобретет небывалый пространственный размах, охватит все континенты и океанские просторы и неизбежно втянет в свою орбиту большинство стран мира. Она приобретет беспрецедентно разрушительный характер». Но такая война, — считал Огарков, — будет «продолжаться до полной победы над врагом» и победителем, естественно, должен быть Советский С аналогичными взглядами выступал и главком Сухопутных войск СССР генерал армии И.Г. Павловский. «Для окончательной победы в этой… войне, — писал он, — будет недостаточно только уничтожить средства ядерного нападения врага и разгромить его основные силы ударами ядерных ракет. Понадобится еще завершить полный разгром его вооруженных сил»1.

Поэтому к новой американской доктрине советские военные относились с философским спокойствием. Ведь, по сути, их позиция была весьма близка к американской, но, разумеется, при том понимании, что победит или «одолеет» в этой войне Советский Союз.

Все это говорилось и писалось открыто, правда, в основном для военной аудитории. И советское руководство своих военачальников не одергивало.

А во внутренних дискуссиях в тот период активно обсуждался тезис о том, что в случае столкновения двух военных блоков — НАТО и Варшавского договора — боевые действия между ними в Европе могут вестись исключительно обычным оружием. Причина этому — понимание обеими сторонами катастрофических последствий ядерной войны, и потому они не станут переступать ядерного порога. А в качестве доказательства приводилась Вторая мировая война, когда Гитлер так и не решился применить химическое оружие, опасаясь возмездия таким же оружием.

В разгар этих дискуссий я спросил маршала Огаркова: как можно совместить его уверенность в победе и выкладки ученых о неизбежной гибели человечества — как победителей, так и побежденных — в результате обмена ядерными ударами?

Разговор этот был, что называется по душам, у него в кабинете на улице Фрунзе летом 1982 года. Между нами давно сложились добрые отношения. Я не хочу называть их дружбой, памятуя о разнице в возрасте и положении, но нечто похожее на нее было.

Мы познакомились с Николаем Васильевичем в 1969 году в Хельсинки, где начались переговоры по ограничению стратегических вооружений. Он был членом делегации от Генерального штаба, а я старшим советником по дипломатической части. Мы много разговаривали, гуляли, вместе проводили досуг. Это был удивительный человек. Даже внешность у него была располагающая — высокого роста, широкоплечий, стройный, с мужественным волевым лицом и четкими, уверенными движениями. Он мог быть и жестко требовательным, и в то же время чутким и внимательным. Не терпел лжи, двуличия и говорил то, что думал, чем бы это ему ни грозило. В его поведении сквозило благородство офицеров старой русской армии. И еще одна деталь: наивно, даже по-детски, он боготворил армию. Искренне огорчался, когда говорили о ее недостатках или безобразиях, но не спешил бить наотмашь обидчика, а старался разобраться, отделить правду от обиды и лжи, а главное, исправить положение в самой армии.

Откровенный разговор такого рода был у нас не впервой, и Огарков сказал:

— Я не ученый и не мое дело строить прогнозы будущего человечества. Я военный, и мне поручено командовать войсками. Но я не могу посылать людей в бой и пускать ракеты, если не буду уверен в победе. Поэтому моя задача — разработать такие планы военных действий и оснастить войска таким оружием, которые обеспечивали бы победу. И противник должен знать, что шансов победить у него нет. Если изначально исходить из того, что врага не одолеть, зачем тогда армия, зачем тогда оружие? Но этот выбор не для меня.

А дальше у него были такие интересные высказывания:

— В 50-е и 60-е годы, когда ядерного оружия было еще мало, оно рассматривалось как средство, позволяющее нарастить огневую мощь войск. Его просто приспособили к существовавшей тогда практике ведения военных действий и в первую очередь для решения стратегических задач. В последующем, в 70-егоды, быстрый рост количества ядерного оружия и создание многообразных средств его доставки привели к коренному пересмотру роли этого оружия, поставив под сомнение даже саму возможность ведения войны ядерным оружием. Теперь, в начале 80-х, речь идет о высокоточном оружии и новых технологиях. Но войну это отнюдь не отменяет. Просто методы ее ведения должны быть приспособлены к новым реалиям.

И так думали не только военные. Мало кто знает, что в это же время советское руководство активно обсуждало вопрос: объявлять или не объявлять публично об отказе от обязательства не применять первыми ядерное оружие?

Громыко и Устинов считали, что, заявив в одностороннем порядке о неприменении первыми ядерного оружия, Советский Союз мало что выиграл в политическом плане, а в военном, скорее всего, проиграл. Получилось так, что использовать ядерное оружие он может теперь только в ответном или ответно-встречном ударе. То есть ждать, как в 1941 году, когда противник нанесет первый удар. А у США руки свободны. И это в условиях, когда основной эффект ядерного сдерживания как раз и состоит в непредсказуемости применения этого оружия.

Свет в окне — значит, война будет

И теоретическими спорами тут дело не ограничилось. Глубоко в недрах ВПК готовились «адекватные ответные меры», о которых со значением предупредил Андропов. Какие, естественно не раскрывалось, чтобы еще больше нагнать страху. Андропов только показал рукой:

— Создавая ПРО, американцы ждут удара из космоса, — и он сделал зигзагообразное движение рукой, показывая, как ракеты будут лететь из космоса. — А наш удар будет отсюда… — и его рука изобразила полет ракеты снизу, видимо, из-под воды.

Но в ВПК, судя по всему, особых надежд на подводные ракеты не возлагали. Поэтому в числе других «адекватных» мер там разрабатывалась система «Мертвая рука» на тот случай, если коварные американцы нанесут внезапный ядерный удар по советской столице и уничтожат вместе с ней все советское руководство. Эта «Мертвая рука» предусматривала автоматический удар всей ядерной мощью по США в случае даже одного ядерного взрыва на территории Советского Союза. Руководил этими строго секретными разработками заведующий сектором ракетно-космических проблем Оборонного отдела ЦК КПСС Б. Строганов. И на одном из полигонов уже развертывалась пробная система обнаружения и автоматического ответного удара. Но, к счастью, дальше проработки дело не пошло.

Тогда же, в начале 80-х, и был создан знаменитый «ядерный чемоданчик», который до сих пор неизменно следует за президентом России. Это — система конференц-связи «Казбек», которая предназначена прежде всего оповестить высшее руководство страны о ракетно-ядерном нападении. И лишь после этого «чемоданчик» переводится в рабочий режим и с него можно отдать приказ об ответном ядерном ударе[94]

В это же время давно шла и другая тайная операция под кодовым названием «Операция РЯН» — ракетно-ядерное нападение.

Еще весной 1981 года Политбюро по инициативе Устинова и Андропова утвердило директиву обеим разведслужбам, КГБ и ГРУ, организовать тщательный сбор информации о планах США и НАТО совершить внезапное нападение на Советский Союз. Это была самая крупная послевоенная разведывательная операция, продолжавшаяся по 1984 год.

В марте 1981 года состоялось Всесоюзное закрытое совещание работников КГБ, на котором доклад делал Андропов. По свидетельству генерала В. Широнина, заместителя начальника советской контрразведки, в этом докладе он особо подчеркивал, что международная обстановка крайне обострилась и возросла опасность войны.

«Советские чекисты, — говорил Андропов, — должны научиться действовать прицельнее, точнее, быстрее. Главная задача — не просмотреть военных приготовлений противника, его подготовки к ядерному нападению, не проглядеть реальной опасности возникновения войны».

Профессионалы органов КГБ, как пишет Широнин, хорошо понимали Андропова. «Главная опасность состояла во внезапности первого удара. Прозевать его — значит погибнуть. Поэтому и говорил Андропов: не просмотреть, не просмотреть».[95]

Всем резидентам в западных и некоторых нейтральных странах были направлены специальные инструкции. В них строго предписывалось вести тщательное наблюдение за всей политической, военной и разведывательной деятельностью, которая свидетельствовала бы о подготовке к внезапному ядерному нападению. Помимо агентурных сведений, такими признаками могли быть светящиеся окна в ночное время в зданиях правительства и на военных объектах, передвижение важных государственных чиновников в необычное время, резкое увеличение сбора донорской крови, рост потока дезинформации против СССР и т. д.[96]

МИД находился вне этой операции. Никаких телеграмм или указаний по ней советским послам не направлялось. Считалось, что дипломаты вообще ничего не знают о ней. Однако они знали, ведь за рубежом, в посольствах дипломаты и разведчики жили, что называется, «под одной крышей», находились годами в одном коллективе и нет-нет кто-либо из «соседей» посетует: опять, мол, надо ехать ночью по городу и смотреть, где свет горит. И, надо сказать, отношение к этой операции у них было скептическим.

Мне самому пришлось быть свидетелем такого эпизода в Лондоне летом 1983 года. В квартире у одного из дипломатов собралась почти вся советская колония — праздновали день рождения, как всегда, шумно, весело и, естественно, с выпивкой. В разгар веселья, уже ближе к полуночи, все «соседи», ближние и дальние, встали и начали прощаться. Их стали уговаривать посидеть еще, но они отказались, ссылаясь на срочное задание.

А через пару часов некоторые из них вернулись. Их встречали насмешками: ну что, мол, изловили врага? Они только пожимали плечами:

— Да ну их… Опять по городу колесили и смотрели, горит ли свет в окнах. Ежели горит, то война будет!

А в недалеком будущем уже маячило размещение американских «Першингов» в Европе. Причем обе стороны, НАТО и Варшавский договор, проводили маневры, на которых (пока на картах) отрабатывались планы применения тактического ядерного оружия, в основном по Германии.

В 1983 году американцы провели учение «Глоубл Шилд», в котором были задействованы две важнейшие компоненты стратегических сил США — межконтинентальные баллистические ракеты (МБР) и стратегические бомбардировщики. По специальному сигналу с командного пункта проводился массовый подъем самолетов, которые отрабатывали условное нанесение ядерных ударов по целям на территории СССР и его союзников.

В Москве с тревогой обратили внимание, что по своим масштабам, размаху, продолжительности и объему выполняемых задач это учение превосходит все ранее проводившиеся мероприятия такого рода. В них участвовало 100 тысяч военнослужащих и более 1000 самолетов. И, как бы в ответ, в том же году Советский Союз провел секретное учение «Союз-83», которое предусматривало нанесение более 100 ядерных ударов по территории ФРГ и последующий выход советских армий к Ла-Маншу.

Безумие достигло критической черты. 2 ноября 1983 года начались секретные учения НАТО «Эйбл Арчер» — «учения ядерных пусков», как их называли. На них в соответствии с планом ведения ядерной войны «SIOP» в течение 10 дней проигрывались отдачи приказов о нанесении ударов, включая ядерные, по 50 000 целей в Советском Союзе. Причем американские базы по его периметру были приведены в боевую готовность. Когда Рейгана проинформировали о предстоящем учении, он назвал его «сценарием для последующего развития событий, которые приведут к концу цивилизации, как мы ее знаем». Тем не менее, президент утвердил его.[97]

А в Москве засекли это натовское учение и решили, что происходит подготовка к нанесению ядерного удара. Советские войска тоже были приведены в состояние боеготовности, и в ГДР переброшены стратегические бомбардировщики с ядерным оружием.[98] Несколько дней спустя маршал Устинов заявил, что обращает на себя внимание опасный характер маневров, проводимых в последние годы США и НАТО. Они характеризуются широким размахом и «становится все более трудно отличить их от действительного развертывания вооруженных сил для агрессии».[99]

В этой обстановке достаточно было одного неверного движения, чтобы случилось непоправимое.

«Добить! Добить!…твою мать!»

На Камчатке было раннее утро 1 сентября, в Москве еще поздний вечер, а в Вашингтоне день 31 августа 1983 года, когда американские службы прослушивания эфира в Японии и на Аляске засекли какие-то странные переговоры советских военных.

Кто-то грубым мужским голосом, очевидно генерал, кричал:

— Я тебя… твою мать, на гауптвахту посажу. Почему трубку не берешь?

А в ответ доносится:

— Товарищ генерал, у нас занято все.

Еще один начальник наседает:

— Прекратите балаган на командном пункте, что там за шум у вас? Повторяю боевую задачу: применить ракетное вооружение, цель 60–65 уничтожить…

Кто-то вклинивается и умоляет телефонистку:

— Мне сейчас надо, девочки, кровь из носа, туда дозвониться. Дело государственной важности, я не шучу… Ну, ладно, я заказ не снимаю, я попозже, минут через десять перезвоню, может быть, там какая неисправность или что.

А потом такой диалог в эфире:

— Титовнин, ну что?

— А пока ничего.

— А в чем дело? В захвате был, почему не сбили?

— Цель потеряли, товарищ полковник, в районе Монерона.

— Добивать, добивать. Давайте, подводите МиГ-23.

И другой пассаж, другой командир другому подчиненному:

— Мне непонятен результат. Почему цель летит? Пуск произведен, почему цель летит… твою мать? Ну что? Вы выполняете команды как тюха-матюха… твою мать. Приказ Ивана Моисеевича Третьяка должен быть выполнен во что бы то ни стало. Не дай бог, Осипович сплоховал. Добить, добить!.. твою мать!

И сплошной мат. Что это — советские военные учения на Дальнем Востоке? Или нечто из ряда вон необычное и серьезное? Американские специалисты, сидевшие на прослушке, так и не поняли. А причиной тому была спецлексика — русский мат. В Оборонном институте языков в Монтерее — аналоге нашего ВИЯКа в Москве — мата глубоко не изучали.

Много лет спустя мне довелось жить в Монтерее, что в солнечной Калифорнии, и я поинтересовался у преподавателей этого престижного военного института, как мог получиться такой недопустимый пробел в знаниях их выпускников. Ведь в те годы, не то, что сейчас, изучение Советского Союза и русского языка для них было главным.

Из разговоров выяснилась такая любопытная картина. Преподавателями русского языка в Монтерее работали русские эмигранты первой и второй волны — так называют людей, покинувших Советский Союз после Октябрьской революции и Второй мировой войны.

Но эмигранты первой волны о мате имели весьма общее представление. Седые благородные матроны считали верхом неприличия произносить такие слова, не то что обучать им. Ведь их употребляют самые низы — падшие люди. А эмигранты второй волны, хотя к мату относились уже более лояльно, но современной спецлексики просто незнали — прошло уже более 30 лет, а язык за это время сильно изменился.

В общем, подвело не знание мата. И только потом, когда обнаружилось исчезновение корейского пассажирского самолета КАЛ-007, смысл матерного диалога в эфире стал ясен. Это была команда «сбить».

* * *

1 сентября 1983 года в 6.30 утра в спальне госсекретаря Шульца в Бетшеде (Вашингтон) тревожно зазвонил телефон. Взволнованный помощник доложил, что минувшей ночью на Дальнем Востоке исчез корейский пассажирский самолет с 269 пассажирами на борту. Секретный американо-японский пост прослушивания на Хоккайдо перехватил разговор советского летчика с базой: «Цель уничтожена». Поэтому есть все основания полагать, что пассажирский самолет сбит советским истребителем.

Президент Рейган в эти дни отдыхал на уединенном ранчо у друзей в Калифорнии. Однако и там его сопровождал советник по вопросам национальной безопасности Уильям Кларк. Шульц немедленно связался с ним, но опоздал. Накануне вечером директор ЦРУ Уильям Кейси уже проинформировал его, что русские, по всей видимости, сбили корейский гражданский лайнер на Дальнем Востоке.

Первая реакция президента была весьма сдержанной:

— Билл, будем молиться, чтобы это не оказалось правдой. Но если это правда, то мы должны действовать очень осторожно, чтобы не переиграть.

Рейган пошел спать, а еще через три часа Кейси проинформировал Кларка о возрастающей вероятности того, что корейский самолет сбит русскими.

Шульц решил действовать твердо и решительно. В 10 часов 45 минут утра он сделал резкое заявление, обвинявшее советские власти в преднамеренном варварском нападении на беззащитный гражданский лайнер с пассажирами на борту. Произнося эти слова, госсекретарь уверенно играл тогда по правилам «холодной войны». Как решили в Вашингтоне, нападение советских истребителей на корейский лайнер ярко подтверждает любимый тезис Рейгана об «империи зла» и вокруг этой трагедии надо поднять пропагандистскую кампанию.

Позднее в своих мемуарах Шульц напишет, что поспешил и не осознал тогда, что ни он, ни президент не обладали всей полнотой информации. Только на второй день ЦРУ и Национальное агентство безопасности признали, что советские летчики действительно могли принять вторгшийся в их воздушное пространство гражданский «боинг» за военный разведывательный самолет.

Однако и это была не вся правда. Произнося свою знаменитую речь, в которой он обвинял Советский Союз «в нападении с целью убийства», президент Рейган дал прослушать для вящей убедительности пленку, где русский летчик произносит знаменитые слова — «цель уничтожена». Но не была озвучена та часть записи, из которой было видно, что летчик неоднократно пытался связаться с «боингом» по радио, но ответа почему-то не получил. Он сделал также несколько предупреждающих выстрелов, и опять никакого эффекта — самолет продолжал свой роковой полет над советской территорией. Как потом оказалось, президенту Рейгану намеренно предоставили неполную и выборочно отредактированную запись перехвата переговоров советского летчика.

В общем, как горько заметил один из знатоков этого печального дела Сеймур Херш, «пугающая ирония в том, что президент Соединенных Штатов, опираясь на неточную и сбивающую с толку информацию, обвиняет во лжи другую сторону»

И еще один вопрос, который до сих пор остается без ответа. Как могло случиться, что американские службы ПВО проглядели столь значительное отклонение корейского лайнера в сторону от международной трассы и не предупредили его об этом? Если они действительно ничего не заметили в ту ночь, то это, по словам американского журналиста Д. Пирсона, «самый страшный сбой американских систем раннего предупреждения и связи, командования, управления и разведки за всю историю Соединенных Штатов».

А может быть, эти службы приняли решение рискнуть жизнью 269 человек, чтобы не упустить уникальную возможность получить разведывательную информацию о советской системе ПВО Дальнего Востока? Ведь если советские летчики собьют этот самолет, то вся вина ляжет на Советский Союз.

Что же, и такой разворот событий вписывается в логику ведения «холодной войны». Но это, разумеется, не снимает ответственности с Советского Союза за гибель людей.

Как это случилось

31 августа корейский пассажирский самолет КАЛ-007 совершал обычный рейс Нью-Йорк — Анкоридж на Аляске — Сеул. По каким-то неизвестным до сих пор причинам он сбился с курса на 500 км и в течение нескольких часов летел над Камчаткой и Сахалином.

Почему и как «боинг» оказался над Сахалином по-прежнему остается загадкой. Компьютерное моделирование полета, проведенное Международной организацией гражданской авиации (ИКАО), показывает следующую картину. Через три минуты после взлета из аэропорта Анкоридж был включен автопилот, и самолет взял курс, который потом не менялся, хотя согласно плану полета он должен был меняться в девяти пунктах. Исправные навигационные системы показывали экипажу боковое отклонение вправо от трассы. Но летчики никаких мер по корректировке маршрута не приняли.

Почему? Ответа на этот вопрос нет. Единственная версия, высказываемая ИКАО в предположительном порядке, состоит в том, что членам экипажа «боинга» в предшествующие недели пришлось много летать, пересекая по нескольку раз часовые пояса с огромной разницей во времени. В результате у них оказались ослабленными внимание, сосредоточенность и способность адекватно оценивать ситуацию. Рутинные операции вроде сверки показаний приборов показались им необязательными.

Что ж, может быть и так, хотя все это трудно укладывается в голове. Корейские летчики, участвовавшие в комиссии ИКАО, признали, что так летать нельзя, потому что так не летают.

Но как бы там ни было, а 1 сентября утром в 4 часа 51 минуту по камчатскому времени советские радары на Камчатке засекли корейский «боинг». Он был обозначен тогда как цель за номером 60–65. На запросы «цель» не отвечала, но упрямо двигалась в направлении государственной границы СССР. Дежурные службы ПВО идентифицировали ее сначала как американский самолет-заправщик КС-135, а потом как самолет-разведчик РС-135.

Но вот что интересно. Часом раньше те же радары обнаружили и сопровождали цель за номером 60–64, которая маневрировала севернее острова Карагинский и на запросы тоже не отвечала. Это действительно был самолет-разведчик США РС-135. Позднее министерство обороны США признает, что этот самолет вел наблюдение за советскими ракетными испытаниями и деятельностью сил ПВО на Камчатке по программе «Кобра Дейн».

В какой-то момент оба самолета были всего в 75 милях друг от друга. На языке профессионалов, они сблизились до полного слияния их отметок на экранах советских радаров и около 10 минут летели рядом. Затем один из самолетов развернулся и взял курс на Аляску. Другой продолжал полет в сторону Камчатки.

В 5 часов 30 минут этот самолет вошел в воздушное пространство Советского Союза. Небо над Камчаткой было закрыто густыми и плотными облаками. В Москве был поздний вечер 31 августа. В Вашингтоне — день.

Командующий ПВО Дальневосточного округа генерал Каменский доложил в Главный штаб ПВО в Москве, что американский военный разведчик нарушил воздушное пространство Советского Союза. Из Москвы последовал ответ: постарайтесь посадить этот самолет, а если не удастся, действуйте в соответствии с инструкцией.

Дальнейшие решения принимались уже на Дальнем Востоке. Незадолго до этого, в апреле американский разведчик действительно пролетел над Курильскими островами, и служба ПВО Дальнего Востока получила нагоняй, что проспала шпиона. Теперь местные командиры решили отличиться.

На перехват нарушителя взлетели истребители-перехватчики. Но опять безуспешно. На их сигналы и предупреждения он просто не реагировал и через полчаса ушел из советского воздушного пространства. Однако держал курс прямо на Сахалин.

Поэтому с командного пункта ПВО Дальнего Востока на командный пункт 24-й дивизии ПВО на Сахалине поступил такой приказ:

«Опознать цель. При нарушении ею государственной границы действиями истребителей принудить к посадке. При отказе выполнить команду „уничтожить“».

Теперь в воздух поднялось десять истребителей: четыре МиГ-21, два МиГ-23 и четыре Су-15. Вскоре командиру одного из истребителей-перехватчиков СУ-15 подполковнику Осиповичу «повезло». Перед ним оказалась цель — огромный самолет, который, казалось, не обращал никакого внимания на маленький и назойливый, как муха, истребитель. Он не крался в ночном небе, как подобает шпиону, а нахально летел вперед в советском воздушном пространстве. Летчику хорошо был виден его силуэт и мигающие габаритные огни. Тем не менее, у Осиповича не возникло мысли, что перед ним гражданский лайнер. Проблема была в том, вспоминал он много лет позднее, что советские летчики никогда не изучали гражданские самолеты, принадлежащие иностранным компаниям.

Осипович дал несколько предупредительных выстрелов, вынуждая самолет совершить посадку. Нарушитель не реагировал и, как показалось советскому летчику, вероятно, не заметил их. В этот момент через гвалт в эфире к Осиповичу пробился приказ «уничтожить цель». Его дал командующий Дальневосточным округом генерал И. М. Третьяк.

Осипович пустил две ракеты по самолету, но тот не развалился на куски, а взмыл вверх и исчез. Одна из ракет прошла мимо цели, а другая взорвалась вблизи самолета и вывела из строя систему управления. Корейский «боинг» начал быстро снижаться. Нет, он не падал, а скорее планировал, хотя и с возрастающей скоростью по спирали. И только примерно через 12 минут врезался в море.

Однако в Москве, в отличие от Вашингтона, не стали беспокоить советское руководство такими пустяками. Насколько мне удалось выяснить, члены Политбюро об уничтожении корейского «боинга» узнали уже постфактум. Но Устинов, Андропов и Огарков об этой операции знали и ее не отменили. Правда, они были убеждены, что имеют дело не с пассажирским самолетом, а с американским разведчиком, который преднамеренно залетел в советское воздушное пространство.

Чей палец на спусковом крючке?

Печальная история с корейским лайнером, как в зеркале, высветила катастрофические изъяны боярского правления Советским Союзом, когда острейшие проблемы общегосударственного значения решались келейно одним ведомством. Возникал законный вопрос: чей же палец лежит на спусковом крючке в Советском Союзе?

Но не эта проблема обсуждалась в Москве 1 сентября 1983 года. Другое волновало советских руководителей — сказать или не сказать правду, что это Советский Союз сбил пассажирский «боинг». Причем то, что происходило тогда в Москве, нельзя назвать таким благозвучным словом как «обсуждение». Устинов просто грозно цыкал на всех: «Нужно молчать! Американцы все равно ничего не докажут. Зачем же нам на себя грех брать, что, у нас мало других забот?»

Андропов только что лег в Кунцевскую больницу. Ну, а Громыко, верный своему жизненному кредо «не высовываться», спорить с Устиновым не стал. Лишь один человек попытался пробиться через эту глухую стену лжи и абсурда. Это был Георгий Маркович Корниенко. Но лучше ему слово:

«Мне было дано указание принять участие в отработке первого сообщения ТАСС, смысл которого сводился к тому, что в Советском Союзе ничего не знают о пропавшем самолете. Я попытался убедить Громыко в неразумности и пагубности такой линии поведения, но мои рассуждения были пресечены ссылкой на то, что характер этого сообщения уже согласован с Андроповым. Для меня оставалось одно — позвонить ему по телефону в больницу, где он в те дни находился. Из разговора с Андроповым чувствовалось, что он и сам был склонен действовать предельно честно. Но он ссылался на то, что против признания нашей причастности к гибели самолета «категорически возражает Дмитрий» (Устинов)».

Андропов тут же, не отключая телефона, по которому шел разговор, связался по другому каналу с Устиновым и стал рассказывать ему аргументы, приведенные Корниенко. Но тот, не стесняясь в выражениях в его адрес, посоветовал Андропову не беспокоиться — все будет в порядке, никто никогда ничего не докажет. На это Андропов ответил:

— Вы там, в Политбюро, все-таки еще посоветуйтесь, взвесьте все.

Корниенко он велел прийти на Политбюро и изложить там свои замечания. Волнуясь, Георгий Маркович стал убеждать Генерального секретаря, что при нынешних радио-технических и прочих возможностях наивно рассчитывать, что никто ничего не докажет, как полагает Устинов. На это Андропов ответил:

— Вот ты все это и скажи на заседании, — и закончил разговор.

Заседание Политбюро состоялось на следующий день, 2 сентября, и вел его Черненко.[100] Первым пунктом значился вопрос «о нарушении южнокорейским самолетом воздушного пространства СССР 31 августа 1983 года». Устинов выступил в резкой агрессивной манере.

— Могу заверить Политбюро, — заявил он, — что наши летчики действовали в полном соответствии с требованиями воинского долга. Наши действия были абсолютно правильными. Вопрос состоит только в одном — как лучше сообщить о наших выстрелах. Может быть постепенно давать сообщения в нашей печати? Но дрогнуть нам нельзя. Дрогнуть — это значит дать возможность кому угодно летать над нашей территорией.

Его тут же поддержал Председатель КГБ В. М. Чебриков и, как ни странно, провозвестник грядущей перестройки М. С. Горбачев. Да и остальные члены и кандидаты в члены Политбюро сделали это с той или иной степенью энтузиазма. Только Громыко, Гришин и Тихонов говорили: нельзя отрицать, что наш самолет стрелял и корейский лайнер сбит. Однако и они согласились, что об этом нужно сообщать в печати «постепенно». Аргументы Корниенко остались незамеченными. Правда, Громыко задал несколько уточняющих вопросов, чтобы показать некое сомнение в правильности принимаемых решений. Но и он прямо не возражал, только заметил, что США используют инцидент с корейским самолетом для того, чтобы отвлечь внимание мировой общественности от мирных советских инициатив.

В результате 2 сентября появилось несуразное Заявление ТАСС, смысл которого сводился к тому, что в Советском Союзе знать не знают, что в его воздушном пространстве сбивают самолеты. После этого еще несколько дней продолжался невнятный лепет насчет того, что пролетал кто-то, но после принятых мер удалился в сторону моря. Разумеется, как и предвидел Корниенко, такое заявление лишь подстегнуло уже развернувшуюся во всем мире кампанию с осуждением действий Советского Союза.

Вместо эпилога

Громыко кормить не будут

Неделю спустя после нападения на корейский «боинг», состоялась встреча Громыко и Шульца в Мадриде. Она была приурочена к окончанию марафонского Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ), продолжавшегося в испанской столице почти два года. По первоначальному замыслу свидание двух министров должно было наметить первые шаги к улучшению советско-американских отношений, и прежде всего в диалоге по ракетам межконтинентальной и средней дальности. Если это удастся, то поздней осенью могут состояться переговоры между Андроповым и Рейганом.

Все поломал злополучный инцидент с корейским «боингом». На заседании Национального совета безопасности 2 сентября долго обсуждался вопрос, нужна ли вообще эта встреча в Мадриде. Министр обороны США Уайнбергер и другие предлагали ее отменить. Шульц, однако, настаивал на ее проведении. «Разговор надо вести, — убеждал он, — хотя бы для того, чтобы выразить прямо нашу точку зрения на все это». Как ни странно, его поддержал президент Рейган. Компромисс был достигнут на том, что встреча состоится, но кормить Громыко ланчем не будут. А разговор с ним ограничат только тремя темами: корейский лайнер, права человека и невыполнение Советским Союзом соглашений по разоружению.

В Москве тоже были сомнения: а зачем эта встреча? Причем шли эти сомнения от самого Громыко, который чувствовал, что разговор с Шульцом будет острым и неприятным, еще неизвестно, чем он закончится. Однако Устинов отнесся к этому полувопросу-полупожеланию безразлично, а Андропов сказал:

— Встречаться надо. Пусть американцы, если хотят, рвут связи. На них вся вина тогда ляжет. Но линию в Мадриде занять твердую.

Громыко по своему обыкновению спорить не стал. В Мадриде, как и было предусмотрено программой, поехал в резиденцию американского посла. Она была расположена высоко на холмах, с которых открывался прекрасный вид на испанскую столицу. Время приближалось к обеду. Ярко светило солнце. На лужайке перед виллой собралось больше 200 корреспондентов.

Однако Щульц, вопреки принятой протокольной практике, встречать гостя у дверей не вышел. Чистым оказался и стол, где должна была состояться встреча, хотя раньше планировалось устроить ланч. Ни чашки кофе, ни стакана с водой, ни даже карандашей и бумаги, пусто было на столе. Таким способом американцы хотели выразить неудовольствие советским поведением.

Но Андрей Андреевич и ухом не повел. Только еще плотнее сжал губы и насупился.

Шульц холодно пригласил его в маленький кабинет, стилизованный под библиотеку, для беседы один на один. Там сразу же без дипломатических реверансов заявил, что хочет обсудить ситуацию с корейским лайнером и освобождением советского диссидента Анатолия Щаранского. Громыко набычился и заявил, что обсуждать такие темы не будет — это внутренние дела Советского Союза. Шульц тоже напрягся и заявил, что намерен обсуждать только эти два вопроса — у него имеется на сей счет указание президента. На что Громыко тут же резонно отозвался:

— Поручение, которое дано Вам как госсекретарю, не обязывает меня как представителя другого государства следовать указанию американского президента. Ведь не будете же вы обсуждать эти вопросы сами с собой?

Через несколько минут с багровыми от злости лицами Шульц и Громыко вышли из посольской библиотеки и присоединились к советникам, сидевшим за пустым обеденным столом. Но и там дискуссия пошла в том же духе. Громыко говорил, что уже разъяснил на приватной встрече — он не намерен обсуждать эти вопросы, и, если Шульц настаивает, нет смысла продолжать дискуссию. Как бы в подтверждение своей решимости министр собрал свои бумаги и встал, чтобы уйти. Шульц тоже резко поднялся и направился к двери. На какое-то мгновение сложилось впечатление, что большой и грузный Шульц хочет преградить ему путь. Но госсекретарь распахнул дверь и резко бросил:

— Если Вы собираетесь уйти, прекрасно, — идите.

Но Громыко не ушел, а продолжал говорить, расхаживая по комнате. В течение нескольких минут они обменивались с Шульцем резкими выпадами. Каждый настаивал на своем и не хотел слушать другого. Наконец согласились — пусть каждый говорит, что хочет. Громыко сел и начал излагать позицию Советского Союза о предотвращении катастрофы ядерной войны. Шульц сидел с угрюмым видом и молчал. Когда Громыко закончил, госсекретарь США стал говорить о неспровоцированном советском нападении на беззащитный корейский лайнер. Теперь молчал Громыко. Так продолжалось два часа.

Позднее Громыко скажет:

«Пожалуй, это была наиболее острая беседа из всех тех, что за многие годы мне довелось вести с четырнадцатью госсекретарями США».

Из Мадрида Громыко вернулся в мрачном настроении. Он долго расхаживал по своему огромному кабинету, а потом произнес:

— Надо что-то предпринять… Иначе все покатится под откос.

Действительно, все катилось под откос в том тревожном сентябре. Советско-американские отношения были обострены до крайности. Громыко впервые отменил свою поездку в Нью-Йорк на сессию Генеральной Ассамблеи ООН, которую он совершал каждый год в течение своего долгого пребывания на посту Министра иностранных дел СССР. В тот же день президент Рейган снова выступил с серией резких речей, обвинявших Советский Союз.

Андропов ответил еще более резко. США, по его выражению, стали «страной, одержимой невиданным милитаристским психозом», а Рейган был обвинен в «крайнем авантюризме».

«Если кто-то питал иллюзии относительно возможности эволюции в лучшую сторону политики нынешней администрации, то недавние события рассеяли эти иллюзии раз и навсегда… Администрация Рейгана заходит так далеко в своих имперских амбициях, что начинаешь сомневаться, располагает ли Вашингтон тормозами, способными удержать ее от пересечения черты, перед которой должен остановиться любой трезвомыслящий человек»

Папа Иоанн Павел II прокомментировал это так: «Послевоенная эра вступает „в новую предвоенную фазу“».

Одно светлое пятно. В Мадриде удалось договориться тогда о созыве Конференции по разоружению в Европе. Первый этап ее, посвященный выработке мер доверия и безопасности на европейском континенте, должен был состояться в Стокгольме. США косо смотрели на эту конференцию — они считали, что конференция нужна Советскому Союзу как трибуна для обвинений США в размещении своих ракет «Першинг» в Европе. Но Западная Европа смотрела на нее по-другому. В период резкого обострения советско-американских отношений ФРГ и Франция решительно высказались за проведение конференции, чтобы приглушить накал страстей и проложить новый канал переговоров по обеспечению безопасности, в котором участвовали бы не только Советский Союз и США, но и Европа.

Немного от себя

В сентябре 1983 года я вернулся из Каира злой, усталый и больной. Больше недели болтался по Ближнему Востоку, утрясая всякие дрязги, и к тому же умудрился схватить простуду. Самолет летел в Москву всю ночь с долгими посадками и, как всегда, опаздывал. Поэтому только под утро я добрался до дома. Это было в субботу. Над Москвой вставало солнце, и я свалился с намерением спать, спать, хоть до позднего вечера. Но в 9.30 утра меня разбудил требовательный звонок телефона. На проводе был В. Г. Макаров, старший помощник Громыко, по прозвищу Василий Грозный.

— Ты чего прохлаждаешься? Курорт себе устроил. Давай быстро сюда. Тут тебя уже обыскались, «сам» вызывает.

«Сам» — это Громыко. Поэтому я быстро собрался и через час был в кабинете министра. Лицо его было, как всегда, непроницаемо, уголки губ опущены чуть вниз. Ни улыбки, ни теплоты, ни приветливости, — в общем, его обычная манера.

— Гринеуску, — произнес он мою фамилию с легким белорусским акцентом. — Вы почему задержались? Мы вас ждали еще в четверг.

— Андрей Андреевич, я болен. Всю ночь не спал — летел в Москву. Вы меня позвали, чтобы только спросить это? Вы же знаете арабов…

— Успокойтесь, молодой человек, — прервал он меня. — Разумеется, я позвал Вас не за этим. Мы думаем послать Вас в Стокгольм главой советской делегации на Конференцию по разоружению в Европе.

Все еще не остыв, я спросил:

— Могу я подумать над этим предложением?

— Конечно, молодой человек. Мой совет вам — думайте всегда, думайте основательно и не спешите действовать. Только учтите, что Политбюро приняло решение о вашем назначении.

Из кабинета Громыко я вышел обескураженным.

— Ну что, вставил он тебе арбуза? — спросил меня насмешливо Макаров. — Теперь, поди, весь день косточки выковыривать будешь?

— Да нет, — ответил я и рассказал о новом назначении.

— Ну ты даешь, — изумился Макаров. — Надо же так повезти — с Ближнего Востока в Европу. Такого я и не припомню. Ты у нас самый везучий дипломат года.

Ближний Восток, Азия, Африка считались в МИДе задворками, а привилегированной была служба в Европе, Соединенных Штатах и международных организациях.

После этого я пошел посоветоваться с Георгием Марковичем Корниенко. Он был моим непосредственным начальником, первым заместителем министра, курирующим отношения с Америкой, разоружение и ближневосточные дела.

В МИДе Корниенко считался одним из самых работящих и в то же время одной из самых светлых голов. Громыко мог спокойно заниматься большой политикой, отправляться в далекие зарубежные вояжи, а министерский воз уверенно, без рывков и криков тащил на себе Корниенко. Он не уходил от ответственности. Просиживал в министерстве день и ночь и требовал того же от других.

Работать с ним было хорошо. Задания давал четко, ясно и кратко. Этого же он требовал от других. Когда кто-нибудь начинал говорить длинно, витиевато и путано, — а в МИДе была школа, которая учила, что именно так должен изъясняться дипломат, — глаза у Георгия Марковича делались сонными, лицо заострялось, а кончики губ ползли вниз, и он начинал задавать острые злые вопросы. Если и дальше шла путаница, он отсылал юлящего дипломата проработать вопрос до полного прояснения сути дела. Меня он огорошил:

— Андрей Андреевич изволил пошутить. Решения Политбюро о Вашем назначении не было. Но оно обговорено с Андроповым, и инициатива, похоже, идет от него. Мой совет Вам — не отказываться. На горячей ближневосточной сковородке вы просидели десять лет — вполне достаточно. Дело Вам поручается новое, интересное и очень ответственное. Похоже, что скоро из всех переговорных направлений останется только Стокгольм. Так что скучать Вам не придется.

Начиналась новая жизнь — новые дела…

Примечания

1

А. А. Громыко помимо всего прочего, был еще доктором экономических наук. Он сам написал ряд книг по экспорту американского капитала. Последняя его работа «Внешняя экспансия капитала: История и современность» была опубликована в 1982 г.

2

Congressional Record. Proceedings and Debates of the 96th Congress, Second Session, p. s10445 — s10470.

3

Alexander M. Haig, Jr. Caveat: Realism, Reagan and Foreign Policy. Macmillan, 1984. p. 56–58.

4

Позднее в Москве была получена такая любопытная информация: Гуверовский институт поставил в администрацию и правительство Рейгана 40 человек, Джорджтаунский университет 40 человек, а Институт американского предпринимательства и Комитет по существующей опасности — по 32 человека. Наиболее известными были Р. Пайпс и Дж. Кемп (Совет национальной безопасности), Р. Перл, Ф. Икле и Дж. Леман (Министерство обороны), Ю. Ростоу (Агентство по контролю над вооружениями и разоружению). Переговоры по разоружению возглавили: Э. Рауни, П. Нитце и Р. Стаар.

5

Вашингтон пост. — 1981.— 21 окт.

6

Квицинский Ю. Время и случай. — М., 1999. — С. 346.

7

Вашингтон пост. — 1979. — 15 авг.; Нью-Йорк таймс. — 1980. — 29 марта.

8

На маневрах «Океан». — Владивосток, 1970; Горшков С. Г. Морская мощь государства. — М.: Воениздат.

9

А. Хейг 2–8 апреля 1981 года посетил Египет, Израиль, Иорданию и Саудовскую Аравию

10

Интернэшнл геральд трибюн (IHT). — 1981. — 8 апр.

11

Эти цифры были завышены в 2–3 раза. Например, в Южном Йемене в это время по линии Министерства обороны было 565 человек. Помимо Адена они находились в городах Эль-Анад, Салах-эд-Дин, Аттак и на острове Перим (МД 20).

12

Монд. — 1982. — 11 мая.

13

«Ближние соседи» — так на мидовском жаргоне именовались работники КГБ. Повелось это с той поры, когда МИД находился на площади Воровского по соседству с КГБ на Лубянке. Соответственно работники ГРУ назывались «дальними соседями».

14

На лагерном жаргоне это означает: говорить на воровском языке.

15

Решение Политбюро П 10/43 от 12 мая 1981 г.

16

Это обещание было выполнено. В 1981 году Сирия заняла первое место по поставкам советского оружия.

17

Лидер ДФОП Хаватме информировал советского посла В. И. Юхина, что в беседе с ним 27 мая 1981 года президент САР Х. Асад сказал: «Даже если Израиль ограничится ударом по позициям ПДС на юге Ливана, Сирия не будет сидеть сложа руки и поддержит палестинцев в военном отношении».

18

Schif Zeev and Yaari Ehud. Israeli’s Lebanon War. Simon and Shuster, N.-Y., 1984, p. 36.

19

Имелась в виду поздравительная телеграмма Брежнева С. Хусейну, подготовленная в МИДе по поводу очередной годовщины революции в Ираке.

20

Потери Ирана на то время составили 40 тысяч человек убитыми, 110 боевых самолетов и 400 танков. Ущерб — 30 млрд. долларов. Ирак потерял 30 тысяч человек, 120–130 боевых самолетов и 450–500 танков.

21

Записка в ЦК — так официально назывались документы, направляемые для рассмотрения на Политбюро ЦК КПСС различными советскими министерствами и ведомствами. В данном случае — Государственным комитетом СССР по внешним экономическим связям (ГКЭС).

22

Монд. — 1980. — 22 июля.

23

Гриневский О. Секреты советской дипломатии. — М., 2000. — С. 79.

24

Главное инженерное управление Государственного комитета СССР по внешним экономическим связям.

25

Решение Политбюро П 3/37 от 23 марта 1981 г.

26

А. А. Барковский — посол СССР в Ираке в 1973–1982 годах.

27

Примаков был назначен директором этого института в конце декабря 1977 года, а в марте 1979 был избран академиком. До этого он работал заместителем директора ИМЭМО и корреспондентом газеты «Правда» на Ближнем Востоке.

28

Ф.Н. Федотов — дипломат непростой судьбы. Впоследствии посол СССР в Судане, НДРЙ и Сирии.

29

Этот трюк с тостом Гамзатова повторялся Примаковым в застольях в честь министра иностранных дел Швеции Лены Ель-Вален и государственного секретаря США Мадлен Олбрайт.

30

Решение Политбюро П6/56 от 12 апреля 1981 г.

31

Жюрналь офисьель. — 1976. — 18 июня.

32

Примерно год спустя в западно-германской печати появилось интригующее признание анонима, который утверждал, что участвовал в этой операции. По его словам, 4 апреля в аэропорт Тулон прилетели трое туристов. Не разговаривая друг с другом, они взяли такси и разъехались по разным отелям. У всех были европейские паспорта. Через два дня в Тулон прибыла вторая группа туристов из четырех человек. Они встретились вечером в порту и провели наблюдение за складом, где находился реактор. Убедившись, что охранник отошел перекурить, они перелезли через забор и проникли на склад, где установили взрывчатку.

33

Гриневский О. Атомная бомба и Ближний Восток // Дипкурьер НГ. — 2001. — 1 марта.

34

Интересно, что 22 июня 1981 года Бегин заявил членам комиссии по иностранным делам Кнессета, что он отвлекал внимание от готовящегося налета на пригороды Багдада, выступая с заявлением, в котором угрожал уничтожить сирийские ракеты. На самом деле, сказал он, сирийские ракеты не мешают действиям израильской разведки. (ТАСС, 1981, 25 июня)

35

ТАСС, 1981, 13 июня, л. 6 СВ.

36

Присутствовали Г. М. Корниенко, А. Г. Ковалев, М. С. Капица, Л. И. Менделевич и автор этих строк.

37

Матэн. — 1978. — 28 янв.

38

Осенью 1986 года израильский ученый-ядерщик Мордехай Вануну, работавший в подземном цехе, где извлекался плутоний, бежал в Англию и рассказал, что Израиль производит 40 кг плутония ежегодно. (Санди таймс. — 1986. — 5 окт.)

39

Основываясь на сообщениях Вануну, американский физик — ядерщик Теодор Тейлор пришел к выводу, что Израиль способен создать ядерное оружие, используя лишь 4 кг. плутония. А это значило, что он уже мог иметь от 100 до 200 ядерных боезарядов. (Санди таймс. — 1986. — 5 окт.) Американские власти в неофициальном порядке выразили сомнение в правильности этих утверждений.

40

Нью-Йорк таймс. — 1978. — 29 янв.;. Central Intelligence Agency, «Prospects for Future Proliferation of Nuclear Weapons». DCI NIC, 1945/1974, September 4, 1974.

41

Много позднее, в конце 80-х появились публикации, из которых видно, что и для Израиля одним из главных побудительных мотивов к войне 1967 года была ситуация вокруг Димоны. Там не без оснований опасались, что Египет попытается нанести удар по израильскому ядерному центру в пустыне Негев. На заседании израильского правительства 2 июня шеф военной разведки генерал Ярив доказывал, что ждать больше нельзя, так как Насер может со дня на день начать военные действия и разбомбить Димону. Ему вторил командующий ВВС генерал Ход, который сообщил, что египетские разведывательные самолеты уже пролетали над Димоной и израильские ПВО не смогли их перехватить. Поведение египтян становится вызывающим, и теперь надо ожидать их нападения прежде всего с воздуха. В результате израильский кабинет пришел к выводу, что настала пора действовать. (Haber Eitan. Today War Will Break Out: The Reminiscences of Brigadier General Israel Lior, Aide — de — Camp to Prime Minister Levi Eshkol and Golda Meir (in Hebrew). Tel Aviv, Edanim, 1987, p.205–207. Avner Cohen. Israel and the Bomb. N.-Y. Columbia University Press, 1988, p. 272–273.)

42

Это действительно имело место 17 и 26 мая 1967 года, когда 2 египетских самолета МиГ-21 совершили облет Димоны.

43

Абдель Хаким Амер — вице-президент и министр обороны Египта, доверенное лицо президента Насера. После «шестидневной войны» покончил с собой.

44

Гриневский О. Атомная бомба и Ближний Восток // Дипкурьер НГ. — 2001. — 1 марта.

45

ТАСС, 1981, 24 июня, л. 36 АД.

46

Решение Политбюро П 33/1 от 29 октября 1981 г.

47

Zeev Schif and Ehud Yaari. Israeli's Lebanon War. N.-Y., Simon and Shuster, 1984, p. 47–48.

48

Домыслы о родственных отношениях С. К. Цвигуна с Л. И. Брежневым, получившие широкое хождение, истине не соответствуют. Их знакомство состоялось в Молдавии, где Цвигун служил зампредом КГБ, а Брежнев был секретарем ЦК компартии Молдавии.

49

ТАСС, 1982, 25 мая, л. 9 СВ.

50

Интернэшнл геральд трибюн. — 1982. — 22 июня.

51

На беседе с ним присутствовали Б. Н. Пономарев и К. Н. Брутенц.

52

Запись беседы Ю.В. Андропова с генсеком ЦК Сирийской компартии Х. Багдашем 15 июля 1982 года.

53

ТАСС, 1982, 20 февраля, л. 5–7 СВ; 26 февраля, л. 14–15 СВ.

54

В конце 80-х Арафат женился и изменил свой образ жизни.

55

Schif Zeev and Yaari Ehud. Israeli's Lebanon War. Simon and Shuster, N.Y., 1984, р. 97–98.

56

Schif Zeev and Yaari Ehud. Israeli's Lebanon War. Simon and Shuster, N.Y., 1984, р. 105–107.

57

Присутствовали заместители министра Г. М. Корниенко, В. Ф. Мальцев и А. Г. Ковалев

58

К.Н Брутенц — зам. заведующего Международным отделом ЦК КПСС, А. Г. Ковалев — зам министра иностранных дел, В. Г. Комплектов — заведующий отделом США МИД СССР.

59

В течение следующих трех недель эти средства были доставлены в Сирию советскими самолетами военно-транспортной авиации и пароходами. В Дамаск прибыла группа специалистов Министерства обороны СССР во главе с первым заместителем командующего Войсками ПВО СССР для того, чтобы на месте разобраться, что произошло с сирийской противовоздушной обороной.

60

Б.Н. Пономарев в эти дни находился с визитом в Болгарии.

61

ТАСС, 1982, 24 июня, л. 3–4 А; Нью-Йорк таймс. — 1982. — 23, 24, 27 июня; Вашингтон пост. — 1982. — 28 июня; Schif Zeef and Yaari Ehud, Ibid, p. 203–207.

62

Лидер ливанских коммунистов

63

Robert Zelnick. The Foundering Soviets. Foreign Policy #57, Winter 1984–1985, p. 95

64

С сирийской стороны в них участвовали министр обороны Тлас, министр иностранных дел Хаддам и главком войск ПВО Сирии; с советской стороны Андропов, Громыко, Устинов, Корниенко, Огарков и автор этих строк.

65

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. — М., 1996. — С. 531.

66

Такие суждения высказывались некоторыми специалистами-ближневосточниками МИДа и КГБ во время предварительной проработки этих вопросов.

67

Присутствовали Г.М. Корниенко, А.Г. Ковалев, Л.И. Менделевич и автор этих строк.

68

Джерузалем пост. — 1982. — 4 авг.; ТАСС, 1982, 5 августа, л. 5 СВ.

69

ТАСС, 1982, 13 августа, л. 13–14 СВ; 14 августа, л. 4–5 СВ; Вашингтон пост. — 1982. — 13 авг.

70

Нью-Йорк таймс. — 1982. — 21, 22, 23 авг.

71

Млечин Л. Моссад. Тайная война. — М., 2000. — С. 375.

72

Schif Zeev and Yaari Ehud. Israeli's Lebanon War. Simon and Shuster. N.-Y. 1984, p. 267.

73

«Итоговый доклад комиссии по расследованию событий в лагерях Сабра и Шатила» от 7 февраля 1983 года. (Джерузалем Пост. — 1983. — 9 фев.); ТАСС, 1983, 9 марта, л. 39–58 АД; Тайм. — 1982. — 4 окт.

74

Нью-Йорк таймс. — 1982. — 2 сент.; ТАСС, 1982, 2 сентября 1982, л. 59–73 А. — Здесь интересно отметить, что, происходящее сейчас на Западном берегу является постепенным претворением в жизнь «плана Рейгана», опубликованного почти 20 лет тому назад.

75

Тайм. — 1982. — 4 окт.; Монд дипломатик. — 1982. — окт.; БПИ, № 222, ТАСС. — 1982. — 12 нояб. — С. 30.

76

В этом разговоре Е.М. Самотейкин употребил слово «чудак» на букву «м».

77

В ходе этой аудиенции, которую переводил все тот же Букин, Мухаммед попросил согласия на создание постоянно действующего советско-южнойеменского комитета для консультаций и координации действий.

78

«Девятка» — 9-е управление КГБ, отвечавшее за безопасность руководителей государства.

79

«Кремлевка» — так называли 4-е главное управление Минздрава СССР, которое обеспечивало лечение и отдых руководства страны и чиновников высшего эшелона власти.

80

Беседы с Е. И. Чазовым, Г. Л. Брежневой, И. Ю. Андроповым и А. М. Александровым-Агентовым; Медведев В. Человек за спиной. — М.: Русслит, 1994. — С. 177–180; Чазов Е. Здоровье и власть. — М.: Новости. — С. 168–170; Захаров О. Из записок секретаря трех Генсеков. — М., 1991. — С. 8—14.

81

George P. Shultz Turmoil and Triumph: My Years as Secretary of State. Charles Scribner’s Sons, 1993, p. 126–127; Беседы автора с А.М. Александровым-Агентовым; Медведев Р. Неизвестный Андропов. — М., 1999. —С. 276.

82

В официальной протокольной записи переговоров с Хаддамом эта фраза потом была отредактирована таким образом: «Хочу поинтересоваться в общем плане, как обстоит дело с соглашениями о военном сотрудничестве, которые ранее согласовывались между нашими странами?»

83

ТАСС, 1983, 26 февраля, 42–44 АД, 53–54 АД; Независимое военное обозрение. — 1998. — № 21.

84

Уолл-стрит джорнал. — 1983. — 20 апр.

85

Интересно, что аналогичный тайный канал связи, как теперь стало известно, существовал и с руководством ФРГ. Там действовали журналист Валерий Леднев из «Советской культуры» и генерал КГБ Вячеслав Кеворков.

86

Решение Политбюро П 115/VI от 7 июля 1979 г.

87

Нью-Йорк таймс. — 1983. — 19 окт.

88

По словам А. М. Александрова, Андропов сам ее набросал и продиктовал.

89

Позднее в этот перечень были включены Чебриков В. М. и Замятин Л. М.

90

Решение Политбюро П 121/1 от 1 сентября 1983.

91

Witnesses of the Cold War. Edited by William C. Wohlforth. The Johns Hopkins University Press, Baltimore and London, p. 27, 304–307.

92

Гриневский О. Спектакль под названием «Звездные войны» // Дипкурьер НГ. — 2000. — 18 мая.

93

Гриневский О. Спектакль под названием «Звездные войны» // Дипкурьер НГ. — 2000. — 18 мая.

94

Известия. — 2000. — 5 янв.

95

Широнин В. Под колпаком контрразведки. М., 1996. — С. 328–329.

96

Добрынин А. Сугубо доверительно. — М.: Автор, 1997.— С. 550–552.

97

Desmond Ball and Robert C. Toth. Revising the SIOP. International Security, Spring, 1990; Ronald Reagan. An American Life. Simon and Shuster, 1990, p. 585–586; Don Oberdorfer. The Turn. Poseidon Press, N.-Y. 1991, p.65–67.

98

Новости разведки и контрразведки. — 1998. — № 2. — С. 14.

99

Правда. — 1983. — 19 нояб.

100

На нем присутствовали М. С. Горбачев, В. В. Гришин, А. А. Громыко, Г. В. Романов, Н. А. Тихонов, Д. Ф. Устинов, В. И. Воротников, П. Н. Демичев, В. И. Долгих, В. В. Кузнецов, М. С. Соломенцев, М. В. Зимянин, И. В. Капитонов, Н. И. Рыжков.

Content

Гриневский Олег Алексеевич Сценарий для третьей мировой войны: Как Израиль чуть не стал ее причиной

Олег Гриневский Сценарий для третьей мировой войны. Как Израиль чуть не стал ее причиной

Предисловие

Пролог

Глава первая «Однохренственно»

Глава вторая Что беспокоило Леонида Ильича?

Глава третья Как начинается война

Глава четвертая На двух стульях

Глава пятая Кто дал Саддаму Хусейну атомную бомбу?

Глава шестая Самый главный секрет Израиля

Глава седьмая Смерть предателя

Глава восьмая Кто кого — легкие против почек

Глава девятая Чудо в пустыне

Глава десятая Война нервов

Глава одиннадцатая Блицкриг Шарона

Глава двенадцатая Зачем Бегин поехал в Америку?

Глава тринадцатая Все врут

Глава четырнадцатая Брежнев соревнуется с Рейганом

Глава пятнадцатая Смерть вождя

Тяжкое испытание

Глава шестнадцатая План Андропова

Глава семнадцатая Пункт второй Андропова

Глава восемнадцатая Быть или не быть?

Глава девятнадцатая Реванш Шульца

Глава двадцатая Бомбить Димону?

Глава двадцать первая Чего боялись в Кремле?

Вместо эпилога Громыко кормить не будут

Примечания