Сергей Донской

Глаз урагана

Сюжет романа основан на реальных событиях, хотя имена большинства участников и некоторые названия по вполне понятным причинам изменены. Искажены также технические детали и подробности, составляющие государственную тайну. В остальном повествование соответствует действительности.

Пролог

Задолго до главных событий

США, окрестности Нового Орлеана,

1 сентября, утро.

Пятитонный военно-морской вертолет «Черный ястреб» сбавил скорость до тридцати узлов и опустился ниже, позволяя сидевшим на борту людям оценить масштабы бедствия.

Все одиннадцать пассажиров, разместившихся в капсуле салона, оборвали разговоры и приникли к толстым пуленепробиваемым стеклам. Наиболее оживленными казались морские пехотинцы, обеспечивающие безопасность полета. Накануне они были переброшены на родину из Таиланда и теперь дивились сходству тамошнего и здешнего ландшафтов. Много пышной зелени, а еще больше – воды, мутной, грязной, раскинувшейся до самого горизонта. Пейзаж напоминал пригороды Бангкока в сезон тропических дождей, но вертолет летел не над Азией, а над Америкой. До центра затопленного Нового Орлеана оставалось каких-нибудь полчаса пути.

– Ноев ковчег! – прокричал один морпех другому, кивая на сорванную с якоря нефтяную платформу, проплывающую слева по борту.

Всемирный потоп не состоялся, однако грандиозность катастрофы потрясала воображение. В алых лучах восходящего солнца пространство казалось залитым не водой, а кровью. Дамб, отделявших низину от Мексиканского залива, больше не существовало. Морские волны, хлынувшие с юга, смешались с водами реки Миссисипи и озера Пончартрейн. Суша исчезла. Новый Орлеан затонул. На его месте можно было снимать ремейк фильма «Водный мир», но жить здесь было нельзя.

Шершавый язык смерти прошелся по побережью, слизав тонкий слой цивилизации. Никто из сидящих в вертолете особо не удивился бы, заприметив внизу доисторических ящеров. А вот людей почти не было. Многие ли могли устоять перед яростным напором разбушевавшейся стихии?

Эвакуироваться согласились почти полмиллиона жителей города, но остальные из-за беспечности проигнорировали штормовое предупреждение. Потому и было большое количество человеческих жертв. Предполагалось, что погибли от семидесяти до ста пятидесяти тысяч человек, но, по официальной статистике, их было в десятки раз меньше.

Около полутора тысяч, ясно? И не более того, зарубите это на своих любопытных носах, господа журналисты!

Полковник Лэдли прибыл в зону бедствия в том числе и для того, чтобы спущенные из Белого дома данные остались в неизменном виде. Перед вылетом он провел инструктаж сотрудников пресс-службы мэрии, переговорил с самим мэром и приставил своих людей к телевизионщикам, допущенным к месту событий. Любителям круглых цифр и больших чисел придется довольствоваться теми, которые будут предоставлены им Центральным разведывательным управлением. Полковник Лэдли вызубрил их наизусть.

Урагану «Катрина» присвоена 5-я – высшая категория опасности. Глубина разлившейся по улицам воды достигает 8 метров. Волна, накрывшая город, была 9-метровой. Приблизительный ущерб оценивается в 100 миллиардов долларов. Новый Орлеан затоплен на 80 %. Полностью разрушено 32 высотных здания. Около 3000 человек числятся пропавшими без вести. Спасение уцелевших на крышах домов ведется с помощью 120 вертолетов, 350 катеров и 1000 лодок. В спасательной операции задействованы 3 подразделения Национальной гвардии и 5000 полицейских. 228 копов, самовольно покинувших службу, предстанут перед судом и будут примерно наказаны за трусость. Пострадавшие от бедствия получат частичную компенсацию и льготные кредиты на общую сумму полтора миллиарда долларов. Так что все будет о’кей. Главное, не поддаваться панике и унынию.

Что касается Лэдли, то он был профессионалом и сохранял абсолютное спокойствие. Даже в самых экстремальных условиях. Тем более в экстремальных условиях.

Орлеан стал неузнаваем. Улицы превратились в мутные потоки ржавого цвета. Руины торчали из воды, подобно рифам. Повсюду, насколько хватало глаз, плавали сорванные двери, тряпки, обломки и раздувшиеся человеческие тела, среди которых то и дело мелькали акульи плавники и панцирные спины аллигаторов.

Чем ближе к центру, тем удушливее становился канализационный смрад, просачивающийся сквозь щели вертолетной обшивки. От него слезились глаза и перехватывало дыхание.

– Им грозит эпидемия, – прогнусавил Катальдини, судмедэксперт штата Луизиана, взятый на борт по просьбе губернатора. – Они же купаются в дерьме!

– Скорее в моче, – уточнил лейтенант Стейбл, приникший к запотевшему окну вертолета.

Зрелище ассоциировалось с войной. Некоторые улицы, превратившиеся в каналы, были буквально забиты трупами животных и людей. Другие преграждали плотины из покореженных автомобилей. Там и сям развалины чадили, а один из чудом уцелевших супермаркетов полыхал оранжевым пламенем.

– Стой, – скомандовал Лэдли пилоту по каналу внутренней связи.

Вертолет завис над остовами зданий. Внизу, на расстоянии тысячи ярдов, не обращая внимания на шум двигателя, вели ожесточенную перестрелку две банды чернокожих. Судя по обилию винтовок и автоматов, ниггеры ограбили оружейный магазин или полицейский участок. Однако ни убитых, ни раненых видно не было. Пальба велась вслепую. Не отваживаясь лезть под пули, противники предпочитали отсиживаться в укрытиях, отправляя пули наугад.

– Показать им, как надо стрелять? – спросил второй пилот, нащупывая пулеметную гашетку.

Это был «М60», способный уложить сразу обе банды. Темно-зеленое рыло вертолета покачивалось из стороны в сторону, отчего машина смахивала на принюхивающегося тиранозавра. Искушение было велико, но Лэдли умел перебарывать искушения.

– Не надо, – мотнул он головой. Она у Лэдли была обрита и блестела, как бильярдный шар. Подходящий стиль для человека, который по долгу службы бывает в самых горячих точках планеты. Легкий горчичный костюм свободного покроя не скрывал армейской выправки его обладателя. Да и к чему скрывать? Люди уважают силу. Штатские пасуют перед военными. Даже вооруженные до зубов ниггеры.

Проследив за их беспорядочными перемещениями среди развалин, Лэдли пренебрежительно скривился, поискал взглядом другой объект для наблюдения и махнул рукой.

– Держи курс на юго-восток, пилот. Видишь человека, размахивающего простыней? Снимем его с крыши. Будет полезно послушать рассказ очевидца из первых уст.

Сопровождающие Лэдли офицеры переглянулись, но возражать не посмели. ЦРУ не та контора, которая допускает нарушение субординации. Если шефу вздумалось пообщаться с грязным, вонючим парнем, призывающим на помощь, то быть посему. Не прошло и десяти минут, как спасенный уже сидел в салоне, хлебал спрайт, распространял кислый запах пота и болтал, болтал без умолку:

– Срань господня! Я себе просто представить не мог ничего подобного! Когда власти велели эвакуироваться, мы на них ржавый болт забили. Подобные вещи по пять раз в году происходят. Мизеры и лузеры из пригородов давно к ураганам привыкли. У них же хибары из картона и пластмассовых ящиков. Сегодня сдуло, завтра построились заново.

– А у вас, насколько я успел заметить, солидный каменный дом, – вставил Лэдли, выражая всем своим видом участие, которого он не испытывал.

– Дом? – горько воскликнул спасенный, назвавшийся Крисом. – Был дом, а теперь клоака, заполненная жидким дерьмом. Канализацию прорвало, телефонной связи нет, электричества нет, продукты в холодильнике протухли, повсюду шастают зубастые крысы. – Крис затравленно оглянулся. – Подумать только, на месте моего газона теперь настоящая трясина! Мы едва не утонули, когда перебирались к соседям. – Опережая вопросы слушателей, Крис пояснил: – Жена, двое дочерей и я. У Джексонов, куда я их доставил, автономный генератор. Есть пара винчестеров и старый добрый шестизарядный «вессон». Там можно продержаться несколько дней.

– Почему же вы не остались с ними? – поинтересовался Лэдли, привыкший подозревать в неискренности всех и каждого.

Ему не нравился Крис. С пестрой банданой поверх шевелюры, в мятых бермудах и растянутой майке с надписью «US FOR US», он словно явился прямиком с антивоенного марша или митинга в поддержку демократических свобод. Им всегда не хватает свобод, таким, как Крис. Дай им волю, и они превратят страну в свинарник, где каждый волен гадить где попало, валяться в грязи и хрюкать о том, как это прекрасно.

– Я? – изумился Крис, хлопая глазами.

Дурацкая манера задавать лишние вопросы. Трусливым говнюкам, вытащенным из дерьма, полагается отвечать, а не спрашивать. Лэдли смерил взглядом Криса, погладил себя по затылку и подтвердил:

– Вы, вы.

– Почему я не остался с ними?

– Угу, – кивнул Лэдли. – Вопрос был сформулирован именно так.

Крис засопел, меняя позу. Собравшиеся в вертолетном салоне внимательно смотрели на него. Отмалчиваться долее стало невозможно.

– Вещи, – пояснил Крис, запуская руку под влажную майку, чтобы поскрести пальцами грудь. – Не хотелось оставлять имущество без присмотра. Черные… Или я должен называть их афроамериканцами?

– Как вам будет угодно, – пожал плечами Лэдли. – Пусть будут афроамериканцы. Цвет кожи у них от этого не меняется, верно, парни?

Команда откликнулась приглушенными смешками. Не отреагировал только один мулат из морской пехоты. Притворился, что происходящее снаружи интересует его больше, чем происходящее внутри вертолета.

– В общем, – продолжал Крис, опасливо покосившись на мулата, – эти типы… они плавают по улицам на самодельных плотах или в надувных бассейнах. Вламываются в дома втроем-вчетвером, грабят, насилуют, убивают. Если вовремя не отогнать их выстрелами, то конец. Белых девушек просто затрахивают насмерть. Иисус, как же они визжат! – Крис принялся энергично почесывать ляжки. – Здесь ад, сущий ад, – трагически провозгласил он. – Вот почему я все-таки бросил дом на произвол судьбы. Жизнь дороже шмоток, верно? Я пробыл Робинзоном сорок восемь часов и с меня хватит. Когда еще повезет с вертолетом?

– Разумное решение, – кивнул Лэдли. – Но надо было прихватить семью. – Он произнес это так серьезно, словно действительно согласился бы тратить время на возню с домочадцами Криса. – Взрослые женщины, возможно, и не имеют ничего против группового секса, но маленькие девочки… Как зовут ваших дочерей? Сколько им лет?

– Элис и Джоан, – машинально ответил Крис, после чего вскочил. – Вы издеваетесь, офицер? – На фоне механического гула его голос звучал слишком пронзительно, слишком тонко, чтобы вызывать уважение. – Это подло! – выкрикнул он.

– Подло бросать в беде ближних, – невозмутимо заметил Лэдли, вытягивая ноги, насколько позволяла ширина прохода между сиденьями. – Но это личное дело каждого. У нас свободная страна. – Он сделал жест, каким желают успокоить человека. – Сядьте, прошу вас. Во время полета нельзя стоять.

– Но…

Не договорив, Крис резко опустился на пол. Это сержант Броуди пнул его ботинком под колено, вызвав рефлекторное сокращение сухожилий.

– Во время полета нельзя стоять, – продублировал он инструкцию шефа.

– Я буду жаловаться, – нервно предупредил Крис. – Я сообщу о вашем поведении массмедиа.

– Ваше право, – сказал Лэдли. – Если хотите, устроим вам небольшое интервью сразу после посадки. Телевизионщики с удовольствием покажут вашу физиономию на всю страну. И фотографии ваших девочек.

– Элис и Джоан, – произнес лейтенант Стейбл. – Бедные малышки. Интересно, они уже зовут папочку на помощь?

Крис обхватил косматую голову руками и принялся раскачиваться из стороны в сторону. У него началась истерика.

Рыдая и захлебываясь слезами, он бормотал что-то про «Войну миров», про забитые дороги и затопленные аэродромы, оправдывался, каялся, проклинал ниггеров, копов и москитов, поминал всех святых и призывал в свидетели сатану. Некоторое время Лэдли прислушивался к этому бреду, а потом отвернулся, потеряв к говорившему интерес.

Крис так и не попросил вернуть его обратно, чтобы остаться с близкими. Обычный эгоизм обычного человека. Тоска зеленая (в американском варианте она, тоска, голубая). Скука. Лэдли же прибыл в Новый Орлеан для решения экстраординарных вопросов. Его работа была чем угодно, только не рутиной.

США, Новый Орлеан,

крытый стадион «Супердоум»,

1 сентября, день

Ближе к полудню Крис забылся, затерялся среди многотысячных толп на стадионе «Супердоум», канул в небытие, как будто его никогда не было. Впрочем, человеческое стадо жило теми же примитивными инстинктами самосохранения, что и этот трусливый бастард. Люди дрались за еду, за воду, отвоевывали себе лучшие места, топтали слабых, пресмыкались перед сильными.

Наблюдающий за ними через треснувшее стекло Лэдли восседал в затененной ВИП-ложе. Стояла невыносимая жара. Ледяной чай лишь ненадолго утолял жажду, зато вызывал обильное потоотделение. Под рукавами мужских сорочек темнели влажные полукружья, немногочисленные женщины, допущенные на командный пункт, обмахивались газетами и беспрестанно брызгались дезодорантами. Губернатор Луизианы кричал в мобильный телефон, что врачам катастрофически не хватает медикаментов и станций для переливания крови. Начальник полиции требовал подкрепления, чтобы перекрыть входы на стадион, уже не способный вмещать всех, оставшихся без крова. Менеджеры спортивной арены остервенело торговались с агентами страховых компаний, согласовывая суммы убытков. Рабочие сволакивали в кучу обвалившиеся секции крыши. Ночью ветер обрушил их на спящих людей, и многие секции, упав на тела, не раскололись. Те, кто находился под плитами, разумеется, погибли.

Лэдли встал, заправил рубаху под брючный ремень и отправился на прогулку по трибунам, уже вторую за сегодняшний день. Его уши уподобились локаторам, а глаза словно обрели рентгеновскую способность проникать взглядом насквозь. Он смотрел. Он слушал. Ни одна мелочь не ускользала от его внимания.

Держась на приличном расстоянии, за ним следовали два сотрудника в штатском. Всякий раз, когда Лэдли останавливался, замирали и они, поводя по сторонам выпуклыми каплевидными солнцезащитными очками. Как только он возобновлял движение, сотрудники делали то же самое. Все трое образовывали собой нечто вроде равностороннего треугольника, неспешно огибающего стадион по периметру. Они были объединены мобильной связью и представляли собой единое целое.

До них никому не было дела.

Пространство внизу было заполнено гудящей, шевелящейся человеческой массой. Две трети беженцев были чернокожими. Белые предпочитали группироваться на трибунах, устроившись в неудобных пластиковых креслах. Почему-то детей было очень мало. Казалось, большая часть уцелевшего населения Нового Орлеана состоит из старых толстых негритянок в памперсах и таких же толстых белых мужчин, постоянно ссорящихся друг с другом. Когда они не препирались, они спали, ели или испражнялись. Очереди к двум кабинкам биотуалетов не наблюдалось. Уподобляясь животным, люди справляли нужду где придется. Встречались и с тупым видом сношающиеся пары. Учитывая количество разбросанных повсюду одноразовых шприцов, пивных банок и бутылок из-под спиртного, сексу на людях не приходилось удивляться.

Лэдли не удивлялся. Не содрогался, не ужасался, не возмущался и не сопереживал. Его цепкий взгляд уловил картину, выпадающую из общего пестрого фона. Двое полицейских в грязных форменных рубахах внимательно слушали полуголого пожилого мужчину, яростно размахивающего руками. Он что-то выкрикивал, но слов издалека слышно не было. Между тем мужчина вещал нечто любопытное. Головы беженцев, находящихся рядом, постепенно поворачивались к нему.

Спустившись ниже, Лэдли распорядился в мобильный телефон:

– Копа ко мне. Любого.

Лейтенант Стейбл приблизился к полисменам, продемонстрировал гербовый жетон, а потом указал пальцем вверх. Не прошло и минуты, как перед Лэдли возник тяжело отдувающийся сержант в фуражке с треснувшим козырьком. Нагрудная бирка свидетельствовала, что его зовут Джоном Уальдом.

– Что там происходит, Джонни? – спросил Лэдли, избрав тон не начальственный а скорее отеческий.

– Странный парень, – ответил полисмен, оглядываясь на жестикулирующего оратора.

– Кто здесь не странный, Джонни?

– Но он болтает такое…

– Что именно?

– Будто бы «Катрину» вызвали с помощью секретного оружия. Каких-то сверхмощных электромагнитных генераторов.

– Он ученый? – Лэдли опустился на горячее сиденье, кивком предложив последовать его примеру.

– Не знаю, – пожал плечами полисмен, присаживаясь рядом. – Представился метеорологом Шоном Стивенсом. Утверждает, что участвовал в экспериментах по модификации погоды. Не знаю, что он там творил с погодой, а сам на этой почве сдвинулся, точно. – Полисмен неуверенно улыбнулся. – Услышал треск моей рации и заявил, что помехи вызваны остаточным воздействием климатического оружия.

– Происки япошек, Джонни? – подмигнул Лэдли. – Решили поквитаться с нами за Хиросиму? Или это русские хотят устроить нам сибирские морозы? Ха-ха!..

Ответ сопровождался кривой усмешкой, но голос Джона Уайльда звучал вполне серьезно, если не сказать обеспокоенно:

– Нет, сэр. Стивенс считает, что ураган сотворили американцы. У него тараканы в голове, верно? – По лицу полисмена было заметно, что он хочет услышать подтверждение своим словам. – Псих, да?

– Законченный параноик, – согласился Лэдли, вставая. – Опасно оставлять его среди людей. Подобные речи могут вызвать панику на стадионе. Начнется давка, возникнут новые человеческие жертвы… Вот что, Джонни… – Лэдли нахмурился. – Скажи-ка ты этому психопату, что в интересах национальной безопасности ему необходимо побеседовать с высокопоставленным сотрудником ЦРУ. Конфиденциально. Пусть его проводят в, м-м… – Лэдли изобразил задумчивость. – В пресс-офис номер два. – Он выставил вверх указательный палец. – Туда, Джонни. И обязательно шепните, что ЦРУ проводит расследование истинных причин катастрофы, о’кей?

– Есть, сэр!

Проводив оживившегося полисмена взглядом, Лэдли тихо произнес в микрофон одно-единственное слово:

– Блок.

– Есть блок, – прошелестел голос в наушнике.

Сократив дистанцию до пятидесяти ярдов, трое мужчин начали подъем к пустующему пресс-офису.

* * *

Прежде чем Шон Стивенс обратил внимание на человеческие ноги, торчащие из-под ребристого металлического щита, он успел поведать о себе многое. Работал на Аляске, в трехстах милях от Анкориджа, где находилась тщательно охраняемая военная база Гакхон. Принимал участие в техническом обеспечении программы активного исследования авроральной области «Северное сияние», занимался усовершенствованием опытного стенда, а затем и запуском промышленной установки. В Новый Орлеан приехал для оформления развода с женой. Напрасные хлопоты. Миссис Стивенс погибла в автомобиле, смытом потоком в озеро. С ней находились четырнадцатилетний сын и старый бассет Кэнди.

Трагедия привела инженера в шоковое состояние. Наплевав на принципы Общества анонимных алкоголиков, он прихватил в разграбленном магазине упаковку дешевого калифорнийского вина и к настоящему моменту опустошил половину бутылок. Тянуть его за язык не приходилось. Он был готов болтать без умолку.

Лэдли не перебивал Стивенса. Аккуратно записал в блокнот название установки: «High Frequency Active Auroral Research Program». Затем принялся выводить заглавные буквы аббревиатуры «HAARP». Когда Стивенса заносило не туда и он пускался в воспоминания о погибшей семье, Лэдли осаживал его наводящими вопросами. Неужели существуют реальные возможности вызывать возмущения в ионосфере и магнитосфере Земли? Какой смысл создавать искусственные северные сияния? Не является ли все вышесказанное научной фантастикой?

– Послушайте, – занервничал Стивенс. – Я отдал этой проблеме десять лет своей жизни, а Соединенные Штаты потратили на нее около ста миллиардов долларов. И это вы называете фантастикой?

– Да, десять лет – это много, – согласился Лэдли, не переставая черкать в блокноте. – И сто миллиардов – цифра внушительная. Но я до сих пор не понял, при чем тут ураган «Катрина».

– Установка «Харп», как мы ее называем, способна фиксировать запуски баллистических ракет, поддерживать связь с субмаринами, выводить из строя спутники и обнаруживать секретные подземные бункеры. Но главное ее назначение – воздействуя на атмосферу, вызывать ливни, землетрясения, наводнения и ураганы. – Стивенс понизил голос. – Вспомните смерчи, пронесшиеся по Европе, где ничего подобного отродясь не бывало. Вспомните засухи, цунами и прочие катастрофы. Представьте себе проливные дожди, уничтожающие плантации коки в Южной Америке. Впечатляет, а? Зачем бомбить территорию врага, если можно просто наслать туда ураган или потоп?

– Резонно, – произнес Лэдли. – Однако Луизиана не вражеская территория, верно?

– Эксперимент вышел из-под контроля, – жарко зашептал Стивенс, поминутно озираясь. – «Катрина» повернула не туда, куда намечалось. Потом ее пытались остановить. По спутниковым снимкам легко проследить, как ураган несколько раз менял направление движения, то ослабевая, то наливаясь прежней мощью. У него была необычная траектория. Как будто его двигала чья-то воля…

– Вот оно что, – протянул Лэдли.

Он мастерски состроил обеспокоенную мину. Она не ввела бы в заблуждение ближайших сотрудников Лэдли, но Шон Стивенс видел его впервые и принял лицедейство за чистую монету.

– Их нужно остановить, – решительно заявил он.

– Мы их остановим, не сомневайтесь.

– Это нужно сделать немедленно!

– Я поддерживаю постоянную связь с помощником президента. – Лэдли многозначительно постучал по наушнику. – Мы упрячем этих сукиных сынов за решетку на длительные сроки, так что они больше никогда не возьмутся за старое. Или вообще поочередно посадим на электрический стул. Мерзавцы! На их совести полторы тысячи трупов!

– Полторы тысячи! – горько воскликнул Стивенс. – Откройте глаза, офицер! Да здесь настоящая бойня!

– Бойня, – согласился Лэдли. – И кое-кому предстоит ответить за это.

– Если потребуются мои письменные показа…

Стивенс осекся, вытаращив глаза до такой степени, что они почти вылезли из орбит.

– Что это? – спросил он.

Лэдли посмотрел в захламленный угол помещения.

– Обломки крыши и перекрытий, – сказал он. – Небольшой обвал.

– Но из кучи торчат ноги! – завопил Стивенс. – Человеческие ноги, будь я проклят!

– И в самом деле. – Приглядевшись, Лэдли цокнул языком. – Кому-то не повезло.

– Не повезло? Он мертв!

Стивенс вытянул шею, не в силах оторвать завороженный взгляд от пары потертых подошв. К левому каблуку прилипла расплющенная жвачка. Почему-то этот пустяк говорил о неотвратимости смерти куда красноречивее, чем бесчисленные тела погибших, увиденные Стивенсом до сих пор. Неизвестный пришел сюда с приклеившейся к туфле резинкой, расположился там, где ему было суждено погибнуть, и, возможно, поздравил себя со счастливым спасением. Потом он уснул, так и не узнав, что очнуться ему не суждено. От него ничего не зависело. Его предназначение состояло в том, чтобы дожить до определенного возраста, явиться в определенное место и остаться там навсегда, даже не содрав жевательную резинку с каблука.

– Мертв, – повторил благоговейным шепотом Стивенс.

– Пожалуй, – подтвердил Лэдли. – Бедняга мертвей мертвого. Весь город завален трупами. И поскольку они появились в результате преступного умысла, то Америка должна покарать виновных. Не сомневаюсь, что вы, как патриот, окажете всяческое содействие возглавляемой мною комиссии.

– А! – восхитился Стивенс. – Так вы здесь не случайно?..

– Тс-с, – приложил палец к губам Лэдли. – Об этом, как и о причитающемся вам вознаграждении, поговорим позже. А пока один вопрос.

– Слушаю, офицер.

– Каким образом можно остановить ураган?

– Принцип прост, как и при борьбе с грозовыми облаками. Специальные реагенты, распыляемые из самолетов. – Стивенс широко взмахнул руками. – Воздействуя на фронт тайфуна, можно заставить его отклоняться и даже ходить по кругу.

– Покажите на карте, будьте любезны.

– Карта?

– Условная и весьма примитивная, – улыбнулся Лэдли, кивая на стену за спиной собеседника.

Обернувшись, тот увидел контуры Североамериканского континента, нарисованные маркером прямо на штукатурке. В центре красовалось неопрятного вида бурое пятно. Приблизившись, Стивенс наклонился вперед, чтобы рассмотреть отметину получше.

Он услышал хруст бетонного крошева за своей спиной, но не успел обернуться. Схватив Стивенса за уши, Лэдли трижды впечатал его лбом в стену, после чего осторожно уложил на пол, пощупал пульс на шее и сказал в микрофон:

– Блокировка поставлена.

– Вам не следовало заниматься этим лично, сэр, – прошелестел голос в наушнике.

– Небольшая разминка никому не повредит. Оформляйте второй несчастный случай. – Лэдли усмехнулся. – Как выявил осмотр, кровлей привалило двоих, а не одного.

– Да, сэр, – откликнулось радиоэхо.

– Полисмена Уайльда и его напарников направить на уборку трупов с улиц. Им необходимы яркие, очень яркие впечатления. Такие, после которых не остается ненужных воспоминаний.

– Да, сэр.

– Я буду на наблюдательном пункте, – предупредил Лэдли. – Конец связи.

Переступив через безжизненно раскинутые ноги Стивенса, Лэдли покинул помещение и быстро зашагал к ВИП-ложе. Все, чего ему хотелось сейчас, так это ледяного чаю. Жара становилась невыносимой.

Глава первая

Египет, Каир, район Сейид Зейнаб,

ресторан «Аль-Мушараби»,

24 мая, ночь

Ее звали Наташей, и это было забавно. Ахмед, как и большинство его земляков, называл наташами всех русских женщин. Почему нет, если они приезжают в Египет за одним и тем же. Всем без исключения нужны сказки тысячи и одной ночи. Сказки в постели.

Недаром говорится, что путь к сердцу женщины лежит через ее уши. Секс для русских туристок – важная, но не главная часть развлекательной программы. Им непременно нужно услышать, что они самые красивые, самые обольстительные, самые желанные. Ахмед с готовностью нашептывал им эти слова и многие другие. Его уста источали мед, его речь лилась неспешно и плавно, словно патока, словно величавый Нил.

В настоящий момент Ахмед обстоятельно отвечал на вопрос Наташи, которой непременно нужно было знать, женат ли он, и если нет, то почему. Его ломаная русская речь звучала на фоне тягучей восточной музыки, как песнь песней, как соловьиные рулады. Начав с туманных намеков на несуществующий родовой замок у самого Красного моря, он пожаловался на свое большое, горячее сердце, изнывающее от неразделенной любви, и горестно признался:

– Я одинок, потому что до сих пор не встретил девушку своей мечты, Наташа. Когда это произойдет, я осыплю избранницу алмазами, чтобы блистала ярче звездного неба. Возведу для нее пирамиды из золота, подарю ей семь новых чудес света. Вот как я поступлю, да будет Аллах свидетель моим словам.

К его счастью, Аллах, занятый какими-то своими неотложными небесными делами, клятву пропустил мимо ушей. Ахмед, мягко говоря, лукавил. Египтянину не так-то просто вступить в брак с соотечественницей. Необходимо не только быть состоятельным человеком, способным содержать семью, но и отличаться добропорядочностью. Обычно местные мужчины женились лет в сорок, когда обзаводились некоторым капиталом и положением в обществе. Другое дело шашни с курортницами. Если они настаивали на узаконивании отношений, египтяне сочетались с ними так называемым браком ОРФИ. Свидетельства, отпечатанные на ксероксе, без печати, успокаивали наивных русских женщин и полицию нравов. Подобные бумажки продавались на каждом углу и позволяли парам сожительствовать, но никакой юридической силы не имели. Ахмед не раз пользовался липовыми свидетельствами о браке, чтобы заманить женщин в постель, и готов был сделать предложение Наташе.

Впрочем, переспать с ней шансов не было. Даже если она примет приглашение посетить холостяцкое жилище Ахмеда. При мысли об этом ему пришлось хорошенько откашляться, чтобы освободить гортань от набежавшей слюны. Очень уж хотелось добраться до пышного тела Наташи. Чувства, которые испытывал к ней Ахмед, были плотоядными. Порой он ловил себя на желании впиться в нее зубами, как в сочный шиш-кебаб или истекающую жиром нифу из свежей баранины. Проглотив очередную порцию слюны, он снова кашлянул.

– Ты болен? – поинтересовалась Наташа, оторвавшись от очередного мясного блюда.

– Я совершенно здоров! – пылко возразил Ахмед, заподозрив, что подразумевается какая-нибудь нехорошая болезнь, препятствующая сближению.

– Но ты кашляешь.

– А… Ерунда. Мало простудил горло.

– Немного, – подсказала Наташа. – А более правильно получится, если ты скажешь: «Слегка застудил горло».

– Слегка, – повторил Ахмед.

– В такую жару?

– Я плавал глубоко. – Он показал руками, как это происходило. – Нырял. Вода внизу холодная.

– Занимаешься дайвингом?

Ахмед проследил за волнообразными движениями живота танцовщицы на сцене и хрипло подтвердил:

– Да, дайвинг. Я люблю спорт. Всякий.

– Завидный кавалер, – констатировала Наташа. – Богатый, красивый, молодой. У такого небось отбоя от невест нет.

– Невест много, – подтвердил он, пережевывая пряную кюфту, сдобренную лимонным соком. – Но душа к ним не ложится.

– Не лежит, – поправила Наташа, продолжая улыбаться.

Помада на ее губах размазалась, подбородок блестел от жира. Внезапно Ахмеду захотелось повалить ее прямо на ресторанный стол и яростно овладеть ею, игнорируя протестующие вопли и телодвижения. Нет, не игнорируя. Наслаждаясь ими.

– Не лежит, – согласился он, мысленно обозвав Наташу капризной сукой.

Интересно, кто ее муж? Чем он сейчас занимается? Догадывается ли, что его жена ужинает в ресторане с мужчиной, который познакомился с ней возле гостиничного бассейна? Кем бы ни был Наташин муж, решил про себя Ахмед, он полный идиот. Отпускать женщин с такими формами в жаркие страны могут только недоумки. Неужели не ясно, чем они здесь занимаются?

– Зато моя душа лежит к тебе, Наташа, – произнес Ахмед, краем глаза наблюдая за происходящим на сцене.

Танцевали в «Аль-Мушараби» не хуже, чем готовили, а готовили так, что по вечерам сюда съезжались ценители кулинарии со всех концов Каира. Бывали здесь даже звезды египетского кино, политики и шейхи. Внешняя затрапезность заведения совершенно не соответствовала высочайшему уровню кухни.

– Главное, – многозначительно молвила Наташа, – чтобы все остальное не лежало.

Ахмед достаточно хорошо знал русский язык, чтобы понять более чем прозрачный намек. По его ребрам заструился горячий пот. Он был опытнейшим соблазнителем, профессионалом своего дела, но никак не мог привыкнуть к тому, что заморские красотки столь откровенно вешаются на шею первым встречным арабам. В постели они утверждали, что виной тому врожденная тяга к романтике, однако вели себя как последние шлюхи. Секса они искали в Египте, а не романтики. Грубого животного секса, от которого размякали, плавились, точно воск, и сжигали килограммы лишнего веса. Ни одна из них не предлагала Ахмеду встать с кровати, чтобы полюбоваться луной и звездами. Зато почти каждая страстно шептала: еще… еще… еще…

Какая досада, что сегодня Ахмед этого не услышит!

– У тебя, как я погляжу, не только горло болит, – заметила Наташа, беря принесенную официантом чашку кофе.

– Что? – встрепенулся Ахмед.

– Ты скрипишь зубами.

– Тебе показалось.

– Что ж, в таких случаях у нас говорят: креститься надо.

Наташа засмеялась. Ахмед завороженно уставился на золотой крестик между ее трясущимися грудями. Попробовать бы их на ощупь, такие близкие, лоснящиеся от испарины. Но нынешняя ночь не для забав. Большие люди предложили большие деньги не за эротическое шоу. Ахмеду поручили лишь уговорить Наташу отправиться к нему в гости. Именно поэтому он привез ее в ресторан на окраине. Чтобы обратный маршрут пролегал по безлюдным местам.

– Смеешься, – горестно изрек Ахмед. – А ведь у меня серьезные намерения.

– Естественно, – насмешливо согласилась Наташа. – Ты намереваешься уложить меня в постель, и для тебя это очень серьезно. Настолько серьезно, что ты готов сменить веру?

– Вера тут ни при чем.

– Но я христианка, а ты магометанин. Как насчет шариата?

– Шариат тоже ни при чем, – заявил Ахмед.

Наташа прищурилась:

– Тебя не пугает, что я неверная?

– Меня ничто не пугает!

Наташа звонко расхохоталась, привлекая к себе внимание посетителей. Взоры мужчин были маслянистыми. Женщины смотрели недобро, будто булавками кололи. Наташины глаза, подкрашенные на восточный манер, встречали направленные на нее взгляды с вызовом. Она что, не имеет права смеяться, когда ей весело? Кто-нибудь против? Кому-то не нравится, что она коротает вечер с молодым мужчиной? Плевать! Наташа будет вести себя так, как ей хочется, и никто не вправе запрещать ей радоваться жизни!

– Тогда, может, поведешь меня под венец? – спросила она Ахмеда.

Ему пришло в голову, что напрасно он демонстрирует отличное знание русского языка. Общаясь с туристками из России, лучше притворяться несведущим. Меньше слов, больше дела, как говорят русские.

Отряхнув и без того чистые брюки, Ахмед пробормотал:

– Я просто хотел пригласить тебя в гости…

Наташа сделала большие глаза:

– Хотел?

– Хочу, – поправился Ахмед.

Приведя в порядок брюки, он принялся натирать о скатерть фамильный перстень с арабской вязью. Его голова была наклонена несколько ниже, чем требовалось для такого немудреного занятия.

– Так за чем же остановка? – удивилась Наташа после продолжительной паузы.

Из-за громкой музыки и шума в ушах ее голос доносился словно издалека. Ахмед подумал, что, закончив миссию, он будет вынужден воспользоваться услугами какой-нибудь дешевой шлюхи. Необходимо выпустить пар, не то кровеносные сосуды полопаются от напряжения.

– Ты… – Ахмед поперхнулся комком, набухшим в горле. – Ты согласна?

– Но должен же быть какой-то повод! – воскликнула Наташа.

– Повод?

– Конечно. Как женщина замужняя и во всех отношениях порядочная, я не могу ехать в гости к малознакомому мужчине без веских на то оснований. Придумай что-нибудь.

Не найдясь с ответом, Ахмед подышал на перстень и поводил им по штанине.

Наблюдающая за ним Наташа едва заметно усмехнулась:

– Может, ты хочешь показать мне коллекцию ракушек и кораллов? Тропических рыб в аквариумах? Чучела акул и крокодилов?

– Ракушек? – растерялся Ахмед. – Рыб? Крокодилов?

– Но ты ведь не просто местный жиголо, – напомнила Наташа, – но и дайвер по совместительству. Или я ошибаюсь? Ты обманул бедную доверчивую девушку?

– Я… – Голос Ахмеда стал натужным, как будто он не в ресторане находился, а таскал тюки с хлопком. – Я не жиголо и я никогда никого не обманывал.

– В таком случае ты еще более отпетый лжец, чем я думала!

– Но…

Наташа не захотела слушать возражения. Завершила мысль, отставляя кофейную чашку:

– Следовательно, придумать повод тебе будет проще простого. Итак? С какой целью ты приглашаешь меня к себе домой?

Ахмед покачал головой, выказывая то ли неодобрение, то ли восхищение по поводу столь энергичного напора.

– Я живу рядом с Цитаделью, – сымпровизировал он. – Это – главная достопримечательность Каира.

– Я была там, – небрежно обронила Наташа. – Жарко, пыльно и воняет дохлыми крысами. Я выложила за экскурсию пятьдесят баксов, а мне показали какую-то корявую мечеть во дворе и предложили поверить, что она построена из обломков пирамид. Надеюсь, предложенная тобой программа будет поувлекательнее.

– Из моей квартиры открывается вид на Нил, – торжественно провозгласил Ахмед. – Он так прекрасен ночью, когда в древних водах отражаются огни «Хилтона».

– Принимается, – сказала Наташа, вставая. – Фантазия у тебя довольно убогая, но мы, женщины, ценим в мужчинах что угодно, только не богатое воображение. Веди, Сусанин.

– Су…?

– Сусанин. Героический русский крестьянин, вызвавшийся провести вражеское войско через леса.

– Тогда он предатель, а не герой, – вставил Ахмед, задвигая стул.

– Ты не дослушал, – усмехнулась шагающая чуть впереди Наташа. – Он завел врагов в трясину, где они утонули.

– А сам?

– Погиб.

– Карьера Сусанина не для меня, – признался Ахмед, притормаживая, чтобы не натолкнуться на остановившуюся спутницу.

Его тон был абсолютно искренним, хотя он, как обычно, кривил душой. Порученная ему миссия в чем-то напоминала сусанинскую. Обольстить Наташу, вкрасться ей в доверие и заманить в укромный уголок, где ею займутся другие. Чем, как и почему, Ахмеда не волновало. Ему было достаточно обещанного гонорара, гарантий личной безопасности и твердого алиби. Дальнейшая судьба Наташи его не касалась. И умирать Ахмед в обозримом будущем не собирался.

Последняя мысль придала ему уверенности и подняла настроение. В конце концов он не зря считался одним из опытнейших ловеласов Каира. Играючи, покорил русскую красавицу, фактически соблазнил ее, хотя и не имеет возможности воспользоваться плодами своей победы. Что ж, пусть будет так. Нужно смотреть на происходящее философски. Не эта Наташа, так другая. Не сегодня, так завтра.

Задумавшись, Ахмед не сразу сообразил, что видит перед собой не лицо Наташи, а ее удаляющуюся спину. Отчаяние, охватившее его, было не менее острым, чем недавнее возбуждение. Это была не просто тоска кобеля, из-под носа которого ускользала вожделенная сука. Не разочарование игрока, утратившего шансы сорвать кон. Ахмеду сделалось по-настоящему страшно. Ведь он взял у заказчиков задаток и успел промотать почти все деньги, а эти люди не принадлежали к числу тех, с кем хочется шутить или конфликтовать.

– Эй! – крикнул Ахмед, привлекая к себе внимание немногочисленной публики, находящейся в холле.

Наташа обернулась, всем своим видом выражая недоумение по поводу столь бесцеремонного обращения.

– В чем дело? – недовольно осведомилась она.

– Куда ты? – воскликнул Ахмед.

Вместо ответа Наташа кивнула на дверь с табличкой «Lady’s room». Слава Аллаху, она направлялась в туалет! Ахмед достал из кармана платок и тщательно вытер лицо. По правде говоря, ему тоже не мешало бы опорожнить мочевой пузырь, но благоразумие удерживало его на месте. Им руководил инстинкт кота, подкарауливающего мышь, юркнувшую в норку. Мышь, которой все равно деваться некуда.

Прохаживаясь по вестибюлю, Ахмед беспрестанно сжимал и разжимал кулаки. Он не отдавал себе отчета в том, что его пальцы имитируют движение втягиваемых и выпускаемых когтей.

* * *

Остановившись перед зеркалом, Наташа придирчиво осмотрела свое отражение. Хороша. Любимое бирюзовое платье обтягивает фигуру несколько сильнее, чем до путешествия, но здешние мужчины предпочитают пышные формы, а дома будет достаточно несколько дней посидеть на диете, чтобы убавить излишнюю выпуклость живота.

Животика, мысленно поправилась Наташа, огладив бока руками. Она еще достаточно молода и достойна уменьшительных суффиксов. Пока женщине не перевалило за сорок, она вообще может позволить себе многое. Бурные, скоротечные романы с темпераментными восточными мужчинами. Обильные ужины. Облегающие платья.

Обратив внимание на то, что бретельки чересчур сильно врезались в плечи, Наташа гусеницей извернулась в шелковистом коконе платья, подтягивая его вверх. Под тонкой тканью резче обозначились выпуклости на боках. Нет, все же необходимо поменьше есть. Египетская кухня коварна. Большинство блюд состоит из овощей, щедро сдобренных специями, однако перед ними и между ними подаются так называемые маленькие закуски: бобы, орешки, жареный миндаль, пирожки, миниатюрные шашлычки, печень с подливой. Только-только разделаешься с закуской, как на стол выставляется что-нибудь обстоятельное. Плюс к этому сладости на десерт. Кажется, Наташа слишком увлеклась, отдавая должное арабским яствам. Пора умерить аппетиты и позаботиться о фигуре. Как говорят зрелые женщины: скушал кекс – не забудь про секс!

Поведя носом, Наташа не уловила ни намека на неприятные запахи, но ноздри ее непроизвольно сузились. Цокая набойками каблуков по мрамору, она вошла в тесную, как холодильник, кабинку, заперлась и зашуршала платьем. Мысль о том, что снаружи дожидается нетерпеливый кавалер, приятно волновала. Его безудержная похвальба и витиеватые комплименты вызывали снисходительную усмешку. Зачем пыжиться и распускать хвост, если Наташа и без того готова отдаться, не требуя взамен ни подарков, ни клятв в вечной любви. Смешно.

Грустно и смешно, уточнила она, избавляясь от надушенных трусиков, чтобы спрятать их в сумке.

Эпизод из какого-то иностранного фильма. Наташу давно подмывало проделать этот фокус. Низ живота обдало холодком от возбуждения. Что-то напоминающее детские переживания при спуске с горки или купании голышом. «Какая жалость, – подумала Наташа, – что приходится искать острые ощущения на стороне, а не в супружеской постели». Но Виталий рано утратил потенцию. Ему нет и пятидесяти, а то, на что он способен при близости, не доставляет удовольствия ни Наташе, ни ему самому.

Наука, наука, наука! Виталий посвятил ей всю жизнь, а она отплатила ему немощью и половым бессилием. Только и остается ему теперь, что смотреть сквозь пальцы на мимолетные романы жены да скрепя сердце отпускать ее отдыхать одну. Хотя на две путевки в Египет у Верещагиных не хватает денег. Вот вам и научные изыскания. Пока муж занимается климатом, его жена неумолимо приближается к климаксу.

Перед мысленным взором Наташи возник черно-белый портрет какого-то седого маразматика, вывешенный над письменным столом Виталия. Неприятная личность. Лохмы стоят дыбом, глаза выпучены, язык высунут. Шутник. Они все заправские шутники, эти ученые. Их жены маются от скуки, а им и горя нет.

Черно-белая фотография сменилась цветной, затем они замелькали одна за другой, как на страницах перелистываемого альбома. Повсюду был изображен сын Верещагиных: совсем еще крохотный, годовалый, трехлетний, в костюмчике первоклашки, на велосипеде, на даче, за компьютером, с мамой и папой, с дедушками и бабушками…

А вот Степушка отмечает свой восьмой день рождения, приготовившись задувать свечи на торте…

А вот он на фоне новогодней елки, уже одиннадцатилетний, с бокалом шампанского, которое, впрочем, ему разрешили лишь пригубить…

И этой весной, при мобильнике – насупленный подросток четырнадцати лет, сперва обрадовавшийся подарку, а потом представивший себе, как он будет выглядеть с этой дешевкой рядом с одноклассниками из состоятельных семей, помрачневший…

Конечно, большое вам спасибо, дорогие родители, но труба голимая, с ней стыдно на людях показываться…

Стоп! Наташа ущипнула себя за локоть, обрывая поток разыгравшегося воображения. Она ни в чем не виновата перед сыном. Взрослые имеют право на личную жизнь. Пусть даже эта взрослая жизнь порой получается не такой, о которой можно рассказывать детям. Но Степушка ничего не узнает. Его непутевая мама перебесится и вернется домой прежней: веселой, милой, ласковой. А сегодня – ее день. Ее ночь. Ее короткое женское счастье.

Извини, сынок, но тебя это абсолютно не касается, так что не смей портить мне праздник!

Образ Степушки потускнел и расплылся. Наташа раздраженно захлопнула дверь кабинки и, ополаскивая руки под краном, машинально зачерпнула пригоршню воды.

Она оказалась солоноватая. Извечная проблема египтян. Фирменная минералка в бутылках стоит дорого и часто оказывается на поверку поддельной. В Каире бойко торгуют обычной водопроводной водой, торгуют кое-как опресненной водой морской, наполняют цистерны из Нила, вручную катают по улицам баки. Тонна пресной воды для бытовых нужд стоит около трех долларов, как килограмм телятины. Немалые деньги для среднестатистического жителя Египта, получающего двадцать баксов в месяц.

В общем, все относительно, как любит приговаривать Виталий, почему-то поглядывая при этом на портрет своего ученого кумира. Цитирует чужое изречение, наверное. Нет чтобы самому придумать что-нибудь умное, тянущее если не на Нобелевскую премию, то хоть на государственную. Боже, как надоело сводить концы с концами! Постоянно отказывать себе в чем-то, завидовать бабам из телевизора, мечтать о волшебных переменах и знать, что они никогда не произойдут. А ведь годы летят – не остановишь.

Подкрашивая губы, Наташа снова полюбовалась собой в зеркале. Макияж макияжем, а складки у носа и пообвисшие щеки никуда не исчезают. С каждым годом отметины времени становятся все заметней, все красноречивей.

Единственный способ задержать увядание – вести активную половую жизнь, а в этом деле Виталий не помощник. В позапрошлом году Наташу ублажал турок, минувшим летом это был болгарин, а теперь пришел черед араба. Настоящий интернационал. Любовники всех стран, соединяйтесь!

Наградив себя в зеркале кривой усмешкой, Наташа покинула туалет и направилась к Ахмеду с решительным видом. От предвкушения близости звенело в ушах. Сознание собственной порочности и доступности пьянило сильнее любого шампанского.

Кто сказал, что вознесшийся высоко низко падает? Спросите об этом у женщин, и они скажут, что в любви все происходит с точностью до наоборот.

Наташа посмотрела Ахмеду в глаза и многообещающе улыбнулась.

– Я готова, – доложила она.

Это был тот редкий случай, когда она могла позволить себе быть предельно откровенной.

* * *

В лунном свете изваяние Мухаммеда Али на площади казалось отлитым из серебра. Средневековые башни и стены создавали сказочную атмосферу «Тысячи и одной ночи». Припаркованные близ ресторана автомобили утопали в чернильной тени, отбрасываемой мечетью Сейида Зейнаб. Прибывающих и отъезжающих сопровождали босоногие парковщики с самодельными медными бляхами на груди. «Бакшиш, бакшиш», – верещали они, если кто-нибудь медлил с оплатой их сомнительных услуг. Их зубы сверкали в темноте.

За ними рассеянно наблюдали двое иностранцев, приехавших сюда вовсе не ради экзотического ужина и восточных танцев. Несмотря на распахнутые двери, в машине было душновато. Приемник мужчины не включали. Оба были одеты в разноцветные, но однотипные ти-шорты, стилизованные под просторные арабские рубахи. Сандалии на них тоже почти не отличались друг от друга. Было ясно, что мужчины вместе прошлись по местным магазинам. Услышав их речь, можно было с уверенностью сказать, что это американцы.

Так оно и было. Сидящих в автомобиле мужчин звали Броуди и Стейбл. Они прибыли в Каир из Соединенных Штатов. Обувь и одежда приобретались еще пару недель назад, но нарядиться в обновки довелось только нынешним вечером. Мужчины даже фотоаппараты прихватили, чтобы подчеркнуть свой туристический имидж. Правда, снимать им было некого и нечего. Они ограничивались тем, что убивали время, пялясь на горластых парковщиков.

– Помахал несколько секунд руками – получил деньги, – прокомментировал Броуди, барабаня пальцами по рулю. – Хорошая работенка.

– И ты подыщи себе такую, – предложил Стейбл, меланхолично жуя зубочистку.

– Я бы с удовольствием, лейтенант, но привык иметь крышу над головой.

Броуди закончил фразу невнятным фырканьем. Он все еще находился под впечатлением от увиденного в Каире. О май гад! Большинство здешних домов не имело крыш! Их заменяло щетинистое переплетение ржавой арматуры. Ленивые и томные, под стать своей музыке, египтяне достраивали этажи по мере прибавления потомства и статей доходов. Среди них американцы чувствовали себя акулами, запущенными в сонное болото. Скучно, грязно и душно от постоянной нехватки кислорода. Вместо него в воздухе витают запахи муската и мускуса, кардамона и кофе, гашиша, разогретого асфальта, паленой резины, свежей зелени, тухлого мяса. Непередаваемый аромат. Густой и насыщенный, как туземная похлебка.

Броуди судорожно зевнул.

– Скоро они сговорятся? – спросил он.

– Думаю, уже сговорились, – ответил Стейбл, сверившись с пыленепроницаемыми часами, полученными перед выездом в страну песчаных бурь. – Осечки не будет. Мы целый год наблюдали за женой Верещагина и хорошо изучили ее повадки.

– По крайней мере, в ближайшее время он может не опасаться супружеской измены, – ухмыльнулся Броуди.

– Не уверен.

– Разве арабам, которые умыкнут Наташу, не велено обращаться с ней бережно?

– На первом этапе – да, – подтвердил Стейбл. – Однако впоследствии могут потребоваться эффективные методы воздействия.

Броуди скорчил гримасу, означающую сомнение. Его жизненный опыт подсказывал, что методы воздействия, на которые намекал шеф, никуда не годятся.

– Эта кошка, – сказал он, – только рада будет задирать хвост перед кем бы то ни было!

Стейбл загадочно усмехнулся:

– И перед больными проказой?

– Не понял, – наморщил лоб Броуди.

Из-за этой привычки морщиться он выглядел гораздо старше своих лет, но зато чуточку сообразительнее. В нем было что-то от ковбоя «Мальборо», наткнувшегося на непреодолимую преграду и пытающегося сообразить, как быть и куда скакать дальше.

– Мы устроим миссис Верещагиной экскурсию в лепрозорий, – пояснил ему Стейбл, меняя зубочистку. – Пусть сама выбирает, с кем быть сговорчивой: с Си-ай-эй или с прокаженными. Держу пари, что им ничего не обломится.

– Должно быть, вы шутите?

Хотя в английском языке не существовало четкого различия между местоимениями «ты» и «вы», оно определялось построением фраз и интонацией. Поскольку Стейбл являлся старшим офицером, то обращаться к нему следовало уважительно, что Броуди и делал. Со своей стороны, Стейбл разговаривал с ним свысока.

– Если это и шутка, – произнес он, – то русской красавице совсем необязательно знать об этом. При входе в лепрозорий у людей пропадает чувство юмора.

– Это точно! – развеселился Броуди. – Ха-ха-ха!

Забывшись, он нечаянно задел клаксон. «Форд» отозвался возмущенным возгласом. Парковщики покосились в сторону американцев и равнодушно отвернулись. В Каире принято общаться посредством автомобильных гудков. Так водители переругиваются друг с другом, приветствуют знакомых пешеходов, благодарят уступающих дорогу и просто напоминают окружающим о своем существовании. Даже в этот поздний час город ухал, квакал, улюлюкал, завывал и повизгивал на все голоса. И все же Стейбл не замедлил сделать подчиненному замечание:

– Не расслабляйся, сержант. Миссия всегда представляется проще, чем она есть на самом деле.

– Да, лейтенант, – согласился Броуди.

На самом деле он так не считал. Что может быть легче, чем пристроиться за машиной Ахмеда и проследить, как арабские наемники организуют похищение? Жертва плохо ориентируется в лабиринте каирских улиц, поэтому до самого конца не заподозрит ничего неладного. Может быть, Верещагина попытается кричать, когда неизвестные станут вытаскивать ее из машины, но какая ночь обходится здесь без воплей о помощи? К тому же существует множество способов заставить женщину умолкнуть. Вколют ей снотворное, закатают в восточный ковер и доставят по указанному адресу. Дальнейшее – дело техники, а с техническим оснащением у американцев все в порядке.

– Не повезло ученому с женой, – сказал Броуди, который плохо переносил молчание и бездеятельность. – Если уж жениться, то на мусульманке. А что? – Он осклабился. – На посторонних мужчин не смотрят, ходят по городу в жутких балахонах, лица прячут, наряжаются только для мужей. – Поразмыслив, он мечтательно добавил: – И раздеваются тоже.

– Могу обеспечить тебе постоянную работу в Египте, – произнес Стейбл. – Обзаведешься египтянкой. Будет наряжаться только для тебя. И раздеваться тоже.

Судя по улыбке лейтенанта, это была шутка. Судя по косому взгляду – предостережение.

Броуди заерзал за рулем, двигая задом так, словно уминал им торчащие пружины.

– Надоело ждать, – проворчал он извиняющимся тоном. – Я привык действовать, а не торчать на месте. Катящийся камень мхом не обрастает, как говорят у нас в Огайо.

– На Востоке необходимо уметь ждать, парень, – сказал Стейбл. – Египетские пять минут длятся три часа. Суетиться здесь все равно что ходить с зонтом. Глупо и неприлично.

Броуди понимающе кивнул. Он успел изучить некоторые неписаные правила поведения в Каире. Нельзя входить в мечеть во время молитвы. Нельзя фотографировать внутри гробниц. Гулять по Городу Мертвых у подножия горы Мукаттам можно, но лишь в том случае, если не имеешь ничего против того, чтобы тебе выпустили кишки бродяги, обитающие в могилах. Не рекомендуется платить за товар больше половины запрашиваемой торговцами цены. Категорически запрещается заговаривать с женщинами, носящими паранджу.

И вот новый сюрприз!

– Зонт, гм, – повторил Броуди. – Что неприличного усматривают в нем арабы? Зонт напоминает им член?

Услышав такое предположение, Стейбл едва не проглотил зубочистку. «Это твоя башка напоминает член, сержант, – думал он, корчась от хохота. – Здоровенный тупой член, предназначение которого вовсе не в том, чтобы рассуждать». Кое-как подавив желание произнести фразу вслух, он утер выступившие слезы и сказал:

– Не вздумай поделиться своими мыслями с аборигенами, парень. Тебя не поймут. Зонты в Каире не носят потому, что здесь не бывает дождей.

– Совсем?

– Практически да.

– Климатическое оружие?

Едва неосторожный вопрос сорвался с языка Броуди, как Стейбл подался к нему, яростно сверкая глазами.

– Природные условия, – прошипел он, тыча подчиненного пальцем в грудь. – Естественные природные условия, только и всего. И настоятельно советую держать некоторые познания при себе, ясно, сержант?

– Да, сэр, – выпрямил спину Броуди.

Сидячая версия стойки «смирно».

– А если тебе нечем заняться, – продолжал Стейбл, откидываясь на сиденье, – то понаблюдай за типом, который болтается возле входа в ресторан. Не нравится он мне.

– Мне тоже. Пьяный, как сибирский медведь.

Скорее мужчина напоминал моряка, ступившего на сушу после многодневной качки. Стоило ему бросить взгляд на часы или достать из кармана зажигалку, как он утрачивал с трудом найденное равновесие и был вынужден делать несколько шагов вперед. Хитрые парковщики уже дважды подходили к нему за подачкой и оба раза получили по пригоршне мелочи. Теперь, подобрав оброненные монетки, мальчишки приглушенно переругивались из-за добычи. Некоторое время мужчина тупо наблюдал за ними, а потом отвернулся и расставил ноги пошире, чтобы не упасть.

Стейбл, заподозривший неладное, успокоился. Даже самому лучшему актеру не под силу сыграть настоящее опьянение. Всегда получается или перебор, или недобор. Точная имитация жестов и движений человека во хмелю невозможна. Трезвый не способен расслабить все мышцы до такой степени, чтобы превратиться в ходячее желе. Притворщик скопирует походку, но забудет про положение головы или рук. Заговорит заплетающимся языком, а взглянуть затуманенными глазами не удосужится. Что касается позы, то у пьяных она неподражаема. Мужчина, привлекший внимание американцев, попадал рукой в карман со второй или с третьей попытки, а его приплясывания с целью сохранить равновесие были неподражаемы.

– Русский, наверное. – Броуди наклонился к лобовому стеклу. – Интересно, где и чем он умудрился нализаться? Не в ресторане же шампанским?

– Туристам разрешается провозить литр крепкого алкоголя, – процедил Стейбл, наблюдая за хаотическими перемещениями пьяницы. – Этот уничтожил все запасы сразу.

– Тогда чем он нам может помешать?

– И действительно.

Рассудив так, американцы просчитались. Хотя в некоторых своих предположениях они оказались правы. Привлекший их внимание человек был гражданином России. И он действительно принял изрядную дозу спиртного.

* * *

Пропуская Наташу вперед, Ахмед жадно проследил за ее колышущимися выпуклыми ягодицами. О, это современное женское белье! Оно создает иллюзию, что верхняя одежда носится прямо на голом теле. Или Наташа в самом деле разгуливает без трусиков?

– Моя машина стоит правее, – хрипло произнес Ахмед, подхватывая спутницу под руку. Галантности в этом жесте было не больше, чем в прыжке паука, набрасывающегося на свою жертву.

– Надеюсь, у владельца замков и яхт тачка с кондиционером?

У Ахмеда имелась одна-единственная возможность оставить сарказм без внимания, и он ею воспользовался, недоуменно переспросив:

– Тачка?

Наташа склонила голову к плечу:

– Впервые слышишь?

– Кажется, нет. Ты говоришь про телегу?

– Ну да, – усмехнулась Наташа, – мы ведь плохо знаем русский. Моя твоя не понимай.

– Мы? – продолжал валять дурака Ахмед.

Ему было настолько неловко усаживать спутницу в раздолбанный «Ситроен» прошлого тысячелетия, что он бессознательно оттягивал неприятный момент. Аллаху было угодно, чтобы Наташа так никогда и не узнала марку автомобиля своего кавалера.

Дорогу к паркингу преградил молодой мужчина в шлепках, мятых шортах и такой же мятой рубахе навыпуск.

– Привет! – воскликнул он.

– Хэлло, – вежливо поздоровался Ахмед, решив, что перед ним стоит кто-то из приятелей Наташи.

А она приняла мужчину за знакомого Ахмеда и молча кивнула.

– Где ты его подцепила?

Покачиваясь из стороны в сторону, мужчина мрачно уставился на Наташу. Она растерянно повернулась к Ахмеду. Тот поискал взглядом полицейского, не нашел и грозно нахмурил брови:

– Позвольте пройти.

– А вот не позволю, – нахально заявил мужчина, переплетя руки на груди. Получилось нечто замысловатое, как морской узел, но ненадежное и распадающееся.

Ахмед подумал, что хорошо бы толкнуть наглеца плечом, чтобы тот грохнулся на асфальт, однако не стал этого делать. Толкнуть-то можно, а потом? Пьяные легко падают, но быстро встают. Тот, который привязался к Ахмеду и Наташе, не походил на слабого противника. От него исходил резкий запах спиртного, и он держался на ногах не слишком твердо, но вид у него был весьма решительный.

Сообразив, что кавалер не расположен проявлять бойцовские качества, Наташа взяла инициативу на себя.

– Чего тебе надо? – грубо спросила она. – На неприятности нарываешься?

– Я? – Мужчина разразился демоническим хохотом, сделавшим бы честь любому артисту провинциального оперного театра. – Это хахаль твой мокроусый нарывается. Где ты его подцепила, я спрашиваю?

– Мы так и будем стоять? – спросила Наташа у Ахмеда, раздраженно дергая его за локоть.

Он огладил пальцами усы, удостоверился в том, что они абсолютно сухи, и шагнул вперед.

Мужчина сделал то же самое. Их грудные клетки почти соприкоснулись, после чего Ахмед предпочел отступить на исходную позицию.

– Откуда столько беспричинной агрессии? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. Глаза его забегали, как ищущие убежище тараканы.

– Видишь, на кого ты меня променяла, Натаха? – упрекнул мужчина. – Он уже в штаны наложил, приятель твой чернозадый. Плюнь на него и поехали в отель. Я тебе купальник купил. Карден. Или Прадо? – Мужчина потер переносицу. – Короче, нормальный купальник.

– Что ты несешь такое? – топнула ногой Наташа. – Что он себе позволяет? – спросила она у Ахмеда.

У того имелся встречный вопрос:

– Вы знакомы?

– А тебе какое дело, знакомы мы или нет? – перешел в наступление подвыпивший мужчина. – Тебя это гнетет? Вали отсюда, мурло кудлатое, покуда наследства не лишил!

– Полиция! – зычно крикнул Ахмед.

Юные парковщики, позабыв обо всем, во все глаза наблюдали за развитием событий. Пара, вышедшая из ресторана, остановилась, не отваживаясь пройти мимо шумной компании. В отдалении замаячили фигуры зевак. Одетые преимущественно в светлое, они напоминали потревоженных призраков.

– Еще фараонов своих египетских на помощь позови, – ехидно предложил мужчина Ахмеду, после чего пнул его в живот.

– Полиция, полиция! – выкрикнула какая-то женщина по-английски. В ее произношении это прозвучало как мольба: «Please, please!»

Ахмед издал сдавленный стон. Удар был не настолько болезненным, чтобы свалить с ног взрослого мужчину, однако распрямляться после него абсолютно не хотелось. Ахмед решил, что разумнее будет дождаться блюстителей порядка в скрюченной позе. Тем более что призывы к полиции слились в общий нестройный хор:

– Police! Help!

Кто-то звонил по телефону, кто-то давил на клаксон.

Наташа затормошила Ахмеда, но добилась от него лишь нескольких нечленораздельных звуков.

– Мудак! – взвизгнула она в типично русской манере.

Скорее всего, ругательство адресовалось незадачливому кавалеру, но мужчина воспринял его на свой счет.

– У, блядина, – сказал он и отвесил соотечественнице две сочные оплеухи.

Шлеп! Шлеп! Голова Наташи мотнулась слева направо, потом справа налево. Машинально разогнувшийся Ахмед получил кулаком в нос, схватился за лицо и отстраненно отметил, что теперь его усы действительно сделались мокрыми. Где-то взвыла полицейская сирена, к ней подключилась вторая…

Идиллия звездной южной ночи была нарушена окончательно.

* * *

Американцы, оцепеневшие в салоне своего автомобиля, переглянулись.

– Убери его! – рявкнул Стейбл, когда наконец осознал, что прямо у него на глазах рушится конструкция тщательно подготовленной операции. – Убери этого паршивого ублюдка, пока не вмешались копы!

Броуди встрепенулся:

– Я из него отбивную сделаю. Сожру с потрохами!

Угроза была реальной, но несколько запоздавшей. За те две или три секунды, которые понадобились Броуди для того, чтобы выбраться из автомобиля, незнакомец успел отправить Ахмеда в нокаут и порвать на Наташе платье. Обороняясь, она размахивала сумкой, содержимое которой разлеталось во все стороны. Зрителей вокруг собралось предостаточно. Местные мужчины зачарованно смотрели на оголившееся Наташино бедро и не проявляли никакого желания разнять дерущихся. Вмешавшемуся иностранцу в ковбойской шляпе досталось по уху. Наташа, зацепившись каблуком за каблук, с размаху уселась на задницу.

Безобразие прекратил Броуди, выскочивший на площадку, как чугунное ядро, как стенобитный таран, как разъяренный носорог. Торопясь наверстать упущенное, он обрушил на забияку шквал ударов. Его кулаки мелькали в ночи, его руки уподобились механическим поршням. Он бил, бил, бил, и, казалось, противник вот-вот рухнет, не выдержав такого напора.

Но этого не происходило.

Пьяный хулиган не оказывал достойного сопротивления, однако и падать не спешил. Несмотря на рассеченную губу и ссадины на скулах, он умудрялся сохранять равновесие. Словно американец колотил гибкую тростинку. Зрелищно и безрезультативно.

Пьяница шатался из стороны в сторону, его отбрасывало назад, он наклонялся и распрямлялся, увертывался и закрывался, не давая отпора, а эффектный завершающий удар у Броуди никак не получался. Хуже того! Уходя от натиска, противник проворно попятился и очутился в узком проходе между машинами, где расправиться с ним оказалось еще труднее. Не было пространства для маневра. Броуди пустил в ход натренированные ноги, но пьяница отступил еще дальше, сделавшись почти недосягаемым в лабиринте, образованном автомобилями. Одна за другой включались потревоженные противоугонные системы.

Вау-у-у! Уип-уип! Лю-лю-лю-лю!

К тому моменту, когда к ресторану подкатили полицейские, их сирена тонула в общем механическом скулеже. Суматоха поднялась такая, что о сохранении конфиденциальности нечего было и мечтать.

* * *

Выплюнув перекушенную пополам зубочистку, Стейбл выбрался наружу. Провал, полный провал, тоскливо констатировал он, увидев, как разгорячившийся напарник смазал по челюсти подбежавшего полицейского. Египетские блюстители порядка не отличаются устрашающей внешностью, но они многочисленны и очень щепетильно относятся к чести своих светло-бежевых мундиров.

На место событий подоспели еще две машины с мигалками. В ход пошли дубинки, засверкали браслеты наручников. Полицейских было около дюжины, а впечатление складывалось такое, будто их раз в десять больше. Толпа возбужденно гомонила, обсуждая происходящее. Все трое мужчин, так или иначе принимавшие участие в потасовке, распластались на асфальте лицом вниз, руки у всех оказались скованными за спиной.

Броуди лежал неподвижно. Ахмед ерзал до тех пор, пока не получил дубинкой по заднице. Зачинщика драки тоже приголубили, но он громогласно потребовал вызвать российского консула, и его оставили в покое. Взлохмаченная Наташа безуспешно пыталась приладить на место полуоторванный подол платья. Арабы, перед глазами которых мелькал то ее оголившийся бок, то бедро, цокали языками. Один из полицейских, собиравший с земли разбросанные вещи, издал гортанный возглас и застыл, уставившись под ноги.

Проходящий мимо Стейбл опознал в скомканном лоскуте материи предмет женского туалета и скрипнул зубами. Удача была так близка! Наталья Верещагина была готова к интрижке с Ахмедом. Все испортил факин дранк рашн! Проклятый русский пьяница! Откуда только он взялся?

Стейбл полез в карман, нащупывая удостоверение сотрудника американского посольства. Внезапно осенившая его идея была блестящей. Необходимо забрать у полицейских не только Броуди, но и эту взбалмошную Наташу. Она растерянна, напугана, она только и мечтает, чтобы поскорее уехать отсюда. Почему бы и нет? Стейбл выдаст ее за гражданку Соединенных Штатов, и это сработает. Правда, каирские копы не преминут проверить документы Верещагиной, так что придется раскошелиться. Причем, учитывая экстравагантный наряд русской, сумма выкупа будет немалой. Но и ставка велика.

Не только один Стейбл считал так.

Откуда ни возьмись, на сцене возник новый персонаж: средних лет мужчина при галстуке, хотя и без пиджака. Сделав несколько шагов вперед, он подобрал утерянный Наташей паспорт и, одарив вежливой улыбкой замешкавшегося полицейского, поднял находку над головой.

– Господа, – провозгласил он на безупречном английском языке, – я Беликов, второй секретарь посольства Российской Федерации в Египте. Приношу извинения и выражаю озабоченность по поводу инцидента, в который была невольно вовлечена моя соотечественница. Кому предъявить документы?

Стейбл остановился, сунув руки в карманы и широко расставив ноги. Российский дипломат опередил его: отыскав среди полицейских старшего офицера, он что-то тихо втолковывал ему, протягивая удостоверение и паспорт. Египтянин бегло изучил их и возвратил русскому, причем его правая ладонь была стиснута в кулак и вывернулась, как у паралитика. Пока Стейбл смотрел на смуглое лицо офицера, стремясь определить размер взятки, тот сделал неуловимое движение ладони к карману, после чего принялся поправлять портупею, демонстрируя всем, что его руки пусты. Русский же приблизился к Наташе и, отвесив сдержанный полупоклон, осведомился:

– Госпожа Верещагина? Желаете дать показания полиции или предпочитаете написать объяснения в посольстве?

– В посольстве, – не задумываясь, ответила Наташа.

– И я – в посольстве, – заволновался протрезвевший от треволнений пьяница.

Беликов посмотрел на него так, будто увидел у своих ног говорящего червя.

– Вы в состоянии идти самостоятельно? – спросил он у Наташи.

– Еще как! – откликнулась она.

– Тогда следуйте за мной.

Провожаемые любопытными взглядами, они направились к синему «Крайслеру» с дипломатическими номерами. Толкаясь, юные парковщики засеменили рядом с Наташей, придерживающей расползающееся платье.

Броуди повернул голову к Ахмеду и шепнул ему нечто такое, отчего тот уткнулся носом в асфальт и перестал подавать признаки жизни. Пьяница тоже помалкивал, вероятно, надеясь, что посол вернется за ним. Этого не произошло. Фыркнув, автомобиль с дипломатическими номерами покинул площадь.

Стейбл выступил вперед и, не в силах избавиться от недовольной мины, произнес:

– Я помощник военного атташе Соединенных Штатов. Требую извинений и выражаю решительный протест по поводу незаконного задержания гражданина Америки…

Забегая вперед, отметим, что освобождение Броуди не стоило ни цента, однако оптимизма это Стейблу не прибавило. Его, как несмышленого мальчишку, обвели вокруг пальца, за что ему полагалось строгое наказание. Уже не как мальчишке. А как проштрафившемуся лейтенанту Центрального разведывательного управления.

Глава вторая

Россия, Нижегородская область,

объект № 1 НИИ радиофизики,

24 мая, ночь

Пока грузился древний комп, издающий ревматические покряхтывания и поскрипывания, Степа лег животом на подоконник и прикурил сигарету из позаимствованной у отца пачки. Голимая «Тройка», но зато на халяву, а на халяву и уксус сладкий, и дым отечества. К тому же, поддерживая отечественного производителя, чувствуешь себя как бы патриотом, а собственная бесшабашность превращает процесс курения в маленькое приключение.

Большие приключения в Степиной жизни тоже случались, но все они заканчивались большими неприятностями. Нормальный расклад. Повзрослев, начинаешь понимать, что жизнь – не похождения Гарри Поттера, и волшебства в ней ни на грош. Урвал свой маленький кусочек счастья, и радуйся. Как та курочка, что по зернышку клюет. Пока ей шею не скрутят.

Степа сплюнул в темноту. Дым он пускал далеко перед собой, складывая губы трубочкой. Затянувшись, держал сигарету в вытянутой руке, чтобы табачный запах не проникал в комнату. Лежал на пузе, почесывал ногу ногой и смотрел прямо перед собой.

Территорию окружала черная зубчатая стена леса. В сравнении с ней покосившаяся рукотворная ограда смотрелась убого, но Степа убедился, что охраняется она бдительно. Вместо сторожевых вышек, электротока и колючей проволоки – чувствительные датчики и современные веб-камеры по периметру. Сунешься не в ту степь – тут же, как из-под земли, вырастают амбалы в камуфляже и без знаков различия. Здорово же они охраняют сотрудников. В том числе и Степиного отца с его лабораторией. Секретный объект как-никак.

Переехать сюда на время отъезда матери Степа отказывался лишь до тех пор, пока не узнал, что прозябание в лесной глуши обеспечивает ему заочную сдачу экзаменов. Автоматом, как многозначительно пояснила директриса школы. То есть экзамены как бы есть, а тебя как бы нету. Какой же дурак станет упираться после этого? Степа вернется в город как раз с началом летних каникул, не клятый, не мятый, досыта надышавшийся свежим воздухом… и никотином.

Выдув сизое облачко, он воровато оглянулся на комнату, тускло озаренную голубоватым свечением монитора. Отец спал, изнуренный научными изысканиями, жарой и комарами. Это хорошо. Можно будет еще сигаретку дернуть, а то, когда торчишь в чате без перекуров, уши пухнут.

Сделав глубокую затяжку, Степа стал пускать кольца дыма, потому что пялиться на захламленную площадку было скучно. Соседский пацан, яйцеголовый умник с парой линз вместо глаз, утверждал, что иногда здесь есть на что поглядеть ночами, но веры ему не было. Разноцветные пылающие шары, летающие над лесом, скорее всего, пацану приснились или померещились после трамалгина. «Анальные они, твои явления, а не аномальные, – сказал Степа, выслушав рассказ. – Лови глюки, не теряй брюки».

Откуда тут взяться НЛО? Что инопланетяне не видели на полузаброшенном полигоне в ста пятидесяти километрах от Нижнего Новгорода? Бесконечные ряды двадцатиметровых антенн, утопающих среди моря кустарников? Рупор-излучатель, уставившийся в небо? Трансформаторные подстанции с выломанными дверями? Обшарпанные домишки лабораторий и хозкорпусов? Все вместе (включая матерные надписи на стенах и заборах) называлось загадочным словом «Сура». Отец, воспитанный в совковой атмосфере поголовной шпиономании, до сих пор произносил слово вполголоса.

– Что ты там делаешь, Степка?

Легок на помине! Явился, не запылился.

Мальчик разжал пальцы, выпуская окурок. По-быстрому провентилировал легкие. Спрыгнул с подоконника и повернулся к отцу, весь из себя правильный, независимый и спокойный.

– Мозги проветриваю, – соврал он. – А тебе чего не спится?

– Жарко, – пожаловался отец, водя рукой по седой груди.

Знакомый жест. Как про маму заговорит, так сразу за сердце хватается. Сдает батя. А чем ему поможешь?

– По телику сказали, рекордная майская температура за сто с чем-то лет, – сообщил Степа с таким видом, словно в этом была его личная заслуга. – Везет маме. – Он сунул в рот жвачку и прошел мимо отца, чтобы расположиться за компьютером. – Небось из воды не вылезает.

– Но не ночью же, – заметил отец, поморщившись.

Вот так взрослые люди морщатся, кривляются, улыбаются, а потом у них личики что та жеваная бумага. А некоторые еще кофе глушат да мозги сушат с утра до ночи. Результат плачевный, резюмировал Степа. Не слишком приятно видеть родного отца с телосложением Кощея Бессмертного, сивыми патлами и голыми ногами с варикозными венами. Хоть бы по дому не в трусах шастал, а в спортивном костюме, что ли. Степа ладно, ему по барабану, но мать… Интересно, что думает женщина про неухоженного мужика преклонного возраста, который ей чуть ли не в отцы годится? Нет, не интересно, потому что ничего хорошего думать она не может. Тут не просто в воду ночью полезешь, тут утопишься от тоски.

* * *

Степа зевнул. Представил себе неизвестно для кого наряжающуюся и красящуюся маму. Спросил глухо и протяжно:

– Там у нее какое море, а? Красное?

Отец встрепенулся. Поправил растопыренной пятерней шевелюру.

– Средиземное, кажется. Хотя шут его знает. По-моему, Красное тоже.

– Тогда ей вдвойне повезло, – рассудил Степа.

– Вдвойне, да. Кха-кха… – Вместо того чтобы вернуться в спальню, отец взял стул, развернул его спинкой от себя и сел верхом. Прямо как мальчишка, не заметивший, что он давно состарился. – Наша мама, – сказал он, – заслужила полноценный отдых. Пусть гуляет.

– И отсыпается, – буркнул Степа.

За этим как бы следовало недосказанное: «Ты бы, папа, тоже шел баиньки. Не видишь? Я хочу остаться один».

– Отсыпается, – повторил отец и снова поморщился. – Брось-ка мне сигареты.

– А где они? – фальшивым тоном поинтересовался Степа.

– В заднем кармане твоих джинсов.

Не отвертишься. Степа всегда брал всю пачку, а потом тихонько возвращал на место. Куда умнее, чем лишний раз прокрадываться в спальню и шерудеть там мышью. Но на этот раз мышь спалилась. Горела ярким пламенем, аж уши полыхали.

– Я только попробовать, – сказал Степа.

Отец кивнул:

– Понятное дело. Давно куришь?

– Редко. И не в затяжку.

– Я тоже начинал в твоем возрасте и тоже не в затяжку. А теперь вот…

– Что?

– Кха. Ничего.

Степа сунул отцу сигареты, спички, пепельницу и вернулся за стол. Из-за несостоявшейся нотации он почувствовал к отцу благодарность. Неожиданно для себя он выключил компьютер и откинулся на стуле, давая понять, что не прочь поболтать на отвлеченные темы. В темноте, заполнившей комнату, была только одна яркая точка: рубиновый огонек сигареты.

– Вот ты климатом занимаешься, – сказал Степа, наблюдая за огоньком, – так, может, объяснишь, что происходит?

– А что происходит? – насторожился отец.

– То потоп, то засуха, то морозы в Африке, то в Москве асфальт от жары плавится. Только не надо про циклоны и антициклоны. Лучше прямо скажи, нам по ящику правду про глобальное потепление говорят? Или лапшу вешают?

Отец, похожий на призрак, окутанный паром, задумался.

– На этот вопрос не существует определенного ответа, – признался он наконец. – Антропогенный фактор…

– А без этих своих ученых фишек? – попросил Степа.

– Выброс в атмосферу углекислого газа, – поправился отец. – Действительно ли увеличение его содержания вызывает потепление на планете? Неизвестно. За минувшее столетие температура в среднем повысилась на полградуса, а концентрация це-о-два – на тридцать процентов. Чтобы определить закономерность, необходимо вести наблюдение еще два века, а этого времени у нас нет.

– В смысле? У кого: у нас?

– У человечества.

Столько безысходности послышалось в голосе отца, что Степе стало как-то неуютно. Поджав под себя ноги, он тихо спросил:

– Вымрем как мамонты?

– Не вымерли они. Погибли в одночасье.

– Что хреном по лбу, что редькой в нос, – рассудил Степа. – Лично я не мамонт, и я не согласен.

– О? – приятно удивился отец. – И что же ты предлагаешь предпринять?

– Почему это я должен предлагать и предпринимать?

– Но ведь не согласен лично ты. Следовательно, ты намерен каким-то образом проявить свой протест.

– Ничего я не намерен, – буркнул Степа. – А вот янки пускай Киприотский протокол подписывают, или как его там?

– Киотский.

– Вот я и говорю. Надавили бы на них всем миром, не отвертелись бы.

Отец засопел, заскрипел стулом.

– Протокол ничего не меняет, сынок, – сказал он. – Не так страшна двуокись углерода, как ее малюют. Мировой катастрофы из-за нее не случится. Локальные бедствия – да. Или, скажем, сокращение отопительного сезона в России. Но это как раз положительный эффект, не так ли?

– Тогда чего ты вздыхаешь?

– Я вздыхаю? – удивился отец.

– Без остановки, – подтвердил Степа. – Маму ревнуешь?

– Глупости! Разумный человек не унижается до ревности.

– Угу. То-то ты всякий раз, когда мама звонит, ей форменные допросы устраиваешь.

– Ничего я не устраиваю, – с вызовом произнес отец. И абсолютно непоследовательно добавил: – Подрастешь, поймешь.

– А я уже подрос, папочка, – сказал Степа. – Только ты этого все никак не поймешь. Разговариваешь со мной как с маленьким.

– Думаешь, если отцовские сигареты куришь, то уже взрослый?

– Думаю, что мне без разницы, от чего загибаться: от жары, от бомбы или от никотина. Сам сказал: кранты.

Отец покачал головой:

– Я сказал: времени мало.

– Ты сказал: времени нет!

Степа начал заводиться. Несмотря на несомненную удачу со школьными экзаменами, в пребывании на секретном объекте существовали свои минусы. Большие минусы.

Предоставленная Верещагиным квартира дышала казенщиной, кишела тараканами и была обставлена слишком убого, чтобы дарить ее временным обитателям хотя бы какое-то подобие уюта. Она размещалась в одном из двух жилых домов гостиничного типа. Это отец говорил, что гостиничного. Степа предпочитал более точное определение. Бараки, они и в Африке бараки.

Народ обитал на территории объекта пестрый, одевался как из секонд-хенда: доисторические белые халаты; тяжелые, мешковатые костюмы; стремные джинсы с кривыми строчками; платья, скроенные в ателье по пошиву пододеяльников и наволочек. Чем занимались здесь все эти дядечки и тетеньки, перенесенные в современную эпоху из туманного совкового прошлого? По утрам они расходились по своим лабораториям, а вечером возвращались домой, замкнутые, молчаливые и, как казалось Степе, ожесточенные. Судя по сумме, которую отвалил отец маме на поездку в Египет, деньги платились научным сотрудникам немалые, однако оживления, радости или вдохновения на лицах служащих не читалось. Не любимую работу они выполняли, а отбывали срок, такое создавалось впечатление. Словно собравшиеся лишь притворялись занятыми важным делом. Как на коллективной уборке школьного двора, затеянной по весне преподами. Им ужасно хотелось возродить праздничную атмосферу субботников, а ученики клали на эти субботники кто лом с прибором, кто медный таз с мочалкой.

Вот и на секретном объекте картина наблюдалась аналогичная. Степа даже иногда думал: а не силком ли сюда народ согнали? Ну, как в сталинские времена, когда, если верить преподам, оружие победы ковалось в так называемых шарашкиных конторах. Может, «Сура» – это что-то типа ГУЛАГа? Для полной аналогии недоставало только краснопогонных автоматчиков, неразговорчивых хмырей в штатском да злобных овчарок, караулящих каждое твое движение.

Совок – он и есть совок. Хоть ты его трижды империей назови, обвешай полосатыми флагами и утыкай двуглавыми орлами. Страна Эсэсэсэрия, где вечно то голодомор, то разруха, то перестройка. Куда ни кинь, всюду блин. Коровий.

* * *

– У нас всегда чего-нибудь не хватает, – сказал Степа, хмурясь от невозможности высказать все, что бередило душу. – Времени, бабла, правильных законов. Как во время войны враги сожгли родную хату, так и осталось. Надоело в погорельцах ходить. Сидим по уши в грязи и про былое величие квакаем. Противно. – Степа подумал, что неплохо бы сейчас закурить, но при отце было нельзя, и раздражение усилилось. – На кой нам армия, если все равно щемят со всех сторон, как последних лузеров. Этот засекреченный объект, кому он… – Поразмыслив, Степа подыскал замену непечатному выражению, напрашивающемуся на язык. – Кому он нужен? Бродите тут с умным видом, щеки надуваете. А оборудование проржавело насквозь и аппаратура эпохи нелеолита…

– Неолита, – поправил отец.

– Какая… – Откашлявшись, Степа пропустил матерное слово. – Какая, гм, разница? Чем груши ни околачивай, а результат один. Нулевой результат.

– Тут у тебя разрыв в логической цепочке, брат.

– Какой еще разрыв?

– Даже если околачивать груши, как ты выражаешься, – пояснил отец, – то результат, несомненно, будет. В виде упавших плодов, например. Нужны они или нет, будут ли использованы по назначению или сгниют, вопрос другой. А если смотреть на проблему шире, – отец поднялся со стула и принялся расхаживать по комнате, скрипя половицами, – то любое действие эффективнее бездействия. Особенно если не ограничиваться надуванием щек или беспредметной болтовней.

– Это я болтаю? – оскорбился Степа.

– Чтобы судить о чем-либо, необходимы факты.

– Затопленный бункер на опушке не факт? Директорская «волжана» с отваливающимися бамперами не факт, да?

– Существовала такая империя, Римская, – заговорил отец, обратившийся в черный силуэт на фоне звездного неба в раме окна. – Богатая, могучая, непобедимая. Ее техническое и военное превосходство над соседями было колоссальным. А разрушили ее дикие варвары с дубинами и рогатинами.

– Ты про Америку с Россией? – догадался Степа.

– Я про умение ставить великие цели и способность достигать их всеми доступными средствами. – Отец машинально потряс спичечным коробком, издавшим кастаньетный треск потревоженной гремучей змеи. – Да, бункер затоплен, и не один. Но кое-что осталось. И это кое-что – достаточная гарантия мирного сосуществования. Когда двое громил вооружены одинаково и равны по силам, они, скорее всего, не станут связываться друг с другом. – Подумав, отец уточнил: – Враг с врагом, я бы сказал.

– Я так и знал, – хмыкнул Степа. – Вы тут все только прикидываетесь безобидными метеорологами, а на самом деле ядерным оружием занимаетесь, так?

– Нет, – возразил отец, вновь закуривая. Его лицо, освещенное снизу, выглядело очень усталым и немного страшноватым. – Современное геофизическое оружие, – сказал он, – раза в два опаснее атомного и во сто крат выгоднее. Никакой тебе ядерной зимы или радиоактивных зон, куда никогда не ступит нога человека. Осушил затопленные земли – и пользуйся. Уморил население засухой и голодом – и засылай колонистов.

– И никто не поднимает хай? – возмутился Степа.

– Испытания ведутся тайно и с молчаливого согласия всех заинтересованных сторон, – сказал отец, скрючившись на подоконнике. – Внешне соблюдаются условия, оговоренные международными конвенциями. Кроме того, пока что погоду модифицируют локально, на своих территориях. Распыляют реагенты, вызывают дожди, расстреливают тучи из зениток, устраивают искусственные сходы лавин. Но эти опыты безобидны только с точки зрения непросвещенных. – Отец аккуратно погасил окурок. – Пресловутый парниковый эффект порожден людьми, а не климатом. Тайфуны уходят, а последствия остаются.

– Люди могут создавать тайфуны? – не поверил своим ушам Степа.

– Не то чтобы сознательно создавать, но усиливать их, управлять ими – пожалуйста. Это ведь огромная концентрированная энергия. – Отец показал, как лепят снежки или разминают что-то. – Достаточно грамотного приложения дополнительной энергии, чтобы повернуть ураган в нужном направлении.

– А землетрясения?

– Некоторые вызываются подземными взрывами. Это легко вычислить по так называемому эффекту ряби на земной поверхности.

– Значит, цунами в Таиланде…

– Спроси об этом у сейсмологов, – перебил Степу отец. – Но вряд ли они скажут правду. Промолчат также производители йодистого серебра, свинца, сухого льда и углекислоты, которые ежегодно расширяют производство, чтобы выполнить государственные заказы. Посредством этой химии укрощают всевозможные банановые республики, типа Никарагуа и Гондураса. Месяц тропических ливней, и национальные идеи отступают на задний план. Вернее, тонут в болоте.

– Кому собираетесь устраивать ливни вы? – отчужденно осведомился Степа. Он не спросил «мы». Он инстинктивно открестился от отцовского проекта.

Это было обидно. Это было несправедливо. Отец и так поведал сыну больше, чем позволяла подписка о неразглашении тайны, но полуправды оказалось мало. Вернее, тысячной доли правды. Потому что даже ведущему специалисту Виталию Валентиновичу Верещагину было известно далеко не все.

– Ты имеешь в виду «Суру»? – уточнил он.

– Ага, – подтвердил Степа.

– Дело в том, что мы лишь восстанавливаем справедливость, – осторожно начал отец. – Наверстываем упущенное. Когда-то давным-давно Америка украла у нас всю научно-техническую документацию по проекту «Сура» и воплотила ее на практике. Название, естественно, поменялось. Американцы нарекли установку «Харп», примерно так это звучит в русской транскрипции. Но суть осталась прежняя.

– Ясный перец! – усмехнулся Степа. – Мы сами намеревались устраивать наводнения и ураганы. Единолично. Без конкурентов.

– Напрасно ты так. «Сура» предназначалась для воздействия на околоземную среду, верно. Но тогда предполагалось, что плазменные образования потребуются исключительно для корректировки спутниковых систем и радиоволн. Никто не ожидал, что американцы разработают десятки способов военного применения установки. – Отец тяжело сполз с подоконника. – Они там у себя здорово преуспели, пока мы тут от кошмаров коммунистического прошлого избавлялись и символы тоталитаризма разрушали. Но сегодня американцы буксуют. Наша «Сура» не просто дубликат их «Харпа», это во многих отношениях усовершенствованная модель. У них современное оборудование, а у нас ультрасовременные программы и нанотехнологии. Противостояние, переходящее в равностояние. Все как в старые добрые времена. – Заложив руки за спину, отец побрел в спальню. – На Западе красивая обертка, а у нас безупречная начинка.

– И что дальше? – спросил Степа шепотом. – Утром рано два барана? Уперлись лбами?

– Есть более точная аналогия.

– Какая?

– Бандит угрожает тебе пистолетом, а ты демонстрируешь ему такой же пистолет, только скорострельный или со сверхточной системой наведения.

Поскольку отец не удосужился обернуться, голос его звучал глухо. Про такой говорят: замогильный. Не самый приятный голос для общения в поздний час.

– А дальше? – упрямо повторил Степа.

– Игра на нервах. Либо противники, оценив свои шансы, прячут оружие и расходятся, либо кто-нибудь из них все же нажимает на спусковой крючок.

– Победит тот, кто выстрелит первым.

– Совсем необязательно.

– Обязательно.

– Вестернов насмотрелся? – спросил отец, уже скрывшийся в черноте дверного проема. – Так жизнь не кино.

– Не кино, – согласился Степа, совсем недавно пришедший к такому же выводу. – Но…

– Но утро вечера мудренее, – сказал отец. – Покойной ночи.

Судя по его тону, от утра он не ожидал ничего хорошего. И на спокойную ночь с приятными сновидениями не рассчитывал.

Глава третья

Египет, Каир, район Докки, улица Гиза, 95,

посольство Российской Федерации,

24 мая, ночь

Рядовые сотрудники посольства видели десятые, а может, и сто десятые сны. Советники, посланники, атташе, их многочисленные помощники и секретари – кого только не включало в себя штатное расписание, и большинство этих ответственных государственных мужей и безответственных чиновников предавались заслуженному отдыху в своих постелях. Отсутствовал на рабочем месте также Чрезвычайный и Полномочный Посол Российской Федерации в Арабской Республике Египет. Не то чтобы он не был в курсе недавних событий, но, по официальной версии, ему не полагалось вникать в подобные вопросы, и он не вникал. Официально.

В каминном зале на втором этаже сидели двое мужчин. Камин, разумеется, не горел – огонь в нем разжигали только один раз в году тридцать первого декабря, да и то при работающих в максимально холодном режиме кондиционерах. Каир – не то место, где тянет помечтать у огонька. В Каире хочется раздеться догола, принять ледяной душ, а потом еще устроить в помещении сквозняк, чтобы как следует выспаться перед очередным жарким днем. Один из мужчин, кстати говоря, так вчера и поступил, а теперь деликатно шмыгал носом и мысленно ругал себя за то, что не прихватил платок.

Второй мужчина лакомился мороженым, запивая его охлажденным апельсиновым фрэшем. Его фамилия была Беликов. Это он подоспел на выручку Наталии Верещагиной и увез ее с места происшествия. В настоящий момент она находилась в специальной комнате для гостей под присмотром охранника и скрытой веб-камеры.

Здание охранялось пятью сотрудниками Управления «К» Службы внешней разведки России. Именно столько насчитали бы их посторонние люди, не допускаемые в секретные помещения. На самом деле парней из СВР было в посольстве семнадцать человек, все вместе они образовывали четыре группы силовой поддержки. Довольно скромное воинство для современного Вавилона, входящего в тройку крупнейших городов мира. Капля в бурлящем море страстей, интриг, измен, террористических угроз, противостояния спецслужб, столкновений интересов большого бизнеса, тайных религиозных войн, азартных политических игр…

В обязанности Управления «К» входило обеспечение личной безопасности российских дипломатов и охрана закрепленных за ними объектов, но занимались сотрудники управления еще очень многими вещами, знать о которых интересно всем, но не всем обязательно.

Кроме них в Каире присутствовали сотрудники ФСБ и представители Департамента безопасности МИД. Первые отвечали за сохранность государственной тайны, препятствовали внедрению шпионов и подслушивающей аппаратуры в стены посольства, следили за благонадежностью работников российского дипломатического учреждения и их семей. Вторые выполняли координирующие и инспекционные функции, а также ведали техническими средствами защиты общего назначения: бронированными автомобилями, приборами сигнализации, камерами слежения и видеозаписи, системами допуска и контроля, компьютерными сетями. Личное оружие на балансе мидовцев не числилось. А могло ли быть иначе?

Слегка простуженный мужчина, отвергший мороженое и сок из холодильника, порой пользовался незарегистрированным оружием и работал в Службе внешней разведки, хотя среди штатных сотрудников посольства не значился. Он приезжал сюда на заднем сиденье автомобилей с тонированными стеклами и предпринимал подобные путешествия крайне редко. Если бы его спросили о цели визита в Каир, он предъявил бы заграничный гражданский паспорт установленного образца, лицензию на предпринимательскую деятельность и файл с реально заключенными российско-египетскими контрактами. Он ни в коем случае не стал бы распространяться на темы, не связанные с торгово-закупочной деятельностью. Контакты с иностранными спецслужбами? Агентурная работа среди местного населения? Переговоры с лидерами террористических группировок? Боже упаси!

Само собой разумеется, что не признался бы этот бизнесмен и в стремлении поближе познакомиться с виновницей переполоха близ ресторана «Аль-Мушараби». Но именно с этой целью он предстал перед Беликовым сегодня.

Тот был прекрасно осведомлен об этом, но не подавал виду. Пребывание в Каире отложило отпечаток на его характер. Подобно прирожденному египтянину, Беликов начинал важные беседы с болтовни на отвлеченные темы, не спеша переходить к главному.

– Нелегкая выдалась неделя, – говорил он, лениво высвобождая шею из галстучной петли. – У главного состоялись две встречи за забором, cам понимаешь. Плюс коллективный турпоход к штатовцам.

Гостю не нужно было объяснять, о чем идет речь. «За забором» – значит за пределами диппредставительства. Любой выезд работника посольства становится для сотрудников внешней контрразведки целой спецоперацией. С помощью местных информаторов необходимо собрать сведения о возможных акциях против дипломатов и определить оперативную обстановку в городе, чтобы заблаговременно обезопасить маршруты передвижения. Все просчитывается до метра, до секунды, потому что опоздания на официальные приемы недопустимы. Кстати, именно по этой причине правительственным кортежам чинятся всяческие пакости и вставляются палки в колесах. Это как в спорте: игра на нервах. Вывел соперника из себя, глядишь, он промашку даст. А промашки на государственном уровне дорого обходятся.

– В общем, головная боль, переходящая в геморрой, – изрек Беликов и выжидательно умолк.

– Как обычно, – невозмутимо согласился гость.

– Ты уверен, что не хочешь мороженого?

– Абсолютно.

Покончивший с десертом Беликов выглядел разочарованным. Испытывая терпение собеседника, он хотел увидеть признаки возрастающего нетерпения или раздражения, однако их не было. С таким же успехом можно было дразнить робота или британского гвардейца, стоящего на посту у Букингемского дворца.

– Весь Египет – сплошная головная боль с геморроем и радикулитом в придачу, – продолжил философствовать Беликов. – В особенности Каир. В прошлом году сюда вздумалось приехать двоюродной сестре президента. Ей, видите ли, подруги порекомендовали прогуляться по базару Хан-аль-Халили. Мол, там можно по дешевке приобрести ювелирные украшения, посуду, хрусталь, чеканку, бронзовые светильники…

– А что? – рассеянно спросил гость. – Нельзя?

Он придирчиво разглядывал свои ногти, один за другим.

– Можно, – откликнулся Беликов, – конечно, можно. На этом базаре, как в Греции, есть все. И даже сверх того. Торговые ряды тянутся на километры. Улица медников, улица золотых дел мастеров, переулок ткачей, бульвар продавцов специй…

– Представляю, сколько времени потребовалось высокопоставленной кузине, чтобы отвести душу, – вставил гость. – Я отлично знаю здешние базары. И женщин изучил неплохо. Они такие… несобранные.

Намек?

Беликов испытывающе посмотрел на собеседника. Тот изучал уже не ногти, а потолок с лепными украшениями, развесистой люстрой. Дает понять, что никуда не спешит? Что ж, решил Беликов, тогда пусть не обижается.

– Мы застряли на улице кожевников, – продолжал он, забрасывая руки за голову и вытягивая ноги. – Всюду лавки, лавки, лавки. И в каждой сумки, сумки, сумки. Ручная работа. У кузины глаза разбегаются. Наконец, останавливает выбор на сумке из змеиной кожи. Продавец зажигалкой чиркает: глядите, мисс-мадам, ее даже огонь не берет. Скидка пятьдесят процентов, только для вас, клянусь Аллахом. – Беликов довольно удачно изобразил арабский акцент. – Триста долларов, и забирайте.

– Забрали? – Гость отвернулся, скользя взглядом по картинам на стене.

В основном это были пейзажи с березками, елями и озерцами, но одна изображала знаменитого египетского Сфинкса. У Беликова возникло неприятное ощущение, что легче Сфинкса вывести из себя, чем непрошибаемого визави. Его присутствие начинало раздражать. Как и совершенно возмутительная привычка шмыгать носом.

– Нет, конечно, нет, – усмехнулся Беликов. – Сумка, она не машинной строчки, но и мы не лыком шиты. Ведем кузину в соседнюю лавку, а там…

– Точно такая же вещь, – сказал гость, – только в два раза дешевле, я полагаю. Первый продавец рвет на себе волосы. Второй лоснится от удовольствия…

Откуда он все знает? Можно подумать, сам шлялся по рынку, присматривая сумочку своей барышне. Хотя от таких типов подарков не дождешься. Да и постоянных женщин у них не бывает.

Беликов покосился на полотно со Сфинксом и произнес:

– Да, но самое интересное было потом!

– Вы расплатились, забрали покупку, а метров через сто обнаружили дубликат сумки долларов эдак за пятнадцать, – сказал гость, шмыгая носом.

– За двадцать, – возразил Беликов. – Откуда ты знаешь? Неужели ходишь по базарам?

– Пару раз прогулялся, чтобы составить общее впечатление о местных обычаях. На каирские рынки лучше всего являться без гроша в кармане. То же самое касается полицейских участков. – Гость изменил интонацию. – Обдерут как липку – и глазом не моргнут. Кому-кому, а тебе хорошо известны ухватки каирских полицейских, верно?

А вот это был уже не намек, а четкий сигнал. Пора, мол, переходить к делу. И то верно. Стоит ли тратить время на поддразнивание каменных истуканов?

* * *

– Я не мог забрать Сашу, – посуровел Беликов.

– Понимаю, – кивнул гость. – Если бы мог, то непременно забрал бы.

– Ты говоришь так, словно меня в чем-то обвиняешь!

– Разве?

– Послушай! – Беликов приказал себе не горячиться, но поза его уже была далека от позы вальяжного человека, а жестикуляция не показалась бы чрезмерной разве что на восточном базаре, о котором он только что рассказывал. – Саша изображал обычного русского туриста, который перебрал спиртного и затеял потасовку на улице. Прояви я к нему излишнее внимание, всплыла бы на поверхность его причастность к посольству. Ты сам спланировал операцию, а теперь ищешь стрелочника.

– Пусть стрелочники занимаются своим делом, а мы – своим, – ответил гость. – Хотя это не всегда получается у нас профессионально.

При всей своей дипломатичности и обтекаемости фраза нанесла очередной чувствительный укол самолюбию Беликова. Отметив это про себя, он замкнулся.

Между тем гость продолжал:

– Давай взглянем на ЧП возле ресторана глазами посторонних. Полиция, шум, гам. Прибывает сотрудник посольства. Почему-то не задает вопросов, а с ходу берет быка за рога. Нюхом опознает в женщине соотечественницу и увозит ее с места событий. Эффектно. – Гость посмотрел в глаза собеседнику. – Даже чересчур эффектно. Запоминающаяся сцена, достойная Голливуда. Полагаю, наши американские друзья оценили ее по достоинству… Погоди возражать. – Он предостерегающе поднял ладонь. – Сперва дослушай. Трюк с подобранным паспортом частично оправдывает твое поведение. Но только частично. Обнаружив, что русская туристка замешана в скандале, ты должен был спросить у полицейских, нет ли среди участников инцидента других россиян. Это же так естественно.

– Допустим, – неохотно согласился Беликов. – И что дальше? Мне пришлось бы выкупать Сашу, а это противоречит твоим же инструкциям.

– Отнюдь.

– Но ты сам распорядился оставить его на месте событий!

– Правильно, – подтвердил гость. – Но сделать попытку выручить соотечественника все же следовало. Всего лишь попытку. Предлагаешь полицейскому небольшую взятку, тот отказывается, ты отступаешься. Нормальный ход событий, не вызывающий подозрений. А ты как себя повел?

– Американцы сами наломали дров, – напомнил Беликов, как в далеком детстве, когда, оправдываясь за свои проказы, начинал вспоминать о чужих грешках.

– Да, выдержки у них не хватило, – сказал гость, бросая взгляд на часы. – Но я бы не удивился, узнав, что сейчас они оправились от поражения и анализируют свои просчеты. Первое, что напрашивается на ум, это прощупать Сашу на предмет причастности к разведке. И его прощупают, будь уверен.

– Завтра утром задействуем кое-какие нейтральные каналы и вызволим его из тюряги.

– Сомневаюсь.

– Мои личные связи…

– Они ничто в сравнении с рычагами ЦРУ, – перебил Беликова гость. – Американцы опередят нас, если уже не опередили. Сам знаешь, какими эффективными бывают допросы в это время суток. Между эффективностью и эффектностью существует огромная разница, никогда не задумывался об этом?

На скулах Беликова появились два розовых пятна. Он не был близко знаком с гостем посольства, однако изучил его достаточно хорошо, чтобы осознавать: вежливая форма, в которую облекаются обвинения, не свидетельствует о мягкости характера обвинителя. Сейчас шмыгнет носом и скажет: «Извини, но я буду вынужден составить рапорт о твоих неадекватных действиях, поставивших операцию под угрозу срыва».

И, не дождавшись ответа на свой риторический вопрос, гость действительно заговорил.

– Извини, – произнес он, – но я буду вынужден…

На лице Беликова возникло затравленное и вместе с тем вызывающее выражение. Он впился пальцами в подлокотник.

– …вынужден, – донеслось до его ушей, – попросить тебя оставить меня наедине с Верещагиной. Мы побеседуем прямо здесь, если не возражаешь.

– Нет, конечно, – воскликнул Беликов.

Избавившись от тяжкого груза ответственности, он немедленно поднялся из кресла. Легкий, как воздушный шарик, и такой же подвижный.

– Минутку, – остановил его гость. – Еще одна просьба.

– Слушаю. – В услужливом наклоне Беликова угадывалось что-то от классической позы официанта.

– У вас тут полным-полно сувениров. Выделишь мне… ну, хотя бы одну из этих ваз.

Проследив за взглядом гостя, Беликов уставился на полку с хрусталем и наморщил лоб.

– Да ради бога, – сказал он, недоумевая. – Вся эта посудная лавка к твоим услугам.

Гость поблагодарил, встал и выбрал массивную вазу в форме нильского лотоса.

– Эта подойдет, – пробормотал он.

– Заберешь ее с собой?

– Нет.

Ограничившись этим коротким ответом, гость поставил вазу на каминную полку, опустился в кресло и, закинув ногу за ногу, выжидательно уставился на Беликова. Издав нервный смешок, тот отправился за Верещагиной.

* * *

Первое, что произнесла Наташа, войдя в комнату, это:

– Долго вы меня еще будете держать взаперти? – Она бесцеремонно швырнула сумку на стол. – Я жутко хочу спать. Уже начало третьего, и…

– В таком случае доброе утро, – сказал мужчина, расположившийся подле камина.

– Доброе, – сбилась с тона Наташа. – Тьфу! Не доброе, совсем не доброе.

– А вот это мы сейчас вместе и выясним. Присаживайтесь. Я сотрудник посольства Галатей Максим Григорьевич.

Ему было безразлично, кем представляться, поскольку примерно с двадцатипятилетнего возраста он общался с людьми под вымышленными именами и фамилиями. Теперь мужчине, представившемуся Галатеем, было около сорока, и он начал забывать, как звали его в прошлом. Иногда чудилось, что вообще никак. Господин Никто. Человек Ниоткуда. Однако, назвавшись таким образом, он рисковал прослыть сумасшедшим. Нет уж, в Галатеях ходить удобнее. При всем при том, что некоторым людям эта фамилия не по нутру.

– Я должна сказать, что мне очень приятно? – фыркнула Наташа, не спеша занять кресло напротив.

– Необязательно, – ответил Галатей. – Я ведь не говорю, что рад знакомству. Сядьте же, прошу вас.

Тут выяснилось, что Наташа стоит подбоченившись не потому, что желает сохранять надменную позу.

– У меня порвано платье, разве не видите? – сообщила она, на секунду отняв руку от бедра.

Против ожидания Галатей даже бровью не повел. Ограничился вежливой репликой:

– Похоже на модный разрез.

Наташа фыркнула:

– Никто с такими разрезами давно не ходит. Тем более в Каире.

– А я и не предлагаю вам ходить, – сказал Галатей. – Я предлагаю вам присесть. Уже в третий раз, если память мне не изменяет.

– А если изменяет? И если не память?

Ехидства, затраченного Наташей, хватило бы на то, чтобы взбеленить сразу трех мужиков, а не одного, но то ли Галатей был чересчур самоуверен, то ли у него не было женщины, неверности которой он опасался. Вздохнув, он молча указал на кресло.

– Мне нужно чем-нибудь прикрыться, – заявила Наташа, озираясь и переступая с ноги на ногу.

– Просто разверните кресло так, чтобы вам было удобно, – прозвучал ответ.

– Вы мне не поможете?

Галатей снова промолчал и, вооружившись кочергой, принялся шевелить поленья, сложенные в камине.

Какого черта?! Наташа ясно видела, что камин не топят, топить его было бы изощренным самоубийством при здешнем климате. Зачем тогда кочерга? И для чего ворошить бесполезные деревяшки?

– А вы не очень-то любезны для дипломата, – сказала Наташа, налегая на кресло.

Платье на ней было разодрано снизу чуть ли не до груди. Галатей мельком отметил это и парировал:

– А вы не слишком… – он сделал паузу, подбирая формулировку, – не слишком благоразумны для замужней женщины.

Усевшись к нему вполоборота, Наташа дернула плечами:

– Мораль мне будете читать?

– Нет.

Подтверждением сказанному было короткое движение головой. Гладко зачесанные назад волосы Галатея при этом колыхнулись, выдавая нелюбовь владельца к различным гелям. «Как же он умудряется их укладывать?» – удивилась Наташа и вспомнила киноактеров далекого прошлого, красовавшихся с похожими прическами. Скрывая любопытство, она демонстративно отвернулась и спросила холодно-аристократическим, как ей казалось, тоном:

– Тогда о чем будет разговор?

Галатей не замедлил с ответом:

– О вашем поведении, Наталия Николаевна.

– Ага! Все-таки мораль!

Наташа пренебрежительно выпятила нижнюю губу.

– Ошибаетесь, – сказал Галатей, постукивая кочергой по раскрытой ладони. – Мы не станем обсуждать ваше прежнее легкомысленное поведение. Мы побеседуем о будущем. – Он едва заметно улыбнулся. – А поскольку, начиная с этой минуты и до истечения срока путевки, вы будете вести себя как настоящая леди, то надобность в каких бы то ни было нравоучениях отпадает сама собой. Согласны?

Ну и завернул!

Наташа повернулась, чтобы хорошенько рассмотреть собеседника. Ей нравился и одновременно не нравился облик того, кого она видела перед собой. Сухощавый мужчина средних лет с правильным, но совершенно невыразительным лицом. Цвет волос точному определению не поддается, глаза тоже, костюм стандартный, туфли добротные и носятся явно не первый сезон. Обратив внимание на сплошную литую подошву, Наташа решила, что в таких шпионских туфлях удобно подкрадываться и вообще ходить бесшумно. Но есть и минусы. Отсутствует каблук, в который можно спрятать зашифрованное донесение, миниатюрный передатчик или отравленный стилет.

Наташа едва удержалась от иронического смешка. «Какая-нибудь мелкая сошка из спецслужб, – решила она, – в майорском звании, но при капитанской должности. Если застал времена КГБ, то будет стращать и заставлять сексотничать. Однако склонять к сожительству такой мужчина вряд ли станет. Не похож на поклонника слабого пола. Одинокий холостяк с массой комплексов и тщательно скрываемых вредных привычек. Если он действительно принадлежит к тайному ордену рыцарей плаща и кинжала, то, наверное, сожалеет, что прошла мода на черные очки, поднятые воротники и шляпы с широкими полями. Без этих аксессуаров трудно соответствовать классическому образу тайного агента. В особенности, если под рукой нет платка, а из носа вот-вот потечет».

Словно прочитав ее мысли, Галатей встал, отыскал в ящике серванта салфетку, высморкался в нее, скомкал и швырнул в холодный зев камина.

– Согласны или нет? – спросил он, вновь усаживаясь в кресло.

– У вас насморк? – спросила Наташа с ханжеским участием. Подобно всем женщинам, она, не зная, как отвечать, предпочитала задавать встречные вопросы.

Галатей и глазом не моргнул.

– Пустяки, – сказал он. – Пусть вас не тревожит мое здоровье.

– Глаза у вас как у кролика и голос гнусавый, – продолжала ерничать Наташа. – Одолжить носовой платок?

– Вы потеряли платок, когда размахивали сумкой возле «Аль-Мушараби», – невозмутимо произнес Галатей. – Заодно с некоторыми другими предметами туалета.

Он не переступил границу приличий, но Наташа вспыхнула. Ей и без напоминаний было известно, что и где она потеряла. Представив себе, что думает о ней сидящий в двух шагах мужчина, она покраснела еще сильнее и грубо сказала:

– Не суйте свой простуженный нос куда не следует.

– Я далек от подобного желания, – парировал Галатей. – И вообще копаться в чужом грязном белье не в моих правилах.

Заявление было равнозначно пощечине. Стиснув ноги и зубы, Наташа процедила:

– Во-первых, мое белье чистое. Во-вторых, оно вас не касается.

– И слава богу, – отчеканил Галатей. – Поэтому предлагаю сменить тему.

– Я требую, чтобы меня отпустили в гостиницу! – заявила Наташа.

– Вас не только отпустят, но и отвезут. Отныне вы будете находиться под постоянным надзором наших людей.

– С какой стати?

– Чтобы впредь не повторялись ошибки, допущенные сегодня. – Галатей почесал кочергой голень. – Чтобы избежать щекотливых ситуаций и сомнительных авантюр. И чтобы вам не приходилось врать и изворачиваться по возвращении домой.

– Не лезьте в мою личную жизнь! – закричала Наташа, молодея от злости, но нисколько не хорошея от нее. – Что хочу, то и делаю, ясно? Я давно совершеннолетняя, понятно? Я взрослая самостоятельная женщина!

– Замужняя, – сказал Галатей.

– Не ваше дело!

– Мать четырнадцатилетнего сына, которому было бы больно видеть и слышать вас сейчас. Жена мужа, занятого делами государственной важности. Дочь родителей, придерживающихся старых правил. Памятуя об этом, вы будете щадить чувства близких. Это только пойдет вам на пользу, полагаю.

– Полагает он! – патетически воскликнула Наташа. – Ха-ха-ха! Половую жизнь в России пока никто не отменял!

– На родине, – тихо произнес Галатей, – вы вольны спать с кем заблагорассудится, когда заблагорассудится и сколько заблагорассудится. Здесь все будет иначе. Я не имею права говорить то, что сейчас скажу, и все же пойду на это маленькое должностное преступление. – Он понизил голос. – Ваш муж совершил важное открытие, за которым охотится иностранная разведка. Сегодня вас намеревались похитить, чтобы шантажировать его и заставить сотрудничать. Этого допустить нельзя, и мы не допустим.

– Чушь, – скривилась Наташа. – Вранье.

– Это чистая правда, – возразил Галатей. – В общих чертах.

– Ну и пусть! Плевать я хотела на ваши шпионские заморочки! Я приехала сюда отдыхать, и я буду от-ды-хать!

– На здоровье. Гуляйте, купайтесь, загорайте. Но в пределах территории отеля. Так вас будет легче опекать.

– Я не нуждаюсь в опеке! – возмутилась Наташа.

– Это ваше окончательное решение?

– Окончательное.

Галатей встал:

– Сожалею, но в таком случае я буду вынужден применить физическую силу.

Он взмахнул кочергой, как если бы держал в руке стек или трость. Да только это была, увы, не трость и не стек. Тяжелая железная кочерга без малейших признаков копоти. Как будто ее специально содержали в чистоте. Чтобы однажды взять ее и, не замарав рук, проломить жертве череп.

* * *

Вжавшись в кресло, Наташа инстинктивно подтянула колени к подбородку. Перед ней стоял не тот мужчина, которого она увидела, войдя в комнату. Он изменился, он разительно изменился. Стало очевидно, что все его хорошие манеры и вежливые обороты речи не более чем камуфляж, скрывающий подлинную натуру. Галатей смотрел на Наташу без гнева, но и без сочувствия. Это был взгляд кобры, выбирающей точку укуса. Холодный взгляд, от которого кожа покрылась мурашками, а соски затвердели как на морозе.

– Нет, – помотала волосами Наташа.

– Что – нет? – осведомился Галатей.

– Нет, нет, нет!

– Учитывая ваше состояние, повторяю вопрос. Итак. Вы принимаете мои условия? Или нужны кардинальные способы убеждения?

Еще несколько секунд назад Наташа согласилась бы на все, лишь бы не видеть кочергу, раскачивающуюся в опасной близости от головы. Но время шло, Галатей стоял на месте, и женщина начала приходить в себя.

– Вы что, – спросила она звонким, звенящим от волнения голосом, – собираетесь убить меня? Здесь, в посольстве?

– В мои ближайшие планы это не входит, – сказал Галатей.

Ну разумеется. Если он и псих, то не до такой же степени! Не станет он убивать Наташу. Разве что воспользуется ее беспомощным положением. Воспользуется?

Она поспешно опустила ноги на пол, оправила платье и положила поверх него руки. Победоносно усмехнулась:

– Да уберите вы свою дурацкую железяку. Не убьете вы меня.

– Достаточно будет сломать вам ногу, – вкрадчиво произнес Галатей, опуская руку с железной загогулиной. – Или две. Это избавит вас от соблазнов, раз. Это облегчит задачу тем, кому поручено присматривать за вами, два. И наконец, мне просто не терпится проучить вас.

Кочерга взмыла к потолку, на мгновение застыв в воздухе, как изготовленная к удару клюшка для гольфа. Затем – БАЦ! – она обрушилась на хрустальную вазу, обратив ее в сотни осколков, некоторые из которых осыпали Наташу. Это походило на маленький взрыв.

Проведя пальцем по щеке, ошарашенная Наташа увидела капельку крови и закричала. Вернее, вознамерилась закричать, потому что голосовые связки отказывались воспроизводить какие-либо звуки, кроме сдавленного писка.

Галатей навис над ней, неправдоподобно огромный, обманчиво спокойный.

– Помните ту знаменитую сцену из «Бриллиантовой руки»? – спросил он, занося кочергу для нового удара. – Поскользнулся. Упал. Очнулся – гипс. Смешно, правда?

Поводов для веселья Наташа не видела. Она попыталась признаться в этом, но оказалась способной лишь на новую серию поскуливаний.

На щеках Галатея обозначились желваки. Выставив перед собой растопыренные пятерни, Наташа взмолилась:

– Не надо!

– Вы уверены?

– Да! Да!

Галатей неохотно опустил кочергу.

– Жаль, – сказал он. – Надеюсь, через минуту-другую вы успокоитесь и решите, что это был блеф. С радостью возьмусь убеждать вас в обратном.

– За что вы меня так ненавидите? – всхлипнула Наташа. Обошлось без серьезных порезов, но она снова и снова ощупывала лицо, опасаясь, что увидит на руках не размазавшуюся тушь, а кровавые пятна.

– Ненависть – слишком сильное чувство, чтобы расходовать его понапрасну, – наставительно произнес Галатей. – Я испытываю к вам легкую неприязнь, не более того. Утритесь. – Он протянул Наташе стопку салфеток, а одну оставил себе, чтобы использовать в качестве носового платка. – Причины неприязни лежат на поверхности, так что не будем тратить время на переливание из пустого в порожнее. Сейчас мы продолжим разговор, но помните: я всегда готов прервать его ради небольшой физической разминки. – Прислонив кочергу к камину, Галатей опустился в кресло. – Скажу больше. Утром, при солнечном свете, ночное приключение покажется вам кошмаром. У вас возникнет иллюзия, что можно махнуть на меня рукой и, как ни в чем не бывало, предаваться сомнительным удовольствиям. Или же вы поддадитесь искушению обратиться в полицию. Это будет роковой ошибкой. Наружное наблюдение немедленно выявит ваш любой неверный шаг. Единственный способ избежать физических и душевных травм – в точности следовать моим инструкциям.

Наташа прерывисто вздохнула:

– Я завербована?

– Вербовать вас нет необходимости, – заверил ее Галатей. – Считайте себя временной заложницей, от которой требуется только одно.

– Что?

– Беспрекословное повиновение.

– Если это означает, что я обязана спать с вами…

– Даже не мечтайте, – отрезал Галатей.

– Хам, – сказала Наташа.

Оба одновременно посмотрели на кочергу. Пауза получилась длинной. Нарушила ее Наташа:

– Выкладывайте ваши инструкции. – Она не удержалась от сарказма. – Коды, явки, клички, пароли…

– Оперативные псевдонимы не понадобятся, – невозмутимо произнес Галатей. – Что касается пароля, то запомните, пожалуйста: человек, назвавший вас Наталией Никаноровной, действует по моему поручению и от моего имени.

– Я Николаевна.

– Знаю. В этом-то и фокус.

– Детская уловка.

– Подобные детские уловки уберегли от неприятностей множество взрослых людей. – Галатей зевнул, прикрывшись ладонью. – Достаньте-ка ваш телефон.

Он помолчал, дожидаясь, пока Наташа сходит за сумкой, оставленной на столе. Продиктовал номер для экстренной связи. Приступил к детальному инструктажу, занявшему еще несколько минут. Затем вызвал по интеркому Беликова и, позевывая, попросил проводить гостью к машине.

Она смерила обоих мужчин испепеляющим взглядом и вышла, не попрощавшись. Беликов задержался, предусмотрительно прикрыв дверь.

– Понравилось реалити-шоу? – улыбнулся Галатей, отлично знавший, что все комнаты посольства просматриваются с помощью видеокамер.

– Впечатляет, – шепотом признался Беликов. – Но что бы ты делал, если бы дама не поверила в серьезность твоих намерений?

– Не задумывался об этом, право. Даже мысли такой не допускал.

– Как так?

– Все просто, – сказал Галатей, направляясь за новой салфеткой. – Стоит проявить малейшую неуверенность, и пиши пропало. Сам знаешь, как развита у женщин интуиция. Если бы Верещагина заподозрила, что у меня есть варианты, она бы не испугалась по-настоящему.

Обдумывая услышанное, Беликов покинул каминный зал и бросился догонять Наташу.

Наталью Никаноровну, поправился он на ходу.

Глава четвертая

Египет, Каир, район Гарден Сити,

административный квартал,

посольство Соединенных Штатов Америки,

25 мая, день

Гул огромного города прорезали сотни пронзительных голосов муэдзинов, призывающих с минаретов к полуденной молитве. Их пение, тысячекратно усиленное динамиками, слилось в жутковатый рев, от которого у грешников и неправоверных волосы встали дыбом. Заслышав извечное «ля иллаха иль алла», купола мечетей, казалось, устремились выше к небу, а христианские кресты Шубры словно просели, стремясь сделаться маленькими и незаметными. Завибрировали в резонансе с намазом пастельные виллы, зеркальные небоскребы, фанерные халупы и мраморные дворцы. Вздрогнули обитаемые склепы Города Мертвых и спальные кварталы, украшенные мозаичными портретами Насера и Хрущева. Примолкли толпы чумазых попрошаек, осаждающих туристов. Оборвались автомобильные гудки, причитания торговцев и музыкальная какофония.

А потом все снова загремело, заскрежетало, засверкало и пришло в движение, подобно вселенской карусели. Понеслись потоки машин по хайвеям, заработали на полную мощность кондиционеры, заколыхались бахромистые пальмы, заклацали фотоаппараты, завопили верблюды, затлели горы мусора, осыпались песчаными ручейками пирамиды. Время неудержимо летело вперед. Хотелось надеяться, что ему не будет конца, а если он все же настанет, то пусть это случится очень и очень не скоро.

– Вы верите в Бога, Саша? – осведомился полковник Лэдли, отойдя от окна с редкостными стеклами-хамелеонами.

«Сащ-ща» – вот как звучало имя в его произношении. Уже от одного этого шипения мурашки ползли по телу.

Саша посмотрел на свои руки, покрывшиеся гусиной кожей, на встопорщившиеся волоски и подумал, что в подобных ситуациях хочется быть не просто верующим, а настоящим религиозным фанатиком. Иначе очень уж страшно. И у кого просить помощи, если не у Господа Бога?

– Какое вам дело? – мрачно спросил он.

– Очередная военная тайна? – Лэдли сделал большие глаза. – Понимаю. Фамилию называть отказываетесь, правду говорить не хотите, сотрудничать тоже не желаете.

– Похмелиться дайте, тогда и поговорим, – буркнул Саша. – И одежду верните.

Раздетый догола, он сидел на неудобном дубовом кресле, привязанный за запястья и щиколотки к подлокотникам и ножкам. Ремешки были из сыромятной кожи, без пряжек и застежек. Очень предусмотрительно, ведь металл мог оставить на коже сидящего отметины. Те, кто желал избежать нежелательных последствий подобного рода, не стали менять ремни на стальные браслеты наручников или эластичные бинты. Кресло не нуждалось в модернизации. Оно осталось в здании с колониальных времен. Потертое и угловатое, оно помнило сотни упрямцев, которые сперва отмалчивались, а потом безостановочно вопили, умоляя их выслушать.

Люди такие непоследовательные, такие слабохарактерные, такие безвольные. Но на этом непостоянстве базируется строгая, четкая система человеческих отношений. Сильное меньшинство диктует свою волю слабому меньшинству.

Улыбнувшись, Лэдли сел за стол и забросил в рот мятную лепешку. Ночь выдалась почти бессонная, во рту ощущался отвратительный гнилостный привкус, хотя зубы были не только тщательно почищены, но и обработаны специальной ниткой. От постоянных перемен климата у Лэдли начались нелады с пищеварением. Это раздражало. Но не настолько, чтобы утратить контроль над эмоциями.

– Вы представить себе не можете, как я счастлив иметь дело с русским, – сказал Лэдли. – Уже и забыл, когда общался накоротке с вашими соотечественниками. Достоевский, Пушкин, Чайковский… – Американец мечтательно зажмурился и тут же открыл глаза. – Как вам мое произношение? – Он изобразил озабоченность. – Не испортилось без практики?

– Отвратительное произношение, – ответил Саша. – А голос еще хуже. Ква-ква.

– Поэтому вы не соглашаетесь на контакт?

– Идите вы со своим контактом! Я вам все рассказал. Нажрался вчера с друзьями. По пьяни наехал на Наташку. Если бы ее лупоглазый араб не возникал, ничего бы не было.

– Наталия Верещагина отрицает факт знакомства с вами, – напомнил Лэдли.

– И на этот вопрос я отвечал, – устало произнес Саша. – Какой замужней бабе охота распространяться насчет своих долбарей?

– Дол… Как?

– Хахалей. Это слово вам знакомо?

– О, хах-хал, да. – Лэдли кивнул.

– Теперь вы меня понимаете?

– Понимаю. Отлично.

– Поверили?

– Конечно.

– Ну наконец-то. Штаны отдайте.

– Я всегда верил русским, – продолжал Лэдли, не двигаясь с места. – И когда они утверждали, что их институты не имеют никакого отношения к оборонной промышленности. И когда пытались внушить мне, что в термине «почтовый ящик» нет ничего секретного. И когда врали про так называемые первые отделы своих предприятий, якобы занимающиеся исключительно кадрами. – Лэдли скрестил руки на груди. – Я верил, но не доверял. И проверял, проверял… Здесь, – Лэдли с многозначительным видом приставил палец к виску, – хранится множество полученной от русских информации. Я никогда ничего не забываю. Изделие «Тишина» – это бесшумный автоматно-гранатометный комплекс для спецназа. Система «Даль» – зенитно-ракетный комплекс противовоздушной обороны. «Вал» – беззвучная и беспламенная снайперская винтовка под патроны СП-6.

– Зачем вы мне это рассказываете? – поморщился Саша.

– Ради вашего же блага, – охотно пояснил Лэдли. – Потому что, как только мы исчерпаем темы для светской беседы, придется переходить к следующему этапу допроса, а это не доставит удовольствия ни мне, ни вам. – Американец придал интонации доверительные нотки. – Давайте хотя бы познакомимся, чтобы мне было что доложить боссам. Я Стэнли Нортон из британской МИ-6…

Он сделал паузу, рассчитывая услышать реплику о своем явно не лондонском произношении. Саша промолчал. Что было для него плюсом и минусом одновременно.

– А вы, – возобновил монолог Лэдли, – уроженец Нижнего Новгорода, проживающий в трехзвездочном отеле «Виктория». Номер сингл с телевизором и душем, но без кондиционера. Двадцать пять долларов в сутки. В стоимость проживания входят завтраки. Все так, Николай Николаевич?

– Я Саша, – буркнул русский.

– Разве вы больше не называете сотрудников внешней разведки Николаями Николаевичами? Прискорбно. Знаете, Александр Трофимович, я испытываю ностальгию по славному прошлому. Вы ведь Александр Трофимович, я не ошибся?

– Не ошиблись.

– Ну а раз так, то, может, все же соизволите назвать свою фамилию?

– Зачем? Вы же и без меня все разнюхали.

– В любой ситуации, – сказал Лэдли, – необходимо искать компромисс. Я иду навстречу вам, вы идете навстречу мне. – Он свел указательные пальцы. – Фамилия – пустяк. Ну Горовец, ну и что в ней особенного? Но если вы, наконец, представитесь, то это будет свидетельствовать о наличии доброй воли. Почему вы запираетесь? Вам есть что скрывать?

– Есть, – неожиданно сорвался на крик Саша, дергаясь в кресле. – Я же не идиот, чтобы не соображать, что к чему! Мягко стелете, да твердо спать, сволочи! Раскрутить меня надумали? Не выйдет! Сашу Горовца на мякине не проведешь, ему мозги дешевыми понтами не запудришь!

– Вы о чем? – округлил глаза Лэдли.

– О том самом! О подходцах ваших гнилых! Телевизор смотрим, ученые. – Опустив голову, Саша заговорил медленнее и тише: – Сейчас вы со мной пооткровенничаете немного, потом денег предложите, потом хитрые бумажки подмахнуть заставите. Был частный предприниматель Горовец, стал какой-нибудь секретный агент по кличке Кактус. И пришьют ему, болезному, очередное покушение на Березовского, или траванут полонием, или еще в какую муйню подпрягут. – Саша зло зыркнул исподлобья. – Думаете, я не просекаю? Еще как просекаю! Как только меня из кутузки сюда привезли, я сразу врубился: раскручивать будут. Только мне шпионские игры ваши без надобности. Я еще не рехнулся, чтобы добровольно шею в петлю совать.

Подперев щеку кулаком, Лэдли наслаждался ситуацией. Любопытный экземпляр попался – хитрый, опытный, способный на импровизации. Работать с таким сплошное удовольствие. Особенно когда материал станет мягким и податливым, как глина, вернувшись к своему исходному, первозданному состоянию. Разве не из глины и праха вылепил творец первого человека?

* * *

Против русского свидетельствовало все: имеющаяся информация, анализ происшествия возле ресторана «Аль-Мушараби», общее видение ситуации, частные детали, результаты наблюдений. И наконец, профессиональные знания полковника ЦРУ. Его многолетний опыт. Нюх ищейки. Никакие ухищрения и увертки не могли сбить Лэдли со следа.

Выслушав пылкую тираду, он встал, вышел из-за стола, обошел кресло и остановился за спиной человека, взявшегося играть роль русского бизнесмена Саши. Положил руки на резную спинку. Заговорил, любовно оглаживая полированные выпуклости:

– Вы храбры и умны, но эти качества в данный момент бесполезны, согласитесь. Потому что ваша легенда шита белыми нитками. Плюс к этому масса досадных мелких промахов.

– Каких еще промахов? – заерзал Саша.

– Например, нормальный человек непременно поинтересовался бы, с какой целью его раздели, – сказал Лэдли.

– Ясно с какой.

– Да?

– Мужик без штанов упирается меньше, чем когда при параде.

– Откуда такие познания? – заинтересовался Лэдли.

– В России где бизнес, там и долги, – ответил Саша. – А где долги, там и бандиты.

– Приму к сведению. Но психологический расчет здесь ни при чем. Ваша одежда находится на экспертизе. Полчаса назад мои подозрения подтвердились.

– Какие, на хрен, подозрения?

– Вы несколько часов провели в египетской тюрьме. Затем вас вывели во двор с завязанными глазами. Вы услышали клацанье винтовочных затворов.

– И что?

– На вашем белье, – с удовольствием пояснил Лэдли, – не обнаружено характерных признаков, свидетельствующих об активном выделении адреналина и кортизола. Химический состав пота и мочи в пределах нормы. Странно. Полицейские специально устроили спектакль, чтобы вас испугать, а вы сохранили полное самообладание.

– Пьяный был, – сказал Саша. – Откуда страху взяться? Пьяному море по колено, слыхали?

– Слыхал. А еще мне рассказывали, что русские разведчики всегда сохраняют трезвую голову.

– Опять двадцать пять! Да вы возьмите у меня кровь на анализ! Я пол-литра водяры высосал, медики подтвердят.

– Не сомневаюсь, – усмехнулся Лэдли, лаская резные завитушки кресла. – Убежден также, что в желудке у вас обнаружится повышенное содержание масла.

– Знаю я этот фокус с маслом, – проворчал Саша. – Дед рассказывал. Слопаешь пачки две, а потом можешь хоть два дня на свадьбе гулять, не пьянея. Только зачем? Лично я спиртное употребляю для того, чтобы балдеть, а не ради вкусовых ощущений.

– Разумно, – согласился Лэдли. – И действительно, зачем перегружать организм жирами? Существуют сильнодействующие таблетки. Волшебные шпионские пилюли, как их иногда называют. Полифепам, энтеросорбент. Вы какие употребляете?

– Никакие.

Ответу предшествовала секундная заминка. Саша отлично знал, что экспертиза выведет его на чистую воду. Но Лэдли не нуждался в дополнительных услугах экспертов. Ему было достаточно уже имеющегося медицинского заключения.

– Сиденье вашего кресла раздвижное, Саша, – сообщил Лэдли. – Стоит мне покрутить набалдашник на спинке, и доски разъедутся в стороны. Ваши гениталии окажутся в щели. После этого я стану вращать винт в обратном направлении. Примитивно, но действенно. – Лэдли медленно повернул набалдашник. – Зачем тратить время на уколы? Сыворотка правды вызывает множество побочных эффектов. Допрашиваемый бредит, несет всякую чепуху, исповедуется, кается, пускает слюни… Неприятное зрелище. Лучше уж на мошонку воздействовать, чем на мозги. Согласны?

– Эй! – Саша сделал безуспешную попытку подскочить вместе с креслом. – Кончайте это! Я вам не подопытный кролик!

– Громче, – посоветовал Лэдли. – Тут у нас полная звукоизоляция, так что не стесняйтесь проявлять эмоции в полной мере. Кстати, ничего не имею против отборного русского мата. С удовольствием пополню свой лексикон новыми выражениями.

– Стойте! – завопил Саша, ощутив прикосновение дубовых тисков.

Его волосы моментально взмокли, по вискам стекали капли пота.

– Двухминутная передышка, – объявил Лэдли. – Но предупреждаю: потом я уже не остановлюсь, пока не доведу начатое до конца. Хоть голосовые связки порвите – ничего не поможет. – Он хихикнул. – В каждом взрослом мужчине прячется любопытный мальчишка, которому не терпится посмотреть, как работает какой-нибудь механизм. Признайтесь: вы разбирали в детстве отцовские бритвы, часы, фотоаппараты?

Скошенный назад глаз Саши глядел дико, как глядит осаженный за узду жеребец.

– У меня не было отца, – сказал он сипло.

– Не совсем так, – усмехнулся с чувством превосходства Лэдли. – Он покинул семью, когда вы были пятилетним ребенком. Так что, думаю, вы все же успели попортить немало отцовских вещей. Но это к делу не относится. Ваша биография представляет для меня интерес с того момента, как вы закончили МГУ и исчезли неведомо куда на долгие четыре года. – Наблюдая за напрягшимся затылком русского, Лэдли хихикнул. – В какой академии вы продолжали обучение? Улица Хавская? Проспект Пельше? Большой Кисельный переулок?

– Я тачки из Польши в Россию гонял, – сказал Саша, – вот и все мои академии.

– Завидую. В Варшаве полно красивых женщин. Вам будет что вспомнить долгими бессонными ночами на просторной супружеской кровати, половина которой всегда будет свободна.

– Идите вы…

Выругавшись, Саша услышал за своей спиной сказанный насмешливым тоном совет:

– Не тратьте время на имитацию героизма, которого вы не испытываете. У вас десять секунд… Девять…

– Хватит! Я буду говорить.

– Ваше право, – разочарованно вздохнул Лэдли. – Свобода слова и волеизъявления – это святое. Как вы относитесь к гласности?

– Плохо отношусь, – процедил Саша. – А что?

– Интервью с вами будет сниматься на камеру. В присутствии двух надежных журналистов. Они опубликуют материалы о провале российского шпиона только в том случае, если в дальнейшем наши отношения испортятся. Возражения будут?

Лэдли обошел кресло, чтобы видеть лицо собеседника.

– Без штанов выступать не стану, – твердо произнес тот.

– И это правильно, Саша. Вы оденетесь, приведете себя в порядок, выпьете кофе и будете держаться так, что ни один человек не заподозрит вас в нежелании говорить правду. Ведь так?

Не произнеся ни слова, Саша кивнул. Это действие сказало Лэдли больше, чем самые пылкие речи. Короткое движение было преисполнено отчаянием и подавленностью. Русский сломался. Лэдли не испытывал к нему презрения. Перед началом допроса он ради любопытства посидел на антикварном кресле, представляя, что должен чувствовать человек, очутившийся на этом месте. Так что положительный результат не являлся для него сюрпризом. Все неожиданности – приятные и обескураживающие – были впереди.

Глава пятая

Египет, Каир, район Докки, улица Гиза, 95,

посольство Российской Федерации,

25 мая, день

Нежелание тюремной администрации не только освободить Александра Горовца, но и хотя бы устроить ему свидание с представителем российского посольства наводило на самые мрачные предположения. Провал агента.

В половине одиннадцатого, когда египетская полиция ответила повторным отказом предъявить задержанного, было объявлено о возникновении ситуации угрозы первой степени. Кулинарная аббревиатура СУПС вошла в обиход лет тридцать назад и породила немало шуток на предмет «ощипывания» и «потрошения» арестованных агентов, но черный юмор, как обычно, казался забавным только тем, кого не затрагивал непосредственно. Русским разведчикам и дипломатам в Каире было не до смеха.

В тишине кабинетов началась лихорадочная работа. Шла спешная «перепашка поля». Мониторы компьютеров, казалось, туманились от испарины, на страницы документов срывались капли пота, телефоны не замолкали ни на минуту.

«Полем» в данном случае являлся весь Египет, с его закованным в бетон Нилом, перекатывающимися по пустыне песчаными валами и летающими в знойном мареве пирамидами. Страну пересекали не только туристические, но весьма специфические маршруты, как легальные, так и тайные. Например, маршруты для выявления наружного наблюдения, по которым следовали разведчики перед началом оперативных мероприятий. Вдоль них размещались посты наблюдения, выявляющие и отсекающие «хвосты» слежки. Теперь те, которые были известны Горовцу, подлежали ликвидации и замене новыми.

Легче знаменитого Сфинкса реставрировать, честное слово!

Но его, окаменевшего в пустыне, вся эта суета не касалась. И возлежал он на своем постаменте, вперив слепой немигающий взор в гигантский муравейник, называющийся Каиром.

Полтора десятка миллионов его обитателей не подозревали о существовании множества незримых нитей, рычагов, кнопок и систем противовесов, задействованных этим утром. Все так же гремела музыка, звучала многоязычная речь, гудели автомобильные двигатели, верещали мобильники. Мели пыль длинные одежды мусульманок, мелькали оголенные ноги христианок, плыли солидные мужчины в деловых костюмах, сновали молодые люди в драных джинсах и пляжных шортах.

Людей не было на корректируемых картах, как не было утопающих в жидкой унавоженной грязи трущоб и блистательного Гелиополиса, воздвигнутого на костях фараоновых полчищ, покрытых многометровой толщей нильского ила. Однако пунктиры маршрутов пролегали и здесь, соединяя воедино итальянские таверны и залитые кровью бойни, швейцарские кондитерские и дымящиеся свалки, кривые улочки, на которых не разъехаться двум мопедам, и широченные авеню, где привольно и шестидверным «Линкольнам», и обшарпанным «шестеркам», и набитым под завязку автобусам, и повозкам, неспешно влачимым мохнатыми ишаками…

Эстакады взмывают над средневековыми кварталами, плавно опускаются, раздваиваются, растраиваются, учетверяются, выписывают восьмерки. Одни дороги ныряют в зеленые оазисы, застроенные особняками, теннисными кортами, гольф-клубами, бассейнами и торговыми представительствами. Другие мчатся мимо придорожных кафе с ароматными кальянами и вонючими опилками на полу. А вот это шоссе, протянувшееся вдоль замусоренного канала, приводит прямиком в район «ковровых школ», где один из складов используется для хранения и выдачи спецтехники. Случалось ли бывать здесь дебоширу Саше, сгинувшему в каирских застенках? Это необходимо проверить и перепроверить, чтобы избежать захвата базы с последующими разоблачениями в прессе. Как необходимо обезопасить наблюдательный пункт на одном из минаретов, смахивающем на приведенную в боевую готовность ракету «земля—воздух».

Явки, резиденции, конспиративные квартиры… Их несколько десятков в Каире. Здесь проводятся встречи, даются инструкции, принимаются отчеты о выполнении заданий, отрабатываются линии поведения, легенды, мимика, фразы, жесты. В этих квартирах скрываются нелегалы, сюда проникают информаторы, тут обучают новичков и хранят оборудование для печатания фальшивых документов и банкнот. Содержанием явочных квартир занимается специальная категория агентов, и каждый из них знает нечто такое, чего не положено знать противнику.

А кроме того, в тайниках находятся секретные документы, шифры и коды, оружие, передатчики, взрывчатка, деньги, продукты, одежда. Некоторые из них крупногабаритные – КГТ, некоторые предназначены для хранения всяких полезных мелочей – МГТ, есть временные «закладки», есть «маяки» и «почтовые ящики», есть настоящие бункеры скрытого базирования (МБС), где в случае войны невесть откуда появятся подразделения спецназа.

Все это обширное хозяйство превратилось в мину замедленного действия, заложенную под российское посольство. Для предотвращения грандиозного взрыва требовалась тонкая, ювелирная работа. Разведчики, подобно саперам, ошибаются только один раз, но смерть их не бывает быстрой и безболезненной.

* * *

Завершив зачистку своего участка работы, Беликов передал схемы и графики по инстанции, спрятал документы в сейф и посмотрел на часы. До очередного визита в тюрьму оставалось время, которое можно было потратить на обед или на менее приятные дела. У дипломатов его ранга обязанностей всегда по горло, а сроки поджимают, поджимают, поджимают…

Как обязательный галстук, будь он проклят!

Ослабив узел на пару миллиметров, Беликов положил перед собой чистый лист бумаги и взял дешевую с виду гелиевую ручку. Ее стержень был устроен таким образом, что постоянно менял угол наклона и толщину нажима. Печатные буквы, начертанные такой ручкой, не подлежали точной идентификации, а бумага, использовавшаяся сотрудниками посольства в особых случаях, еще более осложняла работу экспертов-почерковедов. Шершавая и пористая, она создавала эффект промокашки, придавая написанным строкам неопрятную расплывчатость.

Консерватизм? Почему бы и нет?

В девяностые годы технический прогресс сыграл злую шутку со многими сотрудниками спецслужб. Донесения, печатавшиеся на компьютерах, оседали в недрах электронной памяти, откуда впоследствии извлекались и реанимировались всяческого рода умельцами. Получив немало жестоких уроков, Служба внешней разведки России возвратила в обиход портативные пишущие машинки с одноразовыми лентами и сменными валиками. На них печатались документы высшей степени секретности, копировавшиеся впоследствии на ксероксах. А однажды Беликову выпала честь составить докладную записку, существующую в единственном экземпляре!

Именно после этого он был переведен из Ирака в Египет, где перестал вздрагивать при каждом громком звуке и шарахаться от каждой подозрительной тени. Но до полного спокойствия было далеко. Значительно дальше, чем хотелось бы Беликову. Это расстояние не измерялось километрами и не зависело от часовых поясов или государственных границ. Оно было вне пространства, вне времени. Для разведчика огромная удача, если ему позволят уйти на покой и умереть своей смертью, не строча под диктовку лживые мемуары. Умереть не в тюрьме или психиатрической клинике, не от загадочной болезни и не от несчастного случая.

Почему-то разведчики чаще прочих граждан тонут, попадают в автокатастрофы, падают с балкона или погибают при утечке бытового газа. А в некоторых странах, таких, как Египет, их еще и расстреливают. И вешают. И подвергают нечеловеческим пыткам.

Выживет ли Саша?

Не то чтобы Беликов испытывал к коллеге теплые чувства, но судьба Саши не давала ему покоя. Потому что после Горовца обязательно придет черед следующего. Кто это будет? Беликов? Его любовница из консульского отдела? Прикомандированный к посольству Галатей?

Вот на ком нужно сосредоточиться вместо того, чтобы предаваться бесполезным и безрадостным мыслям. Галатей Максим Григорьевич. Беликову поручено составить оперативку на этого человека, а подобные поручения следует выполнять должным образом и в срок, чтобы самому не угодить в разработку.

Итак…

Беликов покусал ручку, уставившись на позолоченные солнцем жалюзи, уселся поудобнее и начал писать:

Настоящее имя Г мне неизвестно. Впервые мы познакомились в сентябре 2006 г. в Багдаде, где некоторое время общались по долгу службы. Впечатление он произвел на меня приятное, хотя в дальнейшем я убедился, что оно обманчиво.

Характер и поведение Г изменчивы. Он может быть безупречно галантным или подчеркнуто грубым, причем вне зависимости от того, с кем имеет дело. Так, подвергнув психологической обработке известную Вам Н, он проявил высочайшей степени цинизм и жестокость. На мой последующий вопрос, готов ли он был искалечить Н в случае отказа сотрудничать, Г ответил приблизительно следующее: «Я обязан быть беспощадным. Прояви я к ней малейшее сострадание, и пиши пропало».

Беликов перечел написанное. Зачем ему понадобилось искажать слова Галатея? Он и сам не знал ответа на этот вопрос. Вероятно, сработало подсознательное ощущение опасности, исходящей от этого человека. Такие, как Галатей, способны убивать и калечить. Именно поэтому им повышают оклады, но не звания. Они нужны руководству не в тиши кабинетов, а там, где тонкий интеллект сочетается с грубой физической силой. Бывают «белые» агенты, бывают «черные», а есть редкая разновидность так называемых «серых» спецов, с равным успехом выполняющих как чистую, так и грязную работу. Беликову не хотелось иметь дело с интеллектуалом, способным на насилие.

Не являясь специалистом, – написал он, – рискну предположить, что неровность характера Г вызвана психическими отклонениями. В первую очередь это презрительное и даже брезгливое отношение к женщинам, тщательно скрываемое, но проскальзывающее в некоторых поступках и репликах. В доверительной беседе, состоявшейся после празднования Нового года, переводчица иракского посольства призналась, что Г, прежде чем вступить в половой контакт, предложил ей принять душ, сделав это в обидной безапелляционной форме. Переводчицу задело также то обстоятельство, что на протяжении всей ночи Г ни разу не позволил поцеловать себя в губы и вел себя подчеркнуто грубо.

О его высокомерии в отношении к женскому полу свидетельствуют также определенные высказывания, сделанные в моем присутствии. Предполагаю, что Г является убежденным холостяком, хотя его подлинная биография мне неизвестна. Причиной того могут быть садистские и даже гомосексуальные наклонности.

Это был удар ниже пояса. Треть агентов проваливается из-за женщин, поскольку постель с древних времен остается наиболее удобным полигоном для выведывания тайн, плетения интриг и вербовки. Это нежелательный, но неизбежный процент потерь, учитываемый при подготовках операций, как при военных учениях или боевых действиях. Руководство постоянно помнит об ахиллесовой пяте подчиненных и способно как-то контролировать ситуацию, отслеживая и предотвращая случайные половые связи. Другое дело – сексуальные отклонения. Они скрываются куда более тщательно, чем естественное влечение к противоположному полу.

Агент, обуреваемый комплексами, является слишком уязвимой и легкой мишенью для противника. Спутавшись с женщиной, мужчина не всегда может потерять голову от страсти и дать волю языку. А вот будучи гомосексуалистом, садистом или мазохистом, он попадется на удочку в девяносто девяти случаях из ста. Психическое отклонение само по себе является прекрасным поводом для шантажа. Никто не желает предстать перед близкими и знакомыми в качестве извращенца. Сфотографированный с хлыстом мужчина будет лезть из кожи, чтобы предотвратить обнародование снимков.

Беликов даже не надеялся обзавестись столь убийственным компроматом на Галатея, однако намекал, что в принципе это возможно. Почему бы и нет? А вдруг? Негативные штришки к портрету всегда затмевают положительные черты.

Как в том старом анекдоте про дипломата, которому год за годом отказывают в переводе на руководящий пост. Получив очередной отрицательный ответ, он напрямик спрашивает у чиновника: «В чем дело? Почему мне не доверяют?» – «Так ведь в молодости ты был замешан в какую-то темную историю с шапкой, – отвечает чиновник. – Не знаю точно, в чем суть, но отношение к тебе настороженное». – «Шапка? В молодости? – недоумевает дипломат. – Ах да, однажды в университете был культпоход в театр, и там у меня свистнули пыжиковую шапку!» – «Вот видишь, – наставительно говорит чиновник. – Значит, нет дыма без огня. Все-таки репутация у тебя запятнана, так что не обессудь».

– Не обессудь, Максим Григорьевич, – рассеянно пробормотал Беликов, приступая к следующему абзацу.

Педантичность, дотошность и аккуратность Г граничат с маниакальностью. При этом он скуп, что проявляется в том, как он расплачивается в ресторанах. Я дважды ужинал с Г, и оба раза он доставал из бумажника ровно такую сумму, которая покрывала его собственные заказы. Думается, такой человек всегда преследует материальную выгоду.

Кривизна букв, выходящих из-под стержня, слегка раздражала, но писание печатным почерком было занятием привычным, механическим, никак не отражающимся на четкости мыслей. Беликов опасался человека, о котором составлял докладную записку, и не стремился при оценке Галатея быть объективным. Отсутствие конкретных фактов не мешало, оно даже помогало. Абстрактными умозаключениями легче манипулировать. Выстраивать их в удобном для себя порядке. Выставляя Галатея в черном свете, Беликов рассчитывал избавиться от его присутствия.

Следующий настораживающий фактор, – продолжал он, – заключается в абсолютной аполитичности Г. Он никогда не обсуждает политические события, читает только специальную литературу, телевизионные программы смотрит бегло, беспрестанно переключаясь с канала на канал, выпуски новостей игнорирует. Нелюдим, тщеславен, честолюбив, очень высокого мнения о своих профессиональных качествах. Страдает недооценкой сотрудников и противников.

Размяв пальцы, Беликов приступил к главному. Давно известно, что отчетливее всего в памяти откладываются начало и конец сообщения. Первый абзац содержал упоминание «обманчивости» натуры Галатея. В заключительном абзаце следовало развить эту мысль и дать понять, что он неблагонадежен. Такому человеку нельзя доверять. Его легко завербовать, но и перевербовать тоже не составляет труда. Так не разумнее ли поставить на таком человеке крест? Прикинув, как отреагирует Галатей в том случае, если когда-нибудь прочитает донесение, Беликов ответил на свой вопрос утвердительно: «Да, поставить крест давно пора. В буквальном смысле».

Ручка забегала быстрее, торопясь зафиксировать на бумаге умозаключения, складывающиеся в голове Беликова.

Законченный индивидуалист, Г утверждает, что его родина находится там, где находится он сам. По его словам, государств как таковых больше не существует, мир поделен по сферам влияния между несколькими бизнес-группами. Развивая тему, он заявил, что разведки все больше уподобляются корпоративным службам безопасности, а шпионаж сводится к промышленному. На мое предложение податься в частную фирму, где платят больше, Г ответил обещанием подумать. Считаю, что человек такого склада характера способен вести двойную и даже тройную игру.

«Хотя, – усмехнулся Беликов, – тройная игра – это явный перебор. Свихнешься от противоречивых указаний».

Поставив точку, он включил ксерокс и, прежде чем скопировать лист, установил специальный режим, сжимающий текст по горизонтали. Множительная техника посольства позволяла проделывать и не такие фокусы. Кабинет Беликова был оборудован также установкой для уничтожения бумаг, куда отправился оригинал записки.

Ксерокопия была аккуратно сложена вчетверо с помощью обычной ароматической салфетки для протирки рук. Затем, пользуясь ею же, Беликов надел на бумажный прямоугольник пластмассовую канцелярскую скрепку. Это позволяло прятать и доставать письмо из кармана, не оставляя отпечатков пальцев. Конечно, существовали методики идентификации автора по жиропотовым выделениям и структуре ДНК, но этот процесс весьма трудоемкий и дорогостоящий.

Волков бояться – в лес не ходить. А если ты уже давно в лесу, то хоть бойся волков, хоть нет, а все равно идти надо.

Вздохнув, Беликов отправился выручать Сашу Горовца.

Глава шестая

Россия, Нижегородская область,

объект № 1 НИИ радиофизики,

25 мая, день

На форуме Fantozone было немноголюдно, чатились всего трое, обсуждая предпоследний уровень игры Final Countdown. Степа пока что зависал на четвертом уровне, однако, зарегистрировавшись под ником Dragon, с ходу заявил, что Countdown – забава для даунов, и предложил:

Лучше установите себе Cosmo Zoo. Сюжет просто супер, баланс на уровне а вижн и экшн выше похвал. Всем рекомендую.

Первым откликнулся Zidane:

Прошел Космо еще в прошлом месяце, но он меня не задел, хотя поиграл бы еще разок.

Благородное намерение, – отреагировал Spiderman. – А в какую часть играл (1-ю или 2-ю, или мож Tactics)?

Играл во 2-ю и все, – покаялся Zidane. – Тактик-версию где то надо раздобыть. Хотя ну ее. Парево.

Про Степу забыли. Словно он на свет не рождался вовсе.

А на соньке кто пробовал? – напомнил он о себе.

Spiderman: Я Косматился на персоналке с помощью ePSexe.

Fighter: Арчччч!

Zidane: Аналогично. Пошаговость хромает. Нелинейно. И квесты оставляют желать лучшего. Видно сразу и невооруженным глазом, а кто этого не видит, пусть купит очки. Что касаемо качества графики, то для RPG не фонтанус. Фаерболы, когда их на Стаю напускаешь, мультяшные и глю-глю-глючат.

Степа насупился. Посоветовал:

Если тебя Cosmo Zoo не устраивает, то загрузи себе Арканум ха-ха. Ссылка вотона кстати: http:// www.updownloads.ru/11games/ arc.ht

Fighter: Арррчччч!!!.

Zidane: Клинический случай. В черепке сингл-полушарие.

Spiderman: Купи адд для мозгов. Или убей себя, ff кг/ам.

Окончательно обидевшись, Степа послал всю троицу в параллельные миры, покинул форум и занырнул на порносайт с постоянно обновляющимися видеороликами. Не то чтобы кто-то верил в реальность изнасилования училки десятиклассниками или оралки на уроках физкультуры, но посмотреть было на что, и Степа смотрел.

Его отношение к женщинам было двояким. С одной стороны, ему хотелось, чтобы все они были понимающими, добрыми и заботливыми, как мама. С другой стороны, он мечтал, чтобы каждая была развратна до мозга костей и не просто давала, а хотела, постоянно хотела, как мартовская кошка. Старшие пацаны утверждали, что так оно и есть. Когда Степа, натомившись в Интернете, уединялся в ванной комнате, ему представлялось, что они не врут. Но это длилось недолго, а потом, выходя на улицу, он убеждался, что мир населен совсем не теми девушками и женщинами, о которых болтают в мужских компаниях и снимают порнуху. Эта противоречивость, эта двойственность не давала ему покоя. В своем относительно невинном возрасте Степа не понимал, что именно эта особенность является главной приманкой в отношении полов.

В своем четырнадцатилетнем возрасте он еще очень многого не понимал и не знал.

Например, что отцовский компьютер, как и любой другой, «прописан» в международной электронной сети не только IP-адресом, но также номером процессора и еще одним особым внутренним кодом, присвоенным ему анонимно. Никакие смены провайдера или модема не в состоянии обезличить ПК. Стоит только захотеть, и нужный компьютер будет безошибочно вычислен.

И кое-кому этого захотелось. Пока Степа, облизывая пересохшие губы, любовался прелестями якобы девятиклассницы якобы Маринки, компьютер, подключенный к Интернету, подвергся бесшумной атаке. Для опытного хакера не составляло труда проникнуть в незащищенную базу данных. Он действовал наверняка, привычно и умело. Ему не нужны были пароли, несуществующие банковские реквизиты Верещагина, номера опять же несуществующих кредитных карт, криптограммы или хитроумные зацепки, позволяющие делать платные телефонные звонки через чужой модем. Задача хакера заключалась в том, чтобы запустить электронные щупальца в незащищенный компьютер.

Он незримо вторгся через фальшивый браузер, создал временный траффик и преспокойно скачал с жесткого диска все накопленные там документы. Затем, не оставив ни вирусов, ни следов своей деятельности, отключился. Единственным признаком взлома был «троян», или «троянский конь», надежно спрятанный среди программных файлов. Отныне хакер мог не только проникать в компьютер, но и автоматически перехватывать переговоры по ай-си-кью, электронные письма и отслеживать любой выход Степы в Интернет.

Впрочем, маленькие тинейджерские секреты никого не интересовали. Охота велась за электронными архивами Верещагина-старшего. Поскольку тот прошел инструктаж и старался не сохранять лишних файлов, улов оказался небогатым, но один любопытный документик все же попался. Некоторое время спустя он был переведен на английский язык, тщательно изучен и приобщен к материалам по проведению операции «Storm Troops». Дословно это означало «штурмовые отряды». Однако в данном случае подразумевались штормовые подразделения. Войска невидимого климатического фронта.

Что же касается выуженного из компьютера документа, то это было письмо Виталия Валентиновича Верещагина коллеге и бывшему сотруднику по имени Владимир. Отпечатав его, Верещагин удалил «вордовский» документ, но текст остался среди временных файлов и был без труда воссоздан. Путем сопоставления удалось также установить личность Владимира.

* * *

Судя по письму, речь шла о российском ученом Владимире Александровском, загадочно исчезнувшем в конце марта 1995 года в Испании, где он находился в качестве участника международного симпозиума по проблемам моделирования климата. История эта не получила широкой огласки. Между тем она походила на классический шпионский детектив и могла бы стать настоящей сенсацией. Почему же ни один репортер не попытался заработать на этой истории? И почему представители российской дипломатической миссии в Мадриде не проявили ни малейшего интереса к судьбе своего соотечественника, а испанская полиция не проводила расследования по факту исчезновения иностранного подданного?

Доктор физико-математических наук Владимир Александровский не являлся ученым с мировым именем, но провел несколько месяцев в США, где работал экспертом в одной из научных лабораторий на Аляске. В Мадриде он должен был выступить с докладом и прибыл туда в превосходном расположении духа, однако за день до исчезновения коллеги почувствовали разительную перемену не только в его поведении, но и в самом внешнем облике. По словам очевидцев, Александровский находился то ли в прострации, то ли в сильном опьянении и вел себя так, будто его подменили.

Это было тем более странным, что его доклад с нетерпением ожидался всеми специалистами. Александровский являлся учеником и продолжателем дела советского академика Моисеева, под руководством которого в начале восьмидесятых годов была разработана первая в мире математическая модель теплового баланса воздушных и океанских масс – «Гея». С ее помощью анализировались губительные последствия глобальной ядерной войны для климата планеты, и результаты трудоемких исследований были ошеломляющими, но самое большое потрясение вызвал советский суперкомпьютер «Эльбрус-2», осуществивший расчеты. Совершенствованием его и занимался Александровский, обставивший американцев с их вычислительной машиной «Cray-XMP».

После распада СССР вычислительный центр Российской академии наук использовал суперкомпьютер для создания установки «Сура», воздействующей на атмосферу Земли. Вскоре после исчезновения Александровского на темных улицах Мадрида Соединенные Штаты запустили аналогичную программу под названием «HAARP».

После этого Россия безнадежно отстала от Америки. В Национальном аэрокосмическом агентстве США НАСА были разработаны и установлены высокопроизводительные 1024– и 512-процессорные системы, позволяющие моделировать климатические изменения в несколько раз быстрее, чем прежде. Затем компания «Ай-би-эм-спешл» создала мощнейший суперкомпьютер «Оупен Скай» с производительностью 7 Тфлоп и памятью объемом 31,5 Тбайт, позволяющей хранить информацию трех библиотек Конгресса США. Система, смонтированная на военной базе близ Анкориджа, размещалась в семидесяти шкафах-стойках в помещении размером с баскетбольную площадку и весила почти 100 тонн. В 2007 году ее пиковая производительность была доведена до 90 Тфлоп.

Единственная проблема заключалась в отсутствии безупречной программы моделирования. Несмотря на все усилия, американским ученым не удалось осуществить четкую привязку к постоянно меняющимся параметрам Мирового океана. Из-за этого происходили досадные сбои. Вызвав смерч в заданной точке, климатологи теряли над ним контроль, а тропические ливни неожиданно смещались в сторону, порождая тем самым нежелательные последствия. Если пользоваться термином «климатическое оружие», запущенное в обиход журналистами, то оно, это оружие, внезапно начинало «стрелять» не туда, куда было первоначально направлено. Как если бы автомат или пулемет, нацеленные в противника, произвольно разворачивались черт знает куда, угрожая самим обладателям оружия.

У русских оружие было старым и неповоротливым, но оно не таило в себе неприятных сюрпризов. Система наведения действовала безукоризненно. Это происходило благодаря совершенному программному обеспечению. И лишним доказательством сказанного являлись намеки, содержавшиеся в тексте похищенного письма.

* * *

Не помню твоего отчества, Володя, но, наверное, оно и к лучшему. Не хочется мне обращаться к тебе по отчеству, хотя ты и старше. Не нахожу я также возможным называть тебя «дорогим» или хотя бы «уважаемым».

Ты был для меня таковым много лет назад, когда мы вместе лелеяли свое детище, мечтая «оседлать ураганы» и «приручить молнии». Теперь дело обстоит иначе. Ты враг, Володя. И написать тебе меня побудила только одна причина. Вернее, две.

Во-первых, не могу удержаться от желания высказать тебе все, что о тебе думаю (твои бывшие коллеги тоже, так что не питай иллюзий). Во-вторых, нынче у нас случился небольшой сабантуйчик, и я элементарно назюзюкался. А отмечать, кстати, было что. Мы запустили программу, над которой бились все эти годы. Позавчера вы здорово нас опережали, вчера мы шли ноздря к ноздре, а сегодня вы остались далеко позади. Глотайте пыль! Помнишь выражение «техника в руках дикарей»? Так вот, это про вас с вашим супер-пуперовским оборудованием. Обладать им все равно что иметь в своем распоряжении навороченный «пентюх» без «винды». Извини за жаргон, я просто цитирую нашу институтскую молодежь. Вот уж действительно – золотая! Не та, что деньгами в кабаках сорит и на спортивных тачках разъезжает. Головы у них золотые, понимаешь? И руки! И сердца!

Не учли вы там у себя пресловутый человеческий фактор, теперь пеняйте на себя. Все, кого можно было переманить, уже удрали на Запад, но те, которые остались, вряд ли клюнут на самые изощренные приманки. Лично я – нет. Ты пишешь, что меня встретят в США с распростертыми объятиями, но смею тебя заверить, меня ни объятия эти, ни сопутствующие материальные выгоды не привлекают. Я русский, Володя. Речь не о запутанных корневищах моего генеалогического дерева, в котором сам черт ногу сломит. Назови меня хоть татарином, хоть евреем, хоть хохлом, а все равно я – русский. Это так же верно, как то, что ты вопреки предкам и месту рождения никогда не был ни поляком ни, пся крев, россиянином. За сколько тебя купили? Нет, вопрос снимается. Плевать, за сколько. Важен факт. Ты продался, Володя, продался с потрохами. И никакие рассуждения о чистоте науки тебе не помогут. Стыдно рассуждать о чистоте с замаранными руками и запятнанной биографией. Стыдно и гадко.

Хотел, по мягкости своей интеллигентской, попросить извинения за резкий тон, но не стану. Ты не слов обидных заслуживаешь, а плевка в физию. Ведь ты вор, Володя. Подлый вор без стыда и совести. Ты не мозги свои штатовцам продал, ты плоды многолетнего коллективного труда продал. Обокрал множество порядочных людей, страну обокрал. Ну и как тебе в качестве вора и предателя живется?

Ты пишешь: замечательно живется. А я вот не уверен. Потому что не от широты душевной мне приглашение прислал. От безысходности. Вы там у себя лбом в стену уперлись, верно? Выпустили джинна из бутылки, а как совладать с ним, не знаете. То у вас торнадо не туда забурился, то цунами не там приключилось. А все, казалось бы, из-за ерунды. Да только не ерунда это. Слишком дорого обходятся вам мелкие просчеты.

Думаешь, я не понимаю, чего тебе от меня надо? Понимаю, Володя, отлично понимаю. Мы-то с тобой знаем, что ваша аляскинская база и наша нижегородская – близнецы-братья. Как написал бы в стихах твой знаменитый тезка: мы говорим «Харп», а подразумеваем – «Сура», мы говорим «Сура», а подразумеваем – «Харп». Иначе и быть не могло, учитывая, что строились вы по нашим расчетам и выкладкам. На чужом горбу в рай въехать хотели? Не вышло. И не выйдет.

Да, есть у нас уникальная программа, которая позволяет изменять климат на планете с точностью булавочного укола на карте. И суперкомпьютеры подходящие имеются. Оборудование, правда, не укомплектовано, но, даст бог, годика через два модернизируемся. И поглядим тогда, кто кого.

Но нашего программного обеспечения не видать вам как своих ушей, Володя. Ни я в эмиграцию не собираюсь, ни мои друзья-товарищи. Помнишь такое слово: товарищ? Вы там у себя все сплошь сэры или мистеры, не знаю, как правильно, а у нас товарищи сохранились. Истрепанное понятие, заезженное и скомпрометированное, но верное. Так вот, я и мои товарищи по работе со всей ответственностью заявляем, что торг в данном случае неуместен. Товар имеется, но он не продается. Так и передай своим хозяевам.

«До свидания» не говорю, поскольку мы никогда не свидимся. Прощай? Нет, не прощаю и сам прощения не прошу. Не желаю также здоровья, не кланяюсь и не успехов не желаю. Все. Точка.

Верещагин так и не отправил письмо Александровскому, ограничившись желчными излияниями на электронной странице. В принципе правильно поступил, потому что бывший коллега давно выполнил свою миссию и упокоился с миром на далекой американской земле, скончавшись от удара электрическим током. В России сказали бы: «Сгорел на работе». В Соединенных Штатах изрекли что-то другое, но сути дела это не изменило.

Александровский скончался, а к Верещагину от его имени обратился другой человек. Ответа, как уже отмечено, он не дождался, однако ответ был дан и он был прочитан. Далеко оттуда, куда первоначально адресовался. В восьми милях от центра столицы США.

Глава седьмая

США, Лэнгли, пригород Вашингтона,

штат Вирджиния,

штаб-квартира Центрального

разведывательного управления, 26 мая, утро

Шеф оперативного директората являлся одним из самых засекреченных сотрудников ЦРУ. Его фамилия – Джеймс Л. Пэвитт – была ненастоящей, а его фотография не подлежала обнародованию в прессе и отсутствовала на официальном сайте Управления. Однако под его началом находились сотрудники, которые не имели не только имен и лиц – даже штатных должностей и воинских званий. Они существовали исключительно в стенах ЦРУ и только в рабочее время.

Одним из таких служебных призраков являлся семидесятилетний Артур Пратт, моложавый старик с большими белыми зубами и пигментными пятнами на загорелой лысине. Он помнил не только те времена, когда его департамент скромно прозывался «директоратом планирования». Он помнил легендарного Аллена Даллеса и тот момент, когда главой ЦРУ был заложен первый камень в фундамент будущей штаб-квартиры. Строительство началось в 1957 году, а закончилось шесть лет спустя, день в день совпав с похоронами президента Джона Кеннеди. Стечение обстоятельств, разумеется. Смерть – это всегда трагическое стечение обстоятельств. Порой тщательно спланированных, но об этом мало кто догадывается.

Когда-то давным-давно Артуру Пратту было двадцать лет, он был достаточно наивен и, поступив на службу в директорат планирования, мало задумывался об обстоятельствах убийства Кеннеди. Да, он плакал, как большинство американцев, и даже приговаривал: «мы им отомстим», но понятия не имел, кому именно, а когда смекнул что к чему, то похоронил мысли об отмщении. Вместе с прочими юношескими идеалами и иллюзиями.

Романтика в работе сотрудника ЦРУ отсутствовала напрочь, хотя, возводя здание управления, Аллен Даллес позаботился о том, чтобы воссоздать на территории непринужденную атмосферу студенческого кампуса. Общая площадь «земли обетованной» американской разведки составляла сначала около 200, а потом и более 250 акров. Здесь обосновались 15 000 человек, обеспечивающих безопасность государства. Все они, впервые вступая в святая святых Управления – мраморный холл центрального здания, – по традиции склоняли головы и останавливались перед панно на полу, изображающим орла, восседающего над розой ветров. Прямо перед ними находилась Книга Памяти, выполненная в виде мемориальной доски с именами 65 сотрудников центральной разведки, погибших при выполнении заданий. Они перечислялись в хронологическом порядке, и половина из них состояла из звездочек, что свидетельствовало об особой секретности неизвестных героев. Отдать им дань уважения считалось большой честью.

Прошел через этот ритуал и Артур Пратт. Позже, когда в здание стали пускать шумные орды туристов, традиция приказала долго жить, но после 11 сентября вход посторонним снова запретили, и ветераны восприняли это как сигнал о возвращении старых добрых времен. Всякий раз, переступая порог штаб-квартиры, Пратт бросал взгляд на горделивого орла и мысленно желал ему раскинуть крылья как можно шире.

Его офис находился в новом корпусе, основанном Джорджем Бушем. Это был комплекс зданий из двух шестиэтажных башен, между которыми размещалось приземистое соединительное строение. Довольно нелепую архитектурную конструкцию соорудили после вопиющего случая, когда второй секретарь посольства России в Вашингтоне снял информацию из переговорной комнаты ЦРУ, прогуливаясь по Лэнгли с чемоданчиком, нашпигованным спецтехникой. На следующий же день архитекторы получили заказ, а на окна штаб-квартиры нанесли особый защитный слой, не только отражающий радиоизлучения, но и препятствующий считыванию информации с мониторов компьютеров. Кроме того, новые корпуса обнесли забором с датчиками сигнализации, а окна нижних этажей загородили террасой.

Одни секреты оберегают другие, как говаривал Даллес.

В соответствии с его доктриной входы и выходы в новые здания существовали исключительно на случай чрезвычайного положения. Чтобы попасть на рабочее место, Пратту приходилось подниматься на четвертый этаж старой штаб-квартиры, и, признаться, он проделывал это с неизменным удовольствием. Его пьянила атмосфера причастности к Великой Истории. Заходя в лифт и шагая по коридору, он чувствовал себя избранным. Как если бы получал доступ в башню Мерлина, бункер Гитлера или кремлевские чертоги Сталина. Величия, вот чего, по мнению Пратта, недоставало нынешним политикам, по всем статьям проигрывающим диктаторам прошлого. Естественно, свое мнение он держал при себе.

Зато никакие демократические поветрия не мешали Пратту ворчать по поводу падения нравственности, девальвации традиционных западных ценностей и снижения авторитета институтов власти. Вот и сегодня, переступив порог Управления, он остановился, чтобы поболтать с начальником службы охраны майором Уэббом. Будучи резервистом внешней разведки, Уэбб служил во внутренней полиции ЦРУ, но был убежден, что в самом ближайшем будущем его знания и опыт снова понадобятся Америке. Пока его подчиненные бдительно изучали содержимое сумок и пакетов входящих, а также выборочно проверяли личные карточки, разблокирующие турникеты, он имел обыкновение сверлить людей столь проницательным взором, что заслужил себе кличку Рентген. Почтительно ответив на приветствие Пратта, Уэбб выразил готовность поддержать разговор, но расположился таким образом, чтобы контролировать подступы к камере хранения.

– Боишься, что русские подбросят нам секретного агента в портфеле, старина? – пошутил Пратт.

– Я давно уже ничего не боюсь, – заявил шеф охраны, после чего непоследовательно добавил: – Страх – мать порядка, Арти.

На правах ветерана он имел право на некоторую вольность в обращении с заместителем шефа департамента. Пратт не возражал. Хорошо, когда есть с кем переброситься парой фраз, не опасаясь, что они будут неверно интерпретированы и занесены в личное дело.

– Порядок помаленьку возрождается, – сказал Пратт, – хотя не так быстро, как хотелось бы. Помнишь эти треклятые толпы туристов, старина? Если их запустят сюда снова, я тут же подам в отставку.

– Можешь рассчитывать на компаньона, Арчи, – улыбнулся Уэбб. – Туристы любого сведут с ума.

– Но все же хуже всех киношники, верно? Ты видел фильм «Миссия невыполнима»?

– Мы скинулись с ребятами, чтобы купить диск и посмеяться вместе после дежурства. Эти два клоуна… как их?

– Лягушатник Жан Рено и малыш Том Круз.

– Точно! – Уэбб обрадовался так, словно с рассвета ждал, когда ему подскажут имена актеров. – Они пробрались к нам в Лэнгли по вентиляционной трубе, слыханное ли дело?

Ветераны сдержанно засмеялись. Пробраться по воздуховоду штаб-квартиры не смогла бы и мышь, поскольку трубы перегорожены сверхпрочными решетками, являющимися одновременно очистительными и звукопоглощающими фильтрами. Более того, в системе вентилирования особо важных мест, таких как кабинеты начальства, установлены виброакустические генераторы, создающие «белый» шум, препятствующий прослушиванию. Между прочим, подобный прибор имелся и у Пратта, хотя он не стал распространяться на эту тему, а продолжил перечень киноляпов:

– Представляешь, как смотрели бы на этих придурков, появись они здесь в униформе пожарников? Или если бы им вздумалось сдавать голосовой тест? Это же надо было додуматься до такой ахинеи! Тысячи сотрудников собираются у дверей и начинают болтать без перебоя! – Пратт покачал головой, меняя интонацию. – Я мосье Жак Пежо… А я крошка Томми… Не будете ли вы любезны пропустить нас в сортир?

– Круче всего, – подхватил Уэбб, похохатывая, – эти машинки для сканирования, ха-ха, сетчатки глаз. Они бы еще задницы себе сканировали!

Как тут не веселиться? Для идентификации сотрудников ЦРУ было достаточно обычных электронных карточек, которые, помимо прочих функций, позволяли определить местонахождение любого человека. Любые перемещения по зданиям фиксировались центральным компьютером и контролировались дюжиной администраторов сети. То же самое происходило, когда карточки открывали электронные замки кабинетов и помещений. Двери, между прочим, почти повсюду были снабжены табличками с ложными названиями отделов и стеклянными панелями. Чужака вычисляли мгновенно. Увидел незнакомца, слоняющегося по коридору, – вызывай охрану.

Охранников в Лэнгли немногим меньше рядовых сотрудников. Они незримо присутствуют в тихом внутреннем дворике с фонтаном, подле стоянки автомобилей, в переходах между корпусами. Не меньше десятка полицейских ЦРУ беспрестанно курсируют по округе на обычных велосипедах, а также следят за обстановкой под видом почтальонов, грузчиков, разносчиков пиццы. За полвека не было ни одного случая несанкционированного проникновения посторонних в Лэнгли. Если и случалась утечка информации, то виной тому были «кроты» – глубоко законспирированные разведчики. К сожалению, после широкомасштабной реформы ЦРУ, обошедшейся налогоплательщикам в 40 миллиардов долларов, количество «кротов» резко возросло. Объединив под крышей Лэнгли все 15 спецслужб Америки, реформаторы получили пропорционально увеличившееся число стукачей.

При мысли об этом благодушное настроение Пратта улетучилось, как сигарный дым. Пока они с Уэббом острили, высмеивая незадачливых голливудских шпионов, настоящий враг мог незаметно проскользнуть мимо, воспользовавшись рассеянностью начальника охраны. Теоретически это невозможно, но все невозможное однажды случается. Даже в такой мощнейшей организации, как ЦРУ, куда сходятся миллионы ниточек, позволяющих контролировать ситуацию в любом месте земного шара.

Иногда Пратт воображал себя невидимым кукловодом, заставляющим плясать целые труппы марионеток. Иногда ему казалось, что он паук, подстерегающий очередную жертву, которая неминуемо попадет в хитросплетения раскинутых сетей. Но сегодня он обругал себя легкомысленным стариком, распустившим язык и развесившим уши.

Оборвав Уэбба на полуслове, он сухо распрощался и отправился на рабочее место. Походка его была легкой, а дыхание – тяжелым. Артур Пратт давно не был тем молодым, энергичным человеком, который с радостью хватался за любое дело, убежденный, что справится с чем угодно. Но не эти качества от него требовались. Его держали за иное – в качестве старого служебного пса, пусть утратившего силу, хватку, зоркость и азарт. Зато сохранившего безошибочный нюх – это достоинство и делало Пратта незаменимым. Интуиция и глубокое знание загадочной русской души. Нынешним утром предстояло задействовать и то, и другое.

Не только шеф оперативного директората полагался на опыт Артура Пратта. Его вердикта дожидался сам директор ЦРУ, непосредственно подчиняющийся лишь Господу Богу и президенту США. В последнее время второй из них имел власти на земле значительно больше.

* * *

Секретарша встретила Пратта заученной улыбкой и целым ворохом корреспонденции. Вопреки распространенному мнению документация в ЦРУ хранилась и распространялась не только в электронном виде. Лишь около сорока процентов информации содержалось на дисках и дискетах. Они размещались в ячейках гигантской вертушки, к которой имели доступ два оператора и три офицера службы безопасности. Но люди вмешивались в процесс только при поломках системы. В обычном режиме диски брала и отправляла по назначению механическая рука, запрограммированная на поиск соответствующей информации.

Среди справок и отчетов, врученных Пратту, имелись те, которые были распечатаны с дисков, но письма, аналитические справки, агентурные донесения и досье на агентов по старинке хранились в обычных папках. Это было удобно. Особенно для пожилых людей, берегущих зрение.

– Пресс-дайджест поднесут через полчаса, – доложила Пратту секретарша, принятая на работу пару месяцев назад.

Он уже стоял в проеме двери своего кабинета и не соизволил обернуться. Сказал, четко произнося каждый слог, каждое слово:

– Дайджест должен быть в офисе в десять часов до полудня, а не в одиннадцать и не в двенадцать. Это не моя прихоть, Джоан, это регламент. Ты ведь не имеешь ничего против регламента?

– Но ребята из медиагруппы…

– Я отлично знаю, что могли наговорить тебе эти умники. Что их мало, а российских газет много, что переводчики не успевают обрабатывать телевыпуски новостей, что в Интернете появляется множество новых изданий. – Пратт все-таки обернулся, расплатившись за это неприятным хрустом позвонков. – Но это их проблемы, Джоан. А с сегодняшнего дня и твои тоже. Или ты поставишь медийщиков на место, или потеряешь место сама. Объяснить тебе, чем это обернется лично для тебя?

– Нет необходимости, сэр, – сказала побледневшая секретарша.

Пратт понял, что она своего добьется. Не для того девушки проводят молодость в закрытых колледжах, чтобы перечеркнуть свою карьеру на начальном этапе. Сегодня же Джоан пройдет по всем инстанциям и заставит виновных в нарушении регламента выполнять свои обязанности должным образом. А как же иначе?

Не то чтобы Пратт до мелочей вникал во все эти ежедневные сводки новостей, но ему необходимо было чувствовать веяния в далекой России. Это помогало настроиться на нужный лад. Кроме того, уже один только порядок подачи новостей на ТВ позволял определить изменчивый политический курс Кремля. Например, если в заключительном сюжете дают репортаж о вручении «Оскаров», то Москва и Вашингтон не видят причин для разногласий. Если же всплывает грязная история об избиении родителями приемного русского мальчика, то жди осложнений. Нормальное явление, впрочем. Чего, как не осложнений, ожидать от заклятых врагов, прикидывающихся закадычными друзьями?

* * *

Усевшись в кресло, Пратт поместил корреспонденцию на правый угол стола, а перед собой положил два маркера и целлулоидную папку с ярлыком, гласящим: «Штормовые отряды. Подлежит возврату в сектор А12».

Всего секторов в Оперативном директорате насчитывалось сто с лишним, а работали в нем около 8000 человек, большинство из которых никогда не бывали в Лэнгли. Огромный отдел занимался добычей и первичной обработкой сведений, которые впоследствии передавались непосредственно в Разведывательный директорат. Артур Пратт ведал завершающим этапом отсева. В его функции входило изучение материалов на предмет подлинности и достоверности. До 1991 года его подразделение занималось исключительно Советским Союзом, затем сфера деятельности сузилась до Восточной Европы, наконец, Пратту пришлось переориентироваться на всю Россию, Ближний Восток и Северную Африку. Это нисколько не отразилось на качестве его работы. Под его началом находилось достаточное количество специалистов по конкретным странам и регионам. Эти парни знали свое дело.

В папку была вложена аэрографическая карта Нижегородской области, краткое резюме по программам «Харп» и «Сура», а также сокращенный вариант досье на Виталия Валентиновича Верещагина. Все это было Пратту известно досконально. Как и текст письма, возвращенный после повторной обработки экспертами.

Ничего особо важного они не откопали, просто сделали некоторые разъяснения в соответствии с запросами. Так, неизвестный тезка Владимира Александровского оказался советским поэтом Маяковским, «сабантуйчик» – пирушкой, а «физия» – производным от физиономии.

Первый вопрос, которым задался Пратт, звучал так: а возможно ли, чтобы один русский ученый не помнил отчества другого? Ведь русские относятся к своим полным именам весьма щепетильно, а на работе у них приняты официальные обращения. Вместе с тем Верещагин и Александровский общались только в молодости и сравнительно недолго. Так что незнание отчества вполне допустимо. Более того, оно косвенно свидетельствует о том, что послание писалось искренне и импульсивно.

Пратт пометил первый абзац желтым цветом, перечитал следующие два и, поколебавшись, снова пустил в ход желтый маркер. Слегка настораживало отсутствие грамматических ошибок в тексте, что было странно для нетрезвого человека. С другой стороны, Верещагин славился энциклопедическими познаниями и вряд ли был пьян по-настоящему. Слегка во хмелю, как говорят русские. Отсюда кураж и вольные обороты речи: «назюзюкался», «ноздря к ноздре», «глотайте пыль», «техника в руках дикарей».

Последнее выражение слегка покоробило Пратта, всегда относившегося к русским свысока. Это они являлись для американцев дикарями. Опасными, изобретательными, коварными, непредсказуемыми, но – дикарями, варварами. Оказывается, в их сознании произошли перемены. И от Артура Пратта во многом зависит, закрепятся ли они или же будут подавлены новыми комплексами вины и неполноценности.

Золотая молодежь? Человеческий фактор? Патриотизм? Все это пустые звуки. Как бы ни хорохорился Верещагин, на самом деле он завидует бывшему однокашнику. Это читается между строк, это ощущается по общему задиристому тону письма. Ключевая фраза самого большого абзаца: «Стыдно и гадко». Она адресована Александровскому, однако, скорее всего, стыдно и гадко самому Верещагину. У него просто не хватает мужества сбежать из России. Он боится за сына, за жену, за собственную шкуру. Это отравляет его существование. Невозможно жить, постоянно делая хорошую мину при плохой игре. Трудно засыпать, корчась от зависти, изнывая от невозможности получить то, что принадлежит тебе по праву. Вот главная причина агрессии, исходящей от Верещагина.

Пратт усмехнулся, но тут же нахмурился. Ненависть – самая грозная сила на земле. Никакие ядерные взрывы, никакие тайфуны и извержения вулканов не способны сравняться по мощи с обычной человеческой ненавистью. Русские были долго ущемлены в своей гордости и теперь во что бы то ни стало стремились поднять головы. Пройдет два года, как пишет Верещагин, и они получат в свое распоряжение опаснейшее оружие, от ударов которого не защититься базами на границах России. Сколько разрушительных ураганов способна выдержать Америка, прежде чем обездоленные взбунтуются, а черные возьмутся за ножи и пистолеты? Новый Орлеан показал, что от локальной трагедии до общенациональной катастрофы – рукой подать. Создатели «Суры» прекрасно осведомлены об этом. У них действительно появился шанс…

Но воспользоваться им русские не успеют.

Отложив желтый маркер, Пратт вооружился красным и начертал в правом верхнем углу письма аккуратный треугольник. Это означало, что Оперативный директорат не только подтверждает достоверность документа, но и призывает отнестись к нему со всей серьезностью.

Рядом с треугольником возникли красный восклицательный знак и латинская буква «А». Они были равнозначны рекомендации продолжать операцию «Storm Troops» в режиме повышенной активности или «экшн плюс», как говорили на сленге Лэнгли.

Велев секретарше отправить досье по назначению, Пратт занялся изучением личности русского разведчика, ведущего контригру в Каире. Его звали Максим Галатей. Самая свежая информация об этом человеке поступила ночью. Это была обычная записка, написанная от руки и отснятая на ксероксе. Две страницы с множеством допущений и минимумом фактов. Однако из любого документа можно выудить что-нибудь полезное, и Артур Пратт терпеливо выуживал. Штришок за штришком, крупицу за крупицей. Предстояло решить, использовать ли Галатея в интересах ЦРУ или убрать с дороги. Размышляя над этой проблемой, Пратт увлекся ею до такой степени, что пропустил время ланча.

Глава восьмая

Египет, Каир, Цитадель Саладина,

26 мая, вечер

Несмотря на все усилия Беликова, Сашу Горовца выпустили из тюрьмы только на исходе вторых суток. Первое, что он спросил, усевшись в автомобиль, это:

– Вода есть?

Вторая фраза прозвучала так:

– Почему вы так долго возились? Я уж решил, что сгнию в этой вонючей каталажке. Ни помыться, ни даже напиться.

Беликов осторожно потянул носом и убедился, что от спутника не пахнет ни потом, ни мочой, ни тухлой баландой. Все правильно. Какие бы басни ни рассказывал Саша про египетские застенки, основной срок своего короткого заключения он отбывал в довольно комфортабельных условиях.

– Били? – спросил Беликов, трогая машину с места.

– Ограничивались тумаками и подзатыльниками, – ответил Саша, с сопением отрываясь от бутылки «Бонаквы». – Но одни их тюремные робы чего стоят! Такое впечатление, что тебя одели в пижаму, в которой до тебя скончались человек сто от малярии. А жратва? Один сплошной клейстер неизвестного происхождения. Ни телевизора, ни газет, ни прогулок. Я думал, что свихнусь в этом вольере.

– Издержки производства, – неопределенно хмыкнул Беликов.

Прежде чем ответить, Саша, не отрываясь, осушил бутылку.

– Ох и вредное оно, производство, – сказал он, отдуваясь. – Приплачивать бы надо.

«Приплатят». Невысказанная мысль заставила Беликова улыбнуться. Он молча направил машину в узкий проулок, завешенный простынями. Порой они шлепали по лобовому стеклу, оставляя на нем влажные пятна. Сзади истошно вопили женщины и стелилась по мостовой облезлая дворняга, норовя вцепиться зубами в колесо.

– Мы на тропе войны? – предположил Саша, отметив сложность маршрута.

– Береженого бог бережет, – уклончиво ответил Беликов, поглядывая в зеркало заднего обзора.

«Крайслер», одурманив собачонку сизым выхлопом, выехал на параллельную улицу, где чудом разъехался с черно-белой колымагой такси, а несколько минут спустя был вынужден затормозить перед маленьким, как кролик, осликом, запряженным в немыслимо огромную повозку с почти мельничными колесами. Загорелый возница, восседающий на пирамиде из грязных мешков, жевал лепешку и слушал оглушительный арабский рок, выдаваемый стереодинамиками магнитофона.

– Убери животное, – потребовал Беликов по-арабски.

– Resting, – лаконично пояснил возница. – Отдыхать, отдыхать.

– Дай ему фунт, – посоветовал Саша.

Это было что-то около двадцати центов, но Беликов заартачился:

– Пятидесяти пиастров будет достаточно, – заявил он, выгребая мелочь из кармана.

Возницу предложение оскорбило, в результате чего ослик пошире раздвинул ноги и опустил голову до самой земли. Пришлось отдать не фунт, а целых пять. Вернувшийся за руль Беликов выругался, а вскоре был вынужден платить новый оброк, но уже не владельцу осла, а мотоциклисту, везущему в коляске целый выводок цыплят. Он носил тонированный космический шлем и длинную рубаху-галабею и за право проезда содрал с путников десять фунтов.

Наконец «Крайслер» вырвался на простор, чтобы увязнуть в автомобильном заторе, посреди которого дирижировали полицейские. От рева автомобильных гудков заломило в висках.

– Я должен буду залечь на дно? – спросил поморщившийся Саша.

«А что, – подумал Беликов, – неплохая идея. На дно. С парой гимнастических гантелей на ногах. Но не сейчас. Попозже».

– Поговорим об этом не здесь, ладно? – улыбнулся он, одновременно изобразив немой укор взглядом и бровями.

– Извини, – сказал Саша. – Просто все эти дни даже словом перекинуться было не с кем.

– Да? – вежливо удивился Беликов, снимая «Крайслер» с тормозов.

– Египтяне способны спать сутки напролет. Мой сокамерник с утра до вечера лежал на полу лицом к стене. Если бы не мухи, его можно было бы принять за труп.

Беликов передернулся. Ему приходилось видеть трупы, и он хорошо знал, во что они превращаются на жаре. Отвратительные бледные бурдюки, грозящие лопнуть при малейшем прикосновении. Жуткое зрелище.

– Мухи? – тупо переспросил Беликов. – При чем тут мухи?

– Этот тип просыпался лишь для того, чтобы наловить полную пригоршню мух, – пояснил Саша, – а потом сосредоточенно обрывал им крылышки. Три раза в день тюремщики давали ему анашу. Он выменивал курево на плетеные чехольчики для шариковых ручек. Предприимчивый малый.

– Ты бы тоже мог заняться полезным трудом.

Беликов ухмыльнулся. Саша насупился.

– Издеваешься? – спросил он. – А вот мне, представь, не до смеха. Знаешь, как выглядит суд, который выносил мне оправдательный приговор? Три усатых дядьки, похожих на членов военного трибунала. Заседание велось на арабском языке, но судьи тараторили так быстро, что было трудновато сообразить, отпускают меня на свободу или оставляют за решеткой. Обвиняли меня не просто в драке, а в тяжком преступлении против народа Египта. Звучит? Уголовное дело № 1789/ 2008.

– Его закрытие обошлось казне в три тысячи долларов, – вздохнул Беликов. – Но все позади.

– Позади, – согласился Саша, откидываясь на спинку сиденья.

«А вот и нет», – мысленно возразил ему Беликов.

* * *

На подъезде к месту «Крайслер» едва не врезался в мотоцикл, владельцу которого вздумалось бросить руль, чтобы жестами выразить восхищение какой-то блондинке, переходившей дорогу.

– Господи, как же я хочу домой! – воскликнул Беликов с надрывом.

Такая горячность была объяснима. Возвращение на родину в обозримом будущем не предвиделось. В необозримом – тоже.

– В гостях хорошо, а дома лучше, – подтвердил Саша, выбираясь из машины. – Зачем мы приехали в Цитадель? Со мной хочет встретиться Галатей?

– Хочет, – кивнул Беликов, включил электронные запоры «Крайслера» и добавил: – Но сперва побеседуем с глазу на глаз.

– Почему здесь?

– Почему нет?

Саша посмотрел на желто-розовый горизонт с алым солнечным шаром и отстраненно подумал, что было бы обидно умереть под этим неописуемо красивым и непередаваемо чужим небосклоном. Впрочем, умирать обидно везде и всегда. Окружающий антураж не имеет значения.

– Насколько мне известно, – сказал Саша, – здесь вотчина наших американских друзей.

– Крепость большая, – подмигнул Беликов. – Всем места хватит.

«Большая» – это было явное преуменьшение. Цитадель, считающаяся главной достопримечательностью Каира, была огромной. В двенадцатом веке, когда началось ее строительство, Саладин планировал возвести стены вокруг всего города до берегов Нила. Замысел так и не был осуществлен, но сооружение получилось внушительным. Внутри крепости помещалось множество казарм, складов, дворцов, мечетей.

– Только не веди меня в мечеть султана Хасана, – шутливо взмолился Саша. – Как только я попадаю внутрь, мне хочется запеть «Аве, Мария».

– С какой стати? – наморщил лоб Беликов.

– Акустика. Ты любишь эхо?

– Я не люблю эхо, а мусульмане не любят шумных иностранцев. Как-то одному россиянину вздумалось отколупнуть кусочек от Алебастровой мечети, ну, чтобы убедиться в том, что она действительно алебастровая…

Последовала многозначительная пауза.

– И что? – не выдержал Саша.

– Чуть не получил пожизненное, – с удовольствием произнес Беликов. – Оправдательный приговор обошелся ему…

Он вздрогнул, наткнувшись взглядом на черную фигуру, преградившую дорогу. Судя по хламиде и большим влажным глазам, это была женщина. Волос и лица у нее практически не осталось. Глаза и оскаленные желтые зубы. Плюс к этому рука, протянутая за милостыней. Скрюченная и тонкая, как птичья лапа.

Саша и Беликов одновременно полезли в карманы за мелочью, но заставить себя вложить деньги в раскрытую ладонь не сумели. Один положил подношение у ног уродливой нищенки. Второй предпочел монеты бросить, и они со звоном покатились по булыжникам.

– Тсэнк ю, – клацнула зубами женщина с черепом вместо головы. – Гуд лак. Би кар-рефул.

Визгливо засмеявшись, она присела, чтобы собрать монеты.

Облившиеся ледяным потом мужчины поспешили прочь, опасливо оглядываясь на ходу. Пожелание удачи прозвучало как проклятие, а призыв быть осторожными наполнил сердца ноющей тяжестью.

– Душно, – пожаловался Беликов, ослабляя узел галстука.

– Душно, – поддакнул легко одетый Саша.

Он хотел сказать, что, наверное, ночью будет гроза, но осекся. В Каире не бывает гроз. Только томящее предчувствие их да вспышки далеких зарниц. И никуда от этого ни деться. Проклятый город. Проклятая работа.

Они пристроились за вереницей пестро одетых негров, ошалело косящихся на каждую белую женщину и даже на эмансипированных египтянок, не носящих паранджу. «О! – постанывали африканцы. – О! О!»

«Вот кому действительно душно», – подумал Саша, проходя сквозь рамку металлоискателя. При этом он неотрывно следил за своим имуществом, выложенным на стол. Тот, кто собирается побывать в Цитадели, должен проявлять не меньшую бдительность, чем сами полицейские на входе. Иначе можно запросто остаться без денег или мобильника. Саша подозревал, что комедия с досмотром придумана специально для того, чтобы обирать доверчивых иностранцев. А однажды он был свидетелем того, как полицейские не пропускали в крепость молодую женщину в джинсах. Они требовали, чтобы она разделась, отказываясь признавать, что детектор звенит, реагируя на металлические заклепки. В какой-то момент она заколебалась, взявшись за пуговицу, и у полицейских глаза вылезли из орбит. Продолжи женщина начатое, они бы скончались на месте от апоплексического удара.

– Давненько я не стаивал в очередях, – признался Беликов, присоединившись к Саше. – Помнишь, что творилось в Москве, когда завозили колбасу, водку или модные шмотки? СССР следовало уничтожить уже за один только постоянный дефицит всего и вся.

– Так они и сделали, – пожал плечами Саша, не уточняя, кого имеет в виду. – Но сначала была перестройка с ее пустыми прилавками, а потом уж все остальное. Разозлили народ, пошуршали перед носом демократическими газетками, отвели глаза, заморочили головы и подвели к пропасти.

– Ты говоришь так, словно жалеешь о Советском Союзе.

– Да ни о чем я не жалею, – спохватился Саша. – После драки кулаками не машут.

– Машут, – возразил Беликов. – Дураки.

Они миновали мечеть Мухаммеда Али, воздвигнутую, разумеется, не в честь знаменитого боксера шестидесятых. За ней обнаружился тихий безлюдный дворик с выщербленным мозаичным полом и резной оградой. Из мечети доносился невнятный гул голосов.

– Странное место для беседы, – пробормотал Саша, озираясь. – Мы тут как два тополя на Плющихе.

– Три, – улыбнулся Беликов. – Три тополя.

И действительно, из затененной колоннады вышел седобородый араб в белом. Свернутый молитвенный коврик в его руках походил на старинный пулемет.

– Минарет? – спросил он, дружелюбно скалясь. – Смотреть? Тогда платить.

– За что платить? – вскинул подбородок Беликов. – Мы сами смотреть. И ходить, – он изобразил на пальцах шагающего человечка, – и ходить сами.

– Сами нельзя. Дэнжероус.

– Опасно?

– Да. Вери-вери дэнжероус.

Пароль, смекнул Саша, уловив нечто неестественное в интонации Беликова и старика. Они вели себя как актеры, играющие не в полную силу. Под непринужденностью угадывалась некая натужность. «Конец? – спросил себя Саша. – Столкнут с башни? Если Галатей просчитал ситуацию неверно, то есть риск пораскинуть мозгами на каменных плитах. Черт! Пошлый каламбур! Паршивая ситуация».

– Идем? – спросил Беликов, вручив проводнику несколько фунтов.

– Идем, – откликнулся Саша и снова взглянул на вечернее небо.

Оно было малиновым, но ассоциировалось не с вареньем, а с пролитой кровью.

* * *

Старик с молитвенным ковриком бодро семенил впереди, то и дело оглядываясь, чтобы произнести что-нибудь ободряющее. Горбачьев. Москуа. Блядь-перемать. Спасьибо. Расшитые туфли с загнутыми носами и без задников заставляли вспомнить старика Хоттабыча, но белые одежды проводника при ближайшем рассмотрении оказались слишком грязными, чтобы принадлежать волшебнику.

Внутри мечети, куда он привел русских, царил полумрак, пахло кошками и гашишем. За колоннами и по углам угадывались шушукающиеся тени. Одна из них бросилась наперерез идущим, вцепилась в рукав Беликова и запричитала:

– Мистер, мистер, лук хир, лук хир.

Он подчинился и посмотрел на выпростанное из балахона плечо с гноящейся язвой, принадлежащее то ли юноше, то ли женщине. Удовольствие обошлось ему в два фунта. Проследив, как деньги исчезают среди складок чужой одежды, седобородый проводник пришел в неописуемую ярость. Он затопал ногами и, потрясая сухими кулачками, проорал нечто такое, отчего тени по углам как бы растворились в темноте, а существо с язвой поскакало прочь, шлепая по полу босыми пятками.

Следующим просителем оказался одноглазый имам в тюрбане. Заслоняя вход на лестницу, он выставил перед собой какой-то плакатик и сурово потребовал денег на восстановление храма. Саша дал немного. Имам, ничуть не смягчившись, указал пальцем на его сандалии и на порядком запылившиеся туфли Беликова. Проход обутыми стоил 10 фунтов с каждого. Пока шел оживленный торг, седобородый проводник успел помолиться, оглаживая лицо, как при умывании.

– Местных тугриков больше нет, – предупредил Саша, начиная восхождение по истертым каменным ступеням, – только баксы. Ими расплачиваться не стану, учти.

– Будут целы твои баксы, – буркнул Беликов.

Он подозревал, что рубашка после этой прогулки потеряет элегантный вид, и переживал по этому поводу. Снятый галстук змеей свисал из кармана пиджака.

Чтобы ни о чем не думать, Саша принялся считать ступеньки. Их было 178. Лестница закончилась неровной круглой площадкой, откуда открывался вид на головокружительные городские дали. Прямо внизу находился военный музей, во дворе которого стояли крохотные пушки, а возле них лежали горошины ядер. Саша прикинул высоту ступеньки, умножил на 178 и поежился.

– Зачем ты потащил с нами этого старикана? – спросил он, оглянувшись на дверь, за которой остался проводник.

– Инструкция, – пожал плечами Беликов. – Кроме того, без аборигена нам пришлось бы заплатить в три раза больше.

– Он и обратно нас поведет?

Задав вопрос, Саша напрягся. Он хотел и боялся определить по тону ответа правду. Как воспримет Беликов местоимение «нас»? Не выдаст ли свои истинные намерения случайным словом или косым взглядом? С одной стороны, Саша стремился проникнуть в замыслы собеседника, но, с другой стороны, он предпочел бы до последней секунды пребывать в наивном неведении.

Паранойя? У шпионов она бывает двух видов. Первая – это профессиональная паранойя, которой в той или иной степени должен быть подвержен опытный сотрудник. Клиническая мания преследования развивается из профессиональной паранойи и уже не способствует работе, а препятствует ей, доводя человека до психиатрической лечебницы. Вторая стадия естественно проистекала из первой, и мрачная ирония судьбы заключалась в том, что, когда разведчику всюду мерещилась слежка, за ним и в самом деле кто-нибудь да наблюдал. Замкнутый круг.

– Обратно без него доберемся, – ответил Беликов, выждав несколько томительных секунд. – Если, конечно…

– Что? – вырвалось у Саши.

Еще никогда ему не доводилось играть столь сложные двойные роли. Приходилось изображать напускной испуг, но при этом скрывать настоящий страх. Демонстрировать притворное спокойствие и одновременно сохранять полнейшее хладнокровие.

Если Галатей верно определил расстановку сил противника, то Беликов работает на американцев и привел Сашу в это безлюдное место для того, чтобы окончательно перевербовать его, поручив ему подрывную миссию. Но не исключен иной вариант. Пока Галатей обеспечивает в Каире безопасность Натальи Верещагиной, служба внутренней безопасности СВР России ведет собственное расследование. В этом случае поведение Саши Горовца на допросе в американском посольстве расценивается как безусловное предательство. Тогда действия Беликова абсолютно не согласованы с Галатеем и экскурсия на минарет может закончиться несчастным случаем.

Возможно ли такое? Как ни прискорбно, да. Структура внешней разведки крайне запутана, а полномочия руководителей зачастую пересекаются самым непредсказуемым образом. Конфиденциальность порой играет злую шутку с теми, кто ее соблюдает. Левая рука не ведает, что творит правая. Допустим, директор СВР, подчиняющийся непосредственно президенту, курирует операцию по защите Верещагиной, а один из его заместителей тем временем проводит чистку дипломатического корпуса в Египте. В то же время у обоих других забот полон рот. Они словно гроссмейстеры, ведущие бесконечные сеансы одновременной игры. Один зевнул, другой допустил неверный ход, и – прощай, Саша Горовец, земля тебе пухом…

Нет, не пухом. Достаточно было посмотреть вниз, чтобы прийти к такому пессимистическому выводу. А еще Саша подумал, что его падение распугает последних посетителей Цитадели.

– Так что? – поторопил он Беликова с ответом. И сел на каменный парапет. Спиной к затягивающей пустоте.

* * *

Беликов отметил про себя напряженность Сашиной позы и пришел к выводу, что можно приступать к главному. Парень, несомненно, трусил. Вздумай Саша раскрыться перед Галатеем и признаться в предательстве, то сейчас бы он вел себя иначе. Либо был бы совершенно спокоен, видя в Беликове соратника, перед которым у него совесть чиста. Либо демонстрировал бы чрезмерную оживленность, давая понять, что готов к контакту с иностранной разведкой. Но в том, как Саша сел на бордюр, угадывался неподдельный страх, кое-как замаскированный бравадой. Он подозревал, что его намереваются ликвидировать. Кто? Конечно же, не американцы, поскольку они завербовали Горовца не для того, чтобы избавляться от него столь сомнительным способом. Свои. Саша Горовец опасался возмездия российской разведки.

Рассудив так, Беликов не удержался от усмешки. Знай он, как долго и как тщательно Саша отрабатывал именно такую линию поведения, он не выглядел бы столь самодовольным. Перед ним находился перевертыш, то есть сознательно расколовшийся и продавшийся агент. Находясь в Ираке, Беликов тоже связался с ЦРУ сознательно, но считался кротом, а не перевертышем. Существенная разница. Саша лишь имитировал капитуляцию. Беликов работал на американцев по-настоящему.

И вот теперь обоим предстоял поединок нервов, воли, ума, профессионализма. Точнее говоря, поединок уже начался. Как полагал Беликов, с существенным перевесом на его стороне.

– Я хотел сказать, – заговорил он, растягивая слова и паузы, – что всякое может случиться. Может быть, – Беликов вспомнил трюк с кочергой, проделанный Галатеем в посольстве, и хихикнул, – может быть, один из нас сломает ногу в потемках, и его придется нести на носилках. Тогда без Хакима не обойтись.

– Хаким – это старик? – уточнил Саша.

– Ты чертовски проницателен, – съязвил Беликов. Он вдруг пожалел, что не курит. Сейчас бы хорошо достать пачку, не спеша вытянуть из нее сигарету, не спеша прикурить, сделать несколько глубоких затяжек, чтобы выпускать дым долго-долго, терзая собеседника неизвестностью.

Последние годы Беликов постоянно помнил о возможности разоблачения, и это отравляло ему существование. Пусть теперь другой испытает на своей шкуре, каково это – быть двойным агентом. Добро пожаловать в клуб изменников родины! Или врагов народа, как сказали бы полвека назад. Но времена, они меняются, и жизнь не стоит на месте. Глядишь, через каких-нибудь пять-десять лет врагами народа станут как раз те, кто тем или иным образом противодействовал распространению демократии. Враги американского народа, вот как это будет звучать. Враги прогресса, противники либерализма, подлые приспешники тоталитаризма. А тому, кто не хочет попасть в команду проигравших, нечего выкобениваться и строить из себя благородных рыцарей.

Саша же Горовец продолжал валять дурака, рассчитывая выйти сухим из воды.

– Что за тон? – недовольно спросил он, поднимаясь во весь рост. – Слушай, мне не нравится ни твое поведение, ни место встречи. Галатей знает о нашем разговоре?

– Нет, – улыбнулся Беликов.

– Тогда какого черта? – возмутился Саша. – Что ты себе позволяешь? Сомневаюсь, что, пока я сидел за решеткой, тебе поручили возглавить операцию.

– Правильно сомневаешься. Такие вещи с бухты-барахты не делаются, а за решеткой ты провел всего ничего.

– Что?

– Что слышал. – Беликов заложил руки за спину и качнулся с пятки на носок. – Я в курсе твоих похождений. Даже раздвижное креслице видел своими глазами. Ну и видеосъемку твоих показаний. Представляешь, что сотворит с тобой твой любимый Галатей, если узнает, как ты его подставил?

Саша затравленно посмотрел по сторонам, словно надеясь, что происходящее всего лишь дурной сон. Словно из фиолетовой мглы, постепенно окутывающей Каир, могли возникнуть добрые ангелы, спешащие ему на помощь. Но не протрубили трубы, не прозвучал глас господень, не запылали на небесах знаки, подсказывающие правильный путь. Нужно было выкручиваться самостоятельно. Ни на секунду не забывая о том, что беседа ведется не в кабинете, а на высокой башне, выход из которой охраняет затаившийся в темноте Хаким. Преклонный возраст не помешает ему вонзить нож в спину. А дипломатический лоск не помешает Беликову нанести подлый удар, после которого жить Саше в режиме свободного падения секунду с небольшим.

– Никого я не подставлял, – набычился он.

– А как это называется? – поднял брови Беликов. – Ты выложил Стейблу все, включая то, о чем тебя вообще не спрашивали. Рассказал, кто, как и почему опекает Наталью Верещагину, выдал кучу наших внутренних секретов, продиктовал коды, фамилии, явки…

– Наших внутренних секретов, – с горечью повторил Саша. – Наших!

– Но ведь мы служим России, м-м?

– Отчизны верные сыны, ага.

– Оставь этот скепсис, – посоветовал Беликов. – И замогильный тон тоже оставь. Назвался груздем, полезай в кузов.

– Ты, – спросил Саша, – притащил меня сюда, чтобы похвастаться знанием народных поговорок?

– Никто тебя никуда не тащил. И даже не пытал, заметь. Ты сам сделал свой выбор. Под давлением обстоятельств? – Беликов сам ответил на свой вопрос: – Да. Но на кого не давят чертовы обстоятельства? Может быть, на меня? – Он ткнул себя пальцем в грудь и покачал головой. – Увы, Саша. Я такая же подневольная птица, как и ты. Все мы кому-нибудь подчиняемся. Жене, начальству, родителям, Господу Богу, наконец. Так устроен мир, и лично я по этому поводу закатывать истерики не собираюсь. Тебя что-то не устраивает? Так прямо и скажи.

– Галстук у тебя идиотский, – проворчал Саша. – А в остальном все нормально.

* * *

Беликов обиделся.

– Мой галстук стоит больше, чем ты тратишь на все остальные шмотки, понял? И бумажник полон, и здесь, – Беликов похлопал себя по лбу, – не пусто. Потому что я приспосабливаюсь лучше и рефлексирую меньше. Короче, – он вперил в Сашу тяжелый, немигающий взгляд, – ты готов работать или кокетничать будешь?

Сашины кулаки чесались от почти непреодолимого желания пройтись по ненавистной физиономии. Сцепив пальцы и зубы, он процедил:

– Проверочку, значит, решили мне устроить? На предмет благонадежности? Так вот, никакого Стейбла я не знаю и в порочащих связях замечен не был. Сперва докажи, а потом обвиняй. Где факты? Факты у тебя есть, я спрашиваю?

Демонстративно зевнув, Беликов отвернулся и как бы нехотя произнес условную фразу. Пароль был назван Саше перед возвращением в тюрьму и звучал он буднично:

– А не поужинать ли нам вместе? Признаться, я проголодался как волк.

– Обязательно поужинаем, – механически произнес Саша, – но не сегодня. У меня после тюремного рациона желудок расстроился.

Он испустил тяжелый вздох. Беликов покровительственно потрепал его по плечу:

– Успокойся. Родину мы не предаем, потому что родину давно с молотка распродали. Что касается Галатея, то он еще та птица. Не удивлюсь, если узнаю, что он тоже ведет двойную игру. Закон жанра. – Беликов развел руками. – Сегодня вербуешь ты, завтра вербуют тебя. Ну и что? Нужно пользоваться случаем. На оклад и командировочные не проживешь.

Саша не пожелал философствовать на общие темы. Осведомился глухо:

– Что я должен буду сделать?

– Как тебе мадам Верещагина?

– В каком смысле?

– В прямом, – беззаботно ответил Беликов. – Она, конечно, женщина не первой свежести, но зато при фигуре и без комплексов.

– Конкретней можно? – буркнул Саша.

– Тебе предстоит снова встретиться с Натальей Никаноровной.

– Николаевной.

– Никаноровной, – произнес Беликов с нажимом. – Перевранное отчество будет сигналом. Верещагиной велено беспрекословно подчиняться человеку, который обратится к ней таким образом.

– Понял, – кивнул Саша. – Только не рассчитывай, что я заманю ее в укромный уголок и задушу. Не мой профиль.

– Надо будет, так задушишь. Но пока что это не требуется.

– А что требуется?

– Завтра тебе позвонят, – сказал Беликов. – Номер… – Он продиктовал телефонный номер. – Не отвечай и не перезванивай, просто прими к сведению. Звонок оповестит тебя о начале операции. Никуда не отлучайся из отеля и старайся держаться поближе к Верещагиной, чтобы не терять время даром. У тебя будет три часа. В течение этих трех часов ты должен доставить даму… – Беликов зыркнул глазами по сторонам, – …доставить даму в Город Мертвых.

Саша тоже глянул по сторонам и обнаружил, что ночь незаметно вступила в свои права, окутав мраком мегаполис. Электрических огней было видимо-невидимо, но были они маленькими и далекими. Как звезды, до которых никому и никогда не докричаться.

– Ненавижу кладбища, – признался Саша.

– Я тоже, – не стал бравировать Беликов.

– Почему три часа? От отеля до Города Мертвых пятнадцать минут ходьбы.

– Это смотря как идти.

– А как идти?

– Через базар в районе Хан-аль-Халили. Надеюсь, тебе не нужно объяснять зачем?

Саша молча повел подбородком справа-налево. Прогулка по многолюдному базару нужна американцам для того, чтобы обнаружить слежку и принять контрмеры. Но слежка, насколько было известно Саше, не предвиделась. Завтра он снова будет действовать в одиночку.

– Почему выбор пал на меня? – осведомился он, наблюдая за переливами электрических искр вокруг. – Верещагина меня видела и вряд ли обрадуется моему появлению.

– Главное, что она пойдет за тобой хоть на край света, – заулыбался Беликов. – У нее нет иного выхода. – Он сделался строгим, почти официальным. – У тебя тоже.

– И все-таки почему я? – упорствовал Саша.

– Засветка. Тебе знаком этот термин?

Еще бы! Засветить агента – значит умышленно раскрыть его причастность к иностранным спецслужбам. После этого агента используют на самых грязных и неблагодарных работах, а если он проявляет недовольство или пытается отлынивать, его выдают своим. Термин возник из-за ассоциации с засвеченной фотопленкой. Непроницаемо-черная, она сродни ипостаси «грязных» агентов. Недаром разведчики называют их «неграми».

– Обложили меня, обложили, – пробормотал Саша. – Гонят весело на номера.

– Что за бред? – насторожился Беликов.

Уже совсем стемнело, и на башне сделалось крайне неуютно. Загнанная в угол крыса способна на отчаянные поступки, а Саша Горовец находился именно в таком положении.

– Одну песню вспомнил, – сказал он, меряя Беликова взглядом.

Тот шагнул к дверному проему, призывно качнув головой:

– Идем отсюда. Романтическое свидание закончено.

– Как я должен поступить с Верещагиной, когда приведу ее на место? – спросил Саша, начиная спускаться.

Находящийся ниже Хаким включил фонарик, освещая лестницу. Каменный колодец был сух и напрочь лишен эффекта эха. В луче света плясала мошкара. Затесавшиеся в рой ночные бабочки отбрасывали тени, похожие на летучих мышей.

– Оставишь Верещагину одну и уйдешь, – буднично произнес Беликов, умудряясь не только смотреть под ноги, но и наблюдать за Сашей.

– Что дальше? – спросил он.

– Остальное тебя не касается.

– Но должен же я буду где-то скрываться, – заволновался Саша.

– Прямиком с кладбища явишься в американское посольство, там тебя проинструктируют, – сказал Беликов, продолжая спускаться бочком, чтобы не выпускать спутника из виду.

На самом деле никаких новых инструкций для Саши Горовца предусмотрено не было. В посольство его не пустят, убежище на стороне не предоставят. Мавр сделал свое дело, мавр может катиться на все четыре стороны. Очень скоро его поймают и призовут к ответу, но ничего важного он не знает, а посему интереса для ЦРУ не представляет. Другое дело – Беликов, напичканный важнейшей информацией. Но делиться ею в полном объеме он начнет не раньше, чем будет вывезен из Каира, а произойдет это сразу после похищения Верещагиной. Завтра или послезавтра.

– Где мне ночевать сегодня? – спросил Саша, обдумав ответ на предыдущий вопрос.

– По-моему, жилплощадью ты обеспечен, – заявил Беликов.

– Но Галатей…

– Пока что ты вне подозрений. Выполнил задание возле «Аль-Мушараби», попал в тюрьму, освободился, вернулся на заслуженный отдых. Стой на своем, как бы Галатей к тебе ни подкатывался. Но если вздумаешь уведомить его о нашем разговоре…

Беликов многозначительно умолк.

– Не кретин, – обронил Саша.

– Не забывай об этом, и все будет в порядке.

Если бы не темнота, Беликов расщедрился бы на ободряющее подмигивание, но в скудном свете далекого фонарика можно было не утруждать себя кривляниями. Вот и хорошо. Когда вся жизнь твоя состоит из сплошного лицедейства, так нужны хотя бы короткие передышки! Чтобы не притворяться, не хитрить, не подозревать, не взвешивать слова и поступки, не выверять шаги и жесты.

Скорее бы все закончилось! Подумав так, Беликов поспешил мысленно обратиться к Всевышнему, дабы уточнить, что имеется в виду не окончание жизни, а только лишь сопутствующие ей неприятности и треволнения. Как будто одно возможно без другого. И как будто Господь так уж сильно печется о благе всевозможных секретных агентов, занятых чем угодно, кроме исполнения его заповедей.

Аминь!

Глава девятая

Египет, Каир, окрестности Хан-аль-Халили,

26 мая, ночь

Галатей любил кебаб и шашлык из баранины, но в ресторанчик, источающий аромат жареного мяса, решил не ходить. Мясник в окровавленном фартуке, разделывающий тушу прямо у входа, не внушал ни доверия, ни аппетита. Пришлось довольствоваться стандартной забегаловкой «Андре», каковых в Каире превеликое множество. Заказав цыпленка на вертеле, салат, бобовый соус и лепешку, Галатей приступил к обстоятельному ужину.

Его мысли были сосредоточены на Саше Горовце. Как он там? Справляется? Еще бы не справлялся, сердито сказал себе Галатей. При ловле на живца наживка вправе трепыхаться, но не срываться с крючка. Саша не сорвется. Вот только бы не упустить добычу и сохранить наживку. Н-да, задачка не из легких. А бывают ли легкие задания у разведчиков?

Попросив официанта принести воды, Галатей тщательно вытер губы салфеткой и принялся глазеть на людские потоки, плывущие мимо.

Из-за жары египтяне выходят на прогулку лишь поздним вечером и спешат наверстать упущенное в ночных кафе, ресторанах и магазинах. Любители азартных игр тоже вынуждены дожидаться ночи, потому что казино в Каире открываются не раньше десяти часов. Правда, египтян туда не пускают. Рулетки и карточные столы есть только в пятизвездочных отелях и допускаются к ним исключительно иностранцы.

Допив воду, Галатей положил на стол десятидолларовую купюру, добавил двадцать фунтов на чай и вышел на улицу. Внутренний карман его пиджака раздувался от египетских дензнаков мелкого достоинства. Зная, что сегодня без них не обойтись, Галатей наведался в банк, полный шумных арабов в белых рубашках и костюмах. Отстояв очередь к окошку кассы, он заполнил формуляр и обменял доллары на фунты. Процедура стоила ему сорока минут жизни. Очередь из восьми человек двигалась крайне медленно, потому что кассир лично знал каждого из клиентов и считал своим долгом расспросить их о делах, семье и здоровье. Галатей особым вниманием обласкан не был, но не расстроился. Единственное, о чем он мог откровенно поболтать с посторонними, это о здоровье и погоде. Так что же, обсуждать с окружающими вчерашний насморк или сегодняшнюю жару? Скучно.

О работе не поговоришь – запретная и слишком опасная тема. Семья? Даже не все многочисленные начальники и кураторы знали о существовании женщины, с которой Галатей был связан узами брака. Это была дружная, крепкая, но не слишком счастливая и бездетная семья. Специфическая семья. Шпионская.

Между прочим, не такое уж редкое явление. И в территориальных подразделениях контрразведки, и в резидентатурах внешней разведки служило и служит немало супружеских пар. Некоторые возникли как традиционные служебные романы, другие – в силу, так сказать, производственной необходимости. К несчастью Галатея, он женился по любви. Дорогое удовольствие. Ведь для того, чтобы хотя бы поговорить с Леной по телефону, приходилось приобретать одноразовый мобильник.

Рядовые граждане понятия не имеют, как легко следить за человеком, имеющим мобильный телефон. Чтобы вас не вычислили и не подслушали, необходимо не просто отключать аппарат, а вынимать сим-карту и батарею. Простой смены сим-карты или оператора недостаточно для анонимности. Телефоны, как и компьютеры, «прописываются» в спутниковой сети, так что являются чем-то вроде «маячка». Преступники прекрасно осведомлены об этом, поэтому звонят из движущегося транспорта, используют эзопов язык и стараются сократить сеансы связи до минимума.

Если кому-то кажется, что его разговоры не представляют интереса для спецслужб, то он глубоко и опасно заблуждается. Дело в том, что в мире действуют несколько глобальных прослушивающих контор, созданных под удобным лозунгом борьбы с международным терроризмом. Записывающие устройства включаются автоматически, реагируя на контрольные слова. Это могут быть слова «взрывчатка», «теракт», «взрыв», а могут быть и имена одиозных политиков. Например, на Украине не стоит поминать «оранжевых», а в России – названия националистических организаций. После этого телефон будет взят под особый контроль, и прослушивать его станут не в случайном режиме, а через определенные промежутки времени. Не слишком приятная перспектива, даже если вы не шпион, не террорист и не диверсант. А если уж человек причастен к разведке, то ему посторонние уши и вовсе ни к чему.

Галатей свернул в проулок, на каждом квадратном метре которого лежали подстилки и коврики с грудами всевозможного хлама. Несмотря на ночное время, торговля шла бойко, особенно в тех местах, где торговали по принципу «все по десятке». Не скучали также продавцы дешевой обуви и фальшивых «ролексов», а владелец мобильников вообще был окружен толпой галдящих и яростно жестикулирующих арабов.

Вклинившись между потными разгоряченными телами, Галатей, особо не торгуясь, приобрел старенькую, но надежную «Нокию», скормил ей карточку, вернулся на улицу и сел в трамвай. Добираться до площади Тахрир было быстрее автобусом, но там чересчур много пассажиров и карманников. Трамвай же катил по рельсам почти пустой, а проезд в нем стоил сущие гроши.

Оправданная экономия для человека, который раз в неделю приобретает мобильный телефон, чтобы перекинуться парой слов с супругой.

* * *

Услышав далекий голос Лены, Галатей моментально охрип.

– Привет, – сказал он. – Как жизнь?

Идиотский вопрос. Разве Лена расскажет о своей жизни? Может быть, во время одной из редких встреч с глазу на глаз, но не теперь. Так что ответ был предсказуемым и ничего не значащим:

– Нормально. А ты как?

Что ей сказать?

– Тоже нормально, – произнес Галатей и откашлялся.

– Отдыхаешь? – поинтересовалась Лена.

– Ага. Отдыхаю.

– Поаккуратней с женским полом. Ты меня знаешь.

Галатей машинально посмотрел на пассажиров трамвая, среди которых затесались несколько женщин в чадрах и две раскрепощенные девицы с оголенными животами и ляжками. Оба стиля одежды хороши для дурнушек. Мужчины завороженно рассматривают девичьи пупки и не обращают внимания на лица. Или же воображают, что под покрывалом скрывается неземная красота.

– Ты меня тоже знаешь, полагаю, – пробормотал Галатей, опуская глаза.

– Поэтому и предупреждаю, – сказала Лена. – Мне детектор лжи не нужен, учти. Я вранье за километр чувствую.

«А между нами две тысячи километров, – подумал Галатей. – И скрывать правду я давно научился. Как и ты, Леночка. Если я не ошибаюсь, ты сейчас в Швеции, где полно мужественных блондинов с голубыми глазами. Отношение к сексу там самое непринужденное. Переспать все равно что пообедать вместе».

– Возможно, через пару недель я приеду домой, – сообщил Галатей уже не просто хриплым, а скрежещущим голосом. – Увидимся?

– Жизнь покажет, – погрустнела Лена.

Все голубоглазые блондины Скандинавии были не в состоянии заменить ей нормальную семейную жизнь. Вступая в брак, они не подозревали, что брачные узы могут причинять страдание, как силки, в которых запутываются глупые зверюшки. Постоянное напряжение и боль. Единственный способ облегчить себе существование – поменьше дергаться.

– Ну, до встречи, – сказал Галатей, поднимаясь с сиденья. – Я еще позвоню.

– Номер тот же, но в конце семерка вместо пятерки, – быстро сказала Лена. – Удачи. Я ужасно соскучилась. Я тебя задушить готова, так соскучилась. И задушу однажды. – Она засопела в трубку. – Потому что так дальше нельзя. Это невыносимо.

– Задуши, – согласился Галатей, выходя из вагона. – Но очень медленно и нежно, ладно?

– Ладно. Казню не сразу. Сперва хорошенько помучаешься.

Тьфу-тьфу-тьфу! До чего договорились! Есть темы, которых разведчики избегают, как суеверные люди избегают поминать черта.

– До связи, – сказал Галатей, прошел вдоль рельсов несколько шагов и бросил мобильник в зарешеченный канализационный люк.

Телефонная связь – ненадежная связь. И обходится порой чересчур дорого.

* * *

Площадь Тахрир, соседствующая с самым большим восточным базаром Хан-аль-Халили, была шумна и многолюдна, как фойе театра перед премьерой скандальной постановки. Пестрая публика переговаривалась на всевозможных языках и наречиях. Из-за мечети доносился нестройный хор торговцев, предлагающих золото, шелка и пряности. Где-то ревел верблюд. Играла громкая музыка. Среди туристов крутились вымогатели, то слезно клянчащие, но нагло требующие бакшиш. Отметив, что среди них есть несколько юрких пацанов, Галатей обогнул площадь по периметру и свернул в темную улочку, где не было ни сувенирных лавочек, ни ювелирных магазинов. Лишь в самом начале сидели несколько людей, разложивших на асфальте чудовищных размеров бюстгальтеры, пестрые халаты и полотенца с пальмами и львами.

Здесь Галатей обзавелся традиционной арабской одеждой, обезличивающей владельца, если смотреть на него издали. Вчера он не брился, сегодня тоже, так что завтра зарастет трехдневной щетиной и еще больше уподобится местным мужчинам.

Галатей не успел и рта раскрыть, как один из уличных торговцев затараторил по-английски, интуитивно угадав в прохожем потенциального покупателя. Правда, он ошибся насчет его национальности, но, заслышав русскую речь, моментально перестроился:

– О, Москва-матушка! Катюша, Волга, спасибо, на здоровье. Бери куфия, не пожалеешь. Ясир Арафат носил такую.

– У тебя покупал? – усмехнулся Галатей.

– У меня, у меня, – закивал торговец. – Пять… нет, шесть лет назад. – Он выставил соответствующее названным годам число пальцев. – Берешь арафатка?

Он беззастенчиво лгал, но вранье на каирских базарах не возбраняется, а приветствуется. Воровать здесь нельзя – за украденный кошелек могут убить на месте. Зато хитрить и жульничать – всегда пожалуйста.

Галатей присел, чтобы порыться в ворохе куфий. Они представляли собой мужские головные платки, которые носят поверх ажурной шапочки-такыйи. Клетчатые «арафатки» выглядели экзотично, но для маскарада не годились – в таких ходят преимущественно сирийцы и палестинцы. Египтяне предпочитают носить белые чалмы, вернее, накидки, закрепляемые обручами из конского волоса. Очень удобно. При желании свисающие складки закрывают половину лица и затеняют глаза.

– Сколько? – спросил Галатей, сделав выбор.

Он заговорил на арабском языке, давая понять, что не является наивным туристом, с которого можно драть три шкуры. И все равно торговец непомерно завысил цену. Он не мог иначе. И если бы Галатей, не торгуясь, выложил бы деньги, почувствовал себя уязвленным до глубины души. Не для того торговец просиживал на улице до поздней ночи, чтобы молча зарабатывать на жизнь. А пообщаться? А поспорить? А посоревноваться, кто кого?

– Дорого, – сказал Галатей и сбросил цену вдвое.

– О, Аллах! – взвизгнул торговец, хватаясь за голову. – Это грабеж! Пожалей меня, несчастного!

– А кто пожалеет меня? Ты? Тогда назови настоящую цену.

– Ниже цен во всем Каире не сыщешь! Во всем Египте!

– Это потому что ты торгуешь порченым товаром, – нахально заявил Галатей, отыскал на накидке микроскопическую дырочку, ткнул в нее пальцем и вновь уменьшил сумму.

Сошлись на той, которая была названа Галатеем первоначально. Затем затеяли жаркие дебаты по поводу длинной рубахи-галабеи с широкими рукавами. Она была немаркая, серенькая, с простенькой вышивкой.

– Супер, супер! – кричал торговец, прикладывая рубаху к груди. – Отличная галляби, можешь год носить, не снимая. Всего двести паундс, и она твоя.

– Не пойдет, – молвил Галатей.

– Тогда даю дишдаш в придачу.

Он вытащил из кучи одежды мятые штаны. Галатей выпрямился и сделал вид, что уходит. Штаны ему были не нужны. В Египте часто мелькает национальная одежда, но в ней причудливо сочетаются восточный и европейский стили. Так, многие мужчины носят пиджаки поверх галабей, а те, кто вынужден ходить в костюмах, непринужденно шаркают шлепанцами, напоминающими «вьетнамки». Прямо на босу ногу и непременно, чтобы пятка выступала наружу. В таких далеко не убежишь, поэтому Галатей собирался ограничиться головной накидкой и просторной рубахой.

– Ах, какие дишдаш! – надрывался торговец, соблазняя обращенную к нему спину покупателя. – В таких хоть на свадьбу, хоть на свидание.

Галатей неохотно обернулся.

– Только галабея, – бросил он через плечо. – Восемьдесят фунтов.

– Сто пятьдесят!

– Уговорил. Сто.

– А, знай мою щедрость! – крикнул египтянин, делая широкий жест купца. – Забирай!

Так Галатей и поступил. А минуту спустя, держа в руке желтый пакет с черной арабской вязью, отправился дальше.

За углом его ожидало зрелище, которое он и ожидал увидеть. Нестройная шеренга проституток, растянувшаяся на длину квартала. Молодые и старые, жирные и костлявые, низенькие, рослые, черноволосые, смуглые, светлые, веснушчатые, кривоногие, грудастые, болтливые, молчаливые, пьяные, трезвые, уродливые, смазливые. Казалось, все вокруг было пропитано дичайшей смесью духов, косметики, пота, ментола, шоколада, карамели и лука, отвращения и похоти, надежды и ненависти, охотничьего азарта и жертвенного смирения.

Тела, выставленные на продажу, были прикрыты одеждой и украшениями, которые в общей сложности стоили дороже самих тел. Человек – это звучит гордо? В какой стране, в каком тысячелетии от Рождества Христова?

В любом случае, но не здесь и не сейчас.

* * *

Галатею нужна была крашеная блондинка двадцати пяти лет в розовом платье и с черной бархоткой на шее. Он увидел ее издали, но остановился возле пышной украинки в джинсовой мини-юбке, стоящей колоколом вокруг ног, кокетливо оплетенных ремешками греческих сандалий. Сплошная экзотика, черт бы ее подрал!

– Сколько? – коротко осведомился Галатей.

– Переспать или перепихнуться?

Украинка говорила по-русски, но с характерным акцентом уроженки приграничья с Венгрией или Польшей. Во времена «оранжевой революции» она наверняка голосовала за светочей демократии, мечтая стать полноправной гражданкой Евросоюза под крылышком НАТО. Зачем? Чтобы вот так же подпирать стены и фонарные столбы чужих городов?

– Ночь, – буркнул Галатей.

– Сто пятьдесят баксов, – заученно откликнулась украинка. Было заметно, что она готова скостить цену чуть ли не вдвое.

– Ну у тебя и запросы! – усмехнувшись, Галатей побрел дальше.

– Эй, – спохватилась украинка, – у меня хорошие скидки.

Ее призыв остался без ответа. Галатей прошел мимо блондинки с бархоткой и посмотрел в глаза жгучей брюнетки с огромными глазами Клеопатры и еще более заметным носом, под которым, несмотря на толстый слой пудры, угадывались юнкерские усики.

– Ночь, – сказал он.

– Сто, – напряглась брюнетка.

– На твоей территории.

– О’кей.

– Ты где обитаешь?

– Улица Аль-Азхар. Совсем рядом.

Этого только не хватало! Галатей сделал заинтересованное лицо:

– Снимаешь квартиру?

– Комната в отеле «Осирис Палас».

Слава Аллаху!

– Знаю я этот клоповник, – поморщился Галатей. – Горячей воды нет, стены из гипсокартона.

– А ты в «Шератон» хочешь за сто баксов? – возмутилась проститутка.

– В «Шератон» я и без тебя попаду.

Сказав так, Галатей медленно обернулся, задумчиво посмотрел на блондинку и пошел обратно.

– Сотня за ночь, – сообщила она, прищурив жирно подведенные глаза.

– Годится, – кивнул Галатей. – Койка где находится?

– Я к себе незнакомых мужчин не вожу, – отрезала блондинка.

Первая половина пароля. На него последовал отзыв:

– Давай знакомиться.

– Лидия.

То, что надо.

– Ты из Крыма? – спросил Галатей, ни на секунду не забывая о множестве устремленных на него взглядов.

– Почему из Крыма? – удивилась блондинка.

– Там такое вино делают. «Лидия». – Галатей, чуть подавшись вперед, обозначил полупоклон и представился: – А я Леонид. Леонид и Лидия, Лидия и Леонид… Звучит, полагаю?

– Может быть.

– Пошли?

Обмен условными фразами завершился. Интонация блондинки слегка изменилась.

– Пешком далековато. Туда на такси ехать надо.

– Далеко?

– Мечеть Каитбея.

– Это где Город Мертвых?

– Точно.

– Ты предлагаешь заняться сексом в мечети? Или на кладбище?

– Можно на кладбище, – произнесла блондинка с деланым безразличием.

– Ночью я туда и на пушечный выстрел не подойду, – заявил Галатей.

– Приезжай завтра днем. Только позвони часика за три, договорились? Запиши номер.

– Я сегодня хочу.

– Не слишком ли ты привередливый?

Отмахнувшись, Галатей еще минут пять побродил вдоль шеренги проституток, улучил удобный момент и незаметно ретировался. Он узнал примерное время и место проведения завтрашней акции. Город Мертвых. Через три часа после звонка Саше.

Место встречи изменить нельзя. Время встречи – тоже. Насчет всего остального, как говорят мусульмане, инш Алла, то есть бог даст. Если захочет. В общем, поживем – увидим.

* * *

Базар постепенно пустел, гасли огни, расходились продавцы и покупатели, разговаривая на вавилонской смеси языков, но все еще пахло свежевыпеченными лепешками на лотках, которые проворно разносили мальчишки прямо на своих головах.

Это были не те мальчишки, которые требовались Галатею. Чихая от перечной пыли, попавшей в нос, он медленно шел между пустеющими рядами и поглядывал по сторонам.

Ватаги попрошаек, еще недавно донимавших туристов, нигде видно не было. В груди нарастала тревога, сердце сжималось, как губка, стиснутая беспощадной рукой.

Рукой Провидения.

Неужели придется менять план операции на ходу? В принципе запасной вариант имеется, но потому-то он и запасной, что не предпочтительный.

Многоходовая комбинация, задуманная Галатеем, не допускала сбоев. Чем сложнее конструкция, тем легче она разваливается. Это как с карточным домиком или колодцем из спичек. Неверное движение – и все труды насмарку.

Удача улыбнулась Галатею, когда он уже решил уходить несолоно хлебавши. Счастливый шанс явился в образе раздетого по пояс мальчишки лет тринадцати. Казалось, ребер у него раза в два больше, чем это предусмотрено природой, а в животе покоится арбуз, проглоченный целиком. Мальчишка наблюдал за Галатеем. Без особого любопытства. Видимо, он был достаточно сыт и доволен прошедшим днем. Его следовало подзадорить.

Переложив пакет с маскарадным костюмом в левую руку, Галатей достал из правого кармана бумажник, пошуршал купюрами и посмотрел в сторону стоянки такси. Потом, словно передумав, спрятал бумажник. Слегка покачнулся. Медленно пошел через площадь.

За спиной прозвучал тихий свист. Будто ночная птица подала голос. Маленькая, но хищная и достаточно опасная. Именно такая, какая требовалась Галатею для завтрашнего дела. Не ускоряя шаг, он дошел до противоположного края площади и обернулся.

Его преследовала целая орава, в которой были и совсем еще сопливые шкеты и подростки с вполне взрослыми, опасными ухватками. Они вытолкнули вперед малыша, похожего на мультяшного Маугли. Детеныш каменных джунглей показал Галатею какую-то грязную тряпку и сказал по-английски:

– Скарф. Тен паундс.

– Мне не нужен твой шарф, – ответил Галатей.

Маугли нырнул в толпу и возник снова с блоком сигарет.

– Мэлборо. Гуд. Фифти паундс.

Его задача заключалась даже не в том, чтобы сбагрить пустую коробку, набитую газетами или мусором. Он добивался, чтобы чужестранец достал бумажник или поставил на асфальт пакет. Между каирскими гаврошами и Галатеем сохранялась дистанция в десять метров. Преодолеть ее проворному пацану – раз плюнуть. Удрать с деньгами или вещами – и того проще.

– Форти паундс, – наседал Маугли.

Глаза у него были как две влажные фиолетовые оливки. Худенький торс казался плоским и ребристым: ходячая стиральная доска. Ну а шевелюра представляла собой нечто вороньего гнезда, в котором явно не было недостатка во всякого рода паразитах.

– Не курю, – сказал Галатей. – Уйди, мальчик.

Пусть гавроши увидят в нем человека мягкого и неопасного. Пусть как следует войдут в азарт. Тогда и разочарование будет острее, и новая надежда сильнее. Не только арабы умеют торговаться. Опытный разведчик умеет и знает все, что умеют и знают окружающие, однако его способности значительно превосходят способности среднего человека.

Нахмурившись, Галатей пошел в сторону разномастных такси на противоположном конце площади. Он двинулся по широкой дуге, притворяясь, что желает разминуться с египетскими «цветами жизни». Почуяв слабину, они устремились следом, постепенно окружая Галатея. Самые маленькие верещали и путались под ногами, не позволяя ему ускорить шаг. Тактика волчат. Недостаточно сильны, чтобы свалить жертву в одиночку, но скопом способны на многое. Именно такие решительные и наглые пацаны требовались Галатею.

Дождавшись, пока один из них запустит руку ему в карман, он поймал воришку за пальцы и стиснул так, что услышал хруст тоненьких косточек. Товарищи попавшегося попытались навалиться на Галатея гурьбой, но, готовый к нападению, он расшвырял их в стороны несколькими точными пинками.

Где-то в глубине души ныла проснувшаяся совесть, по мнению которой обижать детей было большим грехом. Галатей ее не слушал. Ему было отлично известно, как повели бы себя местные гавроши, попадись им одинокий старик или женщина. Догадывался он также, в кого превращается эта мелочь пузатая, когда обзаводится клыками. Малолетние преступники очень скоро превращаются в матерых хищников. Ласковых увещеваний не признают, понимают только грубую силу, а любые уступки воспринимают как проявление слабости. Кричать им «халас, халас», что означает «позор»? Но на «халас» их не возьмешь, пустыми угрозами не напугаешь. Что ж, есть другие способы воспитания.

Шлеп! Шлеп! Шлеп!

Получая неожиданно ловкие затрещины, пацаны кеглями разлетались в стороны. Глаза у них наполнялись обидой и непониманием. Шел себе по городу ничем не примечательный подвыпивший турист, покачивался, беззаботно помахивал пакетом. Бери его голыми руками, так нет же, он дает отпор и становится проворным, как шайтан, умудряясь наносить удары одной рукой, пока вторая удерживает пойманного Саида.

– Лив май бразер эвей! – завопил один из гаврошей, шмыгая расквашенным носом.

Приблизиться к Галатею он не отваживался. Никто не отваживался. Несмотря на выроненный пакет, который уже не представлялся пацанам такой желанной и легкой добычей.

Так, кнут они на своей шкуре испробовали. А как насчет пряника?

Держа хныкающего воришку на весу, Галатей осмотрелся. Если не считать их живописной компании, то площадь была пуста. Правда, в тени окружающих зданий угадывались человеческие фигуры, но это были зеваки, которые предпочитают наблюдать, а не действовать. Они находились слишком далеко, чтобы слышать, о чем пойдет речь дальше.

Опустив воришку на землю, Галатей придавил его коленом, достал сотню египетских фунтов и бросил перед собой.

– Берите, – предложил он по-арабски, как ни в чем не бывало. – Есть работа. Деньги нужны?

– Отпусти Саида, – потребовал подросток, демонстрируя издали самодельный нож.

Его приятель, побледнев от собственной решимости, сжимал в кулаке шило. Еще двое вытащили из карманов рогатки.

Удовлетворенный увиденным, Галатей приподнял колено. Плененный воришка ужом устремился прочь, лопоча ругательства. Его товарищи попятились, не сводя ненавидящих глаз с Галатея.

– Тысяча фунтов, – сказал он, подбирая пакет.

Ватага ответила невнятным гулом. Инициативу взял на себя старший брат Саида.

– Какая работа? – спросил он еще не подобострастно, но уже и не вызывающе.

Понизив голос, Галатей объяснил в общих чертах. Пацаны переглянулись.

– Где и когда? – спросил вожак.

– Завтра.

– Ты не назвал место и время.

– Время точно назвать не могу, – сказал Галатей. – Будете караулить с утра до вечера.

– Где? – не выдержали и подали голоса сразу несколько мальчишек.

Им не терпелось стать обладателями огромной суммы, обещанной за обычное, в общем-то, дело. Целая тысяча фунтов! Почти двести долларов! Знали бы эти ребятишки, судьба какого государственного проекта решается в эти минуты, часы и дни, они смело бы затребовали в десять раз больше, и вряд ли Галатей стал бы колебаться.

– Город Мертвых, – сказал он.

Ватага примолкла и как-то сникла. Но Галатей владел приемами воодушевления народных масс. Имей он достаточное количество денежных средств, под его дудку заплясало бы все местное население, становясь хоть под красные, хоть под оранжевые, хоть под серо-буро-малиновые знамена.

Небрежно и вместе с тем со значением он извлек из кармана целую стопку египетских десяток, разложил веером и протянул к алчно вытянувшимся носам:

– Задаток. А если завтра проделаете все, как надо, то получите премию.

– Сколько? – встрепенулась ватага.

– Будет видно.

Подмигнув пацанам, Галатей отправился восвояси. Важно не только заинтересовать исполнителей материально, вдобавок нужно их еще и заинтриговать. Процесс групповой вербовки прошел без сучка без задоринки. Но до успешного завершения всей операции было еще очень и очень далеко.

Глава десятая

Египет, Каир, отель «Сиад Пирамидс»,

ночь с 26 на 27 мая

Вот уже в третий раз Галатей менял место проживания. Нынешнюю ночь ему предстояло провести в слегка обветшалой, но вполне приличной гостинице «Сиад Пирамидс». Из-за постоянно откладывающегося капремонта она утратила пятую звезду, и одноместный номер здесь стоил всего сорок долларов. Почти в два раза дешевле, чем в соседних «Каиро Рамзес Хилтон» или «Шератон Тауэр».

Ополоснувшись под душем, Галатей соорудил из полотенца набедренную повязку и уселся в кресло перед телевизором. Крутили древний черно-белый фильм с Чарли Чаплином. Его потешная фигурка, ужимки и головокружительные трюки проходили мимо внимания задумавшегося Галатея. Не слышал он и гула города, раскинувшегося до горизонта.

В черепной коробке, подобно мельничным жерновам, все крутились и крутились повторяющиеся мысли. Все ли предусмотрено? Не приготовили ли американцы какую-нибудь хитроумную ловушку? А вдруг они прибегли к услугам Саши Горовца для отвода глаз? Это будет катастрофа. Провал операции, крушение карьеры, планов, амбиций, наметок на будущее.

Саша был центральной фигурой в партии, разыгрывавшейся в Каире. Поручив ему выручить Наташу, Галатей сознательно обрек его на провал с последующим допросом. Вербовка Саши американцами входила в планы российской разведки. Даже под пытками он не сумел бы рассказать больше, чем рассказал добровольно. Его специально не посвящали в детали, которые представляли собой государственную тайну. Парень еще не догадывался об этом, но его уже списали со счетов. Его учеба в Академии СВР пошла насмарку. По возвращении из Египта Саша будет уволен в запас. Прискорбно, но неизбежно.

Ничего, успокаивал себя Галатей. Те познания и навыки, которые приобрел Саша во время обучения и работы, позволят ему освоить любую гражданскую профессию или преуспеть в частном бизнесе. Он физически силен, он закален морально, он разбирается в компьютерах и всевозможных механизмах, ему ничего не стоит раскусить или очаровать любого человека. Способный парень, толковый, храбрый, исполнительный. Вот только разведчиком ему уже не быть никогда. Во всяком случае, российским.

Галатей налил себе виски, отпил глоток и сунул в рот дольку восхитительно душистого мандарина. Угрызения совести не унялись, но смягчились, как и смягчилось выражение увлажнившихся от алкоголя глаз. Не вина Галатея, что в их деле всегда приходится кого-то подставлять и кем-то жертвовать. Последнее, что требуется от Саши, это доставить Верещагину в условное место. Потом он будет эвакуирован по дипломатическим каналам, не подозревая, что больше его услуги не понадобятся. Слава богу, Галатею не придется объясняться с Сашей лично. Вряд ли они когда-нибудь свидятся на этом свете. Что касается мира потустороннего, то там всякое может быть. Но в существование загробной жизни верилось с трудом. Разве что под хмельком.

Галатей сделал еще один глоток виски, натянул шорты и вышел на балкон. Прямо перед ним протянулась смолянистая лента Нила, закованного в камень и бетон. На лунной дорожке вырисовывались силуэты лодочек, стилизованных под древнеегипетские корабли. Мимо плыл расцвеченный огнями теплоход-ресторан, распространяя вокруг монотонное уханье барабанов и запахи арабской кухни. Он медленно и осторожно втискивался под мост, по которому ползли светлячки автомобилей.

Отчего-то вспомнилась поговорка: «Кто сделал глоток воды из Нила, тот обязательно вернется в Египет еще раз». Вряд ли. Если турист напьется из реки или из-под крана каирского отеля, то он вообще рискует никуда не вернуться и никуда не попасть. Местные жители, правда, привыкли к местной воде. Они не только пьют прямо из Нила, но там же купаются, испражняются, стирают. А еще в реку сбрасывается колоссальное количество промышленных отходов, в результате чего Река Жизни однажды превратится в Долину Смерти.

* * *

Галатей покинул балкон, побаловал себя еще одной порцией виски с долькой мандарина и включил ноутбук. За стеной смотрели телевизор: там ревели моторы, рычали мотоциклы, трещали автоматные очереди и хлопали одиночные выстрелы из пистолета. Наверное, боевик из жизни агентов спецслужб. В представлении обывателя они только и знают, что скачут по небоскребам, палят с обеих рук и охотятся за похищенными дисками. А вот Галатей провел нынешний рабочий день иначе. С утра пришлось перебирать бумажные завалы, а потом уничтожать ненужные документы на агрегате, режущем их в лапшу. Образовавшийся ворох под бдительным оком видеокамеры был упакован в мешок для мусора и сожжен в подвальной печи. С электронными документами дело обстоит и легче, и сложнее одновременно.

В качестве заставки для «рабочего стола» компьютера Галатей выбрал репродукцию известного полотна Крамского «Христос в пустыне». Дело было не в набожности и не в любви к живописи. Просто однажды Галатей совершенно случайно открыл для себя секрет картины, а загадки и отгадки во многом составляли для него смысл существования. Он искал и находил их повсюду. Не стало исключением и зашифрованное полотно Крамского. Он перехитрил толпы критиков, цензоров, искусствоведов и просто зрителей, век за веком разглядывавших Спасителя и в упор не замечавших того, кто искушал Его сорок дней и ночей.

Сидящий на валуне Христос был изможден и мрачен, стиснутые руки свидетельствовали не столько о внутренней борьбе, сколько об охватившем его отчаянии. Лохматый, бледный, босой, он выглядел настоящим оборванцем в своем драном плаще, надетом поверх линялого хитона. Молясь, Христос, скорее всего, покрывал голову, как это было принято у древних иудеев, но теперь накидка была отброшена на спину. Последняя ночь прошла, занималась желтая заря, а Всевышний так и не откликнулся на глас вопиющего в пустыне. Вокруг него простиралась бескрайняя безжизненная равнина, усеянная камнями, которые вопреки утверждению зилота Симона не запели осанну во славу онемевшего Христа. Неподвижный, словно изваяние, он казался воплощением скорби. Одинокая живая душа в мертвом царстве. Сколько тысячелетий потребуется, чтобы окружающие валуны и скалы обратились в прах, освободив место росткам, тянущимся к небу? Этого не ведал ни Христос, ни притаившийся рядом… Сатана собственной персоной.

Чтобы увидеть его, нужно было склонить голову влево или повернуть изображение на девяносто градусов против часовой стрелки.

Дьявол притаился на переднем плане, обратившись в огромный камень за спиной Христа. Когда Галатей обнаружил это впервые, он смотрел на князя тьмы как бы снизу вверх, видя перед собою прежде всего массивный затененный подбородок, а потом уж прочие черты: криво открытый рот, широкий нос, крохотные глазки, оттопыренное ухо. Это был гримасничающий дьявол, однако при развороте на сто восемьдесят градусов в обратном направлении он мигом прекратил кривляться, набросив маску уныния и печали, которая, несомненно, пародировала выражение лица Христа. Вместе с тем, несмотря на смиренно приопущенные веки, застывшая физиономия едва сдерживала злорадную усмешку. В изгибе губ таилось лукавство, под плоским, лишенным растительности черепом вынашивались коварные планы, перебитый нос алчно принюхивался к запахам, струящимся над пустыней. Терпения ему было не занимать, этому двуликому каменному истукану. Долго ли сумеет противостоять ему существо из плоти и крови, наделенное, помимо всего прочего, человеческими слабостями и недостатками? И за кем в конечном итоге останется поле битвы? Превратится ли оно в цветущую равнину или на веки вечные останется мертвой пустошью?

Судя по угасшему взору Христа, он был близок к отчаянию. Ему, оставшемуся один на один с могущественным соперником, недоставало веры – веры в себя. Вот чего упорно не желали понять люди. Каждый пекся о спасении только своей собственной души, о сохранности только своей шкуры, нисколько не заботясь о том, как сильно нуждается в поддержке Сын Человеческий. За футбольные команды болели самозабвеннее, чем за него. Подлинные страсти кипели на стадионах и аренах, а не в пропитанных елеем церквях. Фанатики сотворяли себе все новых и новых кумиров, воистину блистательных в сравнении с потускневшими иконами. Перевес был на стороне Сатаны, он отлично знал это и предвкушал победу.

Но жили на земле маленькие, слабые, самонадеянные существа, осмеливающиеся бросать вызов Злу, становясь у него на пути. Никому, даже самому себе не признаваясь в этом, Галатей причислял себя к их числу. Он не мог, подобно герою «Белого солнца пустыни», воскликнуть «За державу обидно», потому что вместо державы ему предлагали телевизионную заставку с флагом, гимном, пасхальной мишурой и красочными военизированными шоу на 9 Мая. Обиды давно прошли, осталась мрачная уверенность, что его, Галатея, просто дурачат вместе с миллионами остальных россиян. А когда он видел перелетающего с саммита на саммит президента, окруженного улыбающимися главами дружественных (о, каких дружественных!) государств, ему виделась отвратительная сцена из детства: подвыпивший доверчивый мужичонка, которого провожают из пивной собутыльники, похлопывают его по плечам и запускают руки в его карманы. Мужичонка, может, и понимал, что его облапошивают, но поделать ничего не мог. Уж очень плотно его обступили, повязали обязательствами, одурачили болтовней о дружбе.

Соратники по беспощадной борьбе с международным терроризмом? Смешно. Нацелив на Россию сотни ракет с ядерными боеголовками, Запад предлагал опасаться не этих ракет, а смертников-одиночек и предводителей мифической Аль-Каиды, периодически запускающих в телеэфир ролики с угрозами прогрессивному человечеству. Но десятки тысяч россиян ежегодно погибали не по вине шахидов. Их обрекали на смерть и вымирание совсем другие люди, ни от кого не скрывающиеся и выступающие по телевидению вполне легально. Массовое уничтожение шло с помощью наркотиков, отравленной водки, фальшивых лекарств, суррогатных продуктов, ядохимикатов, разваливающихся самолетов, бандитских ножей и пуль, холода и голода, посредством неоказания первой медицинской помощи и лишения последней надежды.

Учитывая все это и многое другое, не за державу было обидно Галатею. Его угнетало отсутствие полноценной державы. Можно сказать, что он исполнял свой профессиональный долг в память о великом прошлом. А можно сказать, что он работал во имя эфемерного, как мечта, будущего. Но сам Галатей так не считал. Когда он смотрел на картину с Христом и Сатаной, то точно знал, на чьей стороне воюет, с кем воюет и ради чего.

И этой малости было достаточно.

* * *

В «рамблеровском» почтовом ящике содержалось восемь электронных писем, каждое из которых было Галатеем открыто и прочитано. Если кто-то тайно подключен к его компьютеру через спутниковую связь, то незачем показывать, какие именно послания представляют интерес, а какие – обычные интернетовские пустышки.

Вначале шло письмо некой Жанны, озаглавленное лаконично и интригующе: «Открой». С удовольствием. Раз в неделю Галатей умышленно пробегался по порногалереям, чтобы вызвать на себя огонь распространителей спамов. Заглядывал он также на сайты знакомств, частных объявлений и поисков работы, что обеспечивало постоянный приток разнообразной корреспонденции. В этом мутном потоке не так-то просто выудить достоверную информацию. Поди разбери, какие сообщения действительно представляют ценность, а какие – принимаются для отвода глаз. Не так-то просто очистить зерно истины от плевел.

Памятуя об этом, Галатей неспешно ознакомился с сексуальным призывом неведомой Жанны, затем прочитал предложение овладеть профессией менеджера по продажам косметики и рекламный листок брокерской конторы «ОК». Четвертым по порядку шло зашифрованное сообщение из Москвы следующего содержания:

Эвакуацию N разрешаю. Группа сопровождения вылетает послезавтра. Ваша задача продолжать обеспечение прикрытия до 29-го включительно. Готовьте N к необходимости прервать отпуск.

Кузен.

Код к шифру был известен Саше Горовцу, так что депеша наверняка была или будет прочитана американцами. Отлично. Особой погоды она не делает, но лишняя дезинформация не помешает. Чем гуще дымовая завеса, тем трудней разобраться в действиях противника.

Не закрывая предыдущих писем, Галатей открыл новое. Перед глазами возник написанный малограмотным человеком текст, рекомендующий употреблять таблетки «Скрю» для усиления половой потенции. Имелись телефонный номер и электронный адрес, по которому следовало заказывать чудо-пилюли. Из озорства Галатей сохранил письмо в папке «Переписка» и присвоил ему соответствующий порядковый номер. Пусть дешифровщики поломают свои умные головы. А вдруг в рекламе «Скрю» им откроется какой-то новый, неведомый прежде смысл? Прецеденты имелись.

В прошлом году британская МИ-6 накрыла безобиднейшее литературное агентство и потом долго удивлялась стойкости сотрудников, отказывавшихся сознаваться в сотрудничестве с «красными». Кто ищет, тот всегда найдет. Главное условие – точно знать, что ищешь.

Галатей в отличие от невидимых соглядатаев знал. Ему было адресовано предпоследнее письмо: обширнейший прайс-лист с перечнем различной литературы, начиная с детективов и заканчивая роскошными фолиантами. Вооружившись ручкой, Галатей привычно выписал все позиции и цены, содержащие цифру «4». Потом ознакомился с каким-то дурацким спамом, выключил компьютер и занялся изучением шифровки. Без названий издательств и фамилий авторов выглядела она следующим образом:

СМЕРТЬ ПРИХОДИТ ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ – 114 руб.

ЗАВТРА НЕ НАСТУПИТ НИКОГДА – 45 руб.

ПОНЕДЕЛЬНИК НАЧИНАЕТСЯ В СУББОТУ – 140 руб.

АКТИВНЫЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ – 40 руб.

ЛЕДНИКОВЫЙ ПЕРИОД № 2 – 245 руб.

ПУТЕШЕСТВИЕ В ПРЕИСПОДНЮЮ – 45 руб.

ВОЙНА И МИР – 240 руб.

КУБА: СВОБОДА ИЛИ СМЕРТЬ – 145 руб.

При всей своей кажущейся примитивности этот шифр был надежнее многих хитроумных шарад. Названия некоторых книг были фикцией, а большая их часть существовала на самом деле. Если дешевая книжка в мягкой обложке стоила 45 рублей, то ключевым было первое слово названия. Цена 140 подразумевала второе слово, а четверка в конце соответственно указывала на последнее.

Не прошло и минуты, как Галатей, слегка подредактировав инструкцию, прочитал:

ПОСЛЕЗАВТРА НАЧИНАЕТСЯ АКТИВНЫЙ ПЕРИОД. ПУТЕШЕСТВИЕ И СВОБОДА.

Все очень просто. За исключением того, что до послезавтра нужно было еще дожить.

Поставив перед собой пепельницу, Галатей взял зажигалку и занялся делом, знакомым всем разведчикам прошлого, настоящего и, скорее всего, будет знакомо разведчикам в отдаленном будущем. Он поджег бумагу, превращая ее в пепел. Огонь и запах гари – от этого никуда не деться в нашем мире.

В мире ином, надо полагать, тоже. Особенно в тех его областях, куда попадают грешные до кончиков ногтей сотрудники спецслужб.

Глава одиннадцатая

Россия, Нижегородская область,

объект № 1 НИИ радиофизики,

27 мая, утро

У каждого своя пустыня, своя выжженная земля. Но и оазисы воспоминаний имеются. Проснувшись на рассвете, Верещагин услышал далекую, почти потустороннюю мелодию «Imagine», улыбнулся, закрыл глаза и перенесся в прошлое.

Кто сказал, что оно проходит безвозвратно? Ложь. Мысленно можно возвратиться куда угодно. Например, в комнату студенческого общежития, временно предоставленного молодому преподавателю информатики, угодившему сюда стараниями комиссии по распределению. Верещагин проживал в общежитии один, занимая одно из трех койко-мест, отчаянно скучая, временами голодая и убивая время с помощью отечественного магнитофона «Маяк». Магнитофон был установлен таким образом, чтобы дотягиваться до замызганных тумблеров и клавиш прямо с кровати. Верещагин дотягивался, вновь и вновь запуская «Imagine». До новогоднего боя курантов оставалось часа четыре, общага полнилась запахами салатов, в которых предстояло отпечататься лицам сомлевших студентов, а томящемуся в своей келье преподавателю было не с кем выпивать водку и кушать «Оливье». Новый год он встретит один, уснет тоже один, а поутру увидит перед собой то же самое неопрятное, грязное убожество, что окружает его теперь.

Верещагин завздыхал, заерзал, зачем-то перемотал пленку и врубил «Юрай Хип», хотя слушать в одиночестве их «July Morning» было так же тягостно, как ленноновские заклинания. Надо встать, побриться, принять душ и выйти на улицу, сказал себе Верещагин. Подойти к какой-нибудь девушке и заявить напрямик: так, мол, и так, Новый год на носу, а встречать его не с кем, поскольку преподавателю веселиться в студенческой компании не пристало. Айда ко мне в гости? Девушка поймет его состояние, девушка поупирается немного для приличия и скажет…

– Здрасьте. Что это вы один как перс?

– Перст, – машинально поправил Верещагин и захлопал глазами, не веря в реальность представшего перед ним видения. Как будто невесть откуда взявшийся ангел в форточку запорхнул и замер посреди комнаты, приняв облик одной из самых красивых девчонок факультета ЭВМ, Натальи Чепурной.

– Что такое «перст»? – спросила она.

Вместо того чтобы ответить, Верещагин показал палец. Много лет подряд он натыкался в книгах на штампованную фразу про язык, прилипший к гортани. Это был именно такой случай. Верещагин уже догадался принять сидячую позу и кое-как пригладить растрепанную шевелюру, а язык по-прежнему отказывался произносить внятные звуки.

– А я думала, перс, – призналась Наташа и отвернулась, давая понять, что неприлично сидеть с отвалившейся челюстью в присутствии дамы.

– Нет, – выдавил из себя Верещагин. – Один как палец.

– А почему?

– Не знаю. Может, потому что обычно пальцы вместе держат… или в кулаки сжимают.

Наташа улыбнулась, склонив голову таким образом, что каштановые волосы заструились по ее плечу блестящим шелком.

– Я не про палец, – сказала она. – Я про вас. Почему вы до сих пор один сидите?

– А с кем мне сидеть? – ухмыльнулся Верещагин, заподозрил, что выглядит полным идиотом, нахмурился и выключил магнитофон.

– Ну, не знаю… С преподавателями. Или дома. Вы женаты?

– Нет, – поспешил отвергнуть последнее предположение Верещагин. – Я не женат. А дом мой далековато отсюда. Не наездишься. Тем более во время сессии.

Заложив руки за спину, Наташа качнулась с каблука на носок и обратно.

– Ничего, – сказала она, – вот женитесь, и все образуется. Вам ведь, как молодому специалисту, квартира положена?

– Положена, – подтвердил Верещагин. – Но жениться молодых специалистов никто не принуждает. А вы… – Он хотел спросить: «А вы замужем?», однако вовремя придержал язык и приготовился задать другой вопрос. – А вы… – Верещагин снова умолк, чувствуя, что краснеет. Не спрашивать же девушку, зачем она пришла к нему. Это чересчур бестактно. Собравшись с мыслями, он, наконец, выкрутился: – А вы в общежитии живете?

– Временно, – сказала Наташа.

– Ясно, – кивнул Верещагин, не понимая, что значит временно.

– С родителями поссорилась.

– Это плохо.

– Нормально.

Когда они умолкали, Верещагин чувствовал себя так, словно взвалил на плечи шкаф.

– Тебя, наверное, за стульями прислали? – спохватился он. – Или за посудой?

– Никто меня никуда не послал. – В прищуренных Наташиных глазах сверкнули негодующие огоньки. – Я сама кого хочешь… – Осекшись, она снова улыбнулась. – К вам это не относится.

«Гнать ее надо, – решил Верещагин. – Еще чего доброго кто-нибудь припрется и увидит меня наедине со студенткой. За подобные штучки по головке не погладят. Пойдут сплетни, поползут слухи. Вышибут с кафедры в два счета».

– Скоро Новый год, – брякнул он, наливаясь багрянцем.

– Да? – засмеялась Наташа. – Спасибо, что подсказали. – Она опять прищурилась. – Тогда, может, отпразднуем это дело?

Верещагин был вынужден схватиться за спинку кровати, словно его ударили по ногам, а заодно огрели по затылку чем-то увесистым.

– Нельзя, – донесся до него голос сквозь звон в ушах.

Вроде бы это был его собственный голос, хотя полной уверенности Верещагин не испытывал. Неужели он отказал Наташе Чепурной в ее невинной (по правде говоря, не такой уж невинной) просьбе? Наташе, которая в своих вполне земных джинсах, заправленных в сапоги, и в простенькой полосатой кофточке под распахнутым пальтецом выглядела если не небесным созданием, то уж никак не студенткой третьего курса. Прежде Верещагин всегда замечал ее в аудитории, не мог не заметить, но глядел на Наташу, как глядят на далекую холодную звезду. Загадывай желание, не загадывай, а прочертит небо и исчезнет – глазом моргнуть не успеешь. И вдруг она оказалась на расстоянии вытянутой руки. Как тут не потерять дар речи вместе с остальными дарами заодно?

– Нельзя, – повторил Верещагин, совместив в этом коротком слове взрослую решимость с детским отчаянием.

– Нет? – вскинула брови Наташа. – Почему?

– Потому что ты должна встречать Новый год со сверстниками.

– Должна? Никому я ничего не должна. Если вас компрометирует мое присутствие, то я могу уйти. – Наташа приготовилась развернуться на каблуках. – Спасибо этому дому, пойду к другому.

– Постойте. – Подпрыгнувший, как на батуте, Верещагин преградил путь к двери. – Конечно, оставайтесь. Никто вас не гонит.

– Спасибо, вы очень любезны, – сделала шутливый реверанс Наташа. – Это так приятно, когда никто никуда не гонит.

Верещагин, помимо воли, улыбнулся. Его улыбка расширялась, расширялась и, наконец, разошлась до такой степени, что заныли челюсти. Впору было сравнивать себя с осклабившейся акулой, да только никого глотать Верещагин не помышлял. Он сам стремился быть проглоченным, готов был сгинуть раз и навсегда, без остатка.

Приняв у Наташи небрежно сброшенное пальто, он развил кипучую деятельность, от которой затрепетали страницы раскрытых книг и задребезжала кухонная утварь. Слетела со стола посторонняя дребедень, распласталась на нем шуршащая, отдающая химией клеенка, поверх нее возникла нехитрая снедь, дополненная бутылкой вина, а завершилась сервировка раскладыванием вилок и ложек, предварительно протертых клочками газеты.

– За вас! – провозгласил Верещагин, поднимая чашку, расписанную почему-то голубыми розочками, хотя это была сущая ерунда в сравнении с главным чудом.

– За меня не надо, – отвела свою чашку Наташа. – Давайте за исполнение желаний в следующем году. Загадывайте свое.

– Уже загадал.

– Смотрите, не ошибитесь.

– Не ошибусь, – беззаботно откликнулся Верещагин, салютуя чашкой.

Потом выпивали, закусывали и говорили, говорили, говорили. Где-то гремели куранты, им вторили взрывы хохота и ликующие возгласы, трещали хлопушки, взлетали многоцветные россыпи конфетти, надрывалась музыка, пританцовывали миллионы пар туфель и туфелек, полыхали голубым экраны телевизоров, сверкали елочные игрушки, переливались струящиеся гирлянды, сияли глаза, оплывали свечи, завязывались знакомства, обрывались серпантинные ленты, бешено вращались магнитофонные катушки и турбины электростанций, бились сердца, бились фужеры, остывали блюда, накалялись страсти…

Все это было, и ничего этого не было. Для Верещагина не существовало ни времени, отсчитываемого часами на Спасской башне, ни пространства, бдительно охраняемого советскими системами ПВО. То, что находилось за пределами комнаты, исчезло, кануло в небытие. Даже сама комната отодвинулась куда-то на периферию сознания, приобретя условность театральных декораций. Осталась лишь Наталья Чепурная, она одна царила на этой маленькой сцене, самозабвенная, вдохновенная, прекрасная. Зритель был тоже один, зато самый благодарный из всех на свете…

…Затем погасла тусклая шестидесятиваттная лампочка под серым потолком и наступил полный мрак…

* * *

Его язык все смелее касался золотой капельки в мочке уха Наташи, ноздри впитывали шампунный аромат ее волос, ладони стыли от мраморной гладкости ее талии. А потом раздалось шуршание, потемки озарились голубыми синтетическими искрами. Наташа, стянувшая через голову кофточку, изогнулась, пристраивая ее на спинку стула. На обращенной к Верещагину молочного цвета спине не было ничего, кроме белой полоски лифчика.

– Иди ложись, – прошептала она. По непонятной причине, сердито.

– Ага, – простуженно откликнулся Верещагин.

Его зубы непроизвольно клацнули, когда он натянул на себя одеяло и услышал поступь босых ног судьбы:

«Шарк… шарк… шарк…»

«Вот та-ак», – пропели пружины.

– Наташка, – задохнулся Верещагин.

– Молчи, молчи.

Она упала на него, как падают на острый клинок, когда хотят умереть. Их грудные клетки хрустнули, вминаясь друг в друга. Обманутые близостью сердца бешено заколотились в попытке соединиться, но соединились лишь губы, а все остальное существовало отдельно, пока – отдельно. Какое досадное недоразумение, когда не терпится, чтобы поскорее плоть к плоти, нерв к нерву!

– Нет! – Она превратилась в клубок напрягшихся мышц. – Не-ет… – Она обрела податливость плавящегося воска.

От ее едва различимого в звенящей тишине голоса закладывало уши, как при стремительном падении или при взлете, но она никуда не делась, и Верещагин никуда не делся, они оставались там, где переплелись в объятиях, а падал, взмывал и уносился в тартарары весь остальной мир.

«Так, так, так, – заходились от перевозбуждения пружины. Казалось, во мраке работает пила, спешащая освободить людей от последних оков реальности. – Ага, ага, ага!»

Бесы, обуревавшие их, вырвались наружу, рыдая и завывая на все голоса. Потом был ошеломляющий удар, словно обоих сбросили с небес и с размаху шмякнули об землю, опустошенных, задыхающихся, постанывающих от изнеможения.

– Что мы наделали, – пролепетала Наташа.

Только теперь Верещагин вспомнил, кто он такой и кто такая она, как их зовут и почему они вместе. А еще он подумал, что нужно снять с себя отяжелевшее тело, чтобы немного перевести дух, но обнаружил, что ему вовсе не хочется этого делать. Было такое чувство, что близость между ними возможна лишь до тех пор, пока они будут соприкасаться.

– Наташка, – прошептал он и, не в силах вымолвить что-либо еще, кроме ее имени, повторил: – Наташка, Наташа, Наташенька.

– Что? Что? Что? – спрашивала она, покрывая его лицо быстрыми горячими поцелуями.

«Как – что?» – изумился Верещагин и повторил:

– Наташка…

Ощущение при этом возникло такое, как в раннем детстве, когда впервые попробовал мороженое. Дивное имя хотелось без конца смаковать, осторожно пробовать кончиком языка, не давая ему как мороженому растаять.

– Я счастливый, Наташка, – полились из Верещагина слова восхищения, – я такой счастливый, кто бы только знал!

– Ясное дело. – Она перекатилась к стене. – Затащили девушку в постель и рады.

– Я не затаскивал, я…

– Еще скажите, что это я вас затащила, – перебила Наташа.

Он поморщился:

– Не о том мы, не о том!

– А о чем надо?

– Выходи за меня замуж, – выпалил Верещагин, – вот что я хотел сказать. Пойдем завтра в загс?

Пауза была короткой, но длилась достаточно долго, чтобы Верещагин успел взмокнуть от напряжения.

– Дурачок, – вздохнула Наташа, выгибаясь дугой и вытаскивая из-под себя край скомканного одеяла. – Завтра, вернее, сегодня, в загсе выходной. Первое января.

Это была чистая правда. Как и то, что во многих отношениях Верещагин оказался дурак дураком.

* * *

Теперь, по прошествии многих лет, он по-прежнему совершал множество глупостей. Седины его не умудрили, время не научило уму-разуму. Доказательством тому были ежегодные Наташины вояжи на заграничные курорты. Хотя в данном случае инициатива исходила не только от нее. Вмешалась третья сила. Сперва Верещагин даже гордился оказанным ему доверием, но постепенно начал склоняться к мысли, что повел себя, как настоящий лох.

То есть, как всегда.

Нельзя, нельзя быть таким доверчивым, твердила Наташа изо дня в день, из года в год. При этом подразумевалось, что муж должен проявлять жесткость исключительно вне семьи, а дома пусть остается покладистым, добрым, мягким. Но разве это возможно? Человек не программируемый робот. Хотя с некоторыми людьми обращаются так, словно они безропотные машины, существующие для того, чтобы исполнять чужую волю.

Верещагин взял трубку, подержал ее немного, согревая в ладони, и вернул на рычаги старого черного телефона с белыми цифрами и буквами на диске.

Блюм! – откликнулся аппарат. Техника середины прошлого века. Устаревшая, как и сам Верещагин с его представлениями о добре, чести, справедливости.

Сутулясь, он сидел за своим рабочим столом и бессмысленно разглядывал всякую всячину, выложенную под прямоугольником исцарапанного плексигласа: календарик за невесть какой год, рекордно закрытая преферансная «пуля», пожелтевшие газетные вырезки с упоминанием научных достижений Верещагина, выцветший портрет Высоцкого, автомобильная карта области, семейная фотография.

На ней Верещагин выглядел старым, Наташа – по-прежнему молодой и желанной, а Степка, совсем еще ребенок, любовно прижимал к груди уродливого китайского трансформера. Дешевыми подарками от него уже не откупишься. Совсем взрослый. Курит, живо интересуется женским полом, задает недетские вопросы.

«И дрыхнет чуть ли не до полудня, – рассердился Верещагин. – Вот я в его годы…»

«Что? – ехидно спросил внутренний голос. – Все то же самое. Ложился поздно, вставал поздно, съедал завтрак, оставленный родителями, и валял дурака. Ну, разве что Майн Рида читал, вместо того чтобы пялиться в телевизор или компьютер».

При упоминании завтрака Верещагин досадливо крякнул. Степу ожидала порядком подгоревшая картошка с холодной яичницей. Как и вчера. И кажется, позавчера тоже. Ох и задаст же Верещагину Наташа, когда узнает, как он кормил единственного сына!

Или я ей.

Ревность взорвалась в груди огненным шаром, слепя, оглушая, доводя до белого каления. Успокойся, приказал себе Верещагин, снова снимая трубку. Раз обещал, нужно звонить. Начатое следует доводить до конца. Отпустил Наташу в Каир – терпи, не жалуйся. Скоро, очень скоро она вернется. Верещагину намекнули, что отпуск Наташи завершится раньше, чем планировалось. Расходы будут возмещены. Плюс солидная премия в ближайшей перспективе. Это значит, что отныне Верещагины могут отдыхать вместе, а не порознь. Игра стоит свеч. Или свечей?

Так и не определившись с грамматикой, Верещагин, поглядывая в блокнот, набрал длиннющий номер египетского отеля. Международный разговор будет оплачен. Все будет оплачено. Кроме здоровья и нервов.

– Алло? – сонно откликнулась Наташа.

Сонно или томно?

– Привет, – сказал Верещагин. – Как дела?

– Отдыхаю.

С кем, хотелось бы знать?

– Ну и молодец, – бодро произнес Верещагин. – А я вот на работе.

– С рабочего, значит, звонишь? – насторожилась Наташа.

В трубке прозвучал тихий щелчок, после чего фоновый шум изменил тембр и сделался похожим на шорох поземки.

Их подслушивают? Ну и черт с ними!

– Откуда же еще, – хмыкнул Верещагин.

Он приложил трубку к другому уху. Она была влажной от пота.

– И правильно. – Наташа облегченно вздохнула. – А то сильно умные. Как работать, так ты. А как деньги получать, так Эзейнштейн.

– Эйнштейн, – поправил Верещагин.

– И он тоже, – согласилась Наташа. – Все, кроме тебя.

Несмотря на сварливые нотки в ее голосе, на душе стало легче. Не станет же женщина читать нотации мужу, находясь в номере не одна.

Или, напротив, станет?

Верещагин покосился на исписанную страничку блокнота.

– Ничего, – сказал он. – Будет и на нашей улице праздник.

– В следующей жизни? – кисло осведомилась Наташа.

– В этой, Натали, в этой. И очень скоро.

– Повышают?

– Это тоже. Но главное – премия.

– Какая премия?

– Государственная, – с достоинством ответил Верещагин.

– Шутишь? – По изменившемуся голосу Наташи можно было определить, что она приподнялась с места или вообще встала.

Главный вопрос для русской интеллигенции не «что делать». Главный вопрос – денежный. Главный и неразрешимый.

– Не шучу, – сказал Верещагин.

– А сколько это? – заволновалась Наташа.

– Около пятидесяти тысяч. В долларовом эквиваленте.

– Эк… Правда?!

Верещагин в последний раз заглянул в блокнот и закрыл его.

– Правда, – ответил он. – Я тут с ребятами одну программку закончил, которая… Нет, не по телефону. И вообще распространяться на эту тему не имею права.

Но Наташу меньше всего интересовала работа мужа. Ее тревожило совсем другое.

– Ты сказал: с ребятами, – напомнила она. – Выходит, премия коллективная?

– Персональная, – отчеканил Верещагин.

Если обещанной премии не будет, то он пропал. Наташа не простит. До конца дней будет попрекать этими тысячами, как будто их у нее украли.

– Какой ты у меня молодец, – воскликнула Наташа, охваченная одним из тех редких порывов, когда в искренности ее не приходилось сомневаться. – Я так по тебе скучаю, так скучаю!

А вот тут проступала фальшь, как старые трещины проступают сквозь свежую побелку.

– Я тоже скучаю. – Верещагин как следует откашлялся, прежде чем сказать то, ради чего, собственно говоря, и затевался разговор. – Если, гм… – Он снова прочистил горло. – Если с тобой что-нибудь случится, я не переживу. Ты для меня все. Ты для меня свет в окошке.

– Да? – изумилась Наташа. Вообще-то привязанность мужа не являлась для нее новостью, но уже давно он не был таким красноречивым. Прямо-таки относительно молодой специалист, заполучивший в свое распоряжение студентку.

– Без тебя мне не жить, – твердо произнес Верещагин. – Я ради тебя на все пойду.

– Слушай, зачем ты мне все это говоришь?

– Я думал, тебе будет приятно.

– Конечно, приятно, но…

Но государственная премия дороже всех ласковых слов, верно?

– Я тебя люблю, – произнес Верещагин, игнорируя многозначительное «но». – Очень. Больше жизни.

– Я тоже, – промямлила растерявшаяся Наташа.

– Скорей возвращайся.

– Уже совсем немножко осталось. А премию наличными дают или на сберкнижку?

– Что-то со связью. – Верещагин подул в трубку. – Я тебя не слышу.

– Я тебя отлично слышу! – крикнула Наташа.

– Алло, алло…

– Виталик!

Верещагин осторожно положил трубку на телефонный аппарат и сунул в рот сигарету. Ужасно хотелось курить. А еще хотелось немедленно очутиться рядом с женой. Неизвестно только для чего. Чтобы, в конце концов, задать ей заслуженную трепку или прижать к груди?

Меланхолично размышляя об этом, Верещагин щелкнул зажигалкой.

Глава двенадцатая

Россия, Нижегородская область,

объект № 1 НИИ радиофизики,

27 мая, день

Боже! Она ему дала! Взаправду! По-настоящему!

Восторг от того, что он теперь взрослый мужчина, был не менее острым, чем те ощущения, которые длились несколько секунд, но успели вознести Степку до небес и шандарахнуть оттуда об землю.

Со всей силы.

Он лежал на спине, задыхаясь, как рыба, выброшенная на берег, и смотрел в небо, проглядывающее сквозь разноцветные круги и пятна, плывущие перед глазами. Синее-синее, обрамленное зеленью.

По груди и по ногам ползали какие-то букашки, трава щекотала кожу, а знойный воздух был наполнен щебетом птиц и стрекотом кузнечиков. Хор-рошо!

Кто бы мог подумать, что день, начавшийся так скверно, закончится праздником?

Утром, проглотив жареную картошку, облепленную горелым луком, и не прикоснувшись к холодной лепешке яичницы, Степка отправился гулять. Сверстников на территории объекта было двое с половиной: сам Степка, Генка Щукин да яйцеголовый умник с увеличительными стеклами вместо очков, которого за полноценного человека не считали, поскольку был он ябеда и жмот. Вокруг этой троицы сгруппировались несколько малявок с пятого класса по седьмой, а еще была вечно сонная десятиклассница Софа, присоединявшаяся к компании время от времени, чтобы поболтать в беседке и похвастаться рингтонами на мобилах. А чем еще заниматься летом? Оно у здешнего молодняка получилось длиннее, чем у обычных учеников, парящихся в школе.

Вот об этом и толковали, когда недомерок Карпекин, еще как бы шестиклашка по определению, возьми и затоскуй по своей спортивной секции, без которой ему, видите ли, спокойно не живется. Лабуду эту он завел специально для того, чтобы похвастаться перед Софой своими боксерскими достижениями, это всем было ясно. Но все промолчали, а Степка не удержался и принялся подкалывать Карпекина, то сравнивая его с Тайсоном, то выясняя, чем он околачивает свои боксерские груши. Скорее всего, причина раздражения крылась в том, что до сих пор Степке не доводилось участвовать в настоящих потасовках, и ему было неприятно, что какой-то сопляк рассуждает в его присутствии про всякие там хуки, свинги и прочие приемчики, позволяющие отправлять противников в нокдаун или даже в нокаут. Ну просто пачками. Бери и в штабеля их складывай.

Короче, посоветовал он незаконнорожденному сыну братьев Кличко заткнуться и помалкивать в тряпочку, когда старшие разговаривают. Тот тоже посоветовал. Иди-ка ты, Степа Верещагин, туда, куда тебе скатертью дорога. Мелкими шагами. Степа пожелал уточнить адрес. Карпекин побледнел, но назвал. Ну и схлопотал, естественно, по шее.

Его проблема состояла в том, что подзатыльник он получил в присутствии дылды Софы, которую держал за даму сердца или типа того. Проблема Степки заключалась в том, что бокс он видел только по телику, да и то редко.

Про различия между нокаутом и нокдауном он услыхал по пути к месту поединка за дальним концом территории объекта, куда отправились всей гурьбой. Принимая вызов, Степка презрительно усмехался, и эта кривенькая усмешечка намертво приклеилась к его губам, когда он поинтересовался у своего секунданта Генки Щукина:

– Разве можно выучиться прилично боксировать в шестом классе?

– Прилично боксировать – вряд ли, – заверил его Генка, – а вот в челюсть садануть как следует, это, я думаю, запросто.

– Ну, это мы еще поглядим, – сказал Степка, нисколько не сомневаясь в правоте приятеля.

– Ты должен его сделать, Карпеку этого, – подзадоривал тот шепотом. – Где это видано, чтобы шестые на восьмые хвост поднимали? Не давай ему спуску.

– Ладно.

– Задай ему так, чтобы ему мало не показалось.

– Не покажется, – пообещал Степка.

До разгара лета было еще далеко, а солнце уже шпарило в полную силу, и листья на некоторых деревьях обмякли, повиснув мятыми лоскутами. Аллея, ведущая к месту поединка, была не настолько длинной, как того хотелось бы Степке. Перехватив его тоскующий взгляд, брошенный на скрывшийся за кронами городок, Генка тихо спросил:

– Мандражируешь?

– Да как тебе сказать…

– Запомни: бить надо первым, иначе он тебя уделает.

– Первым? – оживился Степка.

– Ага. Как только Карпекин заговорит, выжди немного, а потом неожиданно вмажь ему, – торопливо инструктировал Генка.

– А он заговорит?

– Обязательно. Угрожать станет или бочку катить. Притворись, что слушаешь, а сам бей. Используй фактор неожиданности.

– Фактор неожиданности, – повторил Степка, протискиваясь между покосившимися бетонными плитами. За оградой простиралась солнечная поляна, на которой собралась немногочисленная, но благодарная публика. – Фактор неожиданности, хм?

Предвкушая потеху, болельщики затаили дыхание. На их фоне Карпекин выглядел очень маленьким и очень деловитым: белая футболка на всякий случай снята, шорты подтянуты чуть ли не до пупа, кулаки приподняты на уровень груди.

– Какие они грозные, – бросил Степка Генке. – Мы прямо трясемся от страха.

Слово «мы» нравилось ему значительно больше слова «я». Оно подтверждало принадлежность Степки к взрослому миру старшеклассников. Напоминало, что он на голову выше нахального сопляка из спортивной секции.

– Мы, Николай Второй, – процедил Карпекин.

Компания поддержала его хихиканьем.

Несмотря на присутствие приятеля за своей спиной, Степка остался один. В шикарной итальянской рубахе, приобретенной матерью в Стамбуле. «Вот тебе и фактор неожиданности, – подумал Степка. – Если я заявлюсь домой в изорванной и перепачканной рубахе, то папе очень не понравится такая неожиданность».

– Первым, – прошипел Генка. – Давай! – Последовал нетерпеливый толчок в спину.

Сделав шаг, Степка оказался нос к носу с осунувшимся от решимости Карпекиным. На расстоянии удара. В новенькой рубахе и свежевыстиранных джинсах. С пустой головой и подрагивающими коленками.

– Помнишь, как ты меня назвал? – спросил Карпекин.

– Ну, помню, – подтвердил Степка.

– И про то, что я будто бы из кличковской задницы на свет появился? Короче. Проси прощения, и разойдемся… Инач-ччч…

Договорить Карпекин не успел. Не сводя глаз с его шевелящихся губ, Степка нанес удар. Прицельный, мощный, безжалостный, сопровождающийся клацаньем чужих зубов.

«Ого, как я его, – восхитился Степка. – Ни фига себе!»

Отлетевший назад Карпекин сделался неправдоподобно маленьким, как в перевернутой подзорной трубе. Но тут кто-то спохватился и вернул трубу в нормальное положение. Ринувшийся вперед Карпекин заслонил собой небо, а его кулак, летящий в лицо Степке, был величиной с футбольный мяч… с арбуз… метеорит… планету…

Р-раз, и вселенная погрузилась во мрак. Два, и в этой непроглядной темноте стало горячо и солоно.

– А-ай, – тоненько надсаживались комарики. – Е-ей.

– Вставай! – донесся до Степки возглас. – Бей!

– Угу, – произнес он. Его голос был громогласен, тогда как сам Степка куда-то подевался. Ни рук, ни ног у него не было. Одна голова, гудящая, как медный колокол.

Земля подбросила его, встряхнула, косо приподняла и – бац! – вновь опрокинула назад, припечатав к себе затылком, лопатками, локтями.

– А-а-ай, – требовали со всех сторон.

– Угу.

Преодолев земное притяжение, Степка воспарил, подобно воздушному шарику. Прямо перед ним раскачивалась фигура, принявшая боксерскую стойку. Из носа у Карпекина хлестало. Увидев это, Степка почувствовал, что вот-вот захлебнется собственной кровью. Не умещаясь во рту, она стекала в гортань.

– Подожди, – булькнул Степка.

Карпекин ждать не захотел. Налетел кузнечиком – отпрянул, налетел – отпрянул, а потом и вовсе исчез.

«Почему все красное? – вяло удивился Степка. – Где небо, где зелень? И куда пропало все остальное?»

Пропало не все. Красное сделалось черным, из черноты вынырнула нагнувшаяся Генкина фигура, предложила:

– Хочешь, домой доведу?

– Не-а, – помотал головой Степка.

– Как ты?

– Нормально.

– Где же нормально? Теперь тебе Карпека проходу не даст.

– Даст. – Степка плюнул красными слюнями на зеленый лопух. – Я его по стенке размажу.

– Один размазывал, – хмыкнул Генка.

– Пошел ты, – сказал Степка. – Вали отсюда, слышишь?

Он не поднимал головы, но при этом точно знал, что остался один. Трава под удаляющимися Генкиными шагами пошелестела и стихла.

– Фактор неожиданности, – пробормотал Степка, вставая. – Советчик выискался. Бей первым, бей первым…

Глядя в землю, он пошел прочь, не оглядываясь. Возвращение было абсолютно невозможным. Чересчур много свидетелей Степкиного позора. И этот Карпекин. Он же, гнида, измываться станет. Попытаться взять реванш? Еще раз повеселить пацанов и девчонок?

Подобрав сухой сук, Степка обломал на нем ветки и принялся лупить на ходу по кустам так, что только ошметки листьев летели. Тропинка, по которой он шел через лес, протянулась километра на полтора и вела к реке. За ней, скрытая лесом, пролегала железная дорога. Переплыть речку, добраться до станции, сесть в электричку и вернуться домой – план действий был достаточно прост, несмотря на отсутствие денег. Доеду зайцем, мрачно размышлял Степка.

Выражение отозвалось ощущением, похожим на тошноту. Зайцем? Трусливым зайцем, удирающим от опасности? Блин, так ведь от себя не убежишь! Если смириться с позором, то он навсегда останется со Степкой. Как несмываемое клеймо. Как вечный укор совести.

Дойдя до реки, Степка забрел по колено в воду и принялся смывать с лица засохшую кровь и липкую паутину. Затем, как мог, застирал бордовые пятна на рубахе. Надел ее, мокрую, постоял немного, прислушиваясь к перестуку колес поезда. И повернул обратно с твердым намерением немедленно разыскать Карпекина и дать ему такую взбучку, чтобы тот больше никогда не отважился поднимать на Степку ни руку, ни даже взгляд. Бить руками, ногами, головой. Кататься по земле, кусаться, душить, если понадобится. Но победить. Во что бы то ни стало, победить. Иначе жизни не будет.

* * *

Идя по лесу, Степка понятия не имел, как много взрослых серьезных людей растревожены его недавней дракой и коллективной отлучкой детей с охраняемой территории. Трое из них сейчас незаметно и бесшумно продвигались параллельным курсом – справа, слева и сзади. Если бы Степка имел возможность понаблюдать за этими мужчинами в возрасте от двадцати шести до тридцати лет, он поразился бы тому, с какой звериной легкостью подныривают они под лапы елей и лавируют между кустами орешника.

При этом мужчины не носили ни пятнистой камуфляжной формы, ни высоких ботинок, ни укороченных автоматов. Они были одеты как обычные рыбаки и все их снаряжение состояло из безобидных с виду удочек да рюкзаков. Наткнувшись на них, никто не заподозрил бы, что видит перед собой опытнейших бойцов спецназа ГРУ, привлеченных СВР для дополнительной охраны объекта. В ухе каждого спецназовца торчал маленький микрофон, но в эпоху всеобщей телефонной мобилизации никого этим не удивишь. Правда, вся не святая троица была вооружена бесшумными беспламенными мелкокалиберными пистолетами для ближнего боя, но пистолеты не афишировались, как не афишировались специальные ножи разведчиков и зачехленные саперные лопатки, притороченные к рюкзакам.

Зачем лопатки? Ими можно копать червей, делать ступеньки на крутых спусках к воде, рыть ямы для мусора, рубить хворост. А вдобавок спецназовец способен снести такой лопаткой полчерепа врагу, превратить ее в смертельно опасное метательное оружие или рубить пальцы пленным, упрощая и укорачивая тем самым процесс допроса.

Сегодня, правда, убивать и допрашивать было некого и незачем. Спецназовцы просто неотвязно сопровождали сына Верещагина и сообщали о всех его действиях и передвижениях руководству. В ту секунду, когда Степка выбрался за ограду, была объявлена боевая готовность номер один, и отмена ее предвиделась не раньше, чем завершится самовольная отлучка.

– Внимание, – прозвучало предупреждение в наушниках синхронной связи, – появился черный джип. Движется наперерез мальчику с северо-запада. Просека в квадрате Б-6.

– Вас понял, – шепнули вразнобой спецназовцы, слегка меняя конфигурацию своего треугольника.

– Джип остановился примерно в ста пятидесяти метрах, – продолжал голос минуту спустя. – Из него вышли двое: пожилой мужчина и девушка. Он остался на месте, она идет по просеке к тропинке. Блондинка в джинсовом комбинезоне и солнцезащитных очках. Скорость ходьбы явно превышает прогулочную.

– Берем или кладем? – деловито спросил старший прапорщик, замыкающий группу.

– Подпускаем.

– Как?

– Оглох? Даем девке возможность контакта. Вмешиваемся только в случае возникновения прямой угрозы жизни.

– Чьей? – совсем запутался прапорщик.

– Пацана, – прошипел его собеседник. – Ты что, ухи переел? Контролируй ситуацию. Если мужик пойдет за напарницей, пусть один из твоих орлов устроит инсценировку угона джипа или еще что-нибудь в этом роде. Не мне тебя учить.

– Понял. – Прапорщик машинально кивнул, хотя собеседник не мог видеть ни его движения, ни виноватой мины. – А если девка его куда-нибудь потащит? В смысле, пацаненка, а не мужика?

– Непременно потащит. – Из одного конца канала связи в другой пронесся скабрезный смешок. – Но, думаю, недалеко. И ненадолго. Это, кстати, от тебя зависит. Удерживай их в радиусе 200–300 метров.

– На поводке?

– На поводке ты будешь бегать, если пацаненка упустишь. Понял?

– Так точно, – буркнул прапорщик, ужом просачиваясь сквозь бурелом.

– Через часик спугнешь их. – Голос в наушнике смягчился. – Гостью с территории охраняемого объекта гони в три шеи. Пацана заворачивай домой. А для пущей важности представься и удостоверением козырни. У нас тут ведь не проходной двор.

– Не проходной, – подтвердил прапорщик.

Он вспомнил, как орава подростков беспрепятственно покинула территорию ведомственного объекта, и скривился. Паршивая охрана, паршивое задание, паршивое настроение. Хотя девка из джипа очень даже ничего.

Беззвучно приминая траву, прапорщик залег на краю старой просеки и связался с бойцами. Одного отправил к джипу, второго – в обход открытого пространства. А сам все это время не сводил глаз с пацана и девки, стоящих напротив. Странная пара. И сама история странная. Темная, как то болото. Муть мутная.

* * *

– Мальчик!

Окрик вывел Степку из мрачной прострации, в которой он пребывал на протяжении неизвестно какого времени. Он терпеть не мог, когда его называли мальчиком. Но та, которая позволила себе это, могла бы обратиться к нему как угодно, а он бы и не пикнул. Несмотря на то, что на ней был дурацкий комбинезон – одежда, которую Степка тоже недолюбливал. Потому что все остальное было по высшему разряду: прическа, глаза, лицо, фигура…

– Что? – спросил он, контролируя голосовые связки, которые запросто могли сорваться на постыдный петушиный фальцет.

– До Макаровки далеко? – спросила девушка.

Она шла по просеке, смело раздвигая коленями заросли крапивы. А чего ей бояться в таком наряде? Ни комар жалом не пробьет, ни злобный рыжий муравей не прокусит. Степка вдруг представил себе нежную-нежную девичью кожу под грубой джинсовой тканью, и его словно током долбануло, а потом мелко затрясло. Судя по груди и плечам девушки, комбинезон она носила на голое ну или, может быть, на полуголое тело. Сильное, гибкое, загорелое.

– Не слыхал… – Несмотря на все старания, Степкин голос все-таки предательски сорвался. – Не слыхал я про Макаровку.

– Плохо, – сказала девушка, остановившись в трех шагах. – Значит, я заблудилась.

– Тут научный городок рядом. – Степка показал подбородком направление. – И станция рядом. – Он повернулся в сторону реки.

– Далеко станция?

– Километра три. Но придется речку переплывать.

– Пловчиха из меня никудышная. – Облокотившись на ободранный сосновый ствол, девушка сунула в рот травинку. – Брод есть?

– Брод? – переспросил Степка. – А кто его знает.

– Ты не местный?

– Приезжий.

– А нос почему распухший? Дрался?

Какое ее дело? Что за манера лезть в чужие дела? Степка же не спрашивает ее: «А почему под комбинезоном ни кофточки, ни лифчика? Трахалась?»

– Так, – поморщился Степка. – Дал одному.

– За дело хоть? – спросила девушка.

– За дело.

– Тогда правильно. – Она улыбнулась, продолжая мочалить стебелек сахарными зубами. – Я Рита. А ты?

– Степан, – буркнул Степка.

– Проводишь до речки?

– Запросто.

– Но сначала я немного передохну, если не возражаешь. Наверное, сто километров намотала по вашим лесам. Уф-ф… – Рита поискала глазами подходящее место для привала. – Пойдем на поляну? Видишь, за кустами проглядывает? Там и цветы есть, наверное…

– Разве ж это цветы, – пренебрежительно протянул Степка.

– А я люблю полевые.

– Лесные.

– Ну лесные.

Рита согласилась с такой легкостью, что Степке показалось, что они знакомы целую вечность. Ну и дела! Такая классная телка, и никакого напряга! Везет же тому, кто у нее в бойфрендах числится.

Они вышли на поляну и сели в тени, вытянув перед собой ноги. Те, что принадлежали Рите, были заметно длиннее Степкиных. Заметив это, он согнул ноги в коленях и тоже принялся жевать травинку. Девушка бросила на него быстрый изучающий взгляд. Как будто гвоздь в висок забила. И еще один. И еще.

– Чего уставилась? – грубо спросил Степка.

Понимая, что ничего ему здесь не перепадет, не обломится, он не считал нужным корчить из себя кадет-юнкера на светском приеме. Кто он Рите, и кто она ему?

– Возраст определяю, – донеслось до его левого уха, порядком разогревшегося от близости комбинезона и того, что под ним скрывалось.

– Определила? – равнодушно спросил Степка.

– Шестнадцать? – предположила Рита.

Пустяк, а приятно.

– Почти угадала, – процедил Степка, жуя пахучий стебелек.

– Неужели семнадцать?

Как ответить? А никак. Достаточно передернуть плечами: понимай как знаешь. И Рита не стала докапываться до истины. Она и так знала о сидящем рядом подростке гораздо больше, чем ему того хотелось бы. А еще он был ей противен. Обычное явление. Работают не ради удовольствия, работают ради денег и карьерного роста. Что касается Риты, то у нее имелся дополнительный стимул. Грин-кард с перспективой полноценного гражданства США. За такой приз можно и марсианина приласкать, не то что лопоухого подростка с расквашенным носом.

* * *

Трудовая деятельность Риты начиналась в московском модельном агентстве, только выпускали ее не на подиумы, а на всевозможные «поляны», накрываемые организаторами корпоративных вечеринок и презентаций. В прошлом году провести вечер в обществе русских красавиц пожелали сотрудники Гуманитарного центра защиты демократических свобод, треть которых являлась по совместительству гражданами Соединенных Штатов Америки.

Был хеллоуин. Девушек нарядили в меховые костюмчики монстров на застежках, снабдили шлемами-тыквами со светящимися глазами, обучили незатейливым куплетам и запустили в арт-холл шестизвездочного московского отеля «Мэрриотт Роял Аврора».

Весьма влиятельные и весьма состоятельные люди были частыми гостями «Авроры». Стандартный номер без завтрака стоил здесь 525 долларов за ночь, однако дороговизна не отпугивала, а напротив, привлекала тех, кто стремился всячески подчеркнуть или просто прочувствовать свою исключительность. Постояльцы отеля всю свою жизнь положили на то, чтобы стать не такими, как все, так что роскошь, недоступная простым смертным, возвышала их в собственных глазах. Бороться за демократические свободы в арендованном за 10 тысяч долларов зале – это круто! Развлекать столь состоятельных борцов – престижно и выгодно. Даже если меховые шкурки сбрасываются по команде распорядителя. И даже если заниматься групповым сексом с тыквой на голове не очень удобно.

Рита получила причитающийся гонорар, познакомилась с сотрудниками Гуманитарного центра поближе, выполнила несколько мелких поручений, принесших крупную прибыль, и сама не заметила, как оказалась в полной власти людей, интересующихся не гуманизмом и не эротикой, а совсем другими вещами. Заметив же, немножко испугалась, но не огорчилась. И, верная подписке о лояльности Разведывательному управлению США, стала совмещать приятное с полезным. Прежде она зарабатывала исключительно за счет внешних данных и некоторых внутренних органов. После налаживания контактов с ЦРУ основным источником доходов сделалась информация. Все мужчины, с которыми Рита оказывалась в постели, говорили. А американцы заботились о том, чтобы ее клиенты говорили на интересные темы.

Худосочный заморыш тоже являлся клиентом, следовательно, и воспринимать его нужно было соответственно.

Профессиональный подход.

Скользнув взглядом по тонким ручонкам Степки, по черным полукружьям его ногтей, Рита усмехнулась. Она могла добиться от него чего угодно, используя лишь десятую часть своих женских чар и опыта. Но зачем? Почему не побаловать ребенка сладким? Ритина половая жизнь началась примерно в таком же нежном возрасте. Только не на травке-муравке. В сыром вонючем подвале, на драном матрасе, под сочащимися ржавчиной водопроводными трубами.

– Ты как заблудилась? – нарушил молчание Степка.

– Тебе правду сказать? – спросила Рита.

– А зачем тебе врать?

И в самом деле, зачем? Нужно рассказать сыночку доктора наук Верещагина, что за ним давно следят, выбирая удобный момент. Ждут не дождутся, когда он соизволит отправиться на речку или еще куда-нибудь, где можно будет пообщаться с ним без свидетелей. Колесят вокруг секретного объекта на джипах и велосипедах, таятся в засадах, крутят окуляры биноклей, поддерживают круглосуточную связь на специальных радиоволнах, излучаемых тремя спутниками поочередно. Зачем врать? Будем говорить правду и только правду, ха-ха.

– Я с женихом поругалась, – сказала Рита, укладываясь на живот. – Он меня высадил из машины в лесу, а сам уехал.

– Деньги хоть есть? – сочувственно поинтересовался Степка.

– Угу.

– А мобильник?

– И мобильник.

– Тогда не пропадешь.

– С таким кавалером? Ни за что!

Рита тихонько засмеялась. Степка посопел-посопел и брякнул:

– Кончай поддевать. Не люблю.

Удобный случай подзадорить мальчонку.

– Кончаю, – покорно произнесла Рита.

С подтекстом, но таким тонким, что в растлении малолетних не обвинишь, в пошлости не заподозришь. А если и заподозришь? Что станешь делать тогда, глупый мальчик, ни разу не державшийся за женщину? Не убежишь ведь, верно?

Не убежишь. Никуда ты от Риты не денешься.

* * *

– Ужас, как жарко, – сказала она и, повозившись с застежками, освободила плечи от джинсовых лямок.

Степка получил возможность любоваться ее спиной, открытой до половины. Спина отличалась от мужских и мальчишеских. Вместо бугрящихся позвонков – аккуратная ложбинка, протянувшаяся от лопаток до…

До самой…

– Когда оно только прекратится? – вздохнула Рита.

Ее подбородок опирался на кулак. Свободная рука шарила в траве, бесцельно перебирая листики, стебельки и колоски. Ногти на пальцах были голубые, кольца – золотые, камушек на одном из колец – рубиновый.

– Что прекратится? – спросил Степка.

Его глаза оторвались от пальцев Риты, скользнули по руке, покрытой золотистым пушком, прошлись по спине, по комбинезону, наткнулись на цепочку, обвивающую щиколотку.

– Потепление это глобальное, – пояснила Рита, – или как его там?

– На этот вопрос не существует определенного ответа, – процитировал Степка отца. – Антого… Антропогенный фактор…

– Ого! Да ты прямо профессор!

– Не профессор, но кое в чем секу. Взять то же потепление. Считается, что оно вызвано выбросом в атмосферу углекислого газа, так? – Степка наморщил лоб, вспоминая подробности отцовской лекции.

– Так, – согласилась Рита. Она смотрела, как смотрят школьницы на любимого учителя, и это было чертовски приятно.

Совсем взрослая девушка с голой спиной лежала на расстоянии вытянутой руки и ждала продолжения лекции!

– Так, да не так, – произнес Степка с чувством превосходства. – Действительно ли увеличение содержания це-о-два вызывает потепление на планете? Это еще бабушка надвое сказала. Чтобы въехать во все эти климатические заморочки, необходимо вести наблюдение тыщу лет, а где столько времени набраться? Понятно?

– Понятно, – кивнула Рита, не убирая кулак из-под подбородка, отчего ее речь была чуточку невнятной. – Ты из той секретной лаборатории, которая за колючкой. Надо же. Я сначала приняла тебя за обычного школьника.

– Откуда тебе известно про лабораторию? – насторожился Степка.

– Мы с Максом постоянно на какие-то посты и шлагбаумы натыкались, пока в лес не попали. А еще у местных жителей дорогу спрашивали. Они о ваших секретах прекрасно осведомлены. Шила в мешке не утаишь… Колется.

– Шило?

– Трава.

Приподнявшись на локтях, Рита принялась поправлять переднюю часть комбинезона, расправляя его под собой. Степка как зачарованный глядел на провисшие мешочки ее груди, неожиданно белоснежные, слепящие, беззащитные. Потом они сплющились и исчезли. И Степка услышал свой далекий, незнакомый голос, монотонно вещающий что-то о климатическом оружии. Если верить этому голосу, то оно применялось регулярно. И не без непосредственного Степкиного участия. Он не то чтобы руководил, но и мальчиком на побегушках тоже не был. Как-никак, сын самого профессора Верещагина (на слове «профессор» Степка перескочил на альт, но откашлялся и взял прежний тембр голоса). А Верещагин – не хрен с бугра. Он, можно сказать, один из создателей «Суры». И эта «Сура» скоро задаст американцам жару. Градусов эдак под шестьдесят. Чтобы своими внутренними проблемами занимались, а не совали нос в чужие дела.

– Сказки братьев Гримм, – сонно промурлыкала Рита, полуприкрыв глаза трепещущими ресницами.

– Почему это сказки? – обиделся Степка. – И при чем тут «Братья Гримм»?

Он имел в виду группу, которая его совершенно не цепляла. Улыбнувшись, Рита сказала:

– Когда нас на очередном КПП задержали, Макс угостил вояк сигаретами, а они ему военную тайну открыли. Что база ваша – видимость одна. Понты, проще выражаясь. И что на самом деле погода сама по себе, а вы сами по себе. Сбоку припеку.

– Мудак он, твой Макс, – заявил Степка.

– Не смей при мне выражаться, понял?

– Ну козел.

– Почему козел? – заинтересовалась Рита, повернувшись к Степке.

Он увидел овальную каемку соска на ее груди, вонзил пальцы в почву, словно боясь соскользнуть с земного шара, и хрипло ответил:

– Во-первых, потому что тебя бросил.

– А во-вторых? – Грудь Риты колыхнулась, оторвавшись от джинсовой материи.

– А во-вторых, часовые ему по ушам ездили, а он поверил. Кто ж ему правду скажет?

– А ты? – улыбнулась Рита.

– Я б ему в лоб дал, – заявил Степка.

– А мне?

– Тебе за что?

– Не в лоб, глупый. Правду.

– Тебе я и так правду сказал.

Ритина реакция была неожиданной. Приняв сидячую позу, она села и стала ловить упавшую лямку комбинезона.

– Тогда нужно сваливать отсюда, – встревоженно сказала она. – Не то врубят какой-нибудь излучатель и заварушку устроят, а мы – пропадай?

Мы! Незамысловатое личное местоимение ударило Степку в солнечное сплетение и взорвалось там шаровой молнией, ослепив его до потемнения в глазах. Он нащупал непослушную лямку, но пальцы, на которые легла рука Риты, не разжал, а стиснул еще крепче.

– Ты что? – прошептала она.

– Не бойся. – Он тоже перешел на шепот, лихорадочно-быстрый, несколько опережающий мысли. – Никто ничего не врубит. У нас оборудование не действует, только компьютер. Тут в основном программисты собрались.

– Ты что делаешь? – ужаснулась Рита.

– Не уходи, не уходи, – бормотал Степка, как в бреду. – Говорю же: компьютер фурычит, а все остальное – хлам. Программу здесь создают, понимаешь? Она, конечно, классная, но применить ее невозможно. Это как порох без пули и пистолета.

– Да отстань ты со своим пистолетом! – Хоть Рита и сердилась, но почему-то голос не повышала, предпочитая шипеть кошкой. – Что ты себе позволяешь? Отпусти сейчас же!

Обессилев от близости женской груди, Степка сдался. Рита вскочила. Просторный комбинезон лениво пополз вниз и замер где-то на уровне коленей, удерживаемый сразу четырьмя руками. Прямо перед остекленевшими Степкиными глазами маячила серебристая паутина на сиреневом фоне. Она была выпуклой, как тот лоскут, на котором паутина была выткана и который оставался единственной преградой, отделяющей Степку от пика высочайшего блаженства.

Он отпустил джинсовую ткань и взялся за другую – тонкую, скользкую, невесомую. Паутина исчезла, сменившись вертикальной полоской волос, редких, как первые усы подростка. Залившись русалочьим смехом, Рита присела рядом со Степкой и опрокинула его на себя.

* * *

Подобно любому спецназовцу, прапорщик Полищук в совершенстве владел как НР, так и НРС – Ножом Разведчика и Ножом Разведчика Специальным соответственно. Последний очень смахивает на самый обычный клинок: длинный, узкий, снабженный рукоятью с ограничителем. Но специальный нож разведчика имеет также хитрую кнопочку, при нажатии которой лезвие вылетает из рукоятки на семь-десять метров, поражая противника насмерть. Ни один разведчик не отправится на задание без этого надежного и бесшумного оружия, крепящегося на голени правой ноги, на поясе или на левом плече.

Клинок обычно покоится в кожаном чехле, как рыцарский меч в ножнах. Незаменимый, надежный, безотказный, годящийся на все случаи жизни. Под отвинчивающейся крышкой на рукоятке находится пластмассовый футляр, в котором хранятся рыболовные крючки, иголки с нитками, натертые воском спички, обрезки карандашей, лейкопластырь и даже миниатюрный скальпель с пинцетиком на обратном конце, чтобы извлекать из тела занозы или вражеские пули.

Прапорщик Полищук пользовался пинцетом даже чаще, чем компасом, вмонтированным в дно отвинчивающейся крышки. Например, во время интенсивных допросов пленных. За годы службы нож стал как бы его продолжением, такой же неотъемлемой частью, как руки, ноги, пальцы. Когда прапорщик метал нож – а делалось это непременно с расстояния, равного четному количеству шагов, – тот неизменно вонзался в цель: в автомобильную шину ли, в чучело, в дерево, в зазор между человеческими ребрами. Стоило ему вооружиться клинком, как тело непроизвольно принимало боевую позу, готовое метнуться влево, вправо, отступить, шагнуть вперед и нанести удар из положения согнувшись…

Но сегодня, впервые за многие годы, прапорщик использовал холодное оружие не по назначению. Обнажив клинок, он методично колол себя острием в лодыжку, сопровождая свои подозрительные неуставные действия яростным сопением.

Без этого контролировать ситуацию и себя самого было свыше его сил.

Лишь когда возня на лужайке закончилась, прапорщик позволил себе поднять глаза. Увиденное – согнутые в коленях женские ноги, торчащие из зеленой травяной бахромы, – заставило его сделать глубокий, словно последняя затяжка, вдох, а потом осторожно выпустить воздух сквозь сложенные трубочкой губы.

Ух-х-х…

Угомонились. Пацанчик, нетерпеливый и неумелый, как годовалый кобелек, проерзал на девке всего ничего, минуту с небольшим, но этого времени хватило, чтобы левый носок прапорщика пропитался кровью. Паскудник! Хорошо еще, что на его месте не очутился настоящий мужик, способный оттянуть ритку-маргаритку с толком, с расстановкой. Тогда себя хоть наручниками к ветке приковывай.

Наручниками, которых нет.

Сосчитав до тридцати, прапорщик проверил, не сильно ли топорщатся его брюки спереди, спрятал нож и неспешно вышел из укрытия.

– Это ещ-ще ч-что такое?! – рявкнул он, налегая на шипящие согласные, которые, как известно, воздействуют на человеческую психику устрашающе. – Тут вам не бордель, тут охраняемый объект, мать вашу промеж ушей! А ну пошли вон, любовнички, покуда в дежурную часть не доставил. – Прапорщик сфокусировал налившийся дурной кровью взгляд на часто мигающих глазах девки. – Там вас и вздрючат, и окучат, и уму-разуму научат. Уматывайте, покуда я добрый!

Верещагина-младшего долго уговаривать не пришлось. Мячиком подпрыгнув с земли, он живо натянул штаны и припустился наутек пуще очумелого зайца. А девка форсить вздумала. Лениво встала, отвернулась, неторопливо натянула свои трусишки-невидимки, да еще задом под конец вильнула, как заправская потаскуха, которой поиметь мужика мало, ей еще и подразнить его охота.

– Ах ты стерлядь курляндская!

В три прыжка прапорщик добрался до нее и так приголубил пинком, что девку будто вихрем подхватило, отбросив к дальним кустам.

– Манатки не забудь. – Он швырнул ей комбинезон. – И чтобы через минуту духу твоего тут не было.

Девка управилась даже чуточку раньше. «И слава богу», – устало подумал прапорщик, с трудом разжимая стиснутые челюсти. Чуть не дошло до греха. Ведь, продлись испытание еще немного, изнасиловал бы он шпионку, как пить дать, изнасиловал бы.

Прапорщик опустил голову, разглядывая перед своих штатских брюк.

Там не то что оттопыривалось, там колом стояло. Не осиновым, дубовым. Сплюнув, прапорщик покинул поляну, чтобы без свидетелей отрапортовать об успешном выполнении задания. Передвигался он слегка враскорячку. Совсем не той легкой, скользящей походкой, которую демонстрировал час назад.

Глава тринадцатая

Египет, Каир, окрестности Хан-аль-Халили,

27 мая, день

В Москве пробило два часа пополудни, в Каире был час дня: оба города, разделенные морями, реками, горами и границами, одинаково страдали от жары, смога и автомобильных пробок. Саша Горовец даже подумал, что если закрыть глаза и только слушать гул моторов и вдыхать гарь, то можно запросто представить себя находящимся в российской столице, а не в египетской.

Но дремать было некогда. Тронув задумавшуюся Наташу за плечо, он показал жестом на зеленый глаз светофора. Они молча пересекли улицу и приблизились к стоянке такси с оранжевыми пластинками.

С того момента, как Саша назвал Верещагину Натальей Никаноровной, минуло не так уж мало времени, но ничего похожего на сближение или симпатию между ними не намечалось. Наташа сразу узнала в Горовце того отвратительного типа, который затеял дебош возле ресторана, и держалась подчеркнуто отчужденно. Помнила она также и профилактическую беседу в посольстве, сопровождавшуюся размахиванием кочергой. Это не придавало ей ни оптимизма, ни уверенности в том, что поездка совершенно безопасна, как заверил Наташу спутник. Ее втянули в шпионские игры, и она чувствовала себя собачонкой, которую тащат куда-то на поводке.

Или на веревке с петлей-удавкой. Прямиком к краю пропасти.

Даже небольшая сумма, выданная Сашей на покупку сувениров, не улучшила настроение Наташи. Сто баксов – это только сто баксов, а жизнь стоит гораздо дороже. Наташе абсолютно не хотелось на рынок, куда сопровождал ее Саша. А его обещание свозить ее потом куда-то еще не сулило ничего хорошего. Весь день не сулил ничего хорошего. Весь оставшийся отпуск, будь он неладен.

Нервно постукивая босоножкой, Наташа остановилась на солнцепеке, отдав Сашу на растерзание таксистам. Он не столько торговался, сколько отбивался от желающих отвезти пару хоть на край света.

– Пятнадцать, – твердил Саша, ворочаясь в плотной толпе египтян.

– Сорок, – кричали ему в ухо.

– Тридцать!

– Пятьдесят!

– Меньше двадцати пяти никак нельзя!

Переговоры велись на ужасающей смеси языков, но Наташа отчасти понимала, о чем идет речь. Таксисты божились, что такая дальняя и трудная поездка представляет немалый риск для них самих и их колымаг, а потому настаивали на достойной оплате. Саша же полагал, что полуторакилометровый маршрут не стоит приравнивать к подвигам Геракла. Сошлись на одном долларе и десяти египетских фунтах. Счастливчик, которому адресовалось последнее предложение, вцепился в рукав Саши и поволок его к облупленному «жигуленку» с разбитой фарой и портретом Саддама на лобовом стекле.

Забираясь внутрь, Наташа поцарапала щиколотку и села на что-то твердое, торчащее под обшивкой сиденья. К тому же ее ужасно раздражали модные стринги, из-за которых казалось, что между ягодицами пропустили бельевую бечевку.

– Я проклинаю тот день и час, когда решила отдохнуть в Египте, – сказала она Саше.

– Египет очень хороший страна, очень, – оскорбился таксист.

Он говорил: Игыпт, хароши, очын. Для того чтобы услышать такую речь, совсем необязательно было покидать Россию. Отправляйся в ближайшую шашлычную и услышишь то же самое.

– Прогулка по Хан-аль-Халили поднимет тебе настроение, – пообещал Саша.

Они с самого начала перешли на «ты». Не церемониться же с типом, который обозвал Наташу… гм, женщиной легкого поведения. О том, каких эпитетов удостоился во время скандала сам Саша, она предпочитала не вспоминать. Давно не будучи девушкой, Наташа обладала чисто девичьей памятью. В этом она ничем не отличалась от большинства представительниц слабого пола.

– Настроение у меня поднимется дома, – заявила она с таким апломбом, словно все эти дни изнывала от приступов ностальгии и патриотизма.

– Главное, не забывай торговаться, – посоветовал Саша, непринужденно обнимая спинку своего дерматинового сиденья. – Чем громче, тем лучше.

– Господь голосом не обидел, – фыркнула Наташа.

– И не бери подарков.

– Каких подарков?

– Никаких, в том-то и дело. Ни у кого.

Таксист мрачно взглянул на Сашу и ударил кулаком по клаксону. Очевидно, ему не нравились чересчур умудренные опытом туристы.

– Например, тебе предложат золотого скарабея, – продолжал Саша.

– Что такое скарабей? – поинтересовалась Наташа.

– Битль, – вмешался таксист. – Жюк.

– Навозный жук, – уточнил Саша.

– Навозный? – Наташа наморщила нос. – Фи! Я к нему и пальцем не прикоснусь.

– На самом деле их клепают здесь из золота. Они для египтян священные. Фокус в том…

– Что жук окажется не золотым, а бронзовым?

– Это уже банальное кидалово, а не фокус.

– Тогда в чем хитрость?

– Как только ты возьмешь жука или любой другой бесплатный сувенир, – наставительно произнес Саша, – щедрый араб от тебя уже не отстанет. Будет таскаться за тобой повсюду, пока не получит ответный подарок. Исключительно в денежном эквиваленте. Нравится тебе такая перспектива?

– Нет, – честно призналась Наташа. – Но еще меньше радует меня твое общество. Кто станет сегодня повсюду таскаться за мной следом, так это ты.

Таксист запрокинул голову и захохотал, нимало не заботясь о том, что рискует стесать борт «жигуленка» о махину рефрижератора с надписью «Coolest Cool». Покосившись на его разинутый рот, Наташа пожалела, что под рукой у нее нет священного для египтян навозного жука. Уж она бы нашла ему применение.

* * *

Рынок поглотил Наталью и Сашу, как океан поглощает капли дождя. Несколько шагов, и вот уже они растворились в круговороте человеческих голов, фигур, одежд, страстей и судеб.

На всякий случай он то и дело брал спутницу за локоть, но она раздраженно высвобождала руку. Решив умаслить ее в буквальном смысле этого слова, Саша взял курс на лавку «Арома». Наташа, увлекшаяся поддельным антиквариатом, пыталась возражать, но, очутившись в парфюмерном магазине, забыла обо всем.

– Сандали масля, сандали масля, – затараторил продавец, жонглируя пузырьками и флаконами с ловкостью заправского наперсточника. – Нюхать бесплатно, покупать – платить. Ароматик натураль, сама цветок будешь.

Сочетание этой тарабарщины, жары и густых запахов ударили Наташе в голову. Минуты через три она вышла из лавки с бутылкой неведомой жидкости, которая, по уверениям торговца, должна была пахнуть, в точности как «Шанель». Надпись на этикетке утверждала обратное. «Rose oil», гласила она.

– Черт! – воскликнула Наташа. – Но я ведь никогда не пользуюсь розовым маслом!

– Теперь будешь, – предположил Саша. – Запасов на внуков хватит.

– У меня нет внуков!

– Дело наживное.

Наташа резко остановилась, уперев кулаки в крутые бока.

– В бабки меня записываешь?

– Ни в коем случае, – поспешил возразить Саша, глядя честно и ясно, как Швейк на начальство.

– Тогда прекращай эти разговоры о внуках.

– Слушаюсь, мадам.

Проследив, как залихватски пристукнул Саша ногой об ногу, Наташа не удержалась от улыбки.

– А ты сегодня смотришься гораздо симпатичней, чем во время нашей первой встречи.

– Сейчас я слегка навеселе и выбрит до синевы. А тогда был слегка выбрит и до синевы пьян.

– Ты притворялся, – укоризненно сказала Наташа.

– Самую малость.

– Зачем?

– Разве я мог допустить, чтобы моя соотечественница попала в чужие волосатые лапы! – патетически воскликнул Саша.

– Некоторые чистые руки хуже всяких лап.

– Согласен.

Наташа посмотрела по сторонам и тихо заговорила:

– Что за человек Галатей? Что он задумал? Зачем ты меня сюда привел? Если меня намереваются похитить, то безопасней оставаться в отеле, правда?

– Слишком много вопросов, – сказал Саша.

– Я и половины не задала из тех, что хотела.

– А вот за это спасибо.

Убедившись, что она ничего не добьется от спутника, Наташа отправилась в магазин «Сак-аль-Саха», где перебирала ожерелья, сережки и браслеты до тех пор, пока Саша не предупредил:

– Золото здесь дешевое, но и проба не фонтан.

– Проба выше самый верх! – заголосил торговец. – Сто, нет, двести. А цена ниже самый низ.

Наташа положила на прилавок кольцо.

– Так много золота, что выбрать невозможно.

То же самое повторилось в посудной лавке, до потолка набитой египетским стеклом – синим, зеленым, фиолетовым, коричневым. Для того, чтобы купить одно-единственное блюдо, нужно было отвергнуть сто почти таких же, а Наташа была на это не способна. Охмурили ее лишь в лавке специй, предварительно напоив каркаде. Утратив бдительность, она приобрела упаковку шафрана и баночку каких-то подозрительных грибов для омоложения кожи.

– Гуд прайс! – долдонил хозяин лавки. – Унбеливели гуд прайс.

Как он и обещал, цена действительно оказалась очень хорошей, просто невероятно хорошей. Для продавца, а не для покупателя. Эта истина стоила Наташе тридцать баксов. Присоединив покупки к бутылке с розовым маслом, она предложила погулять где-нибудь подальше от рынка.

Взглянув на часы, Саша пообещал:

– Обязательно погуляем. Но сначала я должен купить… – Досадливо морщась, он пошевелил пальцами. – Купить папирус, да.

– Зачем? – подозрительно спросила Наташа.

– В Египте все покупают папирус. Если ты не сделал это, то ты просто лох.

– А если сделал?

– Тоже лох, но зато при сувенире.

– Есть разница?

– Огромная, – заулыбался Саша. – Когда ты вручаешь кому-нибудь подарок, тебя не назовут лохом. Если же возвращаешься домой без подарков, то парочка нелестных эпитетов тебе гарантирована.

Наташа вспомнила про Степушку, про Виталия и надолго умолкла.

Они еще минут сорок бродили по торговым улицам Хан-аль-Халили, сильно смахивающего на Черкизовский рынок, захваченный арабами. Глаза разбегались от обилия тряпок, кастрюль, овощей, фруктов, кур и кроликов, алмазов и пучков сушеных трав, купальников и восточных халатов.

А в магазин изделий из папируса Саша так и не наведался. Выражение его лица было пасмурным, как будто ему передалось мрачное настроение Наташи.

– В чем дело? – не выдержала она.

– Что? – встрепенулся Саша.

– Ты прямо как на похоронах.

– Ага. Вовремя напомнила.

Он снова сверился с часами и увлек Наташу в неведомом ей направлении.

– Куда мы идем? – напряглась она.

– На кладбище, – ответил Саша так просто, словно в это время дня он постоянно гулял среди могил и надгробий.

А лицо его больше не выглядело угрюмым. Оно было злым и решительным.

Глава четырнадцатая

Египет, Каир,

Аль-Халифа, район Цитадели Саладина,

27 мая, вторая половина дня

Вокруг мечети Каитбея, там, куда падала тень от резного купола, сидело множество нищих. Своей худобой они могли бы соперничать с узниками Бухенвальда. Их неправдоподобно большие неподвижные глаза принадлежали словно не людям, а насекомым. В черных провалах ртов желтели редкие зубы. В сравнении с ними живые мертвецы и зомби из фильмов ужасов не показались бы страшными даже ребятишкам. Серые, пыльные, они плели венки из таких же пыльных пальмовых ветвей и призывно размахивали ими.

– Это что-то вроде вееров? – предположила Наташа.

Ответ ее обескуражил.

– Поминальные венки, – сказал Саша. – Их покупают, когда приходят навестить родственников.

– Хала-лам-бала-лам! – выкрикнул один из грязных призраков, призывно размахивая пальмовыми ветвями. – Хама-ма-хиби-би.

Так это прозвучало для Наташи, не знающей здешнего языка.

– Кто они такие? – спросила она, поспешно отводя взгляд.

– Обитатели Города Мертвых, – сообщил Саша, выбравший такой маршрут, чтобы обогнуть мечеть по максимально широкой дуге. – Отверженные.

– Давай дадим им денег, – предложила Наташа.

– Твоя мелочь им не нужна. Вот кошелек выхватят с превеликим удовольствием. Скажи, ты отважишься отбирать кошелек у одного из этих созданий?

– Нет.

– То-то.

– Откуда у них шрамы? Их истязают?

Саша мельком взглянул на нищих.

– Они продают свои органы, – пояснил он. – Почки, селезенки, кишки, сердца…

– Разве возможно жить без сердца?

– Это, конечно, преувеличение. Хотя, по-моему, сейчас многие обходятся без сердец. Живут по велению желудка. Рассуждают спинным мозгом. Вместо чувств – инстинкты, вместо мыслей – рекламные слоганы и телевизионные картинки.

Наташе почудилось, что это обвинение в ее адрес. Она хотела выдать что-нибудь резкое, оскорбительное, но лишь покрепче сжала губы. Ей вовсе не улыбалась перспектива остаться без провожатого в этом странном и страшном месте. Город Мертвых – лучше не скажешь. Повсюду, куда ни глянь, простирались беспорядочные нагромождения склепов, мавзолеев, поминальных беседок и надгробий. Даже деревья и кусты, росшие на древнем кладбище, казались мертвыми. Им было не по себе среди безжизненных камней. Каково же здесь людям?

– Здесь кто-то живет? – поразилась Наташа, увидев по левой стороне аллеи двухэтажное строение с крохотным садом.

– Да, – равнодушно кивнул Саша, – но не возле входа, а дальше. Домик, который ты видишь, вовсе не домик, а гробница какого-нибудь эмира или султана. По поверьям коптов, души умерших любят гулять по ночам, а за ограду выйти не могут. Для этого и сооружались дворики.

– Я боюсь, – прошептала Наташа, вцепившись в руку остановившегося спутника.

– Глупости, – рассердился он. – Призраков не бывает, тем более при солнечном свете.

– А при лунном?

Саша посмотрел на часы, глянул по сторонам, осторожно разжал Наташины пальцы и отступил назад.

– Тебя никто не заставляет торчать здесь до ночи, – произнес он. – И вообще в Городе Мертвых обитают люди из плоти и крови, а не привидения. Понатащили сюда матрасы с кастрюлями, поналепили пристройки над склепами, вырыли колодцы. – Саша ткнул пальцем в провода, протянувшиеся над кладбищем. – Городские власти даже электричество сюда провели, чтобы цивилизовать гетто. Заселение началось в середине шестидесятых, когда Израиль затеял блицкриг, и в Египет хлынул поток беженцев. Встречаются здесь головорезы, но здесь, на окраине, ты в безопасности. – Подмигнув, Саша повернулся, чтобы отправиться в обратном направлении. – Только не вздумай совершать экскурсии по кладбищу. Стой на месте и жди.

– Чего ждать? – с отчаянием спросила Наташа у удаляющейся фигуры.

– За тобой придут, – обронил Саша через плечо.

– Кто?

– Ну не Рамзес с Тутанхомоном.

– Я здесь не останусь, – взвизгнула Наташа, срываясь с места, – ни за что не останусь, понял? Поищите себе другую дуру, которая…

Другую дуру никто искать не стал. Зачем, если она добровольно явилась в ловушку? Теперь, понятия не имея, что делать и куда бежать, она стояла и хлопала глазами, уставившись на тех, кто за ней пришел. Это были не Рамзес с Тутанхомоном, как и обещал скрывшийся за резной аркой Саша.

* * *

Их было трое, и они приближались с трех сторон. Роль центрального нападающего выполнял по-юношески подвижный старик в белых одеждах. Его длинная седая борода свисала чуть ли не до середины груди. В правой руке он держал странный предмет, напоминающий матерчатую колбасу. Присмотревшись, Наташа поняла, что это чулок, набитый чем-то тяжелым и сыпучим. Может быть, песком. А может быть, кладбищенской землей и пылью. Это не имело особого значения. Не велика разница, чем тебя собираются оглушать. Факт, что собираются.

«Галатей не соврал, – отрешенно подумала Наташа, отступая перед неумолимо надвигающимися мужчинами. – Меня и в самом деле решили похитить. Почти похитили».

– Помогите! – жалобно крикнула она.

– Тс-с!

Мужчина на левом фланге приложил палец к губам. Было странно видеть на нем болтающуюся рубаху, шорты и сандалии. Он не походил на беззаботного туриста. В нем было что-то от подкрадывающегося к добыче охотника. От ковбоя, приготовившегося заарканить отбившуюся от табуна кобылицу. Наташа видела его тем злополучным вечером, когда потасовка лишила ее любовника и покоя. Тогда этот американец вступился за нее, набросившись на Сашу. Теперь он готовился атаковать Наталью Верещагину. «Сопротивление бесполезно», – внушал его холодный взгляд.

«Сопротивление бесполезно», – аукнулось в ее мозгу.

Расстояние между тремя мужчинами и Наташей неумолимо сокращалось.

Справа шел еще один американец в черных очках с двумя огоньками отражающегося в них солнца. Он безостановочно двигал челюстями, жуя зубочистку, перемещая ее из одного уголка рта в другой, втягивая ее внутрь и выпуская наружу, как змеиный язык, гипнотизирующий жертву. Его Наташа тоже видела прежде. Он тоже был возле ресторана, только без солнцезащитных очков. Каплевидные, зеркальные, классической формы, они служили американцу чем-то вроде забрала.

До тех пор, пока не разлетелись сверкающими черными брызгами и не развалились на отдельные фрагменты: оправу, дужки, пластмассовые защипы для переносицы. Метаморфоза сопровождалась резким хлопком и хрустом. А за мгновение до этого Наташе почудился звук иного рода.

Что-то вроде фырканья, производимого взлетающей птицей.

Пф-ф-ф!

* * *

Когда еще очки сидели на лице Стейбла как влитые – ни пылинки, ни царапинки, ни трещинки на черных стеклах, – он предупредил Броуди:

– Пушку на всякий случай сними с предохранителя, сержант. Неприятных сюрпризов не предвидится, но ушки держи на макушке.

– О’кей-докей, – по-военному ответил Броуди.

Он пользовался «вальтером П-99», способным продырявить любой бронежилет вместе с его обладателем. Сработанный под мощный «парабеллумовский» патрон, пистолет был относительно легок, компактен и предельно гладок, чтобы не цепляться выступающими деталями за пояс, кобуру или складки одежды. Выхватывать «вальт» было одно удовольствие, а вести из него скоростную стрельбу – и подавно.

Улыбаясь, Броуди слегка надавил на спусковой крючок и сунул пистолет под широкую рубаху. Тем самым он отключил первый автоматический предохранитель. Второй снимется, как только палец совершит повторное нажатие. Хорошо бы, чтобы это произошло. Удовольствие получаешь не просто от пистолета, а от раскалившегося пистолета. Броуди любил все горячее – еду, женщин, оружие, автомобильные двигатели. Он и сам был горяч. И в молодости, и теперь, когда сменил военную форму на штатскую одежду.

– Только учтите, лейтенант, – предупредил он, – в магазине моего «вальта» тринадцать патронов, а не шестнадцать. Три я израсходовал, когда пристреливался.

– Тринадцати более чем достаточно, – буркнул Стейбл. – Особенно если они попадут по назначению.

– Была бы цель, а пуля найдется, – подмигнул Броуди.

– Я бы на твоем месте не слишком веселился, сержант. После той истории на паркинге ты на особом учете. – Стейбл не сомневался, что на особом учете прежде всего он сам, но предпочитал не распространяться на эту тему. – Так что не зевай и будь начеку, – сказал он. – Дело простое, но очень серьезное.

– Понял, сэр.

– Надеюсь, сержант.

Они наблюдали за входом на кладбище из укрытия под раскидистым деревом, ободранная кора которого свисала неопрятными лоскутами. Стейблу внезапно пришло в голову, что здесь пробовал когти какой-нибудь кошмарный монстр, выбирающийся из подземелья по ночам. Он порадовался тому, что дело происходит при ярком солнечном свете, но делиться мыслями со спутниками не стал. Броуди был слишком туп и самоуверен, чтобы верить в темные потусторонние силы. Старый Хаким, возможно, и был подвержен каким-то суевериям, однако болтать с ним Стейбл считал ниже своего достоинства. Что умного можно услышать от египтянина? Россказни про древних фараонов и тухлых мумий?

Стейбл выплюнул зубочистку, чтобы тотчас заменить ее новой. Его уже тошнило от аборигенов и местных достопримечательностей. Ему было жарко, к тому же его не оставляло ощущение, что из всех щелей заброшенного каирского кладбища тянет мертвечиной. Сколько десятков тысяч покойников разложилось на этом солнцепеке? И не присоединятся ли сегодня к их компании новички?

Бросив украдкой взгляд на Броуди, потом на сидящего в позе йога Хакима, Стейбл обозвал себя невротиком, место которого – в офисе психиатра. Какие трупы, откуда им взяться? Простая будничная работа, лишенная риска и романтики. Схватить женщину, оглушить, положить в багажник автомобиля и доставить во внутренний двор посольства. Американцы обошлись бы и без помощи Хакима, но прихватили его на тот случай, если возникнут осложнения с коренным населением. Да только не возникнут они, осложнения. Потому что все идет по плану.

– Вон они, – тихо произнес Стейбл. – Приготовились, ребята.

Хаким извлек из-под балахона чулок с песком. Броуди провел рукой по животу, проверяя, удобно ли расположена рукоять пистолета. Все трое подобрались и пригнулись, как хищники, изготовившиеся к броску. Их взгляды скрестились на мужчине и женщине, стоящих посреди залитой солнцем площадки.

Русские!

Их час пробил…

* * *

У Галатея было мало поводов для радости, но один все же имелся: полуторалитровая бутылка воды, захваченная на кладбище. Смоченный водой платок на голове быстро высыхал, но никто не мешал повторять эту процедуру снова и снова.

Наблюдательный пост Галатея находился на полуразрушенном минарете, примыкающем к мавзолею Баркука. Башня была низка, однако отсюда открывался отличный обзор на северный район Города Мертвых. Между склепами пролегали заасфальтированные улицы. Та, по которой пришел Галатей, называлась Аль-Сук, и она была пустынна. Как и остальные улицы, стекающие лучами к площади у входа. Зато там виднелись две человеческие фигуры – Саши Горовца и Натальи Верещагиной. Тени под ними казались черными пятнышками.

Свое наемное воинство Галатей не обнаружил, сколько ни вглядывался в кусты и развалины. Не попадались ему на глаза и американцы. Это вселяло в душу тревогу, которую Галатей безуспешно гнал прочь. Он поливал водой чалму и пытался внушать себе бодрость, которой не испытывал, вот и все дела, которыми он с утра занимался на минарете. Назвать это приятным времяпровождением не повернулся бы язык даже у бедуина, странствующего по пустыне. Жарко, скучно и тошно от мрачных мыслей.

Не упуская из виду площадь, Галатей посмотрел вниз, выбирая место для прыжка в случае опасности. Места среди обломков было хоть отбавляй, но приземление грозило переломанными ногами. Если американцы оказались хитрее, чем о них принято думать, то Галатею крышка. С поломанными костями или с целыми, но он будет осажден и зарезан кривым арабским кинжалом. Сотрудники ЦРУ стараются избегать грязной работы. Убийство они поручат местным наемникам, а тело без труда спрячут в одной из могил самого большого в мире некрополя.

Тело Галатея.

Выругавшись сквозь зубы, он в сотый раз поискал глазами шайку каирских гаврошей, никого не приметил и опять выругался. А что еще ему оставалось? Саша Горовец уходил. Брошенная на произвол судьбы Наталья Верещагина что-то кричала ему вслед. А над могильной оградой в отдалении виднелись головы притаившихся людей. Взрослых мужчин. Не вчерашних мальчишек, подкупленных Галатеем.

Скорее всего, они решили довольствоваться уже полученными деньгами, а на щедрую добавку не позарились. Все правильно. Лучше синица в руках, чем журавль в небе. Жалко только, что не журавли в синем египетском небе парили, а стервятники.

Отвратительные прожорливые птицы, предвкушающие пиршество.

* * *

Удар был таким неожиданным и сильным, что Стейбла отбросило назад и ослепило. Вот как это бывает, подумал он, решив, что получил пулю в лоб. Глазницам и крыльям носа сделалось горячо от стекающей крови.

– Огонь! – крикнул Стейбл, понятия не имея, куда и в кого он приказывает стрелять.

Броуди тоже не видел противника. Атака велась в полной тишине, отчего происходящее казалось кошмаром. Не шелохнулся ни один листик, не покачнулась ни одна травинка. Сон, дурной сон? Нет. Окровавленное лицо лейтенанта было реальным, даже чересчур реальным. Он не упал на осколки своих разбитых очков, он держался на ногах, но помощи от него Броуди не ждал.

– Кто здесь? – заорал он, поводя перед собой стволом «вальтера», удерживаемого двумя руками.

Фр-р-р… Хлоп!

Издав страдальческий вопль, Хаким схватился за грудь. Его глаза прослезились от боли и сделались неправдоподобно огромными. Он уставился на небольшой овальный булыжник, скатившийся к его ногам. Броуди тоже взглянул на булыжник и снова прищурил глаз над прицельной планкой пистолета. Его указательный палец прирос к спусковому крючку.

Цель! Где, черт подери, цель?

Фр-р-р… Хлоп!

Острая боль в шее заставила Броуди опустить ствол. Его словно железным прутом ткнули. Раскаленным тупым прутом.

Фр-р-хлоп!.. Фр-р-хлоп!..

По площадке весело запрыгали камни, между которыми затесался сверкающий никелированный шарик. Скок-скок-скок. Броуди следил за шариком и никак не мог отвести глаз.

Наташа отбежала в сторону и скорчилась, прикрывая голову обеими руками.

Последовала новая серия странных фырчащих звуков. Стейбла, шагнувшего вперед, отбросило обратно.

Уронив свою «песочную дубинку», как он ее называл, Хаким упал на четвереньки и с неожиданным для его возраста проворством пополз к развалинам фонтана. Его путь был отмечен вишневыми каплями величиной с десятицентовую монету. Очертаниями они напоминали маленькие острозубчатые шестеренки.

Передвигаясь на карачках, Хаким что-то скулил по-арабски, но Броуди его не понимал. Не понял он и возгласа своего соотечественника.

– Мальчик, – твердил Стейбл, – мальчик!

«Это он мне? – изумился Броуди. – Какой я ему мальчик?»

ФРРРР… ХЛОП!!!

Его садануло в висок, секундой спустя – в ключицу. Закашлявшись, он схватился левой рукой за голову, а правой потянулся к упавшему «вальтеру». По пыльному асфальту словно дождик прошелся. Кровавый.

– Мальчик! – опять подал голос Стейбл. – Маленький мальчик! – Он выставил перед собой красный указательный палец. – Еще один… еще! Да их там целая куча!

Это были его последние членораздельные слова за этот день. Прилетевший издалека камень угодил ему прямехонько в рот, вышибив несколько передних зубов. Мыча сквозь ладони, Стейбл согнулся пополам и заковылял прочь, ничего не соображая от боли.

Нащупав пистолет, Броуди протер глаза, избавляясь от багровой пелены, мешающей целиться. То, что он увидел перед собой, напомнило ему прошлогоднюю командировку в Палестину, когда ЦРУ пыталось стравить друг с другом подпольные организации «Хамас» и «Исламский джихад». Точно такие же смуглые подростки, как те, что засели на кладбище, атаковали израильские танки и бронетранспортеры с рогатками в руках. Эти чертовы арабы, пожаловался американцам одноглазый капрал из Хайфы, рождаются с рогатками в руках, а первое слово, которое они произносят, – не «мама», а «джихад». Броуди ему не поверил. Младенцы не способны вымолвить такое трудное слово, заявил он. Те, что не способны, сказал капрал, говорят «интифада».

По Каиру не ездила израильская бронетехника, однако здешние мальчишки владели рогатками не хуже палестинских сверстников. Камни летели в Броуди один за другим, превращаясь из черных точек в настоящие метеориты. Он выстрелил в ту сторону три или четыре раза, но, разумеется, ни в кого не попал. Это было все равно что воевать с чертенятами, выскочившими из преисподней. На каждую выпущенную пулю Броуди приходилось по нескольку ответных выстрелов из рогатки. Пока мальчишки осыпали американца булыжниками и обломками надгробий, он еще как-то терпел, но железный шарик вывел его из строя.

Получив сокрушительный удар в лоб, Броуди автоматически схватился за рану и ужаснулся. Под пальцами угадывалась не шишка и даже не кровоточащая ссадина. Там была круглая вмятина, пульсирующая, как родничок. Броуди проломили голову! Еще одна такая дырка, и он подохнет на месте, как собака! Если уже не подыхает…

Пряча бесполезный «вальтер» под рубаху, он, почти теряя сознание от боли и ужаса, побежал вдогонку за Стейблом, бросившим его на произвол судьбы. Его слипшиеся волосы торчали вверх, словно иглы дикобраза, словно дурацкий «ирокез», словно петушиный гребень. В спину ему врезался очередной камень, но Броуди даже не оглянулся. С него было достаточно.

* * *

Когда, наконец, Наташа решилась открыть глаза, она увидела человека, быстро идущего по проходу между склепами. Он был одет в серую египетскую рубаху с широкими рукавами. Лицо закрывали складки белой чалмы. Но стоило Наташе обратить внимание на туфли идущего, как она опознала в нем Галатея. Сменив европейский костюм на арабский, он не удосужился переобуться.

Литая подошва, сказала себе Наташа, слюнявя палец, чтобы вытереть испачканное землей колено. Беда не приходит одна. И является она в мягких туфлях на литой подошве. Бесшумной поступью.

Обратив внимание, что на площадку просочились несколько мальчишек, внимательно разглядывающих ее ноги, Наташа поспешила встать. Галатей поманил одного из мальчишек, протянул ему деньги и что-то сказал по-арабски. Тот свистнул, призывно махнул рукой, и вся компания понеслась прочь, оглашая кладбище ликующими голосами.

Город Мертвых больше не казался безлюдным. Среди зелени и каменных строений виднелись человеческие фигуры. Но стоило Наташе пристально посмотреть на египетского бомжа, высунувшегося из черного пролома в ограде, как он попятился и скрылся из виду. Здешние обитатели больше не внушали страха. Наоборот, они сами побаивались Наташу.

– Что дальше? – спросила она у приблизившегося Галатея. – Какие еще будут указания? Я должна буду охотиться на диких верблюдов? Ходить по горящим углям? Грабить пирамиды?

– Диких верблюдов в природе давно не существует, – сказал он. – Костры на такой жаре разводят только самоубийцы. А вот с пирамидами вы попали в точку.

Наташа отвернулась и посмотрела на старика, скрючившегося в тени развалин фонтана. По пути туда он потерял свои восточные тапки с загнутыми носами и оставил кровавый след. Как будто раздавленные вишни просыпал. Вперемешку со смородиной.

Галатей тоже взглянул на старика. Тот не подавал признаков жизни. Неподвижно лежал кучей тряпья. Приблизившись, Галатей пнул его под ребра. Услышав сдавленный стон, Наташа попросила:

– Не надо.

– Если бы вы оказались в его власти, – сказал Галатей, – он бы с вами не церемонился.

– Все равно не надо.

– Как вам будет угодно. Идемте отсюда. Полагаю, нам тут больше делать нечего.

Вопреки сказанному Галатей не двинулся с места. Задумавшаяся Наташа не обратила на это внимания.

– Что теперь со мной будет? – пробормотала она. – Они это так не оставят.

– Американцы?

– Американцы, египтяне… Какая разница?

– Нам бы только день простоять да ночь продержаться, – загадочно произнес Галатей.

– Вы о чем?

– Сейчас мы вместе отправимся в ваш отель «Виктория». Вы соберете вещи и переночуете у меня.

– Э, не-ет! – покачала головой Наташа.

– У меня, – безмятежно повторил Галатей. – А утром мы сядем в такси и совершим путешествие к пирамидам.

– Зачем?

– Во-первых, стыдно не интересоваться историей. Во-вторых, ближе к вечеру в Гизу прибудет машина из ливанского посольства, которая доставит вас в безопасное место, откуда вас переправят на родину. Послезавтра обнимете своего супруга, обещаю.

– Зачем такие сложности? – поморщилась Наташа.

– А вот это вам знать не положено, Наталья Николаевна, – отрезал Галатей.

– Ему положено, да?

Перехватив Наташин взгляд, он посмотрел на Хакима и успел заметить, как тот непроизвольно пошевелил ногами.

– Старик без сознания, – заявил Галатей. – К тому же он ни бельмеса не понимает по-русски.

– И все равно, – сказала Наташа, – на вашем месте я бы не выбалтывала секреты в присутствии посторонних.

Она была совершенно права. Хаким не только прислушивался к разговору, но и отлично понял, о чем идет речь. Галатей же лишь пренебрежительно отмахнулся. Наташа пожала плечами. Ему виднее. Ее дело маленькое. Выполнять все инструкции, чтобы возвратиться на родину целой и невредимой. Скорей бы! Никогда еще Наташа не скучала по дому так сильно.

Глава пятнадцатая

Египет, Каир, отель «Сиад Пирамидс»,

с 27 на 28 мая, ночь

Развалившись в кресле перед телевизором, Галатей методично нажимал кнопку на пульте. На экране мелькали певцы и певицы, дикторы и политики, кадры из цветных и черно-белых фильмов. На электронном таймере высвечивались цифры 03:44:12… 13… 14… 15…

Жизнь шла своим чередом. Ночь медленно отползала на запад, теснимая утренней зарей. Операция близилась к завершению.

Спать в кресле было неудобно, но Галатей не поддался искушению улечься на кровать рядом с женой Верещагина. Одно искушение влечет за собой следующее, и так далее, и так далее. Цепная реакция. Галатей, подобно всем людям, был подвержен множеству искушений и часто пасовал перед ними. Но это не означало полной капитуляции. Случалось и так, что удавалось перебороть инстинкты. Тогда Галатей мысленно обращался к Христу с полотна Крамского, как бы говоря: вот видишь, я тоже устоял. Спаситель молчал. Хотелось верить, что таким образом он выражал свое одобрение.

А если и нет? Плевать! Галатей прекрасно знал, каким подлецом чувствовал бы себя сейчас, воспользуйся он ситуацией. Одна кровать на двоих, томление женщины и страсть мужчины. Есть чем оправдаться. Но лучше жить так, чтобы пореже оправдываться. Перед случайными знакомыми. Перед женой. Перед сотрудниками и начальством. Перед самим собой, черт подери!

Отказав себе в сомнительном удовольствии, ты приобретаешь бесспорную выгоду: чистую совесть. Если кому-то этого мало, то пусть поступает, как ему заблагорассудится. Галатей же сидел в кресле, периодически просыпался, пялился в телевизор и, несмотря на усталость, в общем-то чувствовал себя превосходно. Гостиничный номер был его личной пустыней. Неизвестно, как насчет сорока дней и ночей, но сегодня Галатей себя обуздал. Ему было чем гордиться.

Сразу после вселения в номер Наташа затеяла водные процедуры и небольшую постирушку, после чего балкон украсился предметами дамского туалета, а их обладательница, нарядившись то ли в короткую ночную рубаху, то ли в длинную футболку, принялась шастать по комнате, располагаясь там и сям, принимая позы, одна картиннее другой. Ноги ее при этом постоянно оголялись, а взгляды и реплики были далеко не невинными. Будучи женщиной, она имела в своем распоряжении одно-единственное секретное оружие и пользовалась им на всю катушку.

Ужинали в соседнем кафе, естественно, без капли спиртного, хотя Наташа несколько раз недвусмысленно намекала, что хорошо бы промочить горло вином или пивом. Никак не реагируя на это, Галатей заказал жареных на вертеле голубей и множество разнообразных закусок.

Не подозревая подвоха, Наташа жадно уплетала пюре из баклажанов с кунжутом, фаршированные помидоры, тертый сыр и фрикадельки в соусе. А по возвращении в отель, когда ей вздумалось флиртовать снова, Галатей мстительно заявил:

– Пикантность местных блюд напрочь убивает пикантность ситуации. Сожалею, но все, что мы сегодня ели, было напичкано чесноком. Остается пошире распахнуть балконную дверь и поплотнее закрыть рты. Спокойной ночи.

С этими словами он погасил свет, уселся в кресло, положил рядом покрывало, включил телевизор на минимальную громкость и сделал вид, что не замечает раскинувшуюся на кровати гостью. Некоторое время она сопела и ворочалась, но потом уснула. Слава Аллаху. Галатей тоже задремал, периодически просыпаясь. Под утро с балкона потянуло прохладой, и он укрыл ноги покрывалом. Уютней не стало. Как ни мостись, как ни усаживайся, а сон в кресле не получается крепким и здоровым.

Вот и приходилось пялиться на экран. Лениво, бездумно, равнодушно. Пока на таймере не появились цифры 04:02:11. И пока не прозвучали арабские слова, выведшие Галатея из оцепенения.

Луксор. Русский. Неизвестные.

* * *

Гостиничный телевизор был настроен на три основных канала, ведущих круглосуточную трансляцию: Арабское телевидение, Каирское телевидение и Си-эн-эн. Кроме того, по кабелю на экран поступали разноязычные фильмы, музыкальные клипы и почему-то множество мультиков, словно местная детвора смотрела их не только днем, но и ночью.

Проследив за охотой глупого кота Тома за хитрым мышонком Джерри, Галатей решил, что, скорее всего, мультфильм рассчитан на взрослых египтян, которые не видят особой разницы между потасовками рисованных зверушек и схватками относительно реальных киногероев с кинозлодеями. Джерри забрасывает Тома петардами, а Брюс Уиллис расстреливает террористов из пистолетов с обоймами на тысячу патронов, но законы жанра от этого не меняются. Добро побеждает зло, и оно должно быть с кулаками. Разве что в мультипликационном варианте кровь негодяев не проливается, а в боевиках она расплескивается по экрану, как из пробитой цистерны с кетчупом.

В реальности от кровопролития тоже никуда не деться.

Перескакивая с мультяшного канала на какую-то «мыльную оперу» с лейтмотивом «Педро, Педро, я всегда хранила тебе верность», Галатей ощутил легкий укол тревоги. Телевизионный Педро, сомневавшийся в целомудрии нареченной, слегка смахивал на Сашу Горовца, каким тот мог бы стать, отрасти он кудри, бакенбарды, усы и покрась их в черный цвет. Взглянув на часы, Галатей стал успокаивать себя: мол, если Саша в точности выполнил все инструкции, то сейчас он находится в полной безопасности.

Если выполнил… А если нет?

Галатей щелкнул пультом. На экране плыли небоскребы, снятые с высоты птичьего полета, поверх них возникали и пропадали титры. Стандартное начало стандартного американского фильма. Но примитивное кино – не показатель примитивного мышления. И в ЦРУ работают далеко не те бездари, которые штампуют сценарии триллеров. Как поступили бы эти ребята в том случае, если бы они заподозрили Сашу в предательстве?

Галатей методично заработал кнопкой пульта, отстраненно наблюдая за мельканием сцен и кадров.

«Успокойся, – говорил он себе. – Саша не отличается особой дисциплинированностью, но вряд ли он ослушался приказа. Американцы велели ему явиться в посольство, и я подтвердил, что сделать это необходимо. Понятное дело, что обстоятельно допрошенный и выполнивший свою миссию русский больше не представляет интереса для ЦРУ, однако сам он не подозревает об этом. Как бы не подозревает. Итак, Саша прибывает в посольство, получает от ворот поворот, а потом уж отправляется в Луксор, где утром его встретят наши люди. Селиться в отеле я ему запретил, следовательно, ночь он проведет в кафе или на прогулочной фелюке. Там легче всего избежать опеки многочисленных информаторов. Одним словом, повода для беспокойства нет…»

Есть!

Об этом говорила интуиция Галатея. На этом настаивал весь его профессиональный и жизненный опыт. Он посмотрел в серый провал балконной двери и вдруг понял: Саша не явился в посольство.

Не явился, и все тут!

Может быть, он просто недооценил опасность. Или, наоборот, побоялся очутиться на знакомом кресле для пыток. Не исключено также, что он решил снять стресс известным русским народным способом. Как бы то ни было, а Саша покинул Каир сразу после того, как доставил Наталью Верещагину в Город Мертвых. Поскольку ему не было известно, как именно станут развиваться дальнейшие события, он уехал с чувством выполненного долга, понятия не имея, что американцы попали в засаду. Что двое из них искалечены и надолго выведены из строя. Что руководивший операцией полковник Лэдли явно взбешен неожиданным поворотом событий. И он жаждет мести.

Жаждал мести, мрачно поправился Галатей, когда выслушал короткое сообщение по каналу Каирского телевидения. Репортаж шел вторым по счету и был посвящен нападению на русского туриста во время путешествия по Нилу на прогулочном судне.

Саша Горовец не послушался Галатея. Он проявил легкомыслие, а американцы – злопамятство. Случилось то, что должно было случиться.

Галатей выключил телевизор. Экран погас. Вместе с множеством чужих жизней и судеб.

* * *

Проснувшаяся Наташа смотрела на Галатея, и в предрассветных сумерках ее глаза казались двумя черными дырами.

– Ты чем-то расстроен? – спросила она.

Нет, конечно же, нет. С чего ты взяла? Разведчики никогда не бывают расстроенными. Они не печалятся и не нервничают. Неукоснительно исполняют свой долг вдали от родины, неутомимые, как роботы, лишенные сомнений, комплексов и эмоций.

– Есть немного, – буркнул Галатей совершенно неожиданно для себя. Вместо того чтобы отгородиться от Наташи незримой стеной отчуждения, он позволил себе немного искренности. Невозможно постоянно кривить душой, лукавить, притворяться, вводить в заблуждение, маскироваться и скрывать истинные чувства. Иногда так хочется побыть самим собой. Если и не самим собой, то кем-то отчасти на него похожим.

– Что-то случилось? – спросила Наташа.

Голос у нее был с хрипотцой, волосы взлохмачены, лицо помято, но все же она оставалась женщиной… достаточно молодой женщиной… весьма симпатичной… и очень легко одетой…

– Случилось, – ответил Галатей после непродолжительной паузы. – Всегда что-нибудь случается.

– Саша?

– Почему обязательно Саша?

– Шестое чувство, – пояснила Наташа, меняя позу.

Возможно, в ее представлении, именно так возлежала на своем ложе Клеопатра. Возможно, она понятия не имела, кто такая Клеопатра. Но получилось эффектно. Настолько эффектно, что Галатей перевел взгляд на серо-малиновое небо.

– Светает, – брякнул он, догадываясь, что это не самое меткое высказывание за его жизнь.

– Я так и знала, – тихо произнесла Наташа.

– Это естественно, – пожал плечами Галатей. – Ночь всегда сменяется утром, полагаю.

– Я говорю про Сашу. У него было такое лицо…

– Какое?

– Словно он задумал что-то… Нет, вру. – Наташа тряхнула нечесаной гривой волос. – У него было лицо человека, которому все по барабану. Лицо смертельно уставшего человека.

Смертельно… Лучше не скажешь.

Скрывая растерянность, Галатей кашлянул, провел ладонью по свежевыбритому подбородку и буркнул:

– Вот черт, кажется, раздражение.

Наташа потупилась:

– Извините.

– За что?

– Я воспользовалась вашим бритвенным станком. Забыла предупредить.

– Станок? – изумился Галатей, пытаясь поймать взгляд Наташиных глаз, занавешенных волосами. – Зачем он вам понадобился?

– Вы что, с луны свалились? – удивилась она в свою очередь. – Я же не пятилетняя девочка.

– И что из этого следует? – спросил Галатей.

Наташа полюбовалась его нахмуренными бровями и неожиданно прыснула:

– Из этого следует, что у меня ярко выражены вторичные половые признаки. Перечислить?

– Не надо, – пробормотал Галатей, злясь на себя за непонятливость. Теперь приходилось воротить лицо, чтобы развеселившаяся Наташа не заметила, как ее опекун мучительно краснеет, словно молокосос, впервые открывший для себя маленькие женские тайны.

– Вам спать хочется? – спросила Наташа изменившимся голосом.

– Да, вздремну, пожалуй, – ответил Галатей, вминая затылок в жесткую спинку кресла. – Время еще есть.

– Ложитесь на кровать. Я не воспользуюсь вашим беспомощным состоянием, обещаю.

– Мне и здесь хорошо.

Таким тоном разговаривают дети, лишенные сказок на ночь. Им предложили, они отказались, а потом упрямство и обида мешают им пойти на попятный.

– А мне – не очень, – тихо сказала Наташа.

– Сочувствую, – процедил Галатей, не открывая глаз.

– А если мне страшно? Если мне одиноко и холодно?

– Поутру это пройдет, полагаю.

– Так уже утро.

Галатей услышал шорох, а потом решительное шлепанье босых ног, прекратившееся совсем рядом. Точно лягушка по болоту проскакала. Разомкнув веки, он увидел возвышающуюся над собой Наташу. Неподвижную, как мраморная статуя, и, наверное, такую же холодную и гладкую. Неудержимо захотелось прижаться к ней пылающим лицом.

– Прекратите строить из себя ненасытную куртизанку, – произнес Галатей.

– Я только хочу поменяться с вами местами, – заявила Наташа искренним до неправдоподобия голосом.

Она стояла не просто рядом, она стояла почти вплотную. Кожа у нее оказалась вовсе даже не холодной, а очень даже горячей, настолько обжигающей, что от случайного прикосновения бедра Галатей вцепился в подлокотники с такой силой, словно сидел в горящем самолете, приготовившись катапультироваться вместе со своим чертовым креслом.

– Плохая идея, – буркнул он, невольно прислушиваясь к биению своего сердца.

– Почему? – спросила Наташа.

– Потому что каждому в этом мире отведено свое собственное место, и менять его я не намерен.

Галатей встал, ускользая за пределы Наташиного энергетического поля. Против ожидания это получилось легко. Достаточно было вызвать мысленный образ жены, а потом – Саши. Не того Саши, каким показали его в сводке новостей. Другого. Жизнерадостного, сильного, бесшабашного. Последнее качество его и подвело. Галатей был бы последним идиотом, если бы позволил себе хоть на минуту стать таким же беззаботным.

И он был бы последним подлецом, если бы завалился на кровать с женщиной, косвенно виновной в смерти товарища.

Прихватив телефон, Галатей удалился в ванную комнату.

* * *

Месть врагам никогда не являлась прерогативой разведчиков. Она вообще не входит в их компетенцию. Разведчики подневольны и очень ограничены в своих действиях. Свобода выбора появляется у них лишь в критических ситуациях, а от такой свободы удовольствия мало.

Координацией разведывательной деятельности в каждой конкретной стране занимается легальная резидентура, то есть сотрудники, действующие под дипломатическим прикрытием в посольстве. Резидент, он же Командир или Навигатор, отвечает за все и вся. Он не нуждается ни в чьих советах и рекомендациях, он принимает решения единолично и имеет достаточно полномочий, чтобы претворять свои планы в жизнь. В его власти казнить и миловать. Но смертные приговоры крайне редко приводятся в исполнение за границей. «Не гадь там, где живешь и работаешь», – вот принцип любой резидентуры, сформулированный грубо, зато предельно точно.

Это означало, что никто не станет объявлять войну сотрудникам американского посольства в Каире. И это означало, что Беликов, несмотря на явное предательство, ускользнет от возмездия.

Покарают его лишь после того, как отзовут из Египта в Россию, а подчинится ли он предписанию? Разумеется, нет. Как только операция по похищению Натальи Верещагиной завершится, Беликов перекочует из российского посольства в американское, а затем – в неведомые дали, где будет по крупице сливать компромат, информацию, а потом консультировать специалистов по «русскому вопросу».

Это никоим образом не устраивало Галатея. Да, он отлично знал правила игры, исключающие самовольную расправу над «кротом», окопавшимся рядом. Однако, как любой опытный игрок, он владел и грязными приемами, которые приходилось пускать в ход, когда правильная игра складывалась в пользу противника. Известно ему было и то обстоятельство, что, несмотря на все старания, ни одно посольство мира не является неприступной крепостью. Радиоэлектронные лазутчики проникают повсюду, делая тайное явным. Пресловутые «жучки», избавиться от которых куда сложнее, чем от всех прочих паразитов, вместе взятых.

Российское посольство не являлось исключением. Как и жилой комплекс сотрудников. Как и их телефоны.

Посылая вызов Беликову, Галатей усмехнулся, представляя себе, какое оживление вызовет этот звонок. Перехват разговоров может вестись с любой военной базы. Например, из Центра управления аэрокосмическими операциями США на Ближнем Востоке, размещенного в Саудовской Аравии под романтическим и совершенно безграмотным названием «Принц Султан». С катарского аэродрома «Аль-Удейд», последняя модернизация которого обошлась американцам в 100 миллионов долларов. С аналогичной базы ВВС «Мазира» в Омане. Из Арабских Эмиратов. С линкора в Персидском заливе…

Главное, что разговор будет услышан.

– Слушаю, – произнес Беликов заплетающимся спросонья языком.

– Это я, – таинственно откликнулся Галатей.

Представляться не было необходимости. Ни второму секретарю посольства Российской Федерации в Египте, ни тем, кто будет впоследствии прокручивать и анализировать запись.

– Почему в такую рань? – буркнул Беликов.

– Дело, не терпящее отлагательств, – с нажимом произнес Галатей.

– Тогда почему по этому номеру?

Резонный вопрос. Но запоздалый.

– Ничего сверхсекретного.

– Инструкция…

– Плевать на инструкцию. Америкосам сейчас не до нас. После того, что сотворили с ними твои махновцы…

– Махновцы?

– Ну архаровцы. – Галатей понизил голос. – Я видел старика на кладбище. Похоже, ему крышка. Что слышно про остальных двоих? Надолго слегли?

– Ты пьян? – взвизгнул Беликов. Сонная одурь помешала ему среагировать вовремя и правильно, и он спешил наверстать упущенное.

– Есть немного, – признался Галатей. – Мне сообщили, что нас обоих представили к награде. Правда, свою ты получишь не скоро. – Он издал смешок. – Полагаю, после длительной командировки, сам знаешь куда.

– Сегодня же доложу о твоем поведении Первому, – отчеканил Беликов. – Ты не просто пьян, ты тронулся умом…

– Доложи заодно, что нас кинули.

– Кто кинул? Куда?

Беседа становилась все более сумбурной, чего и добивался Галатей. Беликов совершил крупную ошибку, что немедленно не отключил телефон. Теперь было поздно. Он находился в состоянии прострации. Допускал промах за промахом, подобно боксеру, словившему грогги. Осталось добить.

– Ты отлично знаешь это жаргонное словечко, – беззлобно засмеялся Галатей. – Но, учитывая, что ты еще как следует не проснулся, поясню. Мальцы с рынка оказались ушлыми…

– Знать не знаю никаких мальцов! – поспешил вставить Беликов.

– …очень ушлыми. Представляешь, они содрали с меня всю сумму, а про задаток…

– Иди проспись!

Они поочередно перебивали друг друга, обращаясь не столько один к другому, сколько к незримым слушателям.

– …а про задаток, который выплатили тебе, – хохотнул Галатей, – сообщить забыли. Поскромничали, фараоновы дети.

– Это…

Это провокация, вот что намеревался заявить Беликов. Такой возможности Галатей ему не дал. Заговорил громко, имитируя хмельную речь:

– Ладно-ладно, дружище, извини. У меня по пьяни из головы вылетело, как трепетно ты относишься к инструкциям и прочей мудистике. Еще раз извини. Заваливайся досматривать десятый сон, а с утра вплотную займись дыркой.

Галатей умышленно сделал акцент на последнем слове. «Дырка» – это звучит достаточно двусмысленно и неожиданно, чтобы сбить собеседника с толку. Пусть позабудет заготовленную фразу про провокацию. Пусть переключится на другое.

И Беликов переключился.

– Про какую дырку ты мне толкуешь в пять часов утра, идиот?

– Про ту самую, – безмятежно ответил Галатей. – В костюме. Для ордена. В общем, прими мои поздравления и спи спокойно, дорогой товарищ.

– Я…

Легкого нажатия на кнопку было достаточно, чтобы оборвать Беликова. Конечно, сегодня ему будет не до сна. Но в скором будущем он обретет вечный покой. По заслугам.

Ополоснувшись, умывшись, тщательно почистив зубы и так же тщательно причесавшись, Галатей вернулся в комнату. Наташа спала, свернувшись калачиком в кресле. Небо над Каиром налилось багрянцем, но там, где еще клубилась мгла, висела луна.

Ничего нового под нею не свершилось и свершиться не могло, потому что все, что бывает, уже было… чтобы забыться и повториться вновь. Любовь, предательство, смерть, расплата. Чья-то победа и чье-то поражение.

– Эх, Саша, Саша, – прошептал Галатей.

Глава шестнадцатая

Египет, Каир и Луксор,

с раннего вечера 27-го до рассвета 28 мая

Отель, в который перебрался Саша Горовец после выхода из тюрьмы, гордо именовался «Звездой Каира». Соотечественники, с которыми он немного пообщался для отвода глаз, называли отель ужасной дырой, но они не видели настоящих египетских трущоб с крысами и тараканами. На самом деле это была обычная дешевая гостиница, в меру раздолбанная, в меру обшарпанная, с мебелью, не представляющей интереса для ценителей антиквариата, но зато весьма привлекательной для старьевщиков.

Одним словом, «Звезда Каира». Не пять звезд, не три и даже не две. Одна-единственная.

Несмотря на настоящую африканскую жару снаружи, внутри было не то чтобы прохладно, но сыро. Лифт, доставивший Сашу на седьмой этаж, болтался, как бельевой шифоньер на тросе, а дверей у него не было. Поднимаясь, приходилось смотреть на проплывающие мимо этажи сквозь сетку. От этого казалось, что находишься в передвижной тюрьме. В клетке, из которой хочется вырваться на свободу.

Запнувшись на последней мысли, Саша обозвал себя кроликом, трусливым кроликом, однако ни стыда, ни угрызений совести не испытал. Он выполнил все, что от него требовалось, и заслужил полноценный отдых. Какого хрена переться к американцам, которые запросто могут усадить на свое чертово кресло с сюрпризом, чтобы задать Саше пару-тройку коварных вопросов? Нет, с него хватит! Ему надоело ходить по краю пропасти и сидеть на краю пропасти тоже надоело. Какая, в сущности, разница, явится ли он в американское посольство или нет. Его миссия в Каире завершена.

Вывод? Пора сматываться отсюда, вот и весь вывод.

Выйдя на балкон, где сохли его носки и трусы, Саша очутился перед заброшенным домом, стоящим почти вплотную к отелю. До окон напротив было метра три. Некоторые были закрыты покосившимися ставнями, другие зияли черными провалами. На крыше дома торчала фанерная халупа, вокруг которой сновали куры. Уже от одного этого зрелища становилось не по себе.

Восток – дело тонкое? Хрена с два! Восток – дело темное!

Сняв с веревки бельишко, Саша занялся упаковкой багажа. Вещи уместились в одну спортивную сумку. Оставалось свободное место, но прихватить в Москву кораллы Саша не мог. Досадно.

В начале командировки ему предоставили два выходных, и он отлично провел время в Хургаде, на побережье Красного моря. Фантастика! На протяжении всего короткого отпуска Саша не расставался с ластами, маской и аквалангом. Плавать в кристально чистой воде было до чертиков здорово. Сюда не впадали реки, и море было прозрачным, как зеркало. Возле островка Гифтун, куда возили любителей подводного плавания, встречались великолепные коралловые колонии. Но сувениры в виде разноцветных окаменевших веточек пришлось оставить в отеле. По египетским законам незаконный вывоз кораллов, даже купленных в лавке, облагался штрафом в размере двух тысяч долларов и пятилетним запретом на въезд в страну. В Египет Саша не рвался, однако лишних денег у него не было. Свалив кораллы на балконе, он покинул отель.

* * *

Автовокзал встретил его гомоном и суетой. Возле касс происходила толчея, каждый норовил налечь на плечи соседа и пообщаться с кассиром вроде как на отвлеченные темы, но при этом суя в окошко заранее заготовленные деньги. Помимо этого все непрерывно разговаривали друг с другом и пахли кто чем горазд. Кассиры тоже не теряли времени даром – общались с публикой, между собой и по телефону. Одним словом, приобретение билета отняло полчаса, и, уплатив 20 фунтов, Саша помчался искать автобус, в котором ему предстояло провести еще несколько часов жизни.

Как часто она, жизнь, измеряется часами! А мы ее, скоротечную, еще и торопим, понукаем, подстегиваем. Одно слово: люди. Может, и хомо, но такие ли уж сапиенсы?

Забравшись в кондиционированный автобус «Рено», Саша очутился в окружении по-бабьи болтливых египтян и их жен, хранивших суровое, мужественное молчание. За окнами поплыли каирские пейзажи, сменившиеся видами вечерней пустыни, окаймленной складчатыми горами. Каждое кривое деревцо, проносящееся мимо автобуса, приковывало взгляды, как это бывает в средней полосе России, когда пассажиры дружно любуются березовыми рощами и дубравами.

За песчаной равниной показалась платиновая полоска Суэцкого залива. Устав скользить по ней сонным взглядом, Саша уставился в телевизор, подвешенный к потолку. Показывали арабскую версию «Рэмбо». Обнаженный по пояс юноша, обвешанный пулеметными лентами, часто и громко пел про свободу, постреливая в паузах по злодеям неизвестной национальности. Его подружка тоже знала немало песен, но все они были о любви, чистой, как родниковая вода, и высокой, как безоблачное египетское небо.

Когда фильм закончился, за окнами было черным-черно, если не считать звезд и огоньков на нефтяных вышках. Около полуночи в автобус подсел мрачный усач в берете и при двух пистолетах на бедрах. «Конвой», – сообщил он пассажирам, расположился возле водителя лицом к салону и принялся сверлить взглядом пассажиров.

Утомленный ездой и этой игрой в гляделки, Саша задремал. Ему снился родительский дом, куда он никак не мог попасть из-за отсутствия входной двери. Пришлось пробираться через соседний подъезд, а там шла стройка, и, заплутав среди пустынных лестничных площадок и пролетов, Саша услышал звуки погони. На него охотились какие-то неряшливые старухи с зонтиками. Он понял, что пропал, вздрогнул, проснулся и увидел, что находится на автостанции.

* * *

Луксор был крошечным городком, население которого (без домашних животных, скота и прочей живности) составляло около полутора тысяч живых душ. Но если это была деревушка, то очень шумная, даже поздней ночью. Виной тому являлись туристы. Они останавливались в Луксоре, чтобы совершать отсюда набеги в Фивы, в Долину Царей, они сновали по местным рынкам с неблагозвучным названием суки, скупали луксорские шарфы-скарфы, выясняли, чем отличается Изида от царицы Хатшепсут, фотографировали Карнакский храм и, конечно же, ели, ели, ели…

Проголодавшийся Саша тоже перекусил в ресторанчике на центральной Телевижн-стрит, привлеченный шумом, устроенным уличным оркестриком, играющим у двери на бубнах и дудках. Каждому входящему и выходящему они исполняли что-то типа «к нам приехал, к нам приехал гость заморский дорогой», только на восточный лад.

В ресторане подавали кошери: мясное варево со смесью макарон, гороха и чечевицы. Все это бурлило в огромном котле и обильно сдабривалось перченым томатным соусом. Блюдо не пришлось Саше по вкусу, но насытило его до икоты. Не допив пиво, он вышел из ресторанчика, вяло отмахнулся от египетских дудочников и прошелся по улице. Сумка, перебрасываемая с одного плеча на другое, била по ляжкам, напоминая о необходимости искать место для ночлега. Поразмыслив, Саша решил, что отель ему не подходит, поскольку там придется предъявлять паспорт, а это всегда чревато неожиданностями. Не захотел он и клевать носом на уличной скамейке, рискуя быть обворованным местной шпаной.

Может, прокатиться на херунге?

Саша проводил сонным взглядом четырехколесную повозку с бубенцами. Лошадь как раз подняла хвост, чтобы усеять улицу очередной порцией конских каштанов, которыми и без того провонял весь город. Перехватив взгляд туриста, возчик натянул вожжи и радостно завопил:

– Мистер, мистер, фантастик тур!

Его тотчас заглушил нестройный хор пеших зазывал, причитающих:

– Фелюка! Фелюка! Вери чип, вери гуд! Энитайм, энивэ!

Проследив за жестами луксорцев, Саша увидел ярко освещенную набережную, вдоль которой виднелись эти самые таинственные фелюки – разномастные кораблики с треугольными парусами.

– Хау мач? – поинтересовался Саша. – Сколько?

Из многоголосого ответа следовало, что стоимость путешествия колеблется от пятидесяти до восьмидесяти фунтов за час. А как насчет тридцати фунтов? Можно и за тридцать, но без музыки.

– Без музыки, – решительно произнес Саша. – И я намерен проплавать всю ночь, чтобы полюбоваться храмами на берегах Нила.

– Ноу проблем, – сказал ему посланец с немузыкальной фелюки, ничуть не удивившись тому обстоятельству, что русский турист намерен обозревать исторические памятники в темноте, а не при солнечном свете. – Пятинацать километерь туда, пятинацать километерь сюда.

– Когда отплытие?

– Райт нау. Прямо сейчас.

Понятное дело, что отчалила фелюка лишь минут сорок спустя, когда заполнилась пассажирами, но Сашу это не огорчило. Ему нужно было дождаться утра в каком-нибудь безопасном месте, а что может быть безопасней прогулочного суденышка, плывущего по реке? Прогулявшись по палубе, он со всеми удобствами расположился на корме. Здесь было малолюдно, поскольку большинство путешественников расположились вдоль бортов и у стойки с прохладительными напитками. Мимо них сновал юноша, демонстрируя фотоаппарат со вспышкой и канюча: «Пикчер, мадам! Пикчер, мистер!»

Туристы охотно платили и позировали. В Египте с его обилием древностей каждому хотелось запечатлеть свой образ для истории. Словно эти люди представляли какой-то интерес для будущих поколений.

* * *

Косой парус фелюки поймал ветерок, и путешествие началось. Поначалу курс был зигзагообразный, но вот пристань уплыла в темноту, и стало совершенно неясно, куда именно со скоростью десять метров в минуту везет пассажиров капитан. Нильская вода была чернее ночи, а пузырящаяся пена сверкала ярче звезд. Так и не определив, вниз по течению плывет фелюка или же, наоборот, вверх, Саша отогнал разносчика сока из сахарного тростника и смежил веки. Поспать не удалось. На лавку плюхнулся земляк, провозгласивший по-русски:

– Ослы!

Саша непонимающе уставился на него.

– Это я не про нас, – спохватился сосед. – За бортом ослы проплыли. Раздутые, как бочки. Целое стадо утонуло.

Он сплюнул за борт. Цвету его кожи могли бы позавидовать вареные раки, если они способны кому-то завидовать. Он был старше Саши лет на пять и носил на шее сразу два золотых жгута, которые, надо полагать, были приобретены по дешевке на луксорском рынке.

– Понтуюсь, – пояснил сосед.

– Напрасно, – сказал Саша. – В этих цацках содержание золота процентов двадцать.

– Так на них не написано.

Зато на лбу у тебя кое-что написано. Нелитературное, но четкое и категоричное определение.

Подумав так, Саша проворчал:

– Устал я. Спать хочу.

Напрасно он рассчитывал на деликатность соседа.

– А уж я как устал! – воскликнул он. – Баба потащила меня сегодня в фараонову деревню. Бывал там?

– Нет. – Саша зажмурился, стиснув сумку ногами.

– И правильно, – донеслась реплика до его ушей. – Сперва нас возили по какому-то грязному каналу и заставляли разглядывать египетских истуканов на берегу. А потом загнали на это хреново лазер-шоу. Видал?

– Нет!

– Завидую. Потому что меня битый час развлекали картинками из истории Древнего мира. Направят луч на экран, а там, к примеру, сфинкс, который у меня уже в печенках сидит. Или клоуны в фараонском прикиде зерно молотят, кувшины лепят, папирусы на палки накручивают…

Саша молчал, никак не комментируя повествование и не перебивая соседа. Во-первых, все равно не отвяжется. Во-вторых, под монотонный треп дремать даже спокойней. Заглушает нехорошие мысли.

Но в покое его не оставили. Сперва на противоположной скамье расположился плешивый араб с глазами хитрющими, как у Петросяна. Затем к нему присоединился юноша в бурнусе. Наконец, по левую руку от Саши нашел себе приют еще один житель Востока, распространяющий тяжелый запах давно не менявшихся носков.

Не обращая на них внимания, россиянин с золотыми жгутами продолжал свой увлекательный рассказ:

– А дубак был – не приведи господь. Бабе приспичило картинки смотреть с террасы, где чай подают, а там ветер, и песок метет. Причем…

Саша открыл глаза и рот, приготовившись послать соотечественника гораздо дальше египетской террасы с чаем, однако не успел. Сосед в несвежих носках сделал неуловимое движение, породившее вспышку дикой, непереносимой боли в боку. Саша охнул и повернулся к соседу, чтобы возмутиться, но тот встал и пошел прочь.

Пропали силы, пропал голос, ночь сделалась раза в два темнее, чем до сих пор.

– А-а, – жалобно и тихо простонал Саша.

– Причем по воскресеньям это лазер-шоу хотя бы по-нашенски ведут, – затараторил еще быстрее россиянин, – а мы попали на испанский сеанс. Или на итальянский, хрен просечешь…

Саша увидел, как из рукава бурнуса высунулась длинная-длинная, тонкая-тонкая игла, замерла, сверкнула, вонзилась в его мягкий и беззащитный живот. Она почти исчезла из виду, так глубоко вошла. Удовлетворенный результатом, юноша в бурнусе щелкнул пальцами, поднялся со скамьи и зашагал вдоль борта.

– Главная свистопляска началась под конец, – сообщил Сашин соотечественник. – На сцену выскочили какие-то усатые хрены в юбочках и давай, значит, этими юбочками вертеть и кружиться. Куда там юле, я тебе скажу…

Пожилой египетский Петросян тоже оказался вооруженным спицей, и она тоже была воткнута Саше между ребер. Он и до этого не мог ни вдохнуть, не выдохнуть, а теперь и вовсе оказался парализован. Ему представился жук, пронзенный булавкой.

Тремя булавками!

Боль была такая, что даже пальцем не шевельнуть, и все же Саша сделал попытку упасть на палубу, надеясь, что вид лежащего человека привлечет пассажиров. Какое там! Стоило чуть податься вперед, как изнутри донесся жуткий скрежет металла о кости, а поперек горла встал кровавый комок. Скамья, на которой скорчился Саша, опустела. Напротив тоже никого не было. Рассказчик испарился вместе с арабскими сообщниками.

– Суки, – прошептал Саша.

В груди хлюпало и булькало. Мрак сгустился до такой степени, что заискрился и вдруг обернулся ярчайшей вспышкой. Внутри нее вертелись и кружились, вертелись и кружились танцоры в передничках, едва прикрывающих чресла.

– А вот еще одна любопытная подробность о традициях древних египтян, – сказал ведущий лазер-шоу. – Вступая в период полового созревания, юноши из знатных семей должны были ходить в таких вот передниках, подчеркивающих их сексуальность. Девушка, при виде которой материя поднималась торчком, нарекалась невестой.

Саша подумал, что только сумасшедшая согласилась бы выйти замуж за одного из танцоров, половина из которых приплясывала на звериных лапах, а вторая половина носила на плечах птичьи головы. Если это была мысль, а не что-то другое, то она оказалась последней.

Светопредставление закончилось, свет погас, музыка оборвалась. Запоздало, как барабан, бухнуло сердце. Одинокий зритель уронил голову на колени. Ему больше не мешала боль. Его больше не было.

Что касается бездыханного тела Саши, то суета вокруг него началась минут сорок спустя. Кровь из ран почти не вытекала, так что сперва пассажиры решили, что имеют дело со спящим или мертвецки пьяным. Они ошиблись. Он не был мертвецки пьян. Он был мертвецки мертв.

Глава семнадцатая

Египет, Гиза, юго-западный пригород Каира,

28 мая, утро

Перед выходом Галатей окинул спутницу критическим взглядом.

– Годится, – кивнул он.

Наташа сердито фыркнула. Собственный наряд казался ей воплощением безвкусицы. Топик и шорты – ладно, хотя по жаре уместней было бы надеть легкую юбку. Но кроссовки! Но носки!

– Я как какая-то чокнутая теннисистка, решившая потренироваться на солнцепеке без ракетки, – пожаловалась она. – И в кроссовках…

…у меня будут потеть ноги. Нет, признаться в этом было выше Наташиных сил.

– И в кроссовках неудобно ходить, – перестроила она фразу.

– Зато не разотрете песком ноги, – успокоил ее Галатей. – Горожанам в пустыне без носков нельзя.

– Мы там расплавимся к чертовой матери.

– Не расплавимся и даже не испечемся. В пустыне жарко, но не так, как в городе. Воздух в Египте сухой, поэтому здесь не страдаешь от духоты.

– Я страдаю, – капризно заявила Наташа, – еще как страдаю. Знал бы кто, как мне не по себе!

– При мне активированный уголь, фестал и имодиум, – невозмутимо произнес Галатей, расчесываясь перед зеркалом. – Вам не о чем беспокоиться.

– С желудком у меня как раз все в порядке.

– Тогда в чем дело?

– Не думаю, что нам предстоит увеселительная прогулка, – мрачно сказала Наташа. – И мне не нравится, что мои вещи унесли неведомо куда.

– Ваш багаж будет в целости и сохранности, – заверил Галатей, открывая дверь. – Его доставят по назначению через пару дней.

– Когда я уже буду дома.

Это было наполовину утверждение, а наполовину вопрос. Галатей тоже предпочел уклониться от определенности.

– Полагаю, что да, – сказал он, пропуская спутницу вперед.

– Полагаю! – передразнила она, выходя в коридор. – Ваше коронное словечко, да?

– Зато в моем лексиконе нет оборотов вроде «на самом деле» и «как бы».

– Не такое уж большое достоинство.

– Имеются и другие, полагаю.

Они шли по коридору налегке, рука об руку, обмениваясь шутливыми колкостями, и со стороны могло показаться, что это муж и жена, привычно подначивающие друг друга. Иллюзия рассеялась в маленьком холле возле лифта. Задержав Наташу, Галатей заговорил совсем другим тоном:

– Слушайте внимательно, не перебивайте, запоминайте. То, что я сейчас скажу, очень важно. Жизненно важно.

– Я слушаю, – пролепетала растерявшаяся Наташа.

– Может случиться так, что в Гизе вас похитят…

– Что?! Но…

– Я просил не перебивать, – жестко произнес Галатей. Он знал, что здесь их никто не подслушивает, и торопился подготовить Наташу к испытаниям. – Итак, возможно, несмотря на все мои старания, вас похитят. Я не знаю, когда и как это произойдет. Главное, не паникуйте.

– Легко сказать! – воскликнула Наташа.

Галатей поймал ее за руку и стиснул пальцы:

– Бояться нечего. Даже если вам станут угрожать оружием, это будет лишь блеф. Не теряйте головы. Достаточно будет принять навязываемые условия. Сразу. Безоговорочно.

– Смотря что это будут за условия.

– Крайне простые. Вам велят позвонить мужу, сообщить, что вы заложница, и попросить его сделать все, о чем его попросят.

– Ничего не понимаю, – пробормотала Наташа. – То вы меня бережете пуще зеницы ока, то готовы смириться с тем, что меня возьмут в плен.

– Это продлится недолго, – пообещал Галатей, вызывая лифт. – Вас скоро отпустят.

– Это еще бабушка надвое сказала.

– Гарантирую.

– Уберечь не можете, – упрекнула Наташа, – а гарантировать беретесь. Как-то не вяжется одно с другим.

Прежде чем ответить, Галатей включил мобильник и сделал вид, что изучает список пропущенных вызовов. Если начало инструктажа не предназначалось для ушей посторонних, то окончание может послужить им некоторой компенсацией за пропущенную часть наставления.

– Просто вышло так, что я остался один, – сказал Галатей с виноватой миной. – Одного моего напарника убрали, а второй обязан находиться на рабочем месте. У него слишком ответственная должность, чтобы кататься на верблюдах.

– Мы будем кататься на верблюдах? – восхитилась Наташа.

– Там будет видно. Извините…

Галатей притворился настолько поглощенным изучением SMS, что проигнорировал гостеприимно распахнувшуюся кабинку лифта. Сообщение было прислано для отвода глаз. Оно предназначалось для того, чтобы был повод как можно дольше держать прослушиваемый телефон включенным. Текст ровным счетом ничего не значил, хотя дешифровальщики будут долго ломать головы, отыскивая в нем особый смысл. Текст гласил:

Сообщи, когда возвращаешься. Я хочу приготовить что-нибудь вкусненькое. Антон набивается в гости. Дядя Женя передает привет. Тетя Тоня.

– Гм, – произнес Галатей, прочитав сообщение. – Любопытно.

– Что? – вытянула шею Наташа.

– Это вас не касается. Вы усвоили все, что я вам сказал? Повторять не надо?

– Усвоила. Но лучше повторить. Не очень-то я тороплюсь на свидание со своими…

Она имела в виду похитителей. Галатей взял ее за плечо, слегка качнул, быстро заговорил, не позволяя Наташе вставить слово:

– А вот наши люди ждут вас с нетерпением, дорогая моя. За границей хорошо, а дома лучше. Мы уже дважды чуть не потеряли вас и больше не хотим испытывать судьбу. Дьявол любит троицу не меньше, чем бог.

– На чем меня повезут домой? – поинтересовалась Наташа.

– На машине, потом на самолете, – ответил Галатей. – Но за вами приедут ближе к вечеру, так что приготовьтесь к долгой и обстоятельной экскурсии.

– Почему бы не пересидеть жару в отеле?

– Потому что здесь нас выследили и могут огорчить неожиданным визитом… Черт!

– Что случилось? – Наташа встревоженно завертела головой.

– Забыл выключить телефон, а он и так нуждается в подзарядке, – пояснил Галатей, пряча мобильник в карман.

Сам же подумал: «Кажется, я тоже нуждаюсь в подзарядке. Насколько меня еще хватит?»

* * *

По пути на стоянку такси Галатей бегло ознакомил Наташу с историей трех знаменитых пирамид в Гизе. Покопавшись в памяти, он неуверенно предположил, что самая большая пирамида Хеопса достигает 147 метров в высоту и была возведена что-то около четырех с половиной тысячелетий назад. Сведений про усыпальницы Хефрена и Микерина в мозговом хранилище Галатея не обнаружилось. Что касается сфинкса, то тут Наташа проявила неожиданную осведомленность:

– Знаю-знаю! Лев с головой человека и отбитым носом. Длина восемьдесят метров, высота двадцать. И никаких загадок он давно не загадывает.

– Любила в школе уроки истории? – спросил Галатей.

– Просто у меня не муж, а ходячая энциклопедия. Перед отъездом битый час рассказывал мне о красотах Египта. А лично мне такие красоты и даром не нужны. Что здесь хорошего? Это? Это?

Она поочередно кивнула налево и направо. Галатей посмотрел, куда указывала Наташа. За витриной парикмахерской кого-то брили с помощью туго натянутой нитки, удерживаемой пальцами и зубами. А на углу пожилой араб методично доставал из клетки кур, сворачивал им головы и передавал ощипывать жене. Небольшая очередь обсуждала кур, продавцов и множество других увлекательнейших тем.

– Другой мир, другие нравы, – пожал плечами Галатей.

– Не нравятся мне такие нравы, – сказала Наташа.

– Вас сюда на аркане тащили?

– Я ехала купаться и загорать, а…

– А очутились в ресторане с местным ловеласом, – продолжил Галатей, – который, возможно, сам бреется ниткой и пьет по утрам куриную кровь.

– Прекратите издеваться!

Хмурясь, Наташа остановилась, предоставив Галатею в одиночку торговаться с таксистами, у каждого из которых была самая быстрая в Каире машина и самая низкая стоимость проезда – сто фунтов. Стоило усомниться в правдивости их слов, как таксисты дружно принимались качать головами и хлопать себя по ляжкам. Выбрав среди них наименее эмоционального, Галатей предложил ему пятьдесят фунтов. Сошлись на семидесяти и поехали.

Всю дорогу таксист донимал пассажиров вопросом, спик ли они инглиш, и рассказывал по-арабски про грандиозную свадьбу своей систер, которая вышла замуж за ойл магната. Наташа, предаваясь невеселым думам, смотрела в окно. Галатей занимался тем же самым. Вопреки правилу он ни разу не оглянулся назад, выискивая возможных преследователей. Не имело значения, едут ли они следом или уже готовятся к захвату в Гизе. От Галатея больше ничего не зависело. Он сделал все, что было в его силах, и теперь мог лишь дожидаться результата.

Что посеешь, то пожнешь. Лишь бы всходы не оказались кровавыми.

Гиза встретила путешественников адской жарой и массированной атакой продавцов сувениров, которые буквально насильно совали в руки свитки папируса, алебастровые статуэтки и какие-то дудочки.

– Итс презент, итс презент эспешли форю, – вопили они, не забывая добавлять, что подарки имеют свою цену, – ван паунд, ван паунд!

Наташа обнаружила, что держит пеструю юбку с бубенцами, и растерянно посмотрела на Галатея.

Возвращая юбку владельцу, он обронил:

– Она не цыганка и не лошадь, ей бубенцы без надобности.

По неизвестной причине Наташа смертельно оскорбилась. Пока Галатей общался с местными чичероне, готовыми прокатить путешественников за полторы сотни хоть на верблюдах, хоть на ослах, хоть даже на закорках, она стояла в стороне, а когда он сообщил, что нанял проводника с лошадьми, заявила:

– Лично я пойду пешком.

– Это около пяти километров, – воззвал Галатей к ее благоразумию.

– Ну и пусть…

– По жаре.

– Ну и пусть!

– Через пустыню!

– Ну и пусть!!!

– Хорошо, – согласился Галатей. – Если вы отказываетесь ехать верхом, у меня есть компромиссный вариант.

– Какой? – насторожилась Наташа.

– Скачки по-мамлюкски. Один сидит на лошади, а второй волочится по песку на веревке. Скорость при этом у обоих абсолютно одинаковая.

– Я вам не рабыня Изаура!

– Да?

Наташа заглянула в глаза Галатея и увидела там такую непоколебимую уверенность в себе, в своей правоте и собственных силах, что спасовала. Не то чтобы она верила, будто ее заарканят и привяжут к седлу лошади. Но некоторые мужчины всегда имеют наготове парочку коварных трюков, с помощью которых быстро ставят оппонентов на место. Лишний раз убеждаться в этом не хотелось.

– Не рабыня! – запальчиво повторила Наташа, после чего кисло осведомилась: – И какая кобыла моя? Надеюсь, она не станет сбрасывать меня и брыкаться?

– Не станет, – улыбнулся Галатей. – Вы поедете на жеребце, а какой жеребец устоит перед женскими чарами?

– Пошляк и грубиян, – произнесла Наташа таким тоном, каким обычно констатируют очевидное.

Ничего иного ей не оставалось.

Глава восемнадцатая

Россия, Нижегородская область,

объект № 1 НИИ радиофизики,

28 мая, утро

Спустившись утром в лабораторный бункер, Верещагин пообщался немного с сотрудниками, дал не такие уж ценные указания и уединился в своем бетонном каземате, именуемом кабинетом. Помещение было слишком велико, и прежний владелец соорудил себе закуток, возведя стены из фанерных щитов наглядной агитации. Некоторые сохранили чеканный профиль вождя Великой Октябрьской революции и лозунги про экономику, которая должна быть экономной, про ускорение, про высокие темпы прироста научного потенциала и светлый путь к коммунизму.

Верещагин не стал разрушать загородку, питая отвращение к всяческого рода перестройкам, от которых добра не жди. Он любил уединение, а каморка давала такую возможность. Здесь можно было даже вздремнуть, разложив матрас на широченной вентиляционной трубе квадратного сечения.

Помимо матраса в кабинете помещались письменный стол, три стула, неподъемный сейф, ключ от которого был давно утерян, книжный шкаф и всякая рухлядь, избавиться от которой мешали то недостаток времени, то отсутствие воли.

Воли, вот чего всегда не хватало Верещагину. Может быть, по этой причине его семейная жизнь дает трещину за трещиной, как корабль, который неминуемо пойдет ко дну? Когда он понял, что студентке Наталье нужны не столько рука и сердце преподавателя, сколько его право на жилплощадь и перспективы карьерного роста? Скорее поздно, чем рано. Поначалу Верещагин вообще боготворил Наташу и был готов носить ее на руках. Носил…

Свой запоздалый медовый месяц они провели на побережье Азовского моря, в пригороде Бердянска, где проживала Наташина бабушка. То был рай, сущий рай, в котором имелись и яблоки, и зеленые кущи, и загорелая дочерна Ева, а не было только Адама, поскольку Верещагин выступал в роли то ли козлоногого Сатира, то ли ненасытного Фавна. Вместо того чтобы любоваться морскими далями, он неотрывно пялился на жену, приобретшую на парном молоке столь манящие формы, что постоянно хотелось разглядывать ее, трогать, мять, щупать, поворачивать так и этак, наслаждаться ею, как ребенок наслаждается любимой игрушкой, доступной, безотказной, принадлежащей только ему и больше никому другому.

Млея на горячем песочке, бултыхаясь в волнах, садясь за стол и утопая в пуховой перине, Верещагин сгорал от неутоленной страсти, потому что спать приходилось чуть ли не бок о бок с Наташиной бабушкой, мающейся бессонницей за тонкой дощатой стенкой. Со стороны Верещагиных перегородка была завешена домотканым ковром, изображающим встречу Красной Шапочки с Серым Волком, так что впору было щелкать зубами, глядя на этот ковер, за которым кряхтела и охала неугомонная старуха.

Бабушка, а, бабушка, отчего, ну отчего у тебя такие большие уши?

И глаза, эти твои всевидящие глаза, от которых не спрятаться, не скрыться!

Получить разрядку удавалось лишь на безлюдном пляже, куда не забредали ни местные жители, ни обитатели пансионатов. Порой, ссылаясь на необходимость готовить или стирать, Наташа отказывалась прогуляться по окрестностям, но чаще все-таки соглашалась, и тогда, держась за руки, Верещагины долго брели вдоль берега, пока не терялись среди диких дюн и сопок. Здесь, недоступные взорам самых зорких рыбаков, застывших на горизонте, они падали на песок и одновременно взрывались, подобно двум зажигательным снарядам, начиненным гремучей смесью из страсти, любви и нежности.

Даже по прошествии многих лет Верещагин явственно видел место, где это происходило. Бетонная стена кабинета, казалось, становилась прозрачной, таяла, исчезала, открывая вид на пологий гребень, поросший травой и кустарником. Вот они – иссушенные солнцем заросли, ощетинившиеся всеми своими колючками, чтобы не пропустить Верещагина в прошлое, как будто в их власти отгородить его от воспоминаний, от той, прежней Наташи, которую он любил тогда и, увы, любит сейчас.

Стоит продраться сквозь кусты, и оказываешься на открытом пространстве. Поверх мертвой песчаной зыби множество вмятин, оставленных босыми ногами, коленями, локтями и голыми телами. И Наташа тоже здесь, вся глянцевая от загара, посахаренная песочной пудрой, облепленная осколками ракушек. Голос у нее непривычно сиплый, грубоватый. Это оттого, что приходилось подавлять рвущиеся наружу крики.

– Ты как с цепи сорвался, – притворно сердится она. – Я даже полотенце не успела расстелить. Разве так можно? Не муж, а солдафон, вырвавшийся в увольнение.

Верещагин, приготовившийся натянуть плавки, замирает.

– Откуда такие познания?

– Тоже мне, военная тайна, – фыркает Наташа, глаза которой прячутся за прядями выгоревших до лисьей рыжины волос. – Девчонки рассказывали.

– Странные у вас темы для разговоров, – все сильнее хмурится Верещагин.

– Можно подумать, ты с коллегами не обсуждаешь ничего такого.

– Еще чего не хватало! Мы разговариваем исключительно о работе.

– Ага, так я тебе и поверила.

– Представь себе.

– Представляю, – снова фыркает Наташа, поворачиваясь к солнцу с закинутыми за голову руками. – Достаточно вспомнить блудливые физиономии всех этих твоих доцентов с кандидатами, как сразу становится ясно: сексуальные темы вас абсолютно не интересуют. Особенно высокими моральными принципами отличается, конечно, Александровский, у которого лаборантки вечно брюхатые ходят.

– Чего это ты вдруг Александровского вспомнила?

– Я? – Только что Наташа была такой родной, такой близкой, но вот, маяча темной прямой спиной, сверкая бледными полумесяцами ягодиц, она уже уходит прочь, совершенно неприступная, хотя и жена.

Верещагин догоняет Наташу и пристраивается рядом.

Они опять вместе, они все идут и идут по солнечному пляжу, а небо синее-синее, а море зеленое-зеленое, и взрослые, разомлевшие на покрывалах, почти не присматривают за своими детишками, барахтающимися на мелководье. Разве может приключиться что-то плохое таким светлым, таким замечательным, таким погожим днем?

Может, наверное, все-таки может. Небо-то не просто синее, а с фиолетовым отливом, и оттенок у моря точь-в-точь, как на полотне Айвазовского «Девятый вал». Шторма пока не предвидится, но какая-то необъяснимая тревога витает в воздухе. Не нужно было выбираться на прогулку сегодня, запоздало понимает Верещагин.

Мимо проходят два рослых парня в вызывающе-тесных синтетических плавках, едва не лопающихся под напором вздыбленных членов. Их мускулистые волосатые ноги вздымают песчаные смерчи, шоколадного цвета торсы призывно лоснятся, белоснежные зубы оскалены в похабных улыбках.

Ничего удивительного, учитывая, что Наташе вздумалось идти голышом, как будто она возомнила себя маленькой девочкой. Хорошо бы набросить на нее полотенце, но оно осталось далеко позади, на диком пляже, и тогда, стремясь оградить Наташу от нескромных взглядов, Верещагин принимается подыгрывать ей. Все в порядке, товарищи. Не обращайте внимания. Мы просто строим замок из песка. Большущий замок у самой кромки моря, чтобы набегающие волны заполняли ров, делая его неприступным.

Выплескиваясь, море оставляет на песке шевелящиеся валы мух, тут же пожираемых крысами, воронами и чайками. На волнах качаются дохлые рыбы.

Тут воняет, пойдем отсюда, капризничает Наташа, но Верещагин упрямо продолжает начатое, поскольку волны с каждой секундой усиливаются, грозя смыть грандиозное сооружение с зубчатыми стенами и башнями. Когда замок превращается в оплывшую груду мокрого песка, он в ярости топчет руины ногами, а окружающие ехидно посмеиваются, наблюдая за ним. Постепенно зевак становится все меньше, словно их потянуло полюбоваться каким-то еще более забавным зрелищем. Проследив за ними, вопящий от отчаяния Верещагин врезается в собравшуюся у воды толпу и видит Наташу, распростертую на зеркальном песке. Один из шоколадных парней притворяется, что делает ей искусственное дыхание, а второй уже получил свое и, похабно кривляясь, стоит в сторонке. Разумеется, это египтянин.

– Ты ведь знал, что этим закончится, – цедит он сквозь ухмылку. – Сам ее отпустил.

– Сам, – подтверждает Наташа, задыхаясь под навалившимся на нее телом. – Сам виноват, сам, сам.

– Заткнись, тварь! – орет Верещагин.

– Простите?

– Не прощ…

Сообразив, что голос прозвучал наяву, а не во сне, Верещагин резко поднял голову и, едва не свалившись со стула, захлопал глазами.

* * *

Напротив сидел, казалось, материализовавшийся ниоткуда Павел Корягич по прозвищу Креветко. Он числился на объекте «Сура» специалистом по программному обеспечению, но допуска первой степени не имел и занимался в основном обслуживанием локальной компьютерной сети. Выглядело это несколько странным, ибо свою первую программу парень написал еще в восьмом классе и до переезда в Россию работал ведущим программистом Министерства обороны Украины. Славу среди собратьев по разуму Корягич снискал после того, как взломал коды операционных систем «Виндоуз» и «Линокс», тщательно зашифрованные разработчиками «Майкрософта».

Голова? Еще какая! Но какие мысли в ней бродят, какие планы вынашиваются?

Верещагин неоднократно уведомлял руководство о том, что не доверяет Корягичу. Учитывая бурный роман украинских генералов с НАТО, подозрения были более чем основательны. Недели две назад Верещагину попалась статья о военных системах США, приспособленных к работе на базе «Виндоуз». Добрая половина американских авианосцев, бомбардировщиков, вертолетов и локаторов управлялась командами, поступающими из ярких «окошек», знакомых каждому владельцу компьютера. А раскопки электронных залежей Интернета выявили, что во время совместных военных учений Украины и НАТО использовались аналогичные программы. Кто адаптировал их, как не спецы по «виндовским» кодам? Например, тот же Корягич-Креветко, поприветствовавший Верещагина в своей обычной развязной манере:

– Превед, медвед!

– Я тебе не «медвед», – привычно рассердился Верещагин, отлично зная, что на Корягича это не подействует.

Самоуверенный и нахальный тип, который не признает ни авторитетов, ни субординации. Пытаешься его урезонить, а он либо безмятежно ухмыляется, либо несет какую-то профессиональную белиберду, от которой уши вянут. Однажды Верещагин стал свидетелем, как Корягич проорал замдиректора: «В Бобруйск, животное», – а когда тот схватился за сердце и побагровел, словно от удушья, безмятежно пояснил, что, мол, это всего-навсего добрая шутка, известная каждому нормальному программеру. Верещагину вовсе не хотелось становиться объектом подобных сомнительных шуток. Но сегодня, как выяснилось, Корягич был настроен на серьезный лад.

– Не медвед так не медвед, – согласился он, наваливаясь на стол грудью.

Запах его приторного одеколона ударил Верещагину в нос.

– Ко мне есть какие-то вопросы? – спросил он.

– У матросов нет вопросов, у кадетов нет ответов, – прозвучало в ответ.

– Слушай, мне не до праздной болтовни. Если пришел по делу, то выкладывай. А если позубоскалить явился, то поищи другого слушателя. Я очень занят.

– Видели мы, чем ты занят, – хохотнул Корягич, но тут же сделался крайне озабоченным. – У нас проблемы.

По глубокому убеждению Верещагина, ходячей проблемой «Суры» являлся не кто иной, как визитер, однако эту мысль он попридержал. Несмотря на многочисленные сигналы о ненадежности Корягича, руководство и кураторы из спецслужб почему-то не принимали к нему никаких мер. Более того, в начале недели у Верещагина состоялась конфиденциальная беседа с офицером внешней разведки, который настоятельно попросил держать свои сомнения при себе. «Обеспечение секретности предоставьте нам, – сказал офицер, – а сами спокойно занимайтесь своим делом. Поверьте, мы тоже специалисты в своей области. Корягич проверен и перепроверен. И мы считаем, что он приносит ощутимую пользу».

«И неощутимый вред», – не удержался от колкости Верещагин.

«Там видно будет, – невозмутимо произнес офицер. – Одним словом, прошу вас ничем не выдавать свою неприязнь к Корягичу. И если вдруг случится так, что он обратится к вам с необычной просьбой или предложением, то вам не следует возражать, Виталий Валентинович. Это не рекомендация. Это приказ».

«Я не обязан подчиняться вашим приказам!»

«Хорошо. Считайте это жесткой установкой».

«Насколько жесткой?»

«Настолько, что любые отступления будут расцениваться как государственная измена».

Уязвленный такой необъяснимой симпатией к другу украинцев и американцев, Верещагин преисполнился ядовитой желчи.

«Шаг влево, шаг вправо, – сказал он, – приравнивается к попытке к бегству и карается расстрелом?»

«Нет, – коротко мотнул головой офицер разведки. – Расстрел вам не грозит, поскольку на смертную казнь наложен мораторий. Но сроки пожизненного заключения пока что никто не отменял. Зато может быть отменен указ о присвоении вам госпремии. Который, кстати, уже подписан».

«Ох уж эти агенты спецслужб! – буркнул Верещагин. – Как ловко вы сюда премию приплели. Горькую пилюлю решили подсластить?»

«Наоборот, – расщедрился на полуулыбку офицер. – Поперчил конфету».

* * *

Странное все же чувство юмора у этих разведчиков. И в любимчиках у них ходят люди странные. «Хотя, – подумал Верещагин, – офицер разведки не стал опровергать подозрения в адрес Корягича, а всего лишь порекомендовал держать их при себе. Сплошные тайны мадридского двора».

– Какие проблемы? – спросил Верещагин, подавляя зевок.

– Атака, – ответил Корягич. – Нас атаковали.

– Кто?

Верещагин скользнул взглядом по стенам и поднял глаза к потолку, словно ожидая взрыва или появления вооруженных до зубов десантников-диверсантов.

– Кто? – Корягич издал нервозный смешок. – Троянцы в пальто. Какая разница, кто? Американцы, израильтяне, поляки, верные сыны Ким Чен Ира. Главное, что они уже расшифровывают наши PGP-сообщения.

– Как?

– Элементарно, Ватсон. Я обнаружил прилипал внутри железок. И моя клава сбивается на морзянку.

– А по-русски? – потребовал Верещагин.

Корягич вздохнул, как будто ему предложили перевести сказанное на латынь или наречие суахили.

– На задних панелях некоторых компьютеров установлены специальные считывающие устройства, – пояснил он, с трудом подбирая слова. – А в мою клавиатуру вмонтирован так называемый монитор. Таким образом, каждое нажатие на клавишу, включая пароли и коды, записывается. – Корягич откинулся на спинку стула и переплел руки на груди. – Конечно, я поснимал всю эту хреновину и почистил жесткие диски «Эразером», но этого мало. Следы остались в своп-файлах, а их можно восстановить. Боюсь, ребята, проникшие в нашу систему, позаботились об этом. Я не удивлюсь, если все наше рабочее железо заражено вирусами, замаскированными под «гифы» и «эмпэшки».

– Зачем ты рассказываешь об этом мне? – нахмурился Верещагин. – Ступай к руководству, бей тревогу.

– Я был у Снеговика, – сказал Корягич, подразумевая директора «Суры», получившего прозвище за невероятную белизну своих волос. – Он мне сперва не поверил, но я, не сходя с места, развинтил его ноутбук, и он убедился. У Снеговика чип на матке… ну, на материнской плате.

– Наверное, Снеговик доложил куда следует, – рассудил Верещагин.

– Доложил. А как же.

– Тогда при чем здесь я?

– Ты давно просишь три дня без содержания, – сказал Корягич, забрасывая руки за голову. – Мать проведать рвешься?

– Отца, – осторожно поправил Верещагин.

До него дошло, что настал момент, о котором предупреждал сотрудник разведки. Сейчас последует просьба, вернее, поручение. Неспроста, ох, неспроста Корягич именно сегодня затеял проверку компьютеров. А что, если вся эта электронная катавасия была устроена специально? Отвлекающий маневр.

– Отца, – согласился Корягич, принимая нормальную позу, чего за ним обычно не наблюдалось. – Приболел старик?

Верещагина покоробило от такой фамильярности. Насупившись, он проворчал:

– Приболел.

– Вот и отлично.

– Лично я так не считаю.

– Прости, – спохватился Корягич, не слишком удачно изображая сострадание.

– Не прощ… – Верещагин осекся, мучительно соображая, что его беспокоит. Кажется, что-то похожее приснилось ему. Совсем недавно. Во сне тоже кто-то просил прощения, но кто? За что? И отчего нарастает смутная тревога в груди?

– Да брось ты выеживаться, – махнул рукой Корягич. – Я ведь тебе сочувствую. В общем, поезжай в Москву. Прокатишься колбаской по Малой Спасской.

– Что? – опешил Верещагин.

– Что слышал. Снеговик дал добро. Служебная машина в твоем распоряжении до следующего понедельника. Шофера, правда, уломать не удалось, так что сядешь за руль сам. Права, насколько мне известно, имеются?

– Имеются.

– Водить не разучился?

– Не разучился.

– Тогда с богом.

Корягич улыбнулся. Дружелюбия в его улыбке было не больше, чем в оскале акулы. Верещагин позвонил в приемную, связался со Снеговиком и положил трубку. Все это время Корягич наблюдал за ним, как родители наблюдают за несмышленышем, изображающим из себя взрослого. И смех, и грех.

– Он в курсе, – пробормотал Верещагин, уставившись на телефонный аппарат.

– А ты думал, я тебя разыгрываю? – Корягич расхохотался.

– Что я должен сделать в Москве?

– Пара пустяков. Заскочишь в НИИКСИ. Бывал там?

– Один раз.

– Ничего, не заблудишься.

Верещагин машинально кивнул. Он не сомневался в том, что сумеет отыскать Научно-исследовательский институт криптографии, связи и информатики. Вход туда совершенно свободный, хотя там работают специалисты из ФСБ, СВР, ГРУ, СССИ. Другое дело, что дальше главного корпуса и выше второго этажа постороннему не попасть, но у Верещагина имелся временный пропуск. Вроде бы все просто и ясно.

Вроде бы…

– Допустим, я не заблудился, – медленно произнес Верещагин. – И что дальше?

– Передашь посылочку в первый отдел. Фамилия заведующего – Троицкий. Почти Троцкий, так что не перепутаешь.

– Что будет в посылке?

– А все наши наработки по «Суре», – безмятежно ответил Корягич, вставая. – После того как я сообщил Снеговику о своих открытиях, он созвал оперативку, и ученые головы порешили программное обеспечение скачать, а железо передать контрразведке. Мол, как бы чего не вышло.

– Это ты им посоветовал? – подозрительно спросил Верещагин.

– Ну я. И что с того?

– Я должен поставить в известность СВР.

– Они знают, – сказал Корягич, разглядывая свои идеально чистые ногти.

– И все же я позвоню…

– Не доверяешь?

– Ты мне не жена, чтобы доверять или не доверять, – рассердился Верещагин.

– Вот именно, дружище, вот именно!

Корягич подмигнул, умудрившись сделать это до того похабно, что захотелось дать ему в морду. Но Верещагин не умел драться. Остроумием он тоже не блистал. Пришлось сделать вид, что многозначительная реплика прошла мимо ушей. Искусство, которым волей-неволей овладевают все немолодые мужья молодых жен.

* * *

Минуту спустя Верещагин снова положил телефонную трубку, пребывая в гораздо более спокойном состоянии, чем до сих пор. Его заверили, что на протяжении всего пути в Москву за ним будет следовать машина сопровождения. Почему бы работникам спецслужб самим не доставить посылку по назначению? Потому что это не входит в их обязанности. Вопросы есть? Они были, но Верещагин адресовал их компьютерному гению местного значения:

– Посылка большая?

– Размером с энциклопедию, – ответил Корягич. – Но весит значительно меньше.

– Неужели это возможно?

– А ты думал, программное обеспечение на грузовиках перевозят?

– Нет, но…

– Смотри сюда. – Корягич извлек из кармана маленькую вещицу, напоминающую то ли брелок, то ли какую-то деталь. – Это флэшка, стоит она две тысячи рублей. На одной такой флэшке умещается два гига инфры.

– Два гигабайта информации? – уточнил Верещагин.

– Угу. А наши исходники тянут на сотню гигов. Вот и считай. – Корягич встал. – А лучше денежки считай. Километраж, литраж, командировочные, суточные. Снеговик в бухгалтерию позвонил, так что снабдят без зависаний и перезагрузок. А через полчасика ко мне загляни на третий уровень. Передачку заберешь.

Он пошел к выходу – высокий, массивный, но по-бабьи округлый, с чересчур выпуклым задом. И еще этот идиотский хвост, телепающийся между лопаток. Наткнувшись взглядом на эту неопрятную волосяную метелку, Верещагин не сдержался.

– Как думаешь, американцы дорого бы заплатили за наши чудо-флэшки? – спросил он у Корягича.

Тот не просто обернулся. Его словно невидимая сила вокруг оси крутанула. За эти доли секунды у него успела вспотеть верхняя губа и побелеть кончик носа.

– Даже не думай, – быстро произнес он. – Выбрось это из головы.

– Почему? – прикинулся дурачком Верещагин.

– Американцы не такие долболобы, чтобы шило в мешке покупать, – отрезал Корягич. – У них месяц на проверку уйдет, а у тебя этого месяца нет, понял?

Он нервничал. Он так нервничал, что был близок к истерике. Боялся, что его обойдут на финишной прямой?

– Понял, – сказал Верещагин. – Только…

– Ну? – поторопил его Корягич.

– Не шило.

– Что?

– Не шило в мешке покупают, а кота. С шилом другая, брат, история.

– Какая история? – насторожился Корягич.

– Его в мешке не утаишь, – сказал Верещагин, ясности взгляда которого позавидовал бы сам бравый солдат Швейк. – Но зато его можно сменять на мыло.

– Шило, мыло… – Корягич с досадой хлопнул себя по лбу. – Совсем ты меня перенапряг, чуть не забыл… Труба есть?

Настал черед Верещагина удивляться и осторожничать.

– Какая труба?

– Телефонная. Трубка. Мобила, проще говоря.

– Нет. Мобильным телефоном пока не обзавелся.

Признаваться в этом становилось все труднее и труднее. Все вокруг пользовались мобильной связью – старые и малые, богатые и бедные, мужчины и женщины. Рассуждали со знанием дела о преимуществах пакетов, меняли рингтоны, демонстрировали друг другу видеоролики и фотографии, обменивались посланиями, подзаряжались и разряжались, находились то за пределами досягаемости, то выходили на связь. Порой Верещагину представлялось, что он безнадежно отстал от жизни, устарел как драповое пальто, чугунный утюг или ламповый телевизор. Порой он внушал себе, что просто слишком умен и независим, чтобы поддаваться всеобщему помешательству. Как бы то ни было, мобильником он не обзавелся. И всякий раз, когда приходилось объяснять, почему, он страдал от комплекса неполноценности. Приходилось скрывать свои истинные чувства. Вот и сейчас, отвечая на вопрос Корягича, Верещагин скорчил пренебрежительную мину. Мол, да, он не обзавелся мобильником, но не по причине несостоятельности, а из принципа.

Корягич кивнул. «Так я и думал», – читалось на его лице.

– Держи, – сказал он, протягивая на ладони телефон, плоский и коричневый, как плитка шоколада.

– Мы не друзья детства, чтобы принимать такие дорогие подарки, – замкнулся Верещагин.

– Друзья мне без надобности и это не подарок, – заявил Корягич. – Телефон даю во временное пользование.

– Зачем?

– Чтобы позванивать тебе, пока ты будешь в дороге. Мало ли что.

Мало ли что!

Верещагин вспомнил рентгеновский взгляд разведчика, проинструктировавшего его на предмет общения с Корягичем, и взял мобильник. Он был теплый и влажный от соприкосновения с чужими потными пальцами.

– Юзать умеешь? – деловито осведомился Корягич.

– В смысле пользоваться? – догадался Верещагин.

– Угу.

– Умею.

– Тогда порядок. Жду с прощальным визитом.

Корягич ушел. Дождавшись, пока стихнут его шаги, Верещагин достал блокнот, отыскал номер сына и набрал его, посапывая от усердия. Степка ответил не сразу. Вероятно, гадал, что за незнакомый абонент на связи. Услышав голос отца, он не стал скрывать разочарования. А предложение прокатиться в Москву не вызвало у него ни малейшего энтузиазма.

– Не-а, – решительно произнес Степка. – Чего я не видал в твоей Москве. Я лучше здесь, на свежем воздухе. Лес, травка, солнышко – красотища…

В последней фразе прозвучали мечтательные нотки. Дивясь такой неожиданной любви сына к природе, Верещагин сказал, что через часок заедет домой с продуктами и наставлениями. Степка восторга не проявил, однако чувствовалось, что он безмерно счастлив от перспективы самостоятельной жизни.

Вздохнув, Верещагин отправился в бухгалтерию. На душе скребли кошки. Множество диких кошек с острыми когтями.

Глава девятнадцатая

Египет, Гиза, юго-западный пригород Каира,

28 мая, день

Одного проводника звали Джафаром, второго Мухаммедом (очень редкое для здешних краев имя, носимое всего лишь каждым вторым египтянином). Оба знали пару десятков английских слов, но предпочитали отчего-то общаться с путешественниками по-английски, хотя Галатей неоднократно предлагал им перейти на родную речь.

Перед началом поездки Джафар продемонстрировал план местности с треугольничками пирамид и квадратиками гробниц. Пальмами были обозначены стоянки. Существо, принятое Наташей за кошку, оказалось сфинксом.

– Биг трип, миддл трип, шорт трип, – предложил проводник на выбор.

Наташа выбрала короткий маршрут, оказавшийся пятикилометровым.

Ее коня вел под уздцы Мухаммед. Свободной рукой он периодически делал широкие жесты, предлагая полюбоваться достопримечательностями Гизы:

– Лук. Бест вью. Биг хистори.

Наташа покорно смотрела в указанном направлении и тряслась в седле, спрашивая себя, успеет ли конский пот разъесть кожу на ее ногах или что-то останется. Воздух Сахары был густой, плотный, его приходилось рассекать, как горячую воду. Позади тянулся шлейф многовековой пыли. Пахло лошадьми и верблюжьим навозом, повсюду валялся мусор, то и дело раздавались хлопки разогретых пластиковых бутылок. На зубах хрустел песок.

Сплевывая, Галатей смотрел на приближающиеся пирамиды и никак не мог избавиться от ощущения, что его запихнули в какой-то старый научно-популярный фильм с плохим звуком и чересчур контрастным изображением. Пирамиды не внушали ему благоговения. Исполинские муравейники, окруженные копошащимися букашками. Фотографироваться на их фоне не хотелось. Все равно что просовывать голову в отверстие на холсте, превращаясь в джигита с саблей. Банально и пошло, как леонардовская Джоконда, намозолившая глаза десяткам поколений.

Пирамиды охранялись полицейскими с автоматами, хотя все, что можно было здесь похитить, давно похитили. Билеты позволяли осмотреть все три пирамиды, и путешественники это последовательно проделали. Попасть внутрь можно было только в самую маленькую пирамиду Хефрена, но тут Наташа заартачилась.

– Не хочу, – заявила она. – Там наверняка дышать нечем.

– А кому в гробницах дышать? Мумиям? – удивился Галатей, оторвавшись от бутылки с минералкой.

Продавец достал ее из переносного холодильника, но заявил, что вода сохраняется холодной благодаря особым свойствам святого места. Галатей не стал спорить, но прикоснуться к основанию пирамиды, чтобы загадать желание, отказался наотрез. Он свое желание загадал еще утром. Чтобы поскорее покончить с делами и вернуться домой. Предпочтительнее живым, а не в цинковом гробу с окошечком, через которое все равно ничего не увидишь.

Не доверяя чужеземным чудесам, Галатей привез Наташу в Гизу специально. Обилие полицейских и иностранных зевак с видеокамерами и фотоаппаратами почти исключало применение крайних мер. Не так-то просто убить двух человек, а потом незаметно вывезти их из Долины Царей. После памятного захвата заложников из числа экскурсантов египетские спецслужбы бдительно следили за всеми подозрительными личностями. Даже если американцы договорились с местной полицией, то заткнуть рот случайным свидетелям они не в силах. Среди приезжих наверняка есть журналисты или телерепортеры. Они с радостью ухватятся за сенсационный сюжет, но ЦРУ не нуждается в паблисити такого рода.

Занятый этими мыслями и незаметным наблюдением за окружающими, Галатей не заметил, как очутился в узком наклонном коридоре, ведущем внутрь фараоновой усыпальницы.

– Сейчас у меня начнется приступ клаустрофобии, – предупредила Наташа.

Впереди и позади шаркали подошвами притихшие туристы, взмокшие от недостатка кислорода и обилия впечатлений. Поганое место, подумал Галатей, то распрямляясь, но наклоняясь, чтобы не расшибить голову о каменные своды.

Созерцание склепа, к счастью, длилось недолго. Позволив туристам обойти вокруг гробницы, экскурсовод повел их обратно, так что происходящее воскресило в памяти посещение Мавзолея Ленина. Тоже своего рода фараон, только куда более знаменитый и могущественный.

Своим наблюдением Галатей поделился с Наташей, но она, оказывается, была поглощена совсем другими мыслями. Помявшись, она призналась, что у нее не выходят из головы настенные росписи.

– Там нарисовано полным-полно человечков с торчащими… ну, сами понимаете.

– Полагаю, да, – осторожно сказал Галатей.

– А из этих штуковин вылетают точечки… ну, семя.

– Возможно. Древние не отличались пуританскими нравами.

– Плевать мне на их нравы, – сказала Наташа. – Вы мне другое объясните.

– Что именно?

Галатей выжидательно умолк, испытывая неловкость, как взрослый человек, вынужденный обсуждать сексуальные темы с ребенком. Подумать только! Их жизнь висит на волоске, а ее заботит семяизвержение!

Он ошибся.

– Зачем их соскоблили? – спросила Наташа.

– Человечков? – предположил Галатей.

– Штуковины. Понимаете, аккуратненько соскоблили по контуру. Но очертания-то остались!

– Вы способны думать о чем-нибудь другом? – рассердился Галатей. – Сейчас вы заявите, что нос у сфинкса провалился от сифилиса, а звериные морды египетских богов символизируют скотоложство. Избавьте меня от открытий подобного рода, прошу вас. И не забывайте, что мы здесь не на увеселительной прогулке.

– Да не забываю я, не забываю, – поморщилась Наташа, прошла несколько шагов молча, а потом дернула Галатея за рукав. – Ой, какие кошечки! Глядите, старик вытесывает их из камня и сразу продает. Я сбегаю куплю и себе такую, ладно? Кошечка будет моим амулетом. Не возражаете?

Почувствовав чей-то пристальный взгляд, Галатей обернулся и увидел мужчину в черных очках, от которых за километр несло Америкой. Обритый череп мужчины лоснился на солнце. Застигнутый врасплох, он застыл на долю секунды, а потом поспешил затеряться в пестрой толпе.

Лэдли! Полковник Лэдли, прибывший в Каир для проведения операции по похищению Натальи Верещагиной. Галатей не мог не узнать его по фотографиям из досье, с которым ознакомился перед поездкой в Египет. Помнил он и послужной список полковника ЦРУ. На его счету тринадцать предотвращенных и шестнадцать подготовленных терактов в Ираке. Кроме того, Лэдли организовал съемки казни Саддама Хусейна и их последующее распространение по телеканалам для того, чтобы воспрепятствовать примирению шиитов и суннитов. Опасный тип. Настоящий профессионал. Его личное присутствие в Гизе говорит о том, что американцы пошли ва-банк.

А Наташа стояла рядом и приплясывала от нетерпения. Ей, видите ли, срочно кошечка понадобилась.

– Не возражаю, – сказал Галатей Наташе. – Хотя вряд ли амулет нам заменит пистолет.

– О! Вы поэт? Разве разведчики сочиняют стихи?

– Иногда. В жанре эпитафии.

– Это как?

– Ступайте за своей базальтовой кошечкой, – проворчал Галатей, – и возвращайтесь скорее. У нас мало времени.

– Вот те на! – изумилась Наташа. – Было времени навалом, а вдруг стало мало. Почему?

– Потому что оно идет и проходит, – ответил Галатей и отвернулся.

«Однажды – навсегда», – добавил он мысленно.

* * *

Музей ломился от невероятного количества экспонатов, но желающих ознакомиться с ними было раз, два и обчелся. Отказаться от услуг экскурсовода не удалось. Когда Галатей заявил, что не намерен больше платить за сомнительные услуги разных предприимчивых личностей, экскурсовод шумно сглотнул слюну и сказал, что почтет за честь сопровождать почетных гостей бесплатно. Они ведь прямиком из братской России? Подмосковные вечера, Путин, Катюша, Сталинград, Кремль. Не надо денег.

– Тогда, – вмешалась Наташа, – вы, может быть, нам сами заплатите за радость общения?

Галатей смерил ее таким взглядом, что она смешалась и занялась изучением своей кошечки, у которой одно ухо то ли отвалилось, то ли отсутствовало изначально по причине спешки изготовителя.

Экскурсовод снова сглотнул слюну, которой во рту у него скопилось столько, что ему было трудно говорить.

– Сколько? – спросил он с отчаянием.

– Нисколько, – успокоил его Галатей. – Тебя зовут Мухаммедом, полагаю?

– Нет, – замотал головой экскурсовод. – Я Наби.

– Мы в твоем распоряжении, Наби. Куда идти?

Налево, направо, через зал с синим бегемотом, мимо комнаты Тутанхамона, все дальше и дальше от входа и от дежурящих там полицейских.

– Помни, что я сказал тебе перед выходом из отеля, – шепнул Наташе Галатей, стиснув ее плечо.

Она кивнула и покрепче ухватилась за свой дефективный талисман.

Они стояли в просторном темном зале, напоминающем лавку дешевых сувениров. Никаких табличек с пояснительными надписями, никаких витрин и экспозиций – только многоярусные стеллажи, уставленные всевозможными фигурками. Галатей открыл рот, чтобы показать Наташе близняшек ее кошечки, но тут обоим стало не до шуток.

Наби исчез, просочившись в щель между тяжелыми пыльными портьерами. Его сменили пятеро мужчин, проникшие в помещение с разных сторон. Стало тесно и душно. Галатей невольно поморщился, ощутив тяжелый запах, исходящий от крепкого усатого араба, оттеснившего его от Наташи. Ее контролировал молодой мужчина славянской наружности, здорово обгоревший на египетском солнце. По углам расположились еще двое – юноша в бурнусе и смуглый араб с тщательно зачесанными через плешь волосами. У двери застыл полковник Лэдли, снявший черные очки, чтобы видеть каждое движение пленников.

– Хай, Макс, – сказал он по-английски, слегка гнусаво, но не растягивая гласные, как это делают уроженцы южных штатов. – Приступим к переговорам или предпочитаешь небольшую физическую разминку для начала?

Сам Лэдли держал в руке мобильный телефон, а не пистолет с глушителем, но, по крайней мере, двое из его спутников были вооружены. Юноша в бурнусе и плешивый мужчина. Один целился в Галатея, другой держал на мушке Наташу. Держались они таким образом, чтобы в случае перестрелки не попасть под пули друг друга. Можно было оказать им сопротивление, почему нет? Но продлилось бы оно считаные секунды. Времени было навалом, а стало вдруг мало, как недавно отметила Наташа.

– Поговорим, – сказал Галатей.

– Отлично, – просиял Лэдли. – Какой язык предпочитаешь?

– I don’t care. Мне все равно.

– Тогда я немного попрактикуюсь в русском, с твоего позволения. Великий и могучий, да?

В произношении американца слово «могучий» прозвучало как шипение компрессора. Могутч-щий.

– Да, – согласился Галатей. – Великий и могучий, Стив.

Выражение лица Лэдли неуловимо изменилось. Он по-прежнему улыбался, но уже не так приветливо и лучезарно. Повинуясь движению его бровей, усач выдвинул из рукава блестящее жало стальной спицы.

– Со мной та же команда, которая ликвидировала Сащ-щу, – произнес Лэдли. – Точно такими же стилетами ассассинов. Удобное оружие. Ни шума, ни крови. Желаешь испытать на собственной шкуре, Макс?

– Нет, – сказал Галатей.

Наташа что-то пискнула и получила звучную оплеуху.

– Ты думаешь, – продолжал Лэдли как ни в чем не бывало, – мы не подготовились к тайному захоронению двух трупов?

– Полагаю, что подготовились. Однако все предусмотреть невозможно, не так ли?

– Например?

– Например, у входа в музей дежурит кто-нибудь из русских туристов. И если мы с Натальей Верещагиной не выйдем отсюда без сопровождающих, этот турист подаст условный сигнал. – Галатей улыбнулся. – Не вся же египетская полиция работает на Америку. Кое-кто получает премии из других источников.

Лэдли помолчал, двигая челюстью.

– Блеф, – сказал он. – Понты, по-русски.

– Кто знает. Поживем – увидим.

– Если поживем. И если увидим.

Галатей пожал плечами, давая понять, что добавить к сказанному ему нечего. Лэдли вторично шевельнул бровями. Спица, проткнув одежду, впилась в кожу между ребрами Галатея. Как раз напротив сердца.

– Я не сторонник кровопролития, – заговорил Лэдли, поглядывая то на Галатея, то на Наташу. – Но в интересах дела готов проливать кровь без колебания…

– Свою, Стив?

– Чужую, Макс. Твою, Наташину. Если она выполнит то, что я ей скажу, то убивать вас нет смысла. Но в противном случае…

Последовала тягостная пауза. Наташа посмотрела на Галатея. Он едва заметно смежил веки.

– Я согласна, – сказала она.

– Умная женщина, – похвалил Лэдли. – Твоя задача предельно проста. Сейчас я позвоню твоему мужу, и ты расскажешь ему, в какую неприятную историю попала. Он должен остановить машину, в которой сейчас едет, положить на дорогу пакет и следовать дальше, не оглядываясь. Постарайся быть очень убедительной. – Лэдли приблизился к Наташе с телефоном в руке. – Если будешь общаться с мужем без должного рвения, мои парни тебя расшевелят. У каждой женщины есть местечко, которое она не позволяла трогать мальчикам в юности, а оно такое нежное, такое ранимое. Ты умеешь вязать, Натали, как это принято у русских домохозяек?

– Плохо, – пролепетала Наташа, не понимая, к чему клонит американец.

– И все же некоторое представление о спицах имеешь? – уточнил он.

– Имею.

– Тогда представь себе длинную острую спицу, которая входит в твою плоть, а потом ответь: ты сумеешь уговорить мужа не упрямиться?

– Сумею, – пылко воскликнула Наташа. – Он обязательно сделает все, о чем я попрошу. Он… Я…

– Тс-с! – Лэдли приложил палец к губам и нажал кнопку автодозвона. – Побереги эмоции, Натали. Сейчас они нужны тебе, как никогда прежде.

Бессмысленный совет. Чего-чего, а недостатка в эмоциях Наташа не испытывала. Пока что лишь малая часть их прорвалась наружу. Вместе со слезами.

Глава двадцатая

Россия, Владимирская область,

трасса Нижний Новгород – Москва,

28 мая, день

Преодолев затяжной подъем, Верещагин переключил передачу и наконец-то обошел вереницу бензовозов, ползущих на запад. Это была, конечно, всего лишь иллюзия, но показалось, что стало легче дышать.

Директорская «Волга» бойко колыхалась на разболтанных рессорах. Двигатель раскалился, но пока что не сбавлял обороты, давая понять, что еще способен тряхнуть стариной. «Как я», – подумал Верещагин, смоля сигарету с черными пятнышками на фильтре, при взгляде на которые представлялись прокуренные легкие и неизбежная раковая опухоль.

Теплый ветер, врывающийся в окно, постоянно сдувал с окурка пепел, но машина была служебная, а потому заботиться о чистоте салона не приходило в голову. Мысли Верещагина были заняты другим. Он то и дело поглядывал на сверток, торчащий из бардачка. Посылка, такая безобидная с виду, таила в себе угрозу. Какую? Конкретного ответа не было, но Верещагин чувствовал себя так, словно вез мину замедленного действия. Подбросит на очередном ухабе, и прощай, Виталий Валентинович.

Дорога была относительно гладкая, но за спуском начали попадаться коварные ловушки – прямоугольные провалы в полотне. Разумеется, знаки, предупреждающие о том, что на этом участке ведутся ремонтные работы, отсутствовали.

Возможно, поржавели, изветшали и рассыпались за те годы, которые минули с начала латания шоссе. Хотя, скорее всего, до знаков руки не дошли, как не дошли они до укладки асфальта. Вот тебе и перестройка, будь она неладна. Ей конца-краю не видно – и в пространстве, и во времени. Главный прораб перестройки давно птичек на небе кормит, а дело его живет и процветает.

Привычно помянув его негромким злым словом, Верещагин сбросил скорость до шестидесяти, готовясь переехать узкий мостик через такую же узкую речушку. Миновав деревню с невразумительным названием Малые Вощи, он посмотрел в зеркало заднего обзора, а потом и оглянулся.

Хм? До сих пор за «Волгой» неотвязно следовала бутылочно-зеленая «Мазда» с московскими номерами, но теперь она исчезла из виду. Вместо нее на расстоянии километра маячила черная иномарка. Виднелись и другие машины, но Верещагин заметил именно черную, и это ему не понравилось. Сердце сжалось, словно это был катафалк. Или воспетый кинематографистами и приблатненными шансонье черный «бумер».

Верещагин плавно сбросил скорость. Его начали обгонять шедшие позади машины, но подозрительная иномарка сохраняла прежнюю дистанцию. Верещагин утопил педаль газа. «Волга» устремилась вперед… и черная преследовательница тоже разогналась, как привязанная на бесконечно длинном буксире.

Нужно срочно звонить кураторам из разведуправления, решил Верещагин, достал мобильник… и скрипнул зубами. Он не помнил телефонного номера. Близкий к панике, он не мог также с уверенностью сказать, как звонить в милицию.

01?.. 02?.. 03?..

Цифры выскакивали в сознании, как на футбольном табло, фиксирующем разгромный счет. Наэлектризованная трель мобильника заставила его вздрогнуть, отчего «Волга» вильнула на обочину и еще долго волочила за собой шлейф пыли.

«Успокойся, – сказал себе Верещагин. – Кто может мне звонить, как не Корягич? Сейчас обрисую ему ситуацию, он поднимет тревогу, и все уладится».

«Ой ли? – язвительно спросил внутренний голос. – Ты действительно полагаешься на помощь Корягича?»

Мобильник продолжал пиликать призывную мелодию.

«Ты болван, Витасик, – сказал себе Верещагин. – Машину поменяли в целях конспирации, ежу ясно».

Почти развеселившись, он взялся за руль одной рукой и поднес телефон к уху.

– Хэлло, – произнес мягкий мужской голос. – Виталий?

Мужчина говорил с акцентом. С ощутимым иностранным акцентом, резанувшим слух.

– Вы кто? – насторожился Верещагин.

– Зови меня Стивом, Виталий. Просто Стивом. У меня для тебя хорошие новости.

– Какие еще новости?

– Со мной твоя жена, – ответил незнакомец, – она изнывает от желания сказать тебе пару ласковых слов. А потом трубку снова возьму я. И без глупостей, Виталик. Машину сопровождения отсекли. Тебя контролируют мои люди.

Затравленно оглянувшись, Верещагин увидел, что черная машина пристроилась в хвост «Волге». По иронии судьбы, это тоже была «Мазда». Ее водитель поднял ладонь в приветственном жесте.

– Виталик! – заголосила телефонная трубка. – Виталичек, родненький! Я боюсь! У них спицы, и они…

– Кто они? – заорал Верещагин. – Какие спицы?

Наташу сменил незнакомец, назвавшийся Стивом.

– В действительности, – пояснил он, – эти штуковины называются иначе, но не стану обременять тебя лишней информацией. Тебе достаточно знать, что твоя женушка в полной власти четверых мужчин, умеющих причинять адскую боль. Я пятый, но меня считать не будем. Не то чтобы я являлся убежденным противником насилия, но мне привычнее убивать, чем пытать.

– Виталичек! – взвизгнула Наташа за тысячи километров от потрясенного Верещагина.

На последнем слоге возглас оборвался. Верещагин представил себе огромную волосатую лапу, зажимающую Наташин рот, и тоскливо спросил:

– Что вам от меня надо?

– О, пустяки, сущие пустяки, – засмеялся Стив. – Съезжай на обочину и остановись. Меня известят, как только ты это сделаешь. В противном случае меня тоже известят, и тогда ты услышишь новый крик. По-настоящему страдальческий. Не знаю, верить этому или нет, но парни, которые держат Наташу, утверждают, что в умелых руках человек продолжает жить, даже пронзенный в сотне мест. Пусть приступают к иглотерапии? Или ты останавливаешься?

– Останавливаюсь, – выдохнул Верещагин.

– Мотор не глуши, – распорядился Стив.

– Не глушу.

– Открой дверь, возьми упаковку и положи ее на дорогу.

– Что будет с моей женой? – спросил Верещагин, внезапно утративший способность протестовать, возмущаться, настаивать на своем. Порой он призывал страшные кары на голову неверной жены, но сам никогда ее даже пальцем не тронул и не мог допустить, чтобы это сделал кто-то другой.

Отнюдь не пальцем.

– Делай, что тебе говорят! – Бархатистый голос Стива сделался скрежещущим, точно гвоздем по жести царапали.

– Что… будет… с моей… женой? – раздельно произнес Верещагин, не в состоянии думать о чем-то другом.

Его не заботила судьба проекта «Сура». Ему было наплевать на уникальную программу, на государственную тайну и все разведслужбы мира. Он хотел одного: обнять Наташу, успокоить, сказать ей, что все плохое позади.

Стив почувствовал настроение собеседника и смягчился.

– Не строй из себя героя, Виталий, – посоветовал он. – Ты слеплен не из того теста, чтобы показывать зубы. Мы хищники, и мы постоянно грыземся в своем зоопарке, но для нас это дело привычное, это наша жизнь. Держись от нас подальше.

– Только об этом и мечтаю! – воскликнул Верещагин.

– Разумно. Я тоже всегда поступаю разумно. Зачем мне причинять вред Наташе, если я получу то, что хочу? Она может идти на все четыре стороны, как только мне подтвердят, что все в порядке. – Стив заговорил медленно и властно: – Оставь пакет на дороге и поезжай дальше.

– Если вы меня обманете…

– Если мы тебя обманем, то ничего ты нам не сделаешь. Не отомстишь, не подашь на меня в суд, не обратишься к прессе. Так что просто положись на нашу порядочность и готовься к встрече с любимой женой. Больше тебе ничего не остается.

Стив был прав. У Верещагина не было ни одного шанса перехитрить вымогателей. В знак протеста он хотел изо всех сил шмякнуть пакет об асфальт, но сдержался. Марионетка подергалась на ниточках и обмякла. Вот и вся роль. Бестолковая и нескладная, как сама марионетка.

Не оглядываясь, Верещагин ударил ногой по педали газа и помчался в Москву, где никто его не ждал. Во всяком случае, с распростертыми объятиями.

Египет, Гиза, юго-западный пригород Каира,

28 мая, вечер

Выйдя на солнце, Наташа закрыла ладонью глаза, словно все это время провела в подземелье, а не в музее. Она не верила в приключившийся с ней кошмар, но и в то, что кошмар закончился, тоже не верила. Видя ее растерянность, Галатей попытался разрядить обстановку шуткой.

– Беда никогда не ходит одна, – сказал он. – Мало того, что эти ублюдки сорвали нам экскурсию, так теперь по их милости мы должны снова тратиться на проводников. Джафара и Мухаммеда давно след простыл.

Экспромт оказался неудачным.

– Лучше бы ваш след простыл, – процедила Наташа с ненавистью. – Все неприятности из-за вас, из-за вас!

– Как правило, мы сами виноваты в том, что с нами происходит, – заметил Галатей.

– Ах, оставьте эти философствования!

Сердито отстраняясь от протянутой к ней руки, Наташа уронила на плиты талисман, и он раскололся пополам.

– На счастье, – сказал Галатей виновато.

– Счастье? – Наташа пнула останки кошечки. – Уж лучше несчастье, чем такое счастье.

– Накаркали…

– Кто каркает? Я каркаю?

– Помолчите. – Галатей взял Наташу под руку, крепко стиснув ее за локоть.

– Осторожней, – потребовала она. – Синяки останутся.

– Лишь бы не трупные пятна…

На худощавом лице Галатея проступило выражение смеси ожесточенности и отчаяния.

Вырвавшись из одной западни, они попали в другую.

Перед расставанием Лэдли конфисковал телефоны, чтобы лишить пленников связи. Сам он уехал со своими сообщниками, но, как начал догадываться Галатей, не слишком далеко.

– Что еще случилось? – спросила Наташа, проникнувшись тревогой спутника.

Некоторое время он молчал, украдкой наблюдая за полицейскими, а потом сказал:

– Нас пасут.

– Разве мы овцы?

– Бараны. – Поколебавшись, Галатей неохотно признался. – Я баран.

– Это для меня не новость, – не удержалась от сарказма Наташа.

– Вам смешно. Отлично. Улыбайтесь.

– Мне не до веселья. Я…

– Улыбайтесь, – прошипел Галатей, слегка приоткрыв угол рта. – Держитесь беззаботно. – Подавая пример, он расслабил мышцы лица. – Мы рады, что для нас все закончилось благополучно и не подозреваем об опасности.

– Опасность? – спросила Наташа, не столько улыбаясь, сколько оскалившись.

– Машина с дипломатическими номерами поджидает нас там, где мы высадились из такси. Туда пять километров.

– Я согласна ехать не то что на лошади или верблюде. Я на собаке верхом поеду.

Галатей осмотрелся, словно выискивая подходящую собаку. На самом деле для того, чтобы еще раз убедиться в своих подозрениях. Полицейские возле патрульной машины следили за ними. Стоило взглянуть на них, как все трое отвели глаза, изображая скуку. Но их позы выдавали напряжение, а один полицейский не расставался с рацией, держа ее наготове.

– Верхом ехать нельзя, – сказал Галатей. – Пешком идти тоже. На середине пути нас перехватят и арестуют.

– За что? – спросила Наташа.

– За хранение наркотиков, полагаю.

– У меня сроду не было наркотиков.

– Появятся. Подбросить несколько граммов героина или пакетик марихуаны не проблема. Потом нас упекут в тюрьму, а там может произойти что угодно. – Не забывая разыгрывать беспечность, Галатей засмеялся. – Вот возьмем и удавимся на пару. Или скончаемся от сердечного приступа…

Стоп!

Прервав речь, Галатей снова посмотрел по сторонам.

Полицейские его больше не интересовали, как не интересовали туристы, снующие мимо. Его глаза остановились на микроавтобусе с зеркальной надписью «Ambulance». Как же без скорой медицинской помощи среди такого скопления народа в знойной пустыне? Тот отравился, у того обморок, этот подвернул ногу, спрыгивая с верблюда.

– Вас давно носили на руках? – весело спросил Галатей.

– Кто? – опешила Наташа.

– Мужчины.

– Не то чтобы давно, но…

– Это поправимо, – сказал Галатей. – Через минуту у вас случится тепловой удар. Вы потеряете сознание и повалитесь на землю как подкошенная.

– Падать не буду, – предупредила Наташа. – Мне еще только травм не хватало для полного счастья!

– Уговорили. Не упадете, а медленно осядете. Закроете глаза и не будете подавать признаков жизни.

– Поняла. Мы будем как жуки-притворяшки, да? Надеетесь, нас не тронут?

Галатей расхохотался, проделав это совершенно естественно.

– Нет, Наташенька. На милосердие врага рассчитывать нельзя ни при каких обстоятельствах.

– Тогда зачем прикидываться окочурившимися?

– Прикидываться будете вы. Я отнесу вас в машину «Скорой помощи», представлюсь сотрудником российского посольства и свяжусь с консулом. Полицейские, конечно, подойдут, чтобы узнать, в чем дело. Специально для них я буду говорить по-английски.

– Что это даст? – осведомилась Наташа.

– Они ни за какие деньги не отважатся арестовать нас при скоплении народа. Пока врачи будут заниматься вами, мы в безопасности. А минут через десять подоспеют наши ребята.

– Русские?

– А кого бы я еще называл нашими. Американцев?

Наташа кивнула и, помявшись, предупредила:

– Учтите, когда будете нести меня, вам может показаться, что я тяжелая. Но на самом деле во мне ни грамма лишнего веса. Просто мне придется полностью расслабиться, а когда человек расслаблен, он делается тяжелее, чем на самом деле.

– Принято, – подмигнул Галатей. – Я справлюсь.

– Вы говорите так, будто вам предстоит рояль нести, а не женщину.

– Женщину, Наташенька, женщину. Да еще какую!

– Ха! Наконец-то расщедрились на комплимент! Хоть стой, хоть падай.

– Падай, – шепнул Галатей.

– Ну раз ты настаиваешь…

Так, неожиданно для себя, они перешли на «ты». А через короткий промежуток времени сблизились еще сильнее. Настолько, что Наташа еще долго не могла забыть крепкое объятие Галатея, а он – упругость ее горячего тела. И оба втайне посетовали на то, что лететь на родину им довелось разными самолетами.

Глава двадцать первая

Украина, город Донецк, Кировский район,

6 июня, вечер

Отозван из Египта, но в Управлении внешней разведки не появился, в Москве не найден, на территории Российской Федерации не замечен.

Беликов не был уверен, что именно так звучит оперативная сводка о его исчезновении, однако почему-то ему казалось, что он угадал. На протяжении последних дней он повторял эту фразу снова и снова, как заклинание, как молитву, как мантру. Не появился, не найден, не замечен. Короче, ищи ветра в поле!

Мысль о побеге возникла сразу после звонка Галатея. Ах, сволочь! Ведь он специально построил телефонный разговор так, чтобы скомпрометировать Беликова перед американцами. Ну и ладно. Может, оно и к лучшему. Работать на двух хозяев выгодно, но чересчур уж хлопотно и опасно. В конечном итоге «кротов» отлавливают, потрошат на допросах и выбрасывают на помойку. Но это – бестолковых «кротов», доверчивых, не видящих дальше собственного носа. Беликов же все предусмотрел. Месяц за месяцем он готовил себе теплое местечко на случай провала.

В самолет Каир – Москва вошел один человек, а по трапу в Шереметьево спустился совсем другой – в массивных очках, сутулый, щекастый. Дело техники. Чтобы кардинально изменить внешность, достаточно сунуть в рот пару орехов, увеличить глаза мощными линзами, напялить яркий пиджак и зализать волосы за уши. Был Беликов, да сплыл по прибытии в столицу. А на следующий день – всплыл. В шахтерском городе с пирамидами терриконов и сугробами тополиного пуха вдоль бордюров. Под другим именем, с другими документами и новым местом прописки. Донецк – временное пристанище. Когда суета вокруг похищенной программы уляжется, Беликов сложит кредитные карточки стопочкой, стопочку сунет в нагрудный карман и отправится в загранпутешествие, из которого уже никогда не вернется ни в Россию, ни на Украину. Хватит с него нервотрепки. Он уходит на заслуженный покой.

Беликов полюбовался своим отражением в черном окне автобуса, усеянном дождевыми каплями, и остался доволен увиденным. Одет неброско, под стать большинству мужчин рабоче-уголовного Донбасса, коротко стрижен, вроде как недавно брит. Единственное, что выделяло его среди прочей публики, так это развернутая газета в руках. От некоторых привычек трудно отказаться. Но кому какое дело, чем занимается одинокий пассажир, втиснувшийся на заднее сиденье автобуса № 77 и едущего, как остальные, домой после изнурительного рабочего дня?

Не то чтобы Беликов действительно работал, однако сегодня он подустал. Целый день мотался по донецким турфирмам, потом побывал в двух агентствах недвижимости, подыскивая пристанище на два-три ближайших месяца. Однокомнатная квартира в микрорайоне Текстильщик, снятая впопыхах, его не устраивала. Дом гостиничного типа, хлипкие двери, тонкие перегородки, маргинальные соседи. Беликову хотелось чего-нибудь более надежного. Пусть на окраине, но в спокойном, тихом месте. И газета, которую он изучал, была открыта на разделе «Аренда жилья». Почему бы не почитать, если внутри автобуса горит свет, а снаружи не видать ничего, кроме сияния фар, отражающихся в лужах?

Беликов встряхнул газету, расправляя ее перед глазами. Не стоило ему вести себя так, словно он находился в московском метро, а не в переполненном донецком автобусе.

Шуршание газетных страниц привлекло недоброе внимание дерганого пассажира с плотно стиснутыми губами, за которыми угадывался неумолчный скрежет зубов. То ли дрянной плодово-ягодной бормотухи перебрал скрежетальщик, то ли поцапался с кем-то на работе, а может, просто имел вздорный характер, но, как бы то ни было, Беликов ему активно не понравился.

– Что, мент, – сказал он, глядя сквозь частокол рук, держащихся за поручень, – в общественном транспорте трястись – это тебе не на «луноходе» с антенкой раскатывать, а?

Беликов не имел ничего общего с милицией, да и к чужим разговорам не прислушивался, но сразу понял, что обращаются к нему, и оторвал взгляд от столбцов с объявлениями. Напрасно. Не подними он глаз, никто бы не догадался, что в них не отражается готовность дать отпор агрессору.

– Не обознался, – удовлетворенно констатировал тот. – Сперва сомневался, ты или не ты. Зря сомневался. Память у меня дай боже всякому. – Пассажир посмотрел по сторонам, предлагая окружающим разделить переполняющее его злорадное торжество. – В позапрошлом году иду со смены, а тут патруль. И этот с ними, за старшего. – Последовал кивок на поспешившего уткнуться в газету Беликова. – Главное, я в тот вечер, кроме пива, ничего в рот не брал, а они цап, и повезли… Эй, мент! Помнишь, как ты у меня деньги из карманов выгреб и часы забрал?.. Молчит. Шлангом прикидывается. – Пробираясь по проходу в заднюю часть автобуса, пассажир продолжал посвящать общественность в историю своих злоключений: – Без копейки оставили, рожу начистили, еще и протокол накатали, сволочуги. На службе они герои, а как в гражданку переоденутся, так тише воды ниже травы. Правильно я говорю, мент?

В ноздри Беликова ударил запах лукового перегара, он снова поднял глаза и снова подумал, что делает это напрасно. Пассажир, повиснув на поручне большой свирепой обезьяной, склонился к нему, выплевывая свои дикие обвинения:

– Помнишь, как ты меня об сейф – башкой, башкой, а потом – одеколоном, одеколоном? Флакушником обзывал, алкашом подзаборным. Так в протоколе и записали: потреблял парфюмерно-косметические средства в общественном месте, сопровождая действия нецензурной бранью. Это чтобы я права не качал, чтобы деньги назад не требовал. А меня на следующее утро – с работы. А меня теща – взашей из дому. А ты – в газетку носом? А ты – умный, да?

– Позвольте! – возмутился Беликов, безуспешно пытаясь удержать газету, вырываемую из рук.

Это было то самое интеллигентское словечко, которое воздействует на хулиганов, как красная тряпка на быка.

– Ах, поз-воль-те-е?

Превратившаяся в клочья газета не смогла защитить Беликова от пятерни, сгребшей его за воротник. Рывком поднятый с сиденья, он принялся отталкивать от себя чужую руку, выкрикивая:

– Вы обознались! Я не милиционер и никогда милиционером не был, ясно вам? Напились, так ведите себя прилично!

Вокруг сцепившихся мужчин образовалось пустое пространство, народ, еще недавно никак не реагировавший на скандал, возмущенно загомонил, а какая-то дама, плюхнувшаяся на освободившееся место, громко распорядилась:

– Мужчины, мужчины, ступайте на улицу, там и выясняйте отношения. Взрослые люди, как не стыдно!

Стыдно Беликову не было. Ему было страшно.

Он не стремился к выяснению отношений с привязавшимся психом ни на улице, ни где-либо еще. Предложение покинуть душный, но все равно такой уютный, такой надежный салон автобуса вызвало в душе Беликова протест. Однако нервный пассажир воспринял призыв дамы как руководство к действиям. Автобус, как назло, остановился, открыв выход в слякотную ночь. Развернутый на сто восемьдесят градусов, Беликов обнаружил, что видит перед собой уже не перекошенную физиономию противника, а ступеньки и скудно освещенный фрагмент городской окраины. Он попытался удержаться за поручень, но, схваченный за шиворот, подгоняемый пинками, вывалился наружу.

Супружеская пара, мокнувшая на остановке, поспешно погрузилась в автобус, который тут же отчалил, расплескивая дождевую воду. Беликов получил затрещину и лягнулся, да так удачно, что противник взвыл, схватившись за колено. Дальнейшее ничуть не напоминало лихие потасовки из приключенческих фильмов. Не было ни обмена угрожающими репликами, ни хлестких ударов, ни обманных финтов, ни эффектных падений с ломанием предметов окружающей обстановки. Некоторое время мужчины беспорядочно размахивали кулаками, фактически потеряв друг друга из виду, потом, запыхавшиеся, обессилевшие, вошли в клинч, потом, не сговариваясь, повалились на асфальт.

Это было на руку Беликову, который всегда полагал, что вольная борьба безопаснее кулачного боя. Не умея толком драться, он с раннего детства выработал хитрую тактику, позволяющую уклоняться от ударов в лицо. В случае заварухи он стремился во что бы то ни стало вцепиться в противника, после чего, не ослабляя бульдожьей хватки, падал. В лежачем положении замахнуться как следует было трудно, но ведь Беликов не атаковал, а защищался. Существовал, конечно, риск быть битым ногами, однако при должной сноровке удавалось продержать противника в партере достаточно долго, чтобы тот выбился из сил, и тогда драка мало-помалу угасала, переходя в беспорядочное барахтанье.

Так произошло и после выпадения из автобуса. Через несколько минут буян как следует охладился в луже, растерял пыл, кашне и пуговицы, стал требовать, чтобы его отпустили. Добившись от него обещания не возобновлять боевых действий, Беликов приподнялся и пропыхтел в обращенное ему лицо:

– Из-за тебя костюм новый испортил, придурок. Вчера первый раз надел, а ты – мент, мент. – Он протянул руку, помогая противнику встать. – Какой я тебе мент?

Тот отмалчивался, а когда фары приближающейся машины ослепили Беликова, растопырил пальцы вилкой и дважды выбросил их вперед, приговаривая:

– Получай, крот, получай!

Крот?

Яркий свет сменился мраком. Запоздало прикрывая поврежденные глаза, Беликов крикнул. Он намеревался позвать на помощь, но лишь завопил от боли. В его беззащитный живот снова и снова вонзалась острая полоска стали, проворачиваясь в кишках, прежде чем ее вытаскивали наружу. Противник оказался вовсе не так пьян и бестолков, каким прикидывался до сих пор. Он больше не дрался. Он не грабил Беликова. Он убивал.

– Помо…

Закашлявшись, Беликов начал валиться вперед. Он все падал, падал и никак не мог упасть окончательно. Удерживая его на расстоянии вытянутой руки, убийца вытер нож о пиджак Беликова и сказал:

– Привет от бывших сослуживцев.

– Не надо, – пролепетал Беликов, хотя было поздно молить о милосердии.

Убийца отстранился. Беликов с размаху припечатался к асфальту.

– Куда?! – прохрипел он, поймав немеющими пальцами штанину убийцы.

Тот наступил ему на пятерню, провернул подошву, словно затаптывая окурок, и сказал:

– Я – домой. А тебе – под землю, крот. Счастливо оставаться.

Беликов не видел, как ушел убийца. Он ничего не видел сквозь кровавую пелену, застилающую глаза. Ему было очень холодно и одиноко. Это ощущение осталось с ним навсегда.

Глава двадцать вторая

Россия, Нижний Новгород, улица Победы,

18 июня, вечер

– Так вот ты, значит, какой, Степан, – произнес Галатей и внутренне покорежился от фальши собственного голоса.

Что к этому добавить? Богатырь? Здоровый хлопец? Совсем взрослый парень.

– Симпатичный мальчик, – брякнул Галатей, обращаясь к Наташе.

Напрасно он так. Сказывалось полное отсутствие опыта общения с детьми. Их, детей, во взрослые игры не вовлекают. По мере возможности.

– Нашли мальчика, – сказал Степка полубасом и тоже посмотрел на мать. – Я на дискотеку. К часу буду.

– Так поздно? – обеспокоилась Наташа.

– Да ну, мам, – буркнул Степка, покидая комнату.

– Ты с девочкой? – крикнула она вслед.

– Девочки по ночам пусть дома сидят. Пока.

Хлопнула дверь. Верещагин виновато развел руками, хотя винить себя ему было абсолютно нечего. Галатей хрустнул пальцами, осматривая гостиную, которая мало чем отличалась от миллионов точно таких же стандартных гостиных в стандартных девятиэтажках брежневской эпохи. Застой. Зато нынче сплошное бурление. В том числе и в голодных желудках.

– С чем пожаловал… – Наташа на мгновение запнулась и поправилась: —…ли?

Верещагин бросил на нее косой взгляд. Она стояла у окна, сложив руки поверх домашнего халата, а он сидел в кресле, отделенный от Галатея журнальным столиком. Перебарывая желание заняться перелистыванием «Телегида», Галатей снова хрустнул переплетенными пальцами.

– Может, я вам мешаю? – надменно осведомился Верещагин.

Наташа нахмурилась. Галатей кашлянул в кулак.

– Ни в коей мере, – сказал он. – Я, собственно, к вам, а не к Наталье Николаевне.

– Слушаю.

– Товарищ из органов приехал объяснить, почему тебе не выплатили обещанную государственную премию, – желчно произнесла Наташа. – Пятьдесят тысяч долларов, если я не ошибаюсь. Нашли лохов, да?

– Государственная премия отменяется, – сознался Галатей, вновь и вновь меняя позу, которая упорно не желала получаться удобной. – Пока.

– Ничего другого я не ожидал, – угрюмо сказал Верещагин.

– Тогда нечего было ввязываться, – сорвалась на крик Наташа. – Пашет, пашет, как папа Карло, а ему – шиш.

– Нам бы чайку, – выдавил из себя Галатей.

Наташины глаза округлились:

– А не какао с молоком? Не ананасов с рябчиками?

– Наташенька! – взмолился Верещагин.

– Что Наташенька? Который год Наташенька?

– Мне без сахара, – вставил Галатей, торопясь предотвратить семейный скандал.

– И без воды, – процедила Наташа, покидая комнату.

Верещагин выжидательно посмотрел на Галатея. Тот, наконец, уселся удобно и, барабаня пальцами по колену, заговорил о главном:

– Понимаете, Виталий Валентинович, с программой, которую вы разрабатывали, вышла неувязка.

– Она работала! – воскликнул Верещагин тоном обиженного ребенка.

– И работает, – усмехнулся Галатей. – Некоторым, гм, образом.

– Некоторым образом? – Верещагин обмяк в кресле, словно состарившись сразу на несколько лет. – Скажите… – Он глянул исподлобья. – Меня лишили премии за то, что я отдал вымогателям эти флэшки, или как их там? Но ведь меня вынудили, меня поставили в безвыходное положение. Это ваша вина, а не моя! И потом, должна была остаться копия.

– Нет, – покачал головой Галатей. – Программа, которую получили американцы, существовала в единственном экземпляре.

– Корягич подсуетился?

– Гражданину Корягичу суетиться теперь на лесоповале. Корячиться, я бы сказал, если вы не против такого каламбура.

– А вот каламбуров не надо, – попросил Верещагин. – Вы толком объясните.

– Постараюсь. – Галатей почесал переносицу. – За вашей программой давно охотились ребята из ЦРУ, а мы подогревали их азарт всеми доступными нам средствами. В частности, позволили вашей супруге выехать в Египет, провоцируя их к решительным действиям. И постоянно отбирали приманку, заставляя их поверить в ее ценность. Запретный плод сладок.

– А, – сказал Верещагин, – понимаю. Только плод здесь ни при чем. Есть аналогия поточнее. Щенка привязывают на берегу, а он скулит, привлекая внимание крокодила.

– Что-то в этом роде.

– И какой в этом прок? Программу-то похитили!

– Приманка оказалась отравлена, – улыбнулся Галатей.

– Погодите, – заерзал Верещагин. – Вы о Наташе?

– Я о программе. Не стану вдаваться в технические подробности, которые, по правде говоря, для меня темный лес, но кое-что поясню.

– Да уж будьте любезны!

– Так вот, – продолжал Галатей, – пока вы создавали и отлаживали программу, над ней тайно работали специалисты из нашего ведомства. Вносили изменения, делали так называемые компиляции, меняли генераторные потоки.

– Угу, угу, – заинтересовался Верещагин.

– А в исходные софты были заложены мины замедленного действия. Самошифрующиеся полиморфные вирусы, активизировавшиеся после пробного запуска. На прошлой неделе американский суперкомпьютер начал барахлить, а вчера вышел из строя. – Галатей посмотрел Верещагину в глаза. – Разведка доложила о мощных природных катаклизмах на Аляске. Компьютер самопроизвольно переключился на боевой режим и сформировал мощный циклон. Пришлось им выключить всю навигационную систему, пока не произошла крупномасштабная катастрофа. Вот что я называю отравленной приманкой.

– Через год, пусть через два они оклемаются, – с досадой произнес Верещагин. – Переберут железо, заменят на новое в крайнем случае. У них с деньгами… – Его голос зазвучал глухо. – У них с деньгами проблем нет.

– Зато есть другие проблемы, – сказал Галатей. – Крупные. Мы заблаговременно известили многих западных журналистов о природных аномалиях в Северном полушарии. Сейчас целые орды этих проныр рыскают по Аляске, подсчитывая дохлых тюленей и белых медведей. А потом начнутся судебные иски, к травле вояк-штормовиков подключатся страховые компании, и пошло-поехало. Сомневаюсь, что после такой огласки «Харп» сможет продолжать свою деятельность. Тамошние ребята станут козлами отпущения. Им все припомнят: погибших от жары, утонувших в наводнениях, оставшихся без крова. Тема очень актуальная. За нее ухватятся все средства массовой информации.

– Умно, – признал Верещагин, переварив услышанное. – Но как насчет «Суры»?

– Все у вас «суры» какие-то, – раздраженно проворчала Наташа, ставя на стол поднос, накрытый для чаепития. – Одни шуры-муры на уме. – Она придвинула стул, села, кивнула на поднос. – Конфеты, печенье. Короче, чем богаты, тем и рады, а богаты не очень.

– Это небольшая компенсация от руководства управления, – сказал Галатей, выкладывая перед супругами кредитную карточку. – Триста тысяч рублей. Что касается госпремии, то велено передать… – Он повернулся к Верещагину. – Вам поручено восстановить программу. Условия прежние.

– Триста тысяч, – прошептала Наташа, поддевая карточку ногтем и любовно поглаживая ее. – Какой сейчас курс, Виталик?

– Не знаю, – ответил Верещагин, потупившись.

– А т…? – обратилась Наташа к Галатею. – А вы?

Он красноречиво развел руками.

– Крепче чаю ничего не хотите?

– В другой раз.

– Принеси, – неожиданно распорядился Верещагин.

Наташа растерянно заморгала:

– Но товарищ…

– Разберемся с товарищем, что пить и когда, – заявил Верещагин. – Неси водочку, огурчики, редиску. В общем, сама знаешь.

Потрясенная непривычным обращением, Наташа безропотно выпорхнула из комнаты.

– Один вопрос, – сказал Верещагин.

– Слушаю, – наклонил голову Галатей.

– Наташка как себя в Египте вела? – По лицу Верещагина медленно расплывался стыдливый румянец. – В смысле не сильно трусила, нет? Женщина, как-никак.

Он уставился на свои кулаки с побелевшими костяшками. Тщательно подбирая слова, Галатей ответил:

– Побаивалась немного, не без этого. Но в остальном держалась молодцом. Готов засвидетельствовать. – Он прижал руку к груди. – В последние дни я неотлучно находился рядом с Натальей.

– Да? – кисло произнес Верещагин.

Галатей вздохнул. Когда он работал, он легко находил общий язык с кем угодно, вызывал симпатию, внушал доверие. А вот в другой, будничной жизни частенько попадал впросак. Потому что переставал чувствовать себя профессионалом? Или просто становился самим собой?

Предпочтительно – второе. Быть самим собой – это так здорово! Не хитрить, не врать, не кривить душой.

– Наташа прекрасная жена, – тихо сказал Галатей. – Но у меня тоже есть жена, и я люблю ее не меньше, чем вы свою.

– Спасибо, – прошептал Верещагин.

В эту минуту из кухни вернулась оживленная Наташа, так что больше они на эту тему не говорили.

Поупиравшись для приличия, Галатей пропустил пару стопок и освоился до такой степени, что позволил себе намекнуть Наташе на скоропостижную кончину известного ей Беликова.

– Умер? – удивилась, но не опечалилась она.

– Погиб, – уточнил Галатей. – В кабацкой пьяной драке… почти по Есенину.

Развезло, ужаснулся он, встал и начал прощаться. Его удерживали, но он был неумолим. Когда разведчика тянет на лирику – жди неприятностей.

– Вы к нам еще заглянете как-нибудь? – спросила Наташа у порога.

Галатей бросил взгляд на напрягшегося Верещагина и покачал головой:

– Исключено. В этой жизни – нет.

– В этой? – кокетливо улыбнулась Наташа. – У вас их несколько?

Сколько угодно, наивная женщина. Порой по нескольку жизней в год. Разные имена, разные города, страны. И только душа одна. Одна-одинешенька. На все случаи жизни. Стоит ли раздаривать ее по частям посторонним людям?

– Прощайте, – сказал Галатей сухо, чуть поклонился и повернулся к Верещагиным спиной.

Они больше для него не существовали. Точно так же, как Галатей больше не существовал для них. Начиналась новая жизнь. Опять новая.

Content

Сергей Донской
Глаз урагана

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая