Агния Кузнецова

Твой дом

Красный дом с остроконечными башнями и узкими окнами на улице Свердлова был самым старым в городе. Это чувствовалось и по готической архитектуре дома, и по древнему пережившему свой век и уже засыхающему саду, некогда густой стеной обступавшему северную часть здания.

Жители города знали, что когда-то в этом доме жил отставной генерал Керн – столетний самодур, державший псарню из 120 собак различных пород. Теперь в псарне размещался гараж, а на старом доме, внутри заново перестроенном и отделанном, сияла веселыми разноцветными лампочками надпись: «ДВОРЕЦ ПИОНЕРОВ».

Некогда тихая улица теперь не знала покоя. Только канавы по-прежнему летом зарастали травой и одуванчиками, а зимой доверху засыпал их снег. Смех, говор, песни замолкали поздно вечером, когда в старом доме тушились огни и визгливые проржавленные жалюзи спускались на окна.

Сегодня, в морозную зимнюю ночь, старый дом сияет огнями дольше обыкновенного, окна его подернуты причудливыми узорами, нанесенными художником-морозом. В них заглядывают прохожие и подолгу любуются нарядной, стройной елью.

Мороз крепчает. Новогоднее небо переливается сиянием далеких звезд. Величественно плывет по небу луна, и по ясному ореолу ее люди угадывают, что мороз свыше 50 градусов.

Но зачем нам стоять у окна и любоваться морозной новогодней ночью? Давайте поднимемся по асфальтовой лестнице; в великолепном вестибюле, у большого зеркала, стряхнем с воротников серебристую морозную пыль, разденемся и войдем в зал…

Глава первая

Бом – хриплым басом приветствуют новый, 1947 год старинные часы. Их заглушает оркестр. Пионерский ансамбль исполняет Гимн Советского Союза. Стройные звуки заполняют зал, проникают через окна на улицу и несутся, торжественные и тихие, в морозную ночь, к звездам.

С первыми же звуками гимна руки многих ребят по привычке взлетают вверх и мгновенно опускаются. Со смущенной усмешкой девочки и мальчики посматривают украдкой по сторонам: не заметили ли соседи этой оплошности? Салют… красные галстуки – все это прошлое. На рубашках и кофточках поблескивают у них скромные значки ВЛКСМ. И от этого душа наполняется гордостью, хотя и немного грустно.

На сцену выходит молодая женщина. Это учительница Агриппина Федоровна Фадеева. Легкой походкой, чуть улыбаясь, она подходит к самой рампе и легким движением поднимает руку, чтобы успокоить гудящий зал. Внимательными серыми глазами смотрит она на ребят и, когда наступает полная тишина, опускает руку.

– Друзья мои, поздравляю вас с Новым годом!

– С Новым годом и вас, Агриппина Федоровна! – громко кричит девушка в голубом платье, стоящая у сцены, и ее слова слышит весь зал.

Агриппина Федоровна кивает ей головой и снова поднимает руку. В зале тишина.

– Друзья мои, – говорит она, – по древнему обычаю, под Новый год пишут и высказывают пожелания. Я хочу не отступать от этого древнего обычая. Примите мои пожелания.

Родная страна, комсомол, школа – это ваш дом. Поймите до глубины, по-настоящему поймите великую силу коллектива, благородную задачу – с юных лет служить всему обществу. Тогда вы осмыслите до конца величайший смысл горьковской фразы «Человек – это звучит гордо» и, вступая в жизнь, станете людьми этого горьковского склада души.

Будьте внимательны к себе, размышляйте над поступками своими, воспитывайте в себе высокие, благородные чувства патриотизма, честности, любви к труду, уважения к человеку.

Я хочу, чтобы не было среди вас пустых девушек и юношей, которым жить нечем, кроме сущих мелочей быта: сегодня сад, завтра новое платье.

Я желаю вам отлично учиться, но не ради того, чтобы получить удовлетворение от хороших отметок, от чувства гордости. Учитесь хорошо ради знаний, которыми в будущем вы принесете большую пользу окружающим вас людям. Найдите любимое дело, отдайтесь ему всеми порывами своей юной души, пусть то будут книги, радио, общественная работа, огородничество, туризм. Найдите в этом радость не только ради личного интереса, но ради пользы, пока хотя бы только вашему молодому коллективу.

Я хочу, чтобы вы были настоящими людьми нашего времени, людьми, которые восприняли все лучшее минувших поколений, чтобы мы, педагоги, с гордостью говорили: «Это наши ученики!» Чтобы коммунисты с гордостью сказали: «Это наши комсомольцы!» И чтобы Родина наша с гордостью могла заявить о вас: «Вот они, мои славные сыны и дочери!»

– Чушь! – негромко воскликнула Стася Ночка, склонившись к своей подруге. – Размышлять над поступками своими мы будем в сорок лет, а пока будем гулять в садах и увлекаться красивыми платьями. Что в этом плохого? У самой-то вон какое платье…

Стася с завистью посмотрела на лиловое платье Агриппины Федоровны с черной бархатной розой на плече.

– И вообще, всегда она расфуфырена, – продолжала говорить Стася, обращаясь к своей подруге Вере Сверчковой. – Небось в шестнадцать лет и сама другой была, теперь-то легко критиковать…

Вера, склонив голову, рассеянно слушала и Стасю и Агриппину Федоровну, думая о чем-то своем.

Незнакомая девушка с косой до колен повернулась к Стасе и, окинув ее глубоким взглядом черных бархатных глаз, прошептала:

– Ой, как вы неправы! Она очень хорошо сказала. – И огромное движение души почувствовалось в этой фразе.

Стася ответила вызывающим взглядом и пожала плечами – дескать, чего ты вяжешься, я и не думаю разговаривать с тобой. А Вера в прежнем состоянии рассеянности не обратила внимания на черноглазую красавицу и на ее слова. Незнакомая девушка устремила взгляд на Агриппину Федоровну, с напряжением слушая каждое ее слово, но вскоре опять повернулась к Стасе и с любопытством, без тени зависти оглядела ее новое розовое платье, белые резные туфли, светлые волосы, по последней моде собранные вверху, милое, нежное личико с ясными серыми глазами.

Оркестр заиграл «Барыню». Все пришло в движение. Ребята, схватившись за руки, понеслись вокруг елки: круг малый вправо, круг большой влево, круг малый вприсядку.

– Стоп! – крикнул один из затейников.

На круг вышла зардевшаяся Стася. В руке у нее белый, в кружевах, носовой платок. В такт музыке, улыбаясь и в то же время досадуя на свое смущение, она повела плечом, широко и вольно развела руками и немного боком, плавно пошла по кругу, пристукивая каблуками. Была она в тот момент так хороша собой, с таким увлечением плясала, что взгляды всех невольно следили за ней. Ее партнер, вихрастый паренек, как только вышел на круг, покраснел, и лицо его потеряло всякое выражение. Он добросовестно выделывал ногами фортели, и руки его смешно болтались как у картонного дрыгунчика. Музыка внезапно окончилась, и Стася остановилась. Обмахивая платком возбужденное лицо и посмеиваясь каким-то своим мыслям, она побежала из зала. В дверях она столкнулась с высоким юношей в военном костюме, он посмотрел на нее пристально. Улыбка слетела со Стасиных губ, она замедлила шаг, точно хотела остановиться подле него. Но он равнодушно отвернулся. Стася поднялась по лестнице и по длинному коридору направилась в литературный кабинет. Не обращая внимания на собравшихся там членов литературного кружка, она села в удобное кожаное кресло у окна и набросила на лицо измятый платок.

Некогда в литературном кабинете была спальня генерала Керна. Большие, но узкие окна с овальным верхом выходили и на север и на восток. Посредине комнаты стоял большой круглый стол. На стенах, отделанных светло-шоколадным линкрустом, в массивных рамах висели портреты классиков: Толстого, Лермонтова, Достоевского, Пушкина, Тургенева, Крылова и Горького. У стен стояли шкафы с книгами. В кабинете было просторно и даже пусто.

Стася заметила, что у стола сидели несколько человек, но кто именно – она не разглядела. Настольная лампа с голубым опущенным на нее абажуром светила тускло. Наташа Вершинина, Вера Сверчкова и Агриппина Федоровна заметили Стасю, но ничего не сказали.

– Плачет? – спросила только Вера Сверчкова неизвестно кого.

Стася откинула платок, и все увидели, что она не плачет, а смеется.

В это время с шумом открылась дверь, и в кабинет влетел запыхавшийся Боря Чернилин, по прозвищу Непроливашка.

Был он небольшого роста, худой, узкий в плечах. По виду ему было лет четырнадцать, тогда как в действительности шел семнадцатый год.

– Вот они где! – удивленно развел руками Чернилин, хотя бежал сюда в полной уверенности, что именно здесь он найдет и Веру, и Агриппину Федоровну, и Стасю.

– Номер 10? Номер 46? – выкрикнул Боря.

– У меня! – в волнении воскликнула Стася, вскакивая и пытаясь выхватить из рук Чернилина записку.

– Подожди! – ответил он со смехом, поднимаясь на носки и вскидывая высоко над головой руку с бумажкой, потому что Стася была выше его и могла выхватить записку. – Подожди, – продолжал он, рассматривая картонный номерок, приколотый булавкой на груди Стаси, серыми, всегда как будто сонными глазами. – Ну, теперь возьми. – Он отдал письмо.

Стася схватила его и сжала в кулаке.

– Читай вслух, – сказал Непроливашка, – и цени, что я в полумраке безлюдной лестницы не установил цензуру.

– Ишь ты, хитрый какой! – недоверчиво усмехнулась Стася, комкая письмо.

– А это вам, Агриппина Федоровна, – почтительно подал ей записку Чернилин. – Тут без номера, видите? Просто «Агриппине Федоровне Фадеевой». Это уже пятое письмо.

– Можно узнать, что пишут вам? – спросила Вера.

Фадеева пробежала глазами письмо и только тогда прочитала его вслух:

– Уважаемая Агриппина Федоровна! Вы сказали свои пожелания очень хорошо. Именно этого нужно требовать от нас. Этому нужно учить нас. Обычно взрослые желают нам уже надоевшее одно и то же: хорошо учиться. А это как раз без навязчивого поучения вытекает из Ваших пожеланий. Если мы будем патриотами, честными и трудолюбивыми, мы обязательно отлично будем выполнять свою обязанность перед Родиной, перед семьей, перед самими собою – учиться так, как позволяют нам наши способности.

Я и группа моих товарищей работаем в литературном кружке детской центральной библиотеки. Нам хотелось бы встретиться с Вашим кружком.

№ 16

Агриппина Федоровна достала карандаш и в блокноте написала:

№ 16. Прошу Вас зайти сейчас в литературный кабинет. А. Фадеева.

Она вырвала письмо из блокнота и передала Чернилину.

– А меня вот ничто не увлекает, – словно продолжая прерванный разговор, задумчиво сказала Наташа Вершинина. – Я даже не знаю, какую специальность выберу. Когда вы говорили о тех, кому нечем жить, мне казалось, что вы думали обо мне.

Агриппина Федоровна внимательно смотрела на девочку.

– Ну, скажите, виновата я в этом? – продолжала та. – Я бы с удовольствием чем-нибудь увлеклась, но у меня характер какой-то очень уж спокойный, видимо, так меня воспитали, не расшевелили с детства…

– Возможно, – согласилась Агриппина Федоровна. – Только я считаю, Наташа, что энергию и любовь к делу можно развить, если серьезно взяться за это… Может быть, ты просто не присмотрелась сама к себе? По какому предмету ты лучше всего учишься?

– По всем я на тройки, – уныло махнула рукой Наташа. – Нет у меня любимых предметов, и школа, честно признаюсь вам, для меня сущее наказание…

– Но все-таки что ты любишь? – спросила Агриппина Федоровна.

Наташа зарумянилась:

– Я люблю греблей заниматься. По озеру в лодке так приятно кататься! Плавать люблю. А в лесу как хорошо летом! Вы ночевали когда-нибудь? Тишина особенная, какая-то живая тишина. А ловить рыбу…

Агриппина Федоровна засмеялась громко и весело. Наташа еще больше покраснела и замолчала.

– Да нет же, ты не так поняла меня. Я смеюсь потому, что ты битый час на себя наговаривала, а оказывается, у тебя есть любимое занятие. – Агриппина Федоровна взяла Наташу за руку, притянула к себе и, лукаво заглядывая ей в глаза, сказала: – Я уверена, что ты выберешь себе хорошую специальность. Ведь не обязательно же всем быть учеными…

Стася воспользовалась тем, что Агриппина Федоровна, Наташа и Вета увлечены разговором и на нее не обращают внимания. Она разжала руку, расправила на ладони мятую бумажку и прочитала:

Я ничего не могу ответить сейчас на твое признание. Да вряд ли отвечу и потом. Лучше будет, если свое внимание, свою дружбу ты подаришь другому. № 73.

Дверь открылась, и в комнату сначала заглянула, а потом вошла та самая девушка с косой до колен, которая в зале пыталась заговорить со Стасей.

– Вы просили меня зайти сюда, – спокойно сказала она.

Все с удивлением посмотрели на нее. Не было в ней ученической робости в разговоре со взрослыми. К Агриппине Федоровне она обратилась просто, как взрослый к взрослому.

Вслед за ней в кабинет шумно влетел Чернилин.

– № 10 раз, № 10 два, № 10 три, четыре, пять, шесть. – Он подал ворох писем Стасе. – № 46 раз, два, три, четыре, пять, всего 16.

Дружный смех девочек покрыл слова Чернилина.

Агриппина Федоровна взяла письма и отложила их в сторону. По привычке, разговаривая, она присматривалась к незнакомой девушке. От нее не укрылось, что та одета плохо: на ногах грубые башмаки и дешевые чулки, серое, совсем не праздничное платье сшито очень просто. Но одежда нисколько не портила ее внешность. Она была высокого роста, стройная. Ее лицо было совершенно отличным от сотни лиц, встречаемых ежедневно, не только резким сочетанием черных глаз с русыми волосами и ярким цветом кожи – ее лицо было умным, волевым, властным.

Стася опять почувствовала неприязнь к этой девушке и тихо, стараясь не привлекать внимания окружающих, вышла из комнаты, спустилась вниз и передала Непроливашке шесть писем с ответами. Она соглашалась идти вместе домой и с номером четвертым, и с двадцать девятым, и с тридцать восьмым, и с сорок первым, и с номером седьмым.

В зале по-прежнему играл оркестр. Стася подчеркнуто спокойно прошла мимо юноши в военном костюме, стоящего в дверях зала, с № 73 на груди, потом схватила долговязого старосту кружка затейников за руки, вытащила его на середину зала и закружилась с ним, вальсируя.

Новогодний бал подходил к концу, на елке погасли огни, смолкал смех, музыканты убирали пюпитры и свертывали ноты. Стрелки круглых часов в полутемном зале показывали без четверти два. Громкий говор теперь переместился в просторный вестибюль, на крыльцо и улицу возле Дворца пионеров.

Мальчики, игравшие в почту под номерами 4, 29, 38, 41 и 7, сопровождали Стасю. У подъезда, украшенного белыми скульптурами пионерки и пионера, отдающих салют, шумная ватага ожидала Агриппину Федоровну.

Вскоре вышла и она – в беличьей шубе, в светлых чесанках и пуховой шали. Ее подхватили под руки, окружили, и вплоть до ее дома не смолкали разговоры о высоком назначении человека, о светлом будущем…

Глава вторая

Староста литературного кружка Чернилин в семь часов вечера открыл литературный кабинет и хозяйским взглядом осмотрел, все ли в порядке. Под личную ответственность он вручил ключ Вере Сверчковой и отправился в радиокабинет, наказав ей, как только будет звонок, позвать его.

– А у тебя уши золотом, что ли, завешены, – сказала Вера. – Звонок во всех кабинетах слышно.

– Займусь – и ничего не слышу. Натура у меня увлекающаяся, темпераментная… – дурачился Чернилин.

Чернилин был общим любимцем, отказать ему в чем-либо было невозможно. Вера дала честное пионерское позвать его при первом же звуке звонка, и он убежал, как всегда оживленный и всклокоченный.

Пришел юноша в военном костюме – Геннадий Сафронов, прозванный товарищами сфинксом. Эту кличку принесли из школы, и дана она была ему потому, что Сафронов был очень нелюдимый, диковатый, не понятный ни учителям, ни товарищам. Может быть, это объяснялось тем, что Сафронов рос с необычных условиях. Шестилетним ребенком он потерял родителей. Его взяли на воспитание соседи Сафроновых – муж и жена. Через два года женщина, заменившая Геннадию мать, умерла, и мальчик остался жить с ее мужем – человеком молчаливым и раздражительным. Названый отец Геннадия целыми днями был на работе, месяцами находился в командировках. Над воспитанием Сафронова мудрили соседи, а по существу он был предоставлен сам себе. Он питался в общественной столовой, учился в школе, а остальное время проводил в библиотеке, без разбора поглощая книгу за книгой. Случилось так, что никто не догадался определить его в детдом, под надзор опытных воспитателей…

…Сафронов чуть приоткрыл дверь и с трудом пролез в узкую щель, точно нельзя было распахнуть ее и пройти совершенно свободно.

– Здравствуйте, – сказал он Вере сильным глуховатым голосом. Ребята утверждали, что именно такой голос был у Горького.

Он прошел в угол, сел в кресло под портретом Толстого и с увлечением начал перелистывать принесенные книги.

Широко распахнув обе половинки двери, с шумом и смехом впорхнула в кабинет Стася Ночка. Она увидела Сафронова и на мгновение умолкла, но через минуту смеялась громче прежнего, тормоша Веру. Если бы то же самое делала Вера или кто-либо из девочек, это могло раздражать присутствующих, но у Стаси, что бы она ни вытворяла, все получалось милым и уместным. Еще через минуту она так же шумно выбежала из комнаты, смех ее прозвучал на лестнице и замер в первом этаже старого дома.

Без четверти восемь Вера за руку привела Чернилина. К этому времени уже все члены литературного кружка были в сборе. Звонок еще не прозвенел, когда один за другим вошли шесть юношей и черноглазая девушка. Как по команде, пятнадцать хозяев бросились к круглому столу и заняли пятнадцать кресел. Шестнадцатое, на котором всегда сидела Агриппина Федоровна, оставалось пустым. Гости в недоумении стояли у двери. Стася Ночка пристально смотрела на девушку, которую она встречала уже на новогоднем балу. Она невольно любовалась ее свободными, мягкими движениями, ее удивительными коричневыми бровями, решительно вскинутыми вверх. Она завидовала спокойному, внимательному взгляду ее красивых глаз, ее густым ресницам, тяжелой русой косе. Она пыталась найти какие-нибудь недостатки в ее внешности, но их не было. И тогда она не без злорадства отметила про себя, что грубые ботинки уродуют стройные ноги девушки, а платье сидит на ней мешковато и смешно.

Чернилин, окинув взглядом гостей, вдруг закричал громким голосом:

– Гречневая каша!

– Гречневая каша! – пронзительно, со смехом подхватила Стася, не понимая, почему именно эти слова надо кричать, и забарабанила кулаками по столу.

– Гречневая каша! – с озорным весельем подхватили все остальные.

Крик, топот ног, стук кулаков по столу заполнили комнату и разнеслись по всему верхнему этажу.

В это время вошла Агриппина Федоровна. Она взглянула на растерянные лица незнакомых ребят, на кружковцев и все поняла. Глаза ее загорелись негодованием, она подняла руку, требуя тишины, и сразу все смолкли.

– Встаньте! – резко сказала Агриппина Федоровна.

Пятнадцать человек порывисто поднялись.

– Выйдите из-за стола.

Все беспрекословно вышли.

– Садитесь, пожалуйста, – совсем по-другому, мягко сказала Агриппина Федоровна, обращаясь к гостям. Те нерешительно расселись в кресла.

– А почему нет дополнительных стульев, Чернилин?

Боря опустил голову и чуть слышно ответил:

– Сейчас принесем.

Он рукой сделал знак товарищам, что означало – за мной!

Несколько человек вышли из комнаты и быстро стали вносить стулья.

Когда все разместились вокруг стола, Агриппина Федоровна спросила:

– Скажите, что значит этот нелепый выкрик «гречневая каша»?

Стася улыбнулась, Вера скорчила недоумевающую гримасу. Сафронов с любопытством взглянул на Чернилина. Никто, кроме Бори, не мог объяснить нелепого восклицания.

– Сами не знаете? Очень хорошо! – иронически заметила Агриппина Федоровна.

И тогда поднялся незнакомый ей юноша.

– Разрешите, Агриппина Федоровна, объяснить вам недоразумение, – сказал он и, получив утвердительный ответ, продолжал: – Гречневая каша – это я. А вообще-то я Федор Новиков.

Глаза всех присутствующих с искорками смеха и с любопытством устремились на Новикова. Он был небольшого роста, широкоплечий, курносый, с голубыми умными глазами, у него были светлые волосы, до них хотелось дотронуться руками, потому что они казались мягкими, как шелк.

– Дело в том, – продолжал Новиков, – что некогда я имел неосторожность написать рассказ под названием «Гречневая каша». С тех пор это стало моим прозвищем.

Дружный смех покрыл его слова. Засмеялась и Агриппина Федоровна. Смех этот примирил ребят, прошла напряженная неловкость, и каждый почувствовал, что теперь ничто не помешает задушевной беседе. Первой говорила староста библиотечного кружка Елена Стрелова.

Стася Ночка уже без всякой неприязни смотрела на ее тонкий профиль. Стрелова говорила спокойно и обстоятельно, по-взрослому переводила взгляд с одного слушателя на другого. Прежнюю неприязнь к ней Стася почувствовала на секунду только тогда, когда та сообщила, что кружок при библиотеке из-за отъезда руководителя распался и они, присутствующие здесь семь человек, хотели бы вступить в литературный кружок Дворца пионеров.

– Федя Новиков написал у нас очень хороший рассказ «Васюк-голубятник». Мы хотим его переслать в альманах. Если хотите, он прочтет рассказ, – закончила она свое выступление.

Взгляды всех с дружелюбным удивлением устремились на живое, привлекательное лицо Новикова. Он встал, спокойно, без тени стеснения открыл толстую тетрадь и начал читать. Рассказ был написан живо, просто, убедительно. Чернилин всеми силами своего критического дарования пытался найти темные стороны рассказа, но ничего не придумал, развел руками и обескураженно сказал:

– Ни к чему не придерешься. Очень хорошо.

В это время, как всегда, мимолетно и тайно Стася взглянула на Сафронова и увидела, что тот с увлечением рисует в блокноте профиль Стреловой. Стася вспыхнула и опустила голову. Ее мысли прервал голос Чернилина:

– Ребята, сейчас Сафронов прочтет свою поэму.

Тот, сидя, долго перелистывал блокнот, затем спросил, ни к кому не обращаясь, стоит ли читать, и, не получив ответа, встал и глухим голосом, точно говоря в пустую бочку, начал читать стихи.

Стася нарочно шумно подошла к Агриппине Федоровне и попросила разрешения выйти. Она возвратилась, когда поэма была прочитана, и Сафронов сидел в кресле, пытаясь сделать презрительно-равнодушное лицо, чтобы присутствующие почувствовали, что его нисколько не интересует их мнение. Поэма вызвала ожесточенный спор. Говорила опять Стрелова:

– Автор, по-моему, очень способный, но с поэмой его я бы советовала поступить так: прийти домой, сесть возле топящейся печки, выдрать ее из блокнота и сжечь.

Сафронов покраснел и смерил Стрелову холодным взглядом с ног до головы.

– Да вы не сердитесь на меня, Сафронов, такие случаи даже у классиков были, – продолжала она. – Вспомните хотя бы Гоголя. Новикову удался его «Васюк-голубятник» потому, что он писал о случае, который сам наблюдал. А у вас американский клуб. А что вы знаете об американских клубах? – Она села и добавила: – Вам простоты нужно побольше.

Так и не понял никто, о какой простоте сказала Стрелова: о простоте в стихах или в поведении. Но как бы то ни было, сказано было не в бровь, а в глаз. И стихам и поведению Сафронова действительно не хватало простоты. Угрюмо насупившись, он сказал:

– А мне все это – как с гуся вода.

– Очень жаль, что вы не уважаете мнение своих товарищей, – сказала Агриппина Федоровна.

Стася обиделась за Сафронова. Она не очень хорошо разбиралась в стихах, и все, что он делал, ей казалось совершенным.

Глава третья

Ученицы восьмого класса «Б» писали сочинение. У стола, устремив рассеянный взгляд в окно, сидела Агриппина Федоровна. За окном медленно падал снег. Пушистые, большие хлопья кружились в воздухе, застилая пешеходов, машины, дома. Обилие снега подчиняло себе мысли. О чем бы ни думала Агриппина Федоровна, она невольно возвращалась к снегу. Она то вспоминала сказку «Снежная королева», то ей представлялся утонувший в снегу старый сад Дворца пионеров. Она не смотрела на класс, но ученицы знали, что она все видит и все слышит.

Только на одно мгновение Агриппина Федоровна забыла о классе. Это случилось, когда мысли ее унеслись в прошлое.

Вот она стоит на укатанной горе в дубленом отцовском полушубке, в валенках. Внизу занесенные снегом дома родной деревни, где прошло ее детство, отшумела юность.

Она садится в сани. Сзади, уже на лету, со смехом валится в сани Алеша Фадеев – ее будущий муж. Полозья скрипят, ветер со смехом рвется в лицо. Крутой поворот. Алеша умело правит. Теперь самое страшное – гора круто обрывается вниз, кажется, что сани летят в пропасть.

Дух захватывает, и глаза невольно закрываются от страха.

Уже около леса сани перевертываются, и оба они со смехом летят в снег.

– Не визжала, удивительно, – говорит Алеша, поднимая ее и отряхивая полушубок. – Девчонки всегда визжат, как поросята. Удивительно! – повторяет он. – Верно Гриша говорит, что ты не такая, как все девчата.

Гриша Цветаев ждет их на горе.

– Теперь я, – говорит он и ревниво отстраняет Алешу. – Садись!

Ей не хочется больше кататься, но она боится обидеть Гришу. Он смотрит такими просящими глазами. Она молча садится, и сани снова несутся вниз… Счастливое время…

…Воспользовавшись задумчивостью учительницы, не сводя с нее осторожного взгляда, с первой парты неслышно перебралась на последнюю Вера Сверчкова. Из-под черного форменного передника она достала кипу исписанных бумаг и отдала их Стасе.

– Читай только дома, – шепнула она, – до завтра можешь оставить у себя.

Вера так же неслышно перебралась на свое место, а Стася, сунув бумаги в парту, принялась опять за сочинение, но вскоре достала несколько верхних потрепанных листов. На первом было написано:

Э п и г р а м м а

на Г. Сафронова.

Стася отодвинула свою тетрадь и с жадностью начала читать эпиграмму:

К Сафронову подхода нет.

Такая важность, сановитость.

Он наш философ и поэт,

Художник, словом, знаменитость.

Всегда один, всегда молчит,

Ни с кем он знаться не желает

И, обтирая краски стен,

О чем-то все соображает.

– Здорово! – громко усмехнулась Стася, забыв, что она на уроке.

Агриппина Федоровна, не отрывая взгляда от окна, сказала:

– Ночка, отложи посторонние дела и займись сочинением. Сверчкова, не мешай Ночке.

– Я не буду больше, Агриппина Федоровна, – чуть слышно пробурчала Вера.

Через минуту она, забыв обо всем на свете, с увлечением писала о пушкинской Татьяне. А Стася, также забыв обо всем на свете, читала листы из дневника Сафронова.

Недописанные строки

Г. Сафронов

После занятия кружка я задержался в литературном кабинете. Сторож, седой ворчливый старик, обошел здание Дворца и, должно быть не заметив света в нашем кабинете, закрыл его на ключ. Я хотел постучать в двери или крикнуть сторожу, но неожиданно меня увлекла возможность переночевать в старом доме.

Я долго писал стихи. Писалось удивительно легко, только заключительные строки последнего четверостишия не давались. Я сердился, нервничал, и от этого получалось еще хуже. Видимо, время близилось уже к полночи, когда я убедился, что так и не закончу стихотворения, и, бросив карандаш, стал ходить по кабинету и думать. Что может быть приятнее этого состояния – ходить и думать, думать обо всем! Во Дворце было непривычно тихо и немного жутко. Я сел в широкое кожаное кресло, в котором обычно сидит Агриппина Федоровна, и стал рассматривать кабинет. Любопытно, что в эту ночь все представлялось мне в каком-то другом свете. Комната казалась особенно большой, мебель необычайно массивной, классики на стене живыми. Я долго смотрел на умное лицо Крылова. Художником было верно передано выражение его спокойных глаз, в самой глубине которых светилась ирония. В линиях полного рта, в обрюзгшей тяжелой челюсти сквозило утомление и какая-то тихая грусть.

Рядом, в такой же раме, висел портрет Пушкина, такой знакомый, будто я каждый день встречался с ним… Я и в самом деле мысленно не разлучаюсь с ним, моим любимым поэтом. Нет, не такой он был в жизни, каким изобразили его здесь. Не сумел художник передать главного, затаенного в этом гении.

Я долго стоял перед портретом Пушкина и все думал о том, буду ли когда-нибудь поэтом, есть ли во мне искра божья. Иногда я уверен в себе, иногда же мне кажется, что я слишком обыкновенный человек для того, чтобы быть инженером душ человеческих. Товарищи мои называют меня сфинксом. Мне это льстит. По правде говоря, все почти странности мои надуманные. Я сфинкс только потому, что хочу быть им, потому что, по-моему, поэт должен быть обязательно необычным.

Я снова начал рассуждать и ходить по комнате. Потом принялся рассматривать портрет Толстого. Такого портрета я нигде еще не встречал. Толстой стоит под деревом, в белой рубашке, заложив руку за пояс, длинные брови полузакрыли глаза, которые все видят. Я очень люблю Толстого, только один Пушкин мне ближе и дороже его.

Я снова сел в кресло и незаметно, как это бывает часто, уснул. Не знаю, долго ли я проспал, но меня разбудил оживленный разговор в комнате. Я открыл глаза и долго не мог понять, где я и что со мной происходит. За круглым столом сидело много народа. Первая мысль моя была – спрятаться. Но это было бы невозможно. Я сидел на слишком видном месте. Взглянув на пустые рамы портретов классиков, я все понял. Радость и страх охватили меня, сердце забилось так, что я задохнулся и закрыл глаза. «Может быть, это сон», – пронеслось в сознании. Я открыл глаза, но ОНИ сидели за столом и по-прежнему оживленно беседовали. Я узнал их всех. Я не вслушивался в их разговор, я только жадно смотрел на дорогие лица, на которых играл настоящий румянец жизни, я только думал о том, что мне, единственному из смертных, дано такое необычайное счастье – видеть ИХ. Я старался не дышать, чтобы чудесное видение не исчезло. Я смотрел на Пушкина. Где-то я читал, будто бы он был некрасив. О, как лгали бесстыдные борзописцы! Никогда я не встречал лица прекраснее этого живого, смуглого, вдохновенного лица, обрамленного светлыми курчавыми волосами. Его голос был громкий, жесты энергичны, он весь горел.

Рядом со мной, согнувшись в кресле, сидел Достоевский. У него был нездоровый цвет лица, ввалившиеся веки, но в горячих, ласковых глазах светилась силища, покоряющая всякий физический недуг.

Я перевел взгляд на Лермонтова. Меня поразил его большой блестящий лоб и умные, широко расставленные глаза. Его манера сидеть немного подавшись вперед, его порывистые движения говорили о бурном темпераменте. В профиль он казался совсем юношей. В руках он держал тетрадь. Я вгляделся в ее синие корки и замер от ужаса. Это была моя тетрадь, забытая вечером на столе.

– Прочтите нам свои стихи, – строго сказал Лермонтов и подал мне тетрадь.

Я взял ее трясущимися руками и скорее почувствовал, чем увидел, что взгляды классиков устремились на меня.

Я открыл тетрадь, но читать не мог. Язык мне не повиновался. С отчаянием я оглядел строгие лица писателей и понял, что ни один из них мне не сочувствует.

Пушкин взял тетрадь из моих рук, открыл ее и звонким голосом начал читать стихи:

Ты обещала – не пришла, ну что ж?

В дни юности непостоянны все мы.

И я тебе прощаю эту ложь,

Невинную, как ласка, как поэмы…

В этом месте Пушкин в знак недоумения приподнял бровь. Я чуть не плакал.

Я болен, сир, угрюм, неласков, нем,

Я думою о жизни перегружен, —

продолжал Александр Сергеевич, и в голосе его я чувствовал насмешку.

Мне хотелось провалиться сквозь пол, обратиться в невидимую глазу пылинку. Критика ребят в нашем кружке никогда не заставляла меня почувствовать, что пишу я совсем не то, что надо. Но одна только интонация голоса великого поэта заставила меня ужаснуться.

– А дальше? – грозно спросил Пушкин.

Я краснел и упорно молчал, как первоклассник.

– Дальше пусть будет так, – подсказал Лермонтов недописанные строки:

Не потому ль я стал не нужен всем,

Не потому ли и тебе не нужен?

– Это как раз будет в манере автора, – с хитрой улыбкой добавил он.

– Вот что, молодой человек, – сказал Лев Николаевич Толстой, – способности у вас есть, и ежели вы взялись за перо – пишите, но пишите веселее. А ваше настроение под стать героям Федора Михайловича, – он кивнул в сторону Достоевского, – помните, что вы – строители новой жизни.

Мне стало легче дышать, я облизнул засохшие губы и хотел сказать, что стихи эти совсем не отражают моих ощущений, это все выдуманное, я очень люблю жизнь… Но я ничего не сказал, потому что проснулся.

Брезжил рассвет. Я сидел в кресле Агриппины Федоровны.

Раскрытая тетрадь с недописанными стихами лежала на столе, а на стенах в массивных рамах висели портреты классиков. Они смотрели строго и пристально. Я схватил карандаш и записал те две строки, которые во сне подсказал мне Лермонтов.

И вот уже несколько дней я хожу под впечатлением этого сна, живые образы любимых писателей несказанно смутили мой покой, а слова Льва Николаевича Толстого я воспринимаю как пророчество…

Стася с сожалением оторвалась от дневника. Уже дочитывая рассказ, она мечтала оставить его себе на память. Она быстро написала Вере записку: «Верочка, подари, пожалуйста, мне этот рассказ. Стася». Но записку она не успела отослать адресату, потому что Агриппина Федоровна встала, взглянула на ручные часы и предупредила, что до конца урока осталось три минуты.

Стася испугалась. Перед ней лежала тетрадь, в которой было аккуратно выведено: «Классное сочинение. Природа в лирике Пушкина». И больше ничего.

К столу, как и всегда, первой подошла Вера Сверчкова и уверенно положила розовую тетрадь. Трудно было поверить, что в этой опрятной тетради написано уже три классных сочинения. Она казалась совсем новенькой.

Вера будто невзначай оглядела класс. Десятки девушек видели, что она первая положила сочинение. Удовлетворенно отметив это про себя, она ревниво посмотрела на новенькую. Та, склонившись над партой, еще писала.

Чуть заметная улыбка пробежала по губам Веры, и она отошла от стола.

– Разрешите, Агриппина Федоровна, выйти, – сказала Вера.

Фадеева утвердительно кивнула. Вера вышла, остановилась у дверей и в щелку стала наблюдать за классом. Ей хотелось знать, когда сдаст свое сочинение Стрелова. Это непонятно волновало ее. В классе никто не мог соревноваться с Верой, особенно по литературе. Все считали Веру Сверчкову кандидатом на получение золотой медали по окончании школы. Но со вчерашнего дня в 8-й «Б» пришла новенькая. И Вера насторожилась. О причинах появления Стреловой в середине учебного года никто ничего не знал. Не знали также ее способностей. Но Вера помнила выступление Стреловой во Дворце пионеров на литературном кружке и не могла отрешиться от беспокойства, что новенькая по литературе будет учиться лучше ее. Так в тревоге она и прожила несколько дней, пока Агриппина Федоровна проверяла сочинения.

Наконец перед уроком литературы Сашка Макарова ветром влетела в класс и объявила, что Агриппина Федоровна идет с тетрадями. Следом за ней своей удивительно легкой походкой вошла Фадеева. Чуть улыбаясь, точно радуясь чему-то в душе, она ответила на приветствие учениц, положила на стол стопу тетрадей и внимательно осмотрела лица одноклассниц, в напряженном ожидании устремленные на нее.

Как всегда, сверху лежит розовая тетрадь Веры Сверчковой. Девочки знают, что Агриппина Федоровна осторожно возьмет ее, подержит на ладони, словно определяя на вес значимость написанного, и отложит в сторону, чтобы потом прочитать вслух. Затем достанет сочинение Сашки Макаровой или Раи Огородниковой, самых слабых учениц, и с них начнет раздачу тетрадей.

Так и теперь. Учительница осторожно взяла розовую тетрадь Веры, подержала в руке и отложила в сторону. Потом вытащила сочинение Сашки Макаровой, нерешительно положила его на тетрадь Веры и, порывшись в стопке, достала оттуда еще одну тетрадь в серых корках.

– Чья это? – зашептались в классе. Все задвигались, переглядываясь друг с другом.

– У Сверчковой, как всегда, работа отличная. Но лучшее сочинение у Стреловой. Прочтите, Стрелова, свое сочинение, – сказала Агриппина Федоровна, отыскивая глазами новенькую.

Но вместо Стреловой поднялась дежурная по классу Вера Сверчкова.

– Ее нет, Агриппина Федоровна, разрешите я прочту это сочинение, я хорошо разбираю чужие почерки.

– Прочти, – сказала учительница, протягивая ей тетрадь, и внимательно посмотрела на Веру.

Красные пятна выступили на шее Веры. Весь класс знал ее тщеславие, и странным казалось, что она вызвалась читать сочинение Стреловой. Все это было очень интересно, и класс затих… Сочинение действительно было написано очень хорошо, и девочки прослушали его внимательно.

Когда Вера кончила читать, Агриппина Федоровна обратилась к Стасе:

– Ночка, почему у меня нет твоего сочинения?

Стася ждала этого вопроса, и все же он застал ее врасплох. Она молчала.

Агриппина Федоровна долго ждала ответа, но и ее терпение иссякло.

– Ну, так где же твое сочинение? – сердясь, переспросила она.

– Я не успела написать, – упавшим голосом ответила Стася.

– Не лги, Ночка, я знаю, что ты была занята другим делом. Я вынуждена поставить тебе двойку. Садись.

Стася села, закрыла лицо руками и заплакала. Она плакала от обиды на Агриппину Федоровну, на себя, на Сафронова.

Глава четвертая

Во всем, во всем – и в двойке за сочинение, и в путанице мыслей Стаси, и в тоске ее – был виноват Геннадий Сафронов. Как-то раз в полумраке коридора Дворца пионеров он неслышно подошел к Стасе и, чуть тронув ее за плечо, сказал:

– Вы в редколлегии «Солнечной»? Возьмите стихи для газеты. – Он подал ей свернутую бумажку и, немного помедлив, продолжал: – А это вам.

Стася нерешительно взяла другую бумажку, на которой незнакомой рукой было написано: «Это вам, лично вам – возьмите».

А дальше случилось то, о чем писал Пушкин в «Евгении Онегине». «Она сказала: – это он». Может быть, это и смешно тем, кто не пережил такого чувства, но Стасе показалось, что это тот самый ее избранник, о котором мечтала она, приглядываясь к знакомым мальчишкам.

Стася развернула бумажку и, медленными шагами поднимаясь вверх по лестнице, прочла:

ЦВЕТОК

Посвящаю Анастасии Ночке

Ручейка клокочущий поток

Мне принес сегодня издалека

Розовый, совсем живой цветок

И на венчике его девичий локон.

Может быть, из голубого края,

Из-за гор ко мне приплыл цветок,

Брошенный в клокочущий поток

Девушкой, которую не знаю.

И в груди до полночи глубокой

Все горел надежды уголек.

Может, мне ты бросила цветок,

Может, мне ты подарила локон?

Только ночью тихой и прекрасной

В темноте увял подарок нежный

И потухли скромные надежды.

Понял я, что грусть моя напрасна.

С того дня в литературном кружке Дворца пионеров два раза в неделю Стася встречала Сафронова. Он иногда здоровался с ней, но чаще всего, увлеченный книгами или какими-то своими мыслями, не замечал ее. На занятиях кружка он любил садиться глубоко в кресло, которое скрадывало его высокий рост, а в перерывы между занятиями – стоять у стены, пальцем чертить на ней незримые узоры и о чем-то думать. А Стася украдкой смотрела на него и терзалась. Зачем, зачем он посвятил ей это стихотворение, когда и взглянуть на нее не хочет?

И вот бывает же на свете такое: любой из мальчишек Дворца пионеров был бы счастлив дружить с ней. Но что ей другие мальчишки, когда по душе только один Сафронов?

Стася поведала свою тайну Вере Сверчковой. Та внимательно выслушала подругу и с присущей ей прямотой сказала:

– Никакой дружбы у вас не получится. Он к тебе равнодушен. И вообще он неравнодушен только к своей собственной персоне.

Увидев, как от ее слов Стася вспыхнула и на глазах ее выступили слезы, Вера принялась убеждать подругу.

– Некрасивый, веснушчатый, курносый, длинный – раз, – говорила она, загибая большой палец. – Эгоист – два, – она согнула указательный палец, вымазанный фиолетовыми чернилами. – Оригинальничает до того, что смотреть тошно, – три. – Других пороков Вера не нашла, и два пальца остались незагнутыми.

– Внешность ни при чем, – запротестовала Стася. – Да мало ли некрасивых людей на свете?

Вера рассмеялась:

– Ага! Ишь как ты начала рассуждать! А давно ли ты по-мещански думала, что внешность – это все? Правильно. Надо в душу человека смотреть. А у Сафронова и душа путаная. – Вера подумала немного и вдруг весело затараторила: – А знаешь, Стаська, я вот что придумала: очень интересно и благородно, по-моему, любить без взаимности. Для тебя, я считаю, это даже очень хорошо. Ну вроде как героиня из какого-то романа…

Стася ничего не ответила, а только подумала про Веру, что она ничего еще не смыслит в любви, оттого так и говорит. Но когда она пришла домой и вспомнила слова Веры, они неожиданно успокоили ее. Стася села за уроки, и весь день, весь вечер ей было легко и спокойно, как прежде, до встречи с Сафроновым. А назавтра началось то же: уроки не шли на ум, на сердце тоскливо и пусто.

Был вьюжный день, снег крутило по улице воронками; колючий, как лед, он кидался в лица прохожих, противным, зловредным голосом завывал ветер. Под вечер Стася надела шубу и шапочку, вышла на улицу и почти бегом направилась к библиотеке. Там иногда в эти часы она встречала Сафронова.

До наступления темноты ходила она взад и вперед по бульвару напротив многоэтажного белого дома. И не зря.

Сафронов промелькнул в сумраке, ссутулившись, засунув руки в карманы и локтем прижимая к себе кипу книг.

Стася громко ахнула и бросилась бежать прочь. Толстяк прохожий, с поднятым до глаз воротником, с полузакрытыми от ветра глазами, в этот момент поравнялся с ней. Он вздрогнул, назвал девочку «дикошарой» и с недоумением посмотрел ей вслед.

С невыученными уроками, в слезах, далеко за полночь уснула Стася. Нет, не могла она любить без взаимности. Ей хотелось, чтобы в пургу и холод не она, а он бегал через весь город взглянуть на нее издали.

Ни мать ни отец не знали о Стасиной любви. Она почти не разговаривала с родителями. Отец ее – управляющий отделением Главконсервсбыта – был занят целыми днями. Поздно вечером на блестящем, новеньком ЗИС-101 он приезжал домой усталый и раздраженный, ужинал и, перекинувшись несколькими фразами с женой и дочерью, ложился спать. Стасе он разрешал делать все, что ей захочется, лишь бы она не докучала ему просьбами. В свободные дни, их было, правда, немного, отец становился другим человеком. До полудня он валялся в постели, читая книги и газеты, затем вставал и весь день ходил в домашних туфлях на босую ногу, в расстегнутой нижней рубахе, со спущенными на брюки подтяжками. Он был весел, разговорчив, ласков. Стася не раз, смеясь, говорила ему: «Папа, труд должен быть радостью, а ты, когда трудишься, злой, как чёрт, а когда бездельничаешь – лучше тебя человека на свете нет».

Отец гордился своим положением. И Стасе это тоже передалось с малых лет. Два раза в день машина подкатывала к воротам школы. Стася садилась в нее, стараясь делать это на виду у подруг, и ехала ровнехонько два квартала до дома. Правда, по этому поводу была у Стаси неприятность. Она тогда училась еще в пятом классе. Однажды классный руководитель Агриппина Федоровна задержала девочку после уроков, посадила ее в учительской подле себя и, внимательно поглядывая на нее, спросила:

– Известно ли тебе, Стася, как трудно сейчас живется нашему народу?

Стася, недоумевая, посмотрела на учительницу.

– Я это знаю, – сказала она и поспешно спрятала под стулом ноги в нарядных коричневых туфлях.

– Да, но знать – это еще не все. Зачем ты, живя за два квартала от школы, ездишь на машине? Похвастаться, что она у тебя есть? А подруги твои на тележках возят топливо с дровяных складов, потому что у нас не хватает сейчас транспорта. Ты понимаешь, Стася, о чем я говорю?

– Понимаю, – опустив голову, сказала Стася и вышла из учительской.

Дома она передала этот разговор отцу и матери. Раздраженный после работы, отец раскричался и собрался завтра же идти к директору школы объясниться по поводу нетактичного вмешательства педагога в его семейную жизнь. Однако в школу он не пошел и в выходной день, будучи в отличном расположении духа, решил, что учительница была права и Стасе не следует ездить в школу на машине. Долгое время после этого разговора с Агриппиной Федоровной Стася ездила на машине только в плохую погоду, а потом все пошло по-старому…

Виновата в этом главным образом была мать Стаси. Она безрассудно любила свою дочь, выполняла любую ее прихоть. Она считала Стасю самой красивой девочкой, а следовательно, и самой замечательной, потому что в ее воображении такие качества, как ум, образование, развитие для девочки не имели значения. Ей нравилось, что ватага мальчишек провожает Стасю со школьных вечеров, но она постоянно твердила дочери, что мальчишки мальчишками, а когда придет пора выходить замуж, выбирать надо человека значительно старше себя и обязательно с положением. Она несказанно огорчилась бы, если бы узнала о привязанности ее дочери к Сафронову, но она этого не знала, потому что Стася не была с ней откровенна.

О Стасиной любви знала только Вера Сверчкова. Вера была занята учением, увлечена театром, а на мальчишек никакого внимания не обращала. Но Вера ко всему относилась серьезно, и Стасиным увлечением она была озабочена.

Пасмурным утром Стася встала с ноющей болью в голове, с беспокойным сердцем. Уроки не выучены… В классных журналах уже три двойки… Но что поделать с собой?

Не одеваясь, Стася села к письменному столу, достала новенькую тетрадь и написала на корочке: «ДНЕВНИК». «Буду ежедневно писать по утрам. Комната теперь отдельная, никто не увидит».

На первой странице она написала: «В нашем возрасте влюбляться преступно. Все летит к черту – и учение, и вся жизнь… Влюбляться можно…» Стася задумалась: «Когда же можно влюбляться? Школу кончишь в 17–18 лет, дальше опять учение… пять лет института – 23 года. Значит, до 23 лет влюбляться нельзя. А если, скажем, я иду после вуза в аспирантуру – еще 3–4 года. Итого 27 лет. Нет, тут что-то не то…»

Стася в тоске отложила ручку и начала одеваться.

Глава пятая

У Трофима Калиновича Сверчкова были большие заслуги перед Родиной. В Отечественную войну его фамилия довольно часто значилась в приказах Сталина.

Внешность и привычки генерала были исконно русскими. Могучим ростом, окладистой бородой, спускающейся на грудь, степенной походкой, добрым взглядом умных глаз напоминал он древнерусского богатыря.

Жену генерала звали Оксана Тарасовна. Она, как и муж, была рослой, добродушной, веселой, и знавшие ее женщины с завистью говорили: «Оксана Тарасовна так и пышет здоровьем».

У Сверчковых было двое детей. Дочь Вера и сын Владимир. Родители в них души не чаяли, но воспитывали разумно.

Сверчковы так же, как и Ночки, имели в своем распоряжении машину, но Вере и в голову никогда не приходило просить отца возить ее в школу. Машина нужна была отцу для его большого, важного дела, изредка для общих, но тоже важных семейных дел, и Вера это отлично понимала.

Стася Ночка со своей первой, непонятной ей самой любовью металась одна, скрывая ее от родителей, а родители не замечали состояния Стаси. Они привыкли заботиться только о ее физическом состоянии: сытно кормить, рано укладывать спать, тепло одевать и нежить. Совсем по-другому относились Сверчковы к своим детям. Генерал, приезжая домой, снимал китель, надевал телогрейку, сшитую и подаренную Верой, и шел прежде всего в комнату дочери…

Дружба! Это одно из самых значительных чувств человека. Дружба со сверстниками благородна. Но еще благороднее, еще священнее дружба с родителями. Нет друга и советчика более искреннего, более преданного, чем отец и мать. Вера Сверчкова это хорошо понимала. Не было у нее тайн от родителей. Мать и отец были ее лучшими друзьями.

Трофим Калинович и Оксана Тарасовна сразу подметили необычное состояние дочери, когда она пришла домой после возвращения классных сочинений.

В столовой за круглым столом к обеду собралась вся семья.

– Что случилось? – спросил генерал Веру. – Сочинение плохо написала?

– Нет, за сочинение пять, но у новенькой лучше моего. Я читала сегодня его вслух, потому что Стрелова не пришла в школу. Мне никогда не написать так. У нее каждая мысль своя, а у меня – со слов учителей да критиков. А язык какой: легко, просто, красиво.

– Не понимаю, почему же это может быть причиной дурного настроения? – пожала плечами Оксана Тарасовна. – Ну и прекрасно, что еще одна отличная ученица в классе.

Вера вспыхнула, губы ее дрогнули. Она низко склонилась над тарелкой, чтобы скрыть слезы.

– Я и сама не знаю, отчего мне так больно. Не люблю я Стрелову… Ее весь класс невзлюбил…

– За семь-то дней? – недоверчиво возразила Оксана Тарасовна. – Когда же вы успели узнать ее? А может быть, это потому, что она красивая, умная и, видимо, отлично учится? Ну-ка беспристрастно поразмысли, как комсомолка.

Трофим Калинович молчал. Он всегда ел молча.

– Не знаю… – уклончиво сказала Вера.

После обеда Трофим Калинович любил посидеть, покурить трубку, потолковать с женой и детьми.

Разговор шел о новой кинокартине, но Вера знала, что отец обязательно продолжит беседу, начатую за обедом. Так и случилось.

– Учиться отлично очень похвально, – неожиданно прервав разговор о кинокартине, сказал генерал. – Но еще похвальнее любить учение, любить то новое, что вы ежедневно получаете в школе. Надо быть любознательными. А вот ты, Вера, я боюсь, учишься ради тщеславия. Очень уж ты любишь быть первой. Меня это огорчает. Я не люблю таких учеников. Скажи, я прав?

Вера долго доказывала, что только настоящая любовь к науке заставляет ее сидеть над книгами до глубокого вечера, внимательно слушать в классе объяснения учителей. Но в конце концов она призналась себе и отцу с матерью, что не лишена тщеславия.

– Так, – сказал Трофим Калинович, вставая и поглядывая на ручные часы, – ты согласилась со мной. Что же, по-твоему, это порок или достоинство?

– В меру не порок, – упрямо сказала Вера.

– А не в меру? – спросила мать, сидя за столом и перетирая холщовым полотенцем чашки.

– Не в меру – порок, – ответила Вера.

– Так у тебя тщеславие не в меру. Ты секретарь комсомольской организации, а огорчилась до слез, что в классе появилась новая отличная ученица. Это порок, Вера, его нужно изжить, – решительно сказал отец.

Он вышел в другую комнату и сейчас же возвратился в нижней рубашке, с кителем в руках.

– Раз ты так тщеславна, – продолжал Трофим Калинович, – ты, наверное, подобно Стасе, задаешься перед подругами тем, что твой отец Герой Советского Союза, генерал. А ведь это уж глупо. Это моя слава, мною заработанная, и ни с кем я ее делить не хочу. Понимаешь, не хочу. Заработай сама себе славу – и тогда можешь законно гордиться ею. Впрочем, и тогда я не был бы согласен с тобой. Человек должен быть прост.

– Да нет, папа, – запротестовала Вера.

– Подожди! – настойчиво перебил ее отец. – Я хочу сказать, что тщеславие твое, как и всякий порок у человека, может привести тебя к ошибкам, к полному краху в жизни. Вот ты часто говоришь о Стасе. Но она не подруга тебе. У вас нет ничего общего, ты просто снисходишь до нее. У тебя, Вера, нет ни подруг, ни товарищей. Это плохо. Отсюда я делаю вывод, что из-за твоего тщеславия в школе тебя не любят. Не спорю, ты хорошая общественница и деловая связь с товарищами у тебя прекрасная. Но этого мало, должны быть еще душевные отношения с избранными тобою. Обязательно, Вера, иначе жить скучно будет!

Трофим Калинович надел китель, привычным взмахом руки застегнул его на все пуговицы и снова посмотрел на часы. Видимо, он торопился, но разговор этот с дочерью считал неотложным и важным.

– Дальше, – генерал строго указал пальцем в пространство, – ты, кажется, твердо остановилась на своей будущей специальности. Тебя интересует театр: режиссура, репертуар, история искусства. Чудесная специальность, интересная, нужная и, я бы сказал, редкая. Но если ты не поборешь своего порока, не будет души в твоей работе. Будет она холодной и обреченной на неудачу. Помни это. И так решительно во всем, Вера.

Генерал подошел к дочери, погладил ее пылающие щеки, склоненную голову и сказал уже ласково:

– Подумай и переделай себя. Сила воли у тебя есть, и это даже интересно – переделывать себя. – Он наклонился, поцеловал ее голову в пробор. – Ну, я пошел…

Переделать себя? Как легко это сказать и как трудно это сделать в шестнадцать лет. Трудно, но не невозможно, важно только захотеть и сосредоточить на этом и мысли и желания.

Глава шестая

Стася всегда немного робела в доме Сверчковых. Весь уклад жизни генеральской семьи был ей странен и чужд, а сам генерал, Оксана Тарасовна и даже маленький Володька, говорящий языком взрослого, вызывали в ней чувство необычайного уважения, смешанного с каким-то тайным страхом. Но, несмотря на это, ее тянуло в дом к Сверчковым. Каждый раз, уходя от них, она чувствовала в себе неясное, неосознанное желание стать лучше, пересмотреть свои поступки. Точно такое же чувство уносила она с собой, уходя с занятий литературного кружка. Но чувство это жило в ней обычно до ее дома, затем оно покидало ее и возвращалось вновь, когда она сталкивалась со Сверчковыми или с Агриппиной Федоровной. Стася не любила и не умела копаться в своей душе и потому не пыталась задержать в себе это новое, неясно волнующее ее желание.

Стася шла к Сверчковым. Стояла оттепель, снежинки лениво падали на ее бархатную шапочку, на черный каракуль воротника и сейчас же таяли.

Стася взошла на крыльцо, поднялась на носки и с трудом дотянулась до звонка. Она услышала шаги и шум открываемой внутренней двери. Ей показалось, что идет Вера. Поспешно спрыгнув с крыльца, Стася спряталась за углом дома.

Дверь открылась. Кто-то потоптался на крыльце, подождал и, убедившись, должно быть, что никого нет, с шумом захлопнул дверь.

Стася, тихонько посмеиваясь, снова поднялась на крыльцо и только собралась позвонить, как дверь распахнулась и из нее проворно выскочил генерал. Он намеренно притаился в сенях, рассчитывая накрыть расшалившихся мальчишек, которые по пути из школы любили забавляться квартирными звонками. Увидев Стасю, генерал удивленно развел руками, а Стася покраснела и смущенно сказала:

– Ой, пожалуйста, простите, Трофим Калинович, я думала, это Вера…

– То-то, думала… Ишь маленькая, – сказал генерал, пропуская Стасю вперед. В коридоре он громко крикнул: – Вера, Володька! Поймал мальчишку-озорника. Смотрите!

Брат и сестра появились немедленно. Увидя Стасю, они звонко засмеялись. У Стаси смущение прошло, и она тоже принялась хохотать, рассказывая Вере, как она перепугалась, увидев Трофима Калиновича.

Вера провела Стасю в свою маленькую комнату и ушла. В комнате стояла кровать, этажерка с книгами, письменный стол, два стула и маленький зеркальный шифоньер. От двери до кровати по полу тянулась красная бархатная дорожка. Стася прошла по дорожке, ступая так, чтобы видеть себя в зеркало, поправила волосы, села на стул и принялась рассматривать фотографии. Вера сейчас же возвратилась, подошла к кровати, со спинки ее сняла полотенце и стала вытирать руки. Стася заметила, что пальцы ее покраснели и распухли от горячей воды.

– Опять стирала? – спросила Стася подругу.

Вера кивнула и, снимая с себя передник, начала рассказывать:

– Вчера я была в Театре юного зрителя, смотрела «Старые друзья» Малюгина. Понравилась мне эта вещь! Не согласна я со статьей, напечатанной в нашей газете. Читала ты?

– Читала, – сказала Стася.

Но это была неправда. Она вообще не читала газет. Она сказала так потому, что ей хотелось быть не менее серьезной, чем подруга. А на самом деле она с горечью думала: «Почему я никогда не имею своего мнения? Читаю и сразу же начинаю думать так, как пишет автор. А у Веры, у Стреловой, у Феди Новикова, у Сафронова всегда есть свое мнение. Как это, должно быть, интересно – иметь свое мнение?»

– Но я не согласна также и с режиссером. Я бы совсем, совсем не так поставила эту вещь. Ты не слушаешь меня, Стася?

– Не понимаю, Вера, зачем ты портишь руки, – перебила ее Стася, – ведь у вас есть Кирилловна?

– Я стираю только свое белье. Кирилловна старая, ей трудно.

– Так возьмите молодую.

– А Кирилловну выгнать? – с обидой в голосе произнесла Вера. – Она маму вынянчила, меня, у нее никого нет во всем свете. Какая ты, Стася… Вот я и помогаю…

– И нравится? – с ехидцей спросила Стася.

– Ну, как тебе сказать… Не нравится, а нужно.

– И ты сама пришла к выводу, что нужно? – Стася засмеялась. – Врешь, Верка, это все Оксана Тарасовна тебя заставляет. Решительно не понимаю, зачем это. Потребуется, так и без предварительной муштры выучишься. – Стася засмеялась еще веселее. – Знаешь, Вера, я бы на твоем месте решительно протестовала против муштры.

Вера ничего не ответила, быстро надела платье и подошла к зеркалу причесываться. Стася смотрела на нее в зеркало, как на портрет, обрамленный дубовой рамой. Высокая, тоненькая, шея длинная, волосы причесаны на прямой ряд и без кокетства заплетены в две косы. «Вот ведь не красивая, – подумала Стася, разглядывая Веру. – Черты лица слишком крупные, зубы великоваты, нос тоже великоват, а что-то есть в ней лучше всякой красоты. Что ж это? Прекрасный цвет лица, румянец? Нет, не в этом дело. Смотреть на нее хочется дольше, чем на любую красавицу».

Стася неожиданно засмеялась.

– Ты прости меня, Верка, мне сегодня с утра смешинка в рот попала. Если бы у тебя выросла борода, ты бы в точности походила на Трофима Калиновича. И характером ты вся в него.

Вера вспомнила разговор за столом о тщеславии, покачала головой и задумчиво ответила:

– Нет, Стася, отец в тысячу раз лучше меня… Всё, – через минуту сказала она, счистила рукой упавшие на воротник волосинки, убрала в шифоньер гребенку, и обе девочки пошли в прихожую одеваться.

Вскоре они шагали по улице к Новикову иллюстрировать стенную газету. Федю, Стрелову и Стасю с Верой литературный кружок избрал членами редакционной коллегии. На улице было шумно. Толпы народу возвращались с работы домой. По дороге мчались машины.

– Как в Москве, – сказала Стася, хотя она никогда не была в Москве.

Девочки схватились за руки и со смехом быстро пошли по тротуару, то и дело натыкаясь на встречных прохожих, извиняясь и сворачивая в сторону.

Глава седьмая

Федя Новиков жил на окраине города, в маленькой двухкомнатной квартирке, низкой и сырой. Могучие каменные стены недавно выстроенной бани в этом же дворе загородили свет, и квартирка Новиковых стала темной и неуютной.

Отец Новикова умер давно, мать работала уборщицей в бане и с трудом растила троих детей, старшим из которых был Федя.

Мать Феди не имела никакого образования, но это была женщина умная, вдумчивая, спокойная. Она была замечательным товарищем своих детей и отличной воспитательницей. Друзья Новикова уважали его мать, говорили о ней с почтением, восхищались ею. А уж коли мальчишки, не склонные к сентиментальностям, восхищаются в своей среде матерью товарища, работающей простой уборщицей в бане, – значит, она заслужила истинного уважения!

Федя, видимо, поджидал Веру и Стасю. Увидев их в окно, он выскочил встречать девочек на улицу.

– Ну, проходите, проходите, девчата, – приветливо говорил он. Но лучше всяких приветливых слов располагала чувствовать себя просто и хорошо в незнакомом доме его милая улыбка.

Он помог девочкам снять пальто и бережно положил одежду на стул, потому что на гвозде, заменявшем вешалку, висел его овчинный полушубок и серая стежонка матери.

Девочки только успели раздеться, как в комнату энергичной, стремительной походкой вошла Василина Михайловна – мать Новикова. Вера и Стася поздоровались с ней, с любопытством рассматривая ее.

Это была высокая и довольно полная женщина, румяная, здоровая. Ее спокойные голубые глаза ласково и внимательно смотрели на девочек. Она улыбалась той же милой, приветливой улыбкой, что и Федя, обнажая точно такие же, как у сына, крепкие, ровные зубы. Василина Михайловна осведомилась, далеко ли шли девочки, не озябли ли. И Стася с Верой почувствовали, что вопросы эти не были заданы ради того, чтобы как-то начать знакомство, нет, ее живо интересовало все, что касалось окружающих людей, и эта внимательность необычайно располагала к ней.

На столе были уже приготовлены большой лист александрийской бумаги, краски и кисточки. На бумаге карандашом легко был изображен набросок улыбающегося солнца, и в лучах его надпись: «СОЛНЕЧНАЯ».

– Очень хорошо, – сказала Вера, разглядывая эскиз. – Очень хорошо, – повторила она, отошла от стола и, прищурившись, еще посмотрела на рисунок.

Федя молчал, выжидая мнение Стаси, и, не дождавшись его, спросил:

– Ну, а по-твоему как, Стася?

Стася пожала плечами и с гримаской, говорящей, что ей безразлично, что и как нарисовано, поспешно ответила:

– По-моему, хорошо.

Василина Михайловна уже собралась было идти в кухню домывать посуду, но задержалась, мимолетно взглянула на рисунок сына, отошла, потом возвратилась к столу. Федя видел – матери что-то не понравилось, но он знал, что об этом она скажет ему потом, когда уйдут девочки. Василина Михайловна слышала разговор ребят о рисунке. От нее не укрылось безразличие Стаси и горячность Веры. «Эта, черненькая, – сказала она потом сыну про Веру, – сразу видно, сама себе путь проложит, а той трудно жить будет».

Вера, Стася и Федя сели за работу и вначале долго молчали. Вера по своей любимой привычке встала на стул коленями и с увлечением начала раскрашивать буквы, очерченные Федей. Стася минут пятнадцать порисовала, потом ей стало скучно, она принялась зевать и, отложив кисточку, откровенно заявила, что работать ей надоело. Федя внимательно посмотрел на нее и хотел спросить, почему она такая нетерпеливая, но неожиданно для себя спросил совсем о другом:

– Стася, почему ты не комсомолка?

Стася вспыхнула.

– Да просто так.

– Так говорят девчонки-дошкольницы, – улыбнулся Федя.

– Ну, попалась я двум секретарям комсомольских организаций! – попыталась отшутиться Стася.

Вера оторвалась от работы, посмотрела на подругу и сказала:

– А ты без смеха ответь. Вопрос серьезный.

– Верочка, дорогая, – деланно засмеялась Стася, – ты же знаешь, что я ни о чём по-серьезному говорить не умею.

Но Вера и Федя даже не улыбнулись, и Стася поняла, что шуткой не отделаться. Она покраснела, наморщила гладкий, блестящий лоб.

– Я вот на вид кажусь здоровой, а ведь у меня порок сердца. Мама с папой из-за этого категорически против, чтобы я в комсомоле была.

И Стася еще больше покраснела. Она говорила и правду и неправду. Правду – потому, что отец с матерью в самом деле считали, что со Стасиным больным сердцем нужно избегать лишней работы, а неправду – потому, что Стася меньше всего считалась в своих действиях с мнением отца и матери и делала всегда все, что ей заблагорассудится. В комсомол Стася сама не хотела вступать: она боялась ответственности, боялась ущемить хоть в чем-нибудь свои личные интересы.

– Почему же родители твои считают, что при пороке сердца нельзя вступать в комсомол? Лишняя нагрузка? – спросил Федя.

Стася с готовностью кивнула. Она боялась посмотреть на Веру, потому что та все знала и, как казалось Стасе, видела ее насквозь.

Федя минуту подумал, стирая резинкой какой-то ненужный штришок, потом быстро повернулся и с улыбкой торжества, точно уличая Стасю во лжи, сказал:

– Постой, постой, а посещать литературный кружок тебе разрешают?

– Ну да, разрешают…

– А я бы на твоем месте лучше выбрал комсомол. Ты не сердись на меня, Стася. – Федя подошел к ней и положил руку ей на плечо. – Но ты же не очень любишь литературу, сама ты не пишешь, в занятиях кружка принимаешь не очень-то активное участие… Зачем тебе литературный кружок? Правда? – обратился он к Вере за поддержкой, но та молчала. Она-то знала, почему Стася не уходила из литературного кружка.

– Ну, знаете… Прошу не вмешиваться в мои личные дела… – рассердилась Стася.

– Ты не сердись, Стася, когда речь идет о комсомоле, это не только твое личное дело. – Федя растерянно посмотрел на Веру, взглядом приглашая ее вмешаться в разговор, но Вера упорно молчала. Она уже не раз говорила со Стасей на эту тему.

– Ведь комсомол – это большое дело, Стася, – взволнованно продолжал Федя. – Вспомни «Молодую гвардию»! Часто у нас ребята не понимают по-настоящему, что значит быть комсомольцем. Запишутся, членские взносы платят и думают, что все в порядке. А ведь не в этом дело – надо в душе стать комсомольцем, быть настоящим представителем нашего поколения…

– Я это и без тебя знаю, – сердито сказала Стася. – Давайте лучше рисовать.

– Давайте, – упавшим голосом ответил Федя и подумал: «Не сумел подойти, рассердилась, надо было один на один начать этот разговор… Всегда я испорчу, не умею ни говорить, ни убеждать…»

Все трое долго молчали. Потом Вера, не отрываясь от работы, вдруг спросила:

– Федя, что в жизни для тебя дороже всего?

Федя ответил не сразу. Он подумал, ладонью потер лоб и только тогда сказал:

– В жизни мне всего дороже комсомол и моя мама.

Стася отложила карандаш, подняла голову и во все глаза уставилась на Федю – так ее это поразило.

– Растолкуй мне, – неожиданно обратилась она к Феде уже не сердито, а совершенно спокойно, – что значит быть настоящим представителем нашего поколения?

Федя обрадовался ее вопросу и поспешно отбросил кисть.

– Видишь ли… – Он замолчал, соображая, как бы снова не испортить возобновившийся разговор. – Мне еще мало лет, я мало видел, мало читал, теоретическая подготовка у меня хромает, может, я не смогу обосновать свои мысли. Я больше сердцем чувствую. Да, видимо, я и вообще-то такой человек, что всегда больше буду жить сердцем, чем умом. Вот Вера – наоборот. – И Федя с лукавой усмешкой посмотрел на Веру.

Стася взглянула на подругу. Вера оторвалась от работы и, приподняв брови, внимательно слушала Федю. Стасе вспомнилось, как несколько часов назад, разглядывая Веру в зеркало шифоньера, она думала о том, почему ее некрасивое лицо так привлекательно. Теперь она поняла почему. Глаза Веры, ее подвижные брови, лоб – все было освещено умом, живым, любознательным.

– Мне кажется, что если человек вступил в комсомол, – продолжал Федя, – то это должно быть таким же главным в его жизни, как школа. По-моему, комсомолец не должен быть каким-то особенным. Он просто-напросто должен быть настоящим представителем своего века, таким, каким… – Федя не мог подобрать слова.

– Ну, таким, каким пожелала быть всем нам Агриппина Федоровна под Новый год, – подсказала Вера.

– Вот совершенно верно, – обрадовался Федя. —Людей без пороков нет на свете. Вот, скажем, Вера очень тщеславна…

Вера вспыхнула: «Значит, и ребята подметили это».

Федя смущенно улыбнулся и подумал: «Что это я поучаю их, да поучаю-то глупо, все вокруг да около, а главное сказать не могу».

– Это я к примеру, Вера, о тебе… – как бы оправдываясь, сказал Федя, но, помолчав, начал говорить опять же о ней. – Вот ты, Вера, как передовая представительница нашей молодежи, должна исправить свои недостатки. Или Непроливашка, скажем, врет много, все время спорит – это опять не годится, нужно исправиться. Ребята хулиганят – комсомолец не имеет права пройти мимо этого факта.

– У тебя, Федя, комсомолец-то очень рассудительный, как прежде называли, синий… синий чулок. – И Стася залилась на всю комнату таким заразительным смехом, что Вера и Федя тоже рассмеялись, а из кухни выглянули улыбающиеся мордашки Фединых сестренок, как две капли воды похожих и друг на друга и на брата.

Кто-то тихо постучал в этот момент в окно, но ни Федя, ни Вера, ни Стася не слышали и не заметили, как Василина Михайловна кого-то впустила в дом.

– Вот комсомолец Сафронов Генка страшный индивидуалист и, я бы сказал, пессимист, – продолжал Федя. – Разве это не касается всех?

– Касается, конечно, – спокойно сказал Геннадий Сафронов. Никем не замеченный, он стоял в дверях.

– Извини, Генка, заочно критиковать нехорошо, но это к слову пришлось, – сказал Федя.

– Мне критика – как гусю вода, – презрительно ответил Сафронов.

Не снимая шинели и оставляя мокрые следы на полу, он прошел в комнату.

– Здравствуйте, – пробормотал он, не глядя на девочек, с таким видом, точно делал им величайшее одолжение.

– Здравствуйте, – нерешительно сказала зардевшаяся Стася.

Вера посмотрела на Сафронова и промолчала. Его манера здороваться раздражала ее.

Он подошел к столу, посмотрел на рисунок и, повернувшись к Феде, по привычке заталкивая глубоко в карманы руки, насмешливо спросил:

– Так о чем речь-то шла? Кому опять Генка Сафронов на дороге стал? Впрочем, можешь и не отвечать, меня это не интересует… Я на одну минуту зашел за обещанной книгой.

Приход Сафронова нарушил откровенный разговор. Стало напряженно тихо. Вера почувствовала, что, если и уйдет Сафронов, этот интересный разговор не возобновится. Она взглянула на маленькие ручные часы.

– Половина девятого, Стася. Нужно идти.

Стася неохотно поднялась. Девочки договорились с Федей завтра встретиться у Стаси и продолжать работу над газетой. «Кстати, закончим нашу беседу», – подумали все об одном и том же, хотя вслух никто этого не сказал.

Федя помог Вере и Стасе одеться. Василина Михайловна вышла из кухни. Она энергично пожала девочкам руки, пригласила заходить и проводила их ласковым взглядом.

На углу Веру и Стасю догнал Сафронов. Вере нужно было зайти в аптеку за лекарством для Кирилловны, и Стася с Геннадием остались вдвоем.

Вечерний морозец заледенил подтаявшие днем тротуары. Стася и Сафронов скользили, придерживаясь друг за друга… Они говорили о литературном кружке, о Вере, о Феде. Только о себе ни слова не сказали они в этот вечер, будто оба забыли о том, как под Новый год во Дворце пионеров Стася, охваченная теперь непонятным ей безрассудным порывом, написала ему, что он для нее дороже всего на свете. Написала и в танце, пролетая мимо него, обсыпанного конфетти, молчаливо стоявшего в дверях, на секунду задержалась и отдала ему записку. Он прочел ее, на глазах у Стаси порвал на мелкие кусочки и бросил их вверх, над головами танцующих пар. А потом Стася получила записку, в которой он отказывался от ее дружбы, считая себя недостойным ее.

Но сейчас Стася не помнит этого. Ей легко, радостно. Сафронов кажется ей простым, хорошим, понятным.

Путь до дома становится все короче и короче, и Стася беспокойно думает, повторится ли еще когда-нибудь такой вечер.

Она идет все тише и тише, но все равно дома и дороги уходят назад, и вот уже вырисовываются в темноте ворота ее дома. Она останавливается. Может быть, Сафронов предложит ей еще погулять по улице? Но он неожиданно поворачивается и уходит, не сказав ни одного слова. Первый момент Стася в изумлении смотрит ему вслед, слезы набегают ей на глаза, потом ее охватывает злоба на него, и Сафронов становится ей почти ненавистным.

Глава восьмая

Вы помните, как писала Стася в своем дневнике: «В нашем возрасте влюбляться преступно… Все летит к черту – и ученье и вся жизнь. Влюбляться можно…» Она не ответила на этот вопрос, хотя с того вечера, когда были написаны эти строки, прошло много времени. Кто же в шестнадцать лет не пытается разрешить этот вопрос?

Вот поэтому, когда в литературном кабинете разместились вокруг стола члены кружка и Агриппина Федоровна сказала: «Сегодня мы поговорим о любви», – одобрительный гул пронесся по комнате. Потом стало так тихо, точно и не было в этом просторном кабинете двадцати непоседливых подростков.

Агриппина Федоровна внимательно присмотрелась: лица сосредоточенны, в глазах живой интерес… Вот Стася… Зачем она в литературном кружке? Литература ее не занимает. Она совсем забросила учение, думает только о Сафронове…

Сафронов… Агриппина Федоровна на секунду задержала взгляд на его стриженой голове. Нужно найти путь к нему. Может, все эти чудачества характера наигранны, как часто бывает в этом возрасте?

Вера… Она увлечена наукой и театром, эта девочка живет разумом, может быть, даже чересчур для своих шестнадцати лет. Может быть, вот ей-то и надо было бы по-настоящему подружиться, ну, хотя бы с Новиковым. Агриппина Федоровна не замечает, что, сохраняя все ту же нетерпеливую тишину, воспитанники ее с удивлением смотрят на нее и думают: «Что же она молчит?»

– Агриппина Федоровна, – с улыбкой говорит Новиков, – вы хотели говорить о любви.

– Да, да, – поспешно отвечает она, – поговорим о любви. Я не собираюсь читать вам лекции на эту тему и даже брать на себя какое-то вводное слово к беседе. Я думаю, что вы сами зададите те вопросы, которые вас волнуют, и мы совместно попытаемся их разрешить.

Снова становится напряженно-тихо. Вопросы у каждого есть, но никто не решается заговорить первым. Наконец в кресле поднимается Новиков. Все поворачивают головы в сторону Феди и с любопытством смотрят на него.

Новиков, отчаянно жестикулируя руками, что бывает с ним в минуты смущения, говорит:

– В нашем классе есть ученик, который дружит с девочкой, своей сверстницей из другой школы. Они дружат давно, с пятого класса. Но ей приходится дружбу свою от матери скрывать. Не дай бог, если мальчишка этот зайдет к ним в дом: мать считает это неудобным. Вот они и скрывают от всех свои отношения, встречаются не дома, не в обществе друзей и родителей, а где-нибудь на улице.

Шум покрывает последние слова Новикова. Раздаются возгласы:

– Многие учителя так же относятся к дружбе девочек с мальчиками!

– Но я не об этом хочу сказать. Говорить я не умею, все вокруг да около, – отчаянно жестикулирует Новиков. – Я хочу сказать вот о чем. Нередко взрослые говорят нам: «Вам надо учиться, а не романы разводить». А учиться мы будем очень долго. Я, например, убежден, что учиться буду до старости. Следовательно…

Бурный смех прерывает слова Феди.

– Ты полюбишь в возрасте Мазепы, – спокойно и мрачно говорит Сафронов.

Стася прикладывает руку к груди и с замиранием сердца, вся подавшись вперед, смотрит на Новикова. Он говорит то, что волнует ее: в самом деле, когда же можно любить?

– Ну и что же вы думаете по этому поводу? – с явным любопытством спрашивает Новикова Агриппина Федоровна.

– Я думаю вот что, – отвечает Новиков, – любить можно всегда, потому что в каждом возрасте своя любовь. Любовь шестнадцатилетнего парнишки очень простая и хорошая любовь, она совсем, наверное, не такая, как в двадцать лет, мне даже не хочется называть ее любовью, мы потому в своей среде и говорим не «любить», а «дружить». Лев Толстой в «Детстве» описывает, как Николенька влюбился в Катеньку. И какими хорошими словами описывает он это чувство. А Наташа, Соня, Николай в «Войне и мире»?

– Правильно! – шумно поддерживают Федю.

– А у Алексея Толстого в «Детстве Никиты»? – краснея, говорит Чернилин. – Никита тоже влюбляется в девочку, и автор не порицает его.

– Маркс в свою будущую жену Женни фон Вестфален влюбился юношей, – мрачно вставляет Сафронов.

– Вы как будто не кончили своей мысли, Новиков, – говорит Агриппина Федоровна, обращаясь к Феде.

– Я убежден, что любить можно всегда. Кому это дано, как Льву Толстому, с пяти лет, кому в шестнадцать, а кому и в шестьдесят, как Мазепе… – продолжал Федя.

– «Любви все возрасты покорны, ее порывы благотворны», – громко запел Чернилин.

Все засмеялись, засмеялась и Агриппина Федоровна.

– Вы кончили? – спросила она Новикова.

– Да, но мне хочется знать ваше мнение, Агриппина Федоровна.

– Правы вы, Федя. Это чувство дается каждому в разное время. Но я решительно против, когда чувство это превращает вас в рабов своих и вы начинаете жить только им, забывая другие высокие, благородные цели. А такие случаи бывают довольно часто. С таким чувством нужно бороться вам самим в первую очередь, родителям, учителям и друзьям – во вторую. Это замечательное чувство любви или дружбы, как вы его называете, должно возвышать вас.

– А если это чувство без взаимности? – равнодушно спросила Вера, и по тону ее голоса все поняли, что говорила она не о себе.

– На то даны человеку разум и воля. Надо управлять собой, – сказала Агриппина Федоровна.

– «Учитесь властвовать собой», – снова пропел Чернилин.

Но на этот раз никто уже не засмеялся.

– А если невозможно? – вдруг против воли вырвалось у Стаси. Она покраснела и опустила голову.

Агриппина Федоровна, казалось, только этого и ждала.

– Невозможно?! – горячо воскликнула она и вышла на середину комнаты.

– Некогда дочери Маркса дали отцу заполнить анкету. Среди других вопросов там был и такой: «Ваше представление о несчастье». Маркс ответил: «Подчинение». Да, слепое подчинение человеку или чувству – это величайшее несчастье. Возможно, Маркс имел в виду что-нибудь другое, но мне думается, и то подчинение, о котором я говорю, также несчастье… Нет ничего хуже, когда человек не в силах противопоставить свою волю увлечениям, которые вредят ему. Люди сильные, цельные умеют управлять собой, и ваш долг учиться у них этому.

Юноша Карл Маркс горячо любил свою невесту Женни фон Вестфален. Это не было случайным, мимолетным увлечением. Нет, то была настоящая любовь, которую пронес он через всю жизнь, до старости. Тем не менее еще тогда, когда Женни была невестой Маркса, он уехал на долгие годы учиться, найдя в себе силы разлучиться с ней.

Агриппина Федоровна взяла со стола книгу в синем переплете и открыла ее.

– Вот что пишет молодой Маркс отцу: «Когда я покидал вас, для меня открылся новый мир, мир любви, к тому же вначале страстной, безнадежной любви. Даже путешествие в Берлин, которое при других обстоятельствах привело бы меня в величайший восторг, побудило бы к созерцанию природы, разожгло бы жажду жизни, оставило меня холодным. Оно меня только расстроило, ибо увиденные мною скалы были не более круты и смелы, чем мои чувства, обширные города не более оживленны, чем моя кровь, обеды в трактире не более обильны и удобоваримы, чем уносимые мной груды фантазий, и, наконец, искусство не так красиво, как Женни».

Агриппина Федоровна оторвалась от книги и посмотрела внимательно на ребят. «Может быть, это слишком сложно для них? – подумала она и сама себе ответила: – Нет, все это им понятно!»

– И вот Маркс, – продолжала Фадеева, – победил в себе тоску. Он учился и жил далеко от Женни, от отца, которого тоже горячо любил. Что же давало силы молодому Марксу управлять собой? Дело в том, друзья мои, что Маркс глубоко чувствовал и понимал с самых молодых лет свой общественный долг и ставил его выше личных переживаний. Человек живет в обществе, и обществу он обязан в первую очередь. Поймите, прочувствуйте это! Не ради пустой формальности требуют от вас, чтобы вы учились – и учились хорошо. Это ваша святая обязанность. Вы не имеете морального права замыкаться в узком мирке личных переживаний. Вы должны постигать мудрость природы, силу человеческой мысли. Вы обязаны помогать родителям, трудиться с коллективом, помогать товарищам. Если сегодня вы не сумели преодолеть свое увлечение, завтра вы не сумеете противостоять чувству зависти, через год – алчности, лени, лжи… Безволие приводит к тому, что люди становятся антиобщественными и обрекают себя на одиночество. И потому-то, как вы учитесь: плохо или хорошо, – это не ваше личное дело, как вы любите и кого – это тоже не только ваше личное дело. Вы живете в коллективе, и коллектив отвечает за вас, так же как каждый из вас отвечает за коллектив.

Агриппина Федоровна старалась не глядеть на Стасю, но говорила главным образом для нее, и все, не исключая Стаси, понимали это.

– Агриппина Федоровна, – сказал нерешительно Чернилин. – Агриппина Федоровна, – повторил он, по школьной привычке поднимая над головой руку. – Что же мы должны делать с теми, кто из-за безволия легко поддается порокам? Ну, скажем, комсомольца исключать из своей среды? Ну, скажем…

– Надо следить, Боря, за своей речью, – с улыбкой сказала Фадеева. – Зачем вам понадобилось «ну, скажем» после каждой фразы? – Она помолчала, хотела еще что-то сказать Чернилину, но раздумала и обратилась ко всем сразу: – Что вы думаете по этому поводу?

Снова встал Новиков.

– Исключить из комсомола легче всего, труднее помочь человеку освободиться от недостатков. В этом-то основная роль комсомола. А ты сразу – исключать, – с упреком закончил он, обращаясь к Чернилину.

– Я тоже так думаю, – сказала Агриппина Федоровна.

– Так и я так же думаю! – воскликнул Чернилин. – Вот, скажем… – Он поймал сам себя на ненужной фразе, смутился и замолчал.

Так незаметно от любви и дружбы беседа перешла к роли комсомола. Ни первого, ни второго звонка не слышали в литературном кружке. Только случайно взглянув на ручные часы, Агриппина Федоровна увидела, что уже половина одиннадцатого.

– Ну, опять нам попадет, – засмеялась она, показывая на часы, встала и громко захлопнула книгу, давая этим понять, что пора расходиться по домам. Девочки и мальчики медленно и неохотно поднимались со своих мест, все еще надеясь услышать что-то интересное, волнующее их.

Глава девятая

Несколько дней Елена Стрелова не появлялась ни в школе, ни во Дворце пионеров. Говорили, что она больна, но точно никто ничего не знал, потому что и в школе и во Дворце она была новенькой.

После уроков Агриппина Федоровна подозвала к себе Веру Сверчкову и спросила, не беспокоит ли ее долгое отсутствие Стреловой.

Вера удивленно взглянула на учительницу и подумала: «Почему я, а не Галя Крюкова, классный организатор, должна первой беспокоиться о непосещающей ученице?» Она хотела так и ответить, но по взгляду Агриппины Федоровны поняла, что та говорит о самом простом человеческом долге.

Вера смутилась, точно учительница уличила ее в чем-то плохом, и поспешно сказала:

– Я схожу сегодня.

Агриппина Федоровна почувствовала, что Вера ее поняла, чуть-чуть улыбнулась одними глазами и пошла в учительскую.

После уроков Вере не удалось навестить Стрелову. Ее срочно вызвали по делам в райком комсомола, затем она пошла домой обедать. У отца оказался свободный час, который он решил провести вместе с детьми. К Стреловой Вера выбралась только в девять часов вечера.

Отыскать в темноте незнакомый дом было трудно, и Вера зашла опять в райком за Новиковым, у которого в этот день там было какое-то дежурство.

Елена жила в Пионерском переулке, на втором этаже каменного дома. Освещая путь спичками, Федя поднялся по лестнице, отыскал квартиру шесть и позвал Веру, ожидавшую внизу. Они постучали. Им открыла высокая худощавая старуха в старинной телогрейке из потертого бархата. Федя спросил, здесь ли живет Елена Стрелова. Старуха, ничего не ответив, кивнула на дверь, ведущую в комнату.

В первый момент Вера хотела спросить старуху, почему Елена не ходит в школу, но промолчала – старуха показалась ей немой. Переглянувшись с Федей, Вера нерешительно постучала в комнату.

– Войдите, – послышался голос Елены.

Вера переступила порог комнаты и снова почувствовала, как в ее душе против воли поднялось прежнее чувство неприязни к Елене. Федя вошел вслед за Верой. Он запнулся о порог и упал бы, если б не ухватился за спинку стула.

Елена весело рассмеялась. Вера ждала, что она удивится и будет недовольна их появлением. Но ничего подобного не случилось. Стрелова стояла посредине комнаты в черном рабочем комбинезоне, с книгой в руках. Она была еще привлекательнее, чем всегда. Смех необычайно красил ее. На бледном личике проступил румянец, глаза, обычно полуприкрытые длинными ресницами, смотрели весело.

Комната, в которую вошли Вера и Федя, была совсем крошечная, с одним маленьким окном. В ней стояла полудетская кроватка, стул, небольшой стол и ящик.

– Садитесь, – сказала Елена, указывая на ящик, – у меня больше нет стульев.

И голос ее, и улыбка, и свет в глазах – все говорило о том, что она рада нежданным гостям.

Федя сел, а Вера продолжала стоять. Все то, что увидела она здесь, ее удивило до крайности. Елена оказалась здоровой, она не смутилась, не удивилась их появлению, а даже обрадовалась, точно ждала их. Вера совсем не такой представляла домашнюю обстановку Стреловой. И оттого, что все было не так, как ожидала Вера, она стояла в смущенной растерянности.

Елена указала Вере на ящик и сказала:

– Садись, хочешь, так раздевайся, только у меня холодно.

«Почему «у меня», а не «у нас»?» – с удивлением отметила про себя Вера, садясь на ящик и опять беглым взглядом осматривая комнату Елены.

Федя расстегнул полушубок, снял шапку и по-домашнему уселся на стул.

– Так ты, выходит, Лена, больна воспалением хитрости? – лукаво посмеиваясь, сказал он.

– Нет, Федя, я всерьез болела ангиной, но сегодня уже ходила на работу. А в школу завтра пойду, – сказала Елена, когда Вера наконец опустилась на ящик.

– На работу? – удивилась Вера.

– Ну да, я работаю, – как-то неохотно сказала Елена.

– Постой, постой, – оживленно заговорил Федя, вскакивая. Он любил знать все подробно и до конца. – О какой работе ты говоришь? И почему я об этом ничего не знаю?

– Ну, о самой обыкновенной работе в библиотеке.

– Ты служишь, что ли? – не успокаивался Новиков.

– Ну, если хочешь, служу, – засмеялась Стрелова. И по этому смеху, совсем неуместному, Вера и Новиков поняли, что их расспросы Елену смущают.

Федя тотчас принялся рассказывать о своем дежурстве в райкоме, а Вера по-прежнему молча во все глаза смотрела на Елену. У нее возникало какое-то новое чувство к Стреловой. Это было удивление, смешанное с восхищением Еленой.

– Что ты, Вера, так смотришь на меня? – спросила Елена.

– Я думаю, – ответила Вера.

– Про меня думаешь?

Вера кивнула.

– Жалеешь меня? – спросила Стрелова.

– Жалею? Нет, завидую.

– Завидуешь? – Елена удивленно развела руками. – А еще что ты про меня думаешь?

– Я тебе это потом скажу, когда яснее разберусь в своих мыслях… – Вера встала, с теплой улыбкой посмотрела на Елену и протянула ей руку.

«Я обязательно подружусь с ней, – с уверенностью подумала она. – Наконец у меня будет настоящий друг, о котором говорил папа».

Федя тоже попрощался с Еленой, и оба направились к выходу. В дверях Вера обернулась и спросила:

– А где твоя мама?

– У меня нет мамы.

– А отец?

– И отца нет.

– А кто-нибудь из родных?

– У меня никого нет.

«Живу за папой и за мамой, как за каменной горой, и жизни не знаю, – подумала Вера. – Белье себе выстирала, прибрала в своей комнате – и перед Стасей задаюсь, дескать, вот я какая: отец генерал, домработница есть, а я все сама делаю. А она?»

Вера снова села на ящик.

– С кем же ты живешь?

– Одна, – спокойно сказала Елена.

– А почему ты в середине года в нашу школу перешла?

– Я с утра на работе. А в вашей школе занятия во вторую смену.

Елена теперь отвечала охотно. Она почувствовала, что не пустое любопытство задерживает Веру в ее комнате. Вера не жалела ее, а завидовала. Это было необычным. Елена привыкла, что и взрослые и сверстники, узнав, что она сирота, жалели ее. Она не переносила жалости и потому рассказывать о себе избегала.

– Пошли, Вера, скорей, меня в райкоме ждут, – заторопился Федя.

– Ну-ну, идите, – с улыбкой сказала Елена. – Федя торопится, а с тобой мы еще поговорим обо всем.

– Поговорим! – весело сказала Вера.

В коридоре, надевая ботики, Вера перевернула пустой бидон из-под керосина, он покатился и загремел на весь дом. Из кухни приоткрылась дверь, и в нее выглянула обеспокоенная старуха.

– Осторожнее! – строго сказала она, и дверь сейчас же захлопнулась.

Вера тихонько рассмеялась. И не столько оттого, что старуха оказалась говорящей. Ей было просто бесконечно хорошо сейчас. Не будь старухи, ее развеселило бы что-нибудь другое, но развеселило бы обязательно. Исчезло – и Вере казалось, исчезло навсегда – мучившее ее чувство зависти и непонятная неприязнь к Елене Стреловой.

Вере захотелось поскорее увидеть отца и мать, рассказать им о необыкновенной девочке, которая живет одна, работает и учится.

Отец и мать были в театре. Вера поужинала одна и легла в постель. Она до полуночи вертелась с боку на бок, слышала, как вернулись родители из театра, но уснуть не могла. Тогда она встала, надела халат, туфли и вышла в столовую. На круглом столе, накрытом бархатной скатертью, стояла массивная бронзовая лампа под красным абажуром. Вера зажгла ее и села в любимое кресло отца. Часы показывали без пятнадцати минут два. Розоватый свет от лампы разливался по комнате.

Эта ночь казалась Вере какой-то значительной, точно что-то произошло в ее жизни светлое и большое. Что же? Она думала то об Елене, то о Новикове. Ей хотелось поделиться с отцом или с матерью своими переживаниями. Она тихонько подошла к двери кабинета, открыла ее и заглянула в темную комнату. На ее счастье, отец спал в кабинете на диване. Чтобы не мешать Оксане Тарасовне и Володьке, он часто ложился здесь, когда нужно было рано вставать.

«Ну, один-то раз в жизни можно разбудить, только один», – подумала Вера и решительно направилась к дивану.

– Папа, – шепотом сказала она. – Проснись, папа, мне тебя нужно.

Трофим Калинович проснулся мгновенно, сел и, щурясь от света, через открытую дверь проникающего в кабинет, спросил быстро и тревожно:

– Что случилось?

– Папка, я не могу спать…

– Ты больна?

– Нет, я здорова… – Вера села на диван, обхватила руками отца за шею и прижалась щекой к его щеке, как это делала в детстве.

Генерал провел ладонью по лицу, точно снимая с себя остатки сна, тихонько отстранил дочь, потянулся, взял с придвинутого к дивану стула трубку и закурил.

– Влюбилась, что ли? – спросил он.

Она покачала головой, засмеялась и стала рассказывать о том, что сегодня ночью она твердо решила по окончании института идти работать в театр, о том, какой увлекательной и чуть-чуть таинственной кажется ей жизнь. Она рассказала отцу о Феде Новикове, о Стреловой, о том, что наконец она почувствовала горячую дружбу и к Феде и к Елене.

Генерал внимательно слушал дочь. Он понимал малейшее движение ее души. Двадцать пять лет назад он был таким же серьезным, рассудительным подростком. Его волновали высокие человеческие порывы, он стремился только к хорошему. И он помнил бессонные ночи, наполненные непонятным, радостным волнением.

Он задумался, вспоминая свою юность.

– Папа, да ты не слушаешь меня! – воскликнула Вера, заметив рассеянный взгляд отца.

Трофим Калинович задумчиво сказал:

– Слушаю, девочка моя, слушаю.

– Мне оттого так хорошо сегодня, папа, что я сумела побороть в себе то тщеславие, о котором ты говорил. Я вечером смотрела на Стрелову… Ой, папа, какая же она красавица! И думала, пусть она учится лучше меня, пусть ее больше, чем меня, уважают. Она это заслужила. Я не только уступлю ей первое место в классе. Я теперь каждому уступлю его, кто достоин будет… Папа, значит, у меня есть сила воли?

– Сила воли? – повторил отец. – Пока мало ее у тебя еще, Верочка. Для самостоятельной жизни ее потребуется значительно больше. А тщеславие свое ты только начинаешь преодолевать, и не в одиночку. Тебе коллектив помог. Я и мать подсказали тебе. Агриппина Федоровна помогла… Я помню, какой взволнованной пришла ты из Дворца после вашей беседы о любви.

– Да, да, папа… А Новиков? – перебила его Вера. – Он же всем уши прожужжал о настоящем представителе нашего поколения. Он ведь мне не раз говорил, что я тщеславная. Ты знаешь, папа, Федя показывал мне свой дневник. У него там написано, что настоящий представитель нашей эпохи должен быть умным, энергичным, честным, сильным, одним словом – настоящим советским патриотом. И Федя воспитывает в себе эти черты. Каждый вечер он проверяет себя, весь ли день был верен он сам себе.

Генерал засмеялся.

– Что ты смеешься, папа, разве это плохо?

– Нет, нет, Верочка, очень хорошо. Вот видишь, как велика сила коллектива. Помни, что врожденных пороков у человека нет. Силою коллектива можно исправить любого, и в особенности молодого человека.

– Ты думаешь, нашего Сафронова можно перевоспитать?

– Сафронова? Это который стихи пишет?

– Ну да, Генку Сафронова.

– Уверен, – ответил генерал. – – Тем более что пороки его, судя по твоим словам, совсем не велики. И Стасю нужно взять в руки. Она ведь неплохая девочка.

– Мы с Федей так и думаем. – Вера помолчала и зевнула.

– Спать захотела? – засмеялся Трофим Калинович. – Больше будить меня не будешь?

– Не буду, – тихо сказала Вера, вставая.

Она вышла в столовую, потушила лампу и, уверенно шагая в темноте, пошла спать. В своей комнате – неожиданно для себя – она дважды, танцуя, прошлась по дорожке, посматривая в зеркало на свое отчаянно веселое лицо, легла в постель, засмеялась от молодого счастья и сейчас же уснула.

Глава десятая

Воздух напоен влагой оттаявшей земли, тонким запахом тополиных почек и еще какими-то пряными весенними запахами, от которых кружится голова. Темные ночи с утренними заморозками, ясные лучистые дни…

На асфальте тротуаров, в скверах и на бульварах как-то внезапно, как грибы в лесу после обильного дождя, появились ребятишки, и их веселый, звонкий смех заполняет улицы. А вверху, в еще голых ветках тополей, суетятся и радуются весне птицы.

Весна… На сердце тревожно и радостно. Впереди отдых, лето. А что может быть прекраснее лета? Какое удивительно светлое и радостное чувство пробуждается в вас, когда вы бродите в молодой зелени берез, лежите на земле, мягко устланной опавшей старой хвоей, в тени столетних сосен или в жаркий томящий полдень до шеи погружаетесь в прохладную воду, изредка касаясь ногами гладкого песчаного дна. Хорошо, закинув за голову руки, тихо лежать на воде, предоставив себя течению, и смотреть в ясную голубизну неба на парящего коршуна, на желтобрюхих ласточек, снующих взад-вперед. Плыть и ни о чем не думать.

Но все это будет потом: и тенистый сосняк, и молодые березы, и прохладные реки, – а сейчас школьники забыли обо всех удовольствиях, зарылись с головой в книги, недосыпают ночей.

Начинается важная полоса в их жизни – экзамены. Вот почему на сердце не только радостно, но и тревожно.

Однажды после занятия литературного кружка Геннадий вдруг подошел к Стасе, улыбнулся своей загадочной улыбкой и сказал:

– Я хочу проводить тебя домой.

Стася вспыхнула, поспешно ответила:

– Хорошо.

Потом она надела пальто и сама побежала наверх разыскивать Сафронова.

Они шли медленно, как и в тот зимний вечер, но тогда не смолкал оживленный разговор, а теперь оба больше молчали.

– Говорят, ты очень боишься экзаменов по литературе? – спросил Геннадий.

– Да, очень, – чистосердечно призналась Стася.

– Не понимаю, как это можно бояться экзаменов по литературе!

От этой фразы Стасе стало не по себе, и она впервые ощутила неприязнь к Сафронову.

– Ну что ж, каждому свое… – с раздражением ответила она и подумала: «Федя узнал бы об этом, обязательно предложил бы мне позаниматься с ним. А этот занят только собой!»

Они дошли до Стасиного дома, и Сафронов вяло протянул ей руку.

Она удивилась, что в этот вечер рассталась с Сафроновым без сожаления. Если бы Стася была старше и опытнее или если бы она, как Вера, умела анализировать поступки и свои чувства, то поняла бы, что с этого вечера кончилось ее слепое увлечение Сафроновым и она стала видеть его недостатки. Но тогда Стася не поняла этого. Она только ощутила какую-то удивительную легкость.

«Вот сейчас буду заниматься, и ничто не помешает мне!» – подумала она.

Но осуществить это намерение ей помешала мать.

– Доченька, – сказала Ирма Сергеевна, – я испекла твои любимые лепешки с яблоками. Иди кушать. Постельку я тебе приготовила, ложись спать.

Стася взглянула на белоснежное белье на кровати и с сердцем ответила:

– Не мешай мне, пожалуйста, мама. Я буду заниматься.

– Ты не больна? – участливо спросила мать и ласково обняла Стасю.

– Да нет же, мама, но я действительно заболею от того, что вы с папой забываете, что мне скоро семнадцать лет, а не восемь. У меня экзамены на носу, а ты меня в десять часов укладываешь…

– А ты, доченька, лучше пораньше встань. Я разбужу тебя в шесть часов. Хорошо? Утро вечера мудренее. На свежую голову все лучше запоминается.

«В самом деле, утром заниматься гораздо лучше», – подумала Стася и, точно она обращалась к младшей сестре, а не к матери, сказала:

– Ну, где твои лепешки с яблоками?

Они вошли в столовую. Ирма Сергеевна поставила перед Стасей горячую сковороду с лепешками и кофе. Стася принялась за еду, а мать стояла у стола и с удовлетворением наблюдала за ней.

Мать и дочь молчали. Они молчали почти всегда. Ирме Сергеевне и в голову не приходило расспрашивать Стасю о ее делах, мыслях и чувствах. Духовный мир дочери представлялся ей секретным. « На уме-то, наверное, мальчишки, шалости», – думала она про Стасю. О том, что у дочери могут быть еще какие-то интересы, она не представляла. Стася выглядит отлично, кушает хорошо, следовательно, здорова. Чего же еще нужно родительскому сердцу?

Стасе тоже не интересно было разговаривать с матерью. Хозяйство, в которое была погружена Ирма Сергеевна, ее нисколько не занимало. Стасе всегда было скучно дома, и она старалась проводить время у подруг, в школе или во Дворце пионеров.

Внешностью Стася очень походила на мать, и, посматривая на хорошенькую девочку, Ирма Сергеевна нередко украдкой вздыхала о своей молодости. Правда, и теперь Ирма Сергеевна была женщиной интересной. Но с тех пор как родилась у нее дочь, она бросила наряжаться и следить за собой. Воспитание дочери и хозяйство увлекли ее до самозабвения. Платья стали казаться тесными, она предпочитала им просторные халаты. В туфлях на каблуках уставали ноги от дневной суеты, она стала носить летом тапочки без чулок, зимой – валенки; остригла свои длинные пушистые волосы, потому что за ними нужен был уход.

До рождения Стаси Ирма Сергеевна работала диктором радиокомитета, потом бросила работу и мало-помалу замкнулась в узком мирке четырех комнат.

…В шесть часов утра Ирма Сергеевна вошла в комнату дочери. Стася сладко спала, разрумянившись и раскинув руки. Мать поправила одеяло, вздохнула, вспомнив, как в этой же комнате, только в маленькой кроватке, несколько лет назад спала вот такая же милая и розовенькая ее Стася.

Ирма Сергеевна долго стояла в раздумье над кроватью дочери, затем на цыпочках вышла из комнаты. В девятом часу она вновь вошла к Стасе.

– Стасенька, вставай, родная!

Стася мгновенно вскочила.

– Уже шесть часов?

– Нет, голубка, девятый час.

– Девятый час! – с упреком повторила Стася.

Она быстро оделась и растерянно остановилась посредине комнаты. «Что же делать? – думала она. – Идти заниматься с Верой и Еленой? Но они так хорошо все знают! Зачем им повторять все сначала? Заниматься одной? Хорошо бы, да теперь настроение испорчено». Раздумывая, как быть, Стася ничего не делала.

Ирма Сергеевна дважды звала ее к столу, но та, сердясь на мать, завтракать отказалась и дверь своей комнаты закрыла на крючок.

«Опять пришла с едой вязаться, – подумала она с досадой о матери, услышав стук в дверь. – Стучи не стучи, все равно не открою. Пусть думает, что я уснула или покончила жизнь самоубийством», – злорадствуя, решила Стася.

– Доченька, к тебе пришли, – услышала она голос матери.

«Пришли? Кто бы мог быть так рано?»

Стася поспешно откинула крючок, толкнула дверь и увидела Федю Новикова.

– Федя! – радостно сказала она, пропуская его в комнату.

– А я думал, ты рассердишься, что я так рано. Я и мамаше твоей сказал это. Простите, я не знаю вашего имени-отчества, – обратился он к Стасиной матери.

– Ирма Сергеевна, – все еще присматриваясь к Феде, недружелюбно сказала та.

– Ирма Сергеевна говорит, что ты не в настроении, – вглядываясь в лицо Стаси, продолжал Федя. – Ну, я и совсем струсил, думаю, дважды не вовремя.

– Это она сама виновата! – капризно сказала Стася.

– Успокойся, Стасенька, – виновато ответила Ирма Сергеевна и поспешно вышла из комнаты.

– В чем же провинилась перед тобой твоя мама? – спросил Федя, когда дверь захлопнулась.

– Она обещала разбудить меня в шесть часов, а разбудила в девять. Пожалела! Сорвала мне занятия!

– Ну, один-то раз не беда.

– Один?! – воскликнула Стася. – В том-то и дело, что это ежедневно повторяется.

– Ну, тогда не доверяйся Ирме Сергеевне, вставай сама.

– Сама? – удивилась Стася. – Да я никогда не проснусь сама.

– Значит, заботиться о деле не умеешь, соня ты такая! – засмеялся Федя.

– Да я ничего сама не могу! Я так воспитана. И папа, и она… – Стася кивнула в сторону столовой, где была мать.

– Стася, прости меня, но мне ухо режет, когда ты говоришь о маме «она». Не «она», а мама…

Стася покраснела, но ничего не ответила и заговорила о другом:

– Что же мы у дверей стоим, Федя? Проходи, садись.

Федя прошел в комнату вслед за Стасей.

– Знаешь, зачем я пришел к тебе? – спросил он.

– Не подозреваю даже, – ответила Стася.

– Я хотел бы помочь тебе готовиться к экзаменам по литературе и географии. У меня есть свободное время… Заодно с тобой я и сам бы кое-что повторил. На будущий год при окончании школы пригодится. Ну, как? Не обиделась на меня?

Он говорил таким тоном, словно просил ее о величайшем одолжении. Она рассмеялась радостно и звонко.

– Федя, мы с тобой будем друзьями, хорошо? – сказала она с чувством.

Он крепко пожал ее протянутую руку.

– Ну, раз так, давай не терять зря времени, – сказал Федя и вытащил из кармана брюк тетрадь, свернутую трубочкой.

Федя уже много дней обдумывал метод занятий со Стасей и теперь уверенно сел за ее письменный стол. Стася робко прилепилась на самый краешек стула и опустила глаза.

– Ты пока молчи, будто ничего не знаешь, а я буду рассказывать тебе по билетам. Хорошо?

Стася села удобнее, сложила на коленях руки. Она поняла, что такой план первого занятия Федя придумал нарочно, чтобы она не стеснялась. Они занимались до полудня, и оба остались довольны. Федя рассказывал просто, понятно. Стася внимательно слушала, кое-что записывала и хорошо запоминала.

Прощаясь с Федей, Стася сказала ему с улыбкой:

– Ты преподаешь даже лучше Агриппины Федоровны.

Федя засмеялся:

– Не зря, значит, я собираюсь в педагогический институт.

– В педагогический? – переспросила Стася. – Фи, как неинтересно!

– А ты, конечно, кинозвездой будешь? – с иронией спросил Федя.

– Да, – краснея, сказала Стася. – Я хочу на сцену. И мама с папой этого хотят.

– Это ужасно избито, – поморщился Федя. – Все девушки, у которых нет настоящих увлечений, хотят быть актрисами. А ведь для этого, так же как в работе учителя, нужен талант и чертовская работоспособность. У тебя, Стася, по-моему, нет таланта. Кроме того, мне кажется, ты неверно представляешь себе работу актера. Ты сейчас смотришь на это дело как зритель… Сцена, аплодисменты… А работа дома? У меня двоюродный брат, инженер, живет в Москве, у него жена артистка. Я был у них и знаю, как она дома работает. Сколько она читает, упражняется, когда роль получит! Ты обязательно подумай над этим, Стася!

Домой Федя шел в самом радужном настроении. Все шло так, как он наметил. Стася с радостью согласилась заниматься с ним, и теперь он приложит все усилия для того, чтобы она не только выдержала экзамен по литературе, но и полюбила бы этот предмет. Стася сама предложила ему дружбу, и, видно, от всего сердца. Он постепенно перевоспитает ее. Он убежден, что сделает это.

Стася не подозревала, что Новиков пришел к ней не только по своему личному желанию. Он, Агриппина Федоровна, Вера и Елена Стрелова договорились между собой взять шефство над Стасей. Феде поручили помочь ей готовиться к экзаменам.

Федя быстро шагает по улице, раздумывает, и уверенность в успехе дела наполняет его душу радостью.

Глава одиннадцатая

В то же утро у Сверчковых готовились к экзаменам Вера и Елена. Они встали на рассвете и до завтрака ни на минуту не отвлекались от занятий. Обе были хорошо подготовлены, но Елена знала больше.

– Хочешь, скажу, почему я больше тебя знаю? – сказала Елена, наматывая на пальцы конец своей длинной косы.

– Потому что ты способнее меня, – ответила Вера.

– Нет, не потому, – покачала головой Елена. – Память у тебя не хуже моей. Дурочка! – вдруг дружески засмеялась она. – Да ведь я в библиотеке целый год работаю. Я же по четыре часа в день книг из рук не выпускаю и все заглядываю да заглядываю в них, запоминаю да запоминаю.

Вера держала на коленях тетрадь с вопросами. Отвечали по очереди, по очереди дополняли. Изредка Елена открывала книгу.

В восемь часов Володька забарабанил в дверь и запел:

– «Старый барабанщик, старый барабанщик крепко спал!» – – Затем он заглянул в комнату и, плутовато поводя глазами, воскликнул: – Ага, что вы тут делаете? Я маме скажу!

– Ну-ка уходи отсюда! – прикрикнула на него Вера, но Володька поспешно заявил:

– Меня мама послала. – Он сделал из ладоней рупор, приложил их ко рту, как это делали артисты, изображавшие вчера в Тюзе на «Золушке» царских скороходов, и загудел: – Кофе и мясные пирожки! Все! Три минуты на сбор!

Он выбежал из комнаты, отбарабанил по закрытой двери «Старый барабанщик, старый барабанщик крепко спал!» – и его веселый легкий топоток раздавался уже в той стороне, где был расположен кабинет отца.

Елена первый раз ночевала у Сверчковых. С матерью Веры она встречалась до этого дважды, заходя к Сверчковым, но генерала еще не видела.

Все уже сидели на своих местах, когда девочки вошли в столовую. Елена остановилась у входа и сказала:

– Доброе утро!

Вера мимолетно взглянула на нее и с удивлением отметила, что Елена смущена. Она всегда, в любом обществе, держала себя просто и уверенно, а тут вдруг растерялась.

– Доброе утро, – приветливо ответил генерал, а Оксана Тарасовна кивком указала Елене на пустой стул около Трофима Калиновича.

– Как спалось, Леночка, на новом месте? – поспешила спросить Оксана Тарасовна.

– Спасибо, очень хорошо, – ответила та. – Ой, да мне уже на работу пора бежать, – обеспокоенно сказала она, взглянув на большие стенные часы.

– Нет, нет, Леночка, вначале надо хорошенько покушать, – запротестовала Оксана Тарасовна, видя, что Лена готова встать.

– Да что ты, Лена! Сейчас только пять минут девятого, а тебе к девяти, – сказала Вера, замечая, что Елене почему-то стало не по себе.

– А вы не спешите, – сказал генерал. – Я еду в ту же сторону и подвезу вас.

Володька и Вера с изумлением взглянули на отца.

В семье Сверчковых не было заведено по личным нуждам занимать машину.

Елена это знала.

– Спасибо, – с чувством сказала она. – Я дойду.

– Зачем идти, когда можно ехать? – улыбаясь, но настойчиво сказал генерал. И от простого внимания, которым окружили Елену в семье Сверчковых, ей стало хорошо и светло на душе.

– Да, – сказала Вера, одновременно обращаясь и к отцу и к матери. – Я совсем забыла рассказать вам одну новость.

Володька перестал есть и прислушался.

– Интересно, что это за новость? – сказал он.

– Агриппина Федоровна предложила членам литературного кружка в июле поехать в колхоз «Искра».

– С какой целью? – спросил Трофим Калинович.

– Работать и писать.

– Почему в «Искру»? Есть колхозы сильнее и ближе, да и природа там не так уж хороша… – сказал генерал.

– Так предложила Агриппина Федоровна, – ответила Вера.

– Ну, видимо, есть какие-то соображения на этот счет, – вступила в разговор Оксана Тарасовна. – У Агриппины Федоровны всегда все обдумано.

– А почему в июле, а не сразу после занятий? —поинтересовался Трофим Калинович, закуривая трубку и вставая из-за стола.

– Это, наверное, из-за меня, – отозвалась Елена. – У меня отпуск только в июле.

– А! Это хорошо, это по-товарищески! – похвалил генерал. Он задержался у стола и, показывая на часы, сказал: – Без шестнадцати минут девять. Через минуту будет машина.

– «С точностью до секунды»! – смеясь, передразнил Володька шофера дядю Сеню, отличавшегося исключительной точностью.

На улице, около дома, раздался троекратный гудок машины. Генерал посмотрел на Елену с улыбкой: вот-де какой у меня шофер! Вера, Елена и Володька бросились к окну. У крыльца стояла машина цвета беж и сияла новыми отполированными боками.

– Спасибо, – сказала Елена Оксане Тарасовне, поспешно направляясь из комнаты.

В дверях ее задержал Трофим Калинович. Он взял ее руку и сказал с теплой улыбкой:

– Вы, Лена, будьте у нас как в своем собственном доме. Я рад, что моя Вера наконец нашла себе подругу.

– Спасибо, – сказала Елена и вдруг заплакала.

Вера, Оксана Тарасовна и Володька бросились к ней. Генерал молча вывел ее в прихожую, вытер своим платком ее глаза, помог надеть пальто, а Оксана Тарасовна с крыльца крикнула ей, чтобы она обязательно приходила ночевать, прямо из школы вместе с Верой.

Елена оглянулась. На глазах блестели слезы, но лицо уже светилось улыбкой. Машина загудела и, мягко скользнув вперед, понеслась по улице.

Вера и Володька стояли у окна и смотрели вслед машине.

– Вера, почему она заплакала? – тихо спросил Володька.

Вера задумчиво смотрела в окно и молчала.

– Мама, почему она заплакала? – сгорая от любопытства, обратился Володька к матери.

– У нее нет ни папы, ни мамы, Володенька, она сирота. Она, верно, посмотрела на всех нас и вспомнила свою семью, ей и стало больно… – В глазах Оксаны Тарасовны стояли слезы.

Володька притих и задумался.

– А что случилось с ее родными, Вера? – спросила Оксана Тарасовна.

– Девочки говорили, что отец погиб на фронте, а мать во время эвакуации. Но точно никто не знает. Она об этом не любит рассказывать, а я боюсь расспрашивать, – ответила Вера.

– А ты обязательно расспроси, не бойся.

– Хорошо, – сказала Вера.

Но натура Оксаны Тарасовны была деятельной. Она не могла ждать, пока Вера выберет удобный момент и обо всем расспросит Елену.

Оксана Тарасовна работала в гарнизонном женском совете и по опыту знала, что в подобных случаях часто нужно срочное вмешательство. Она позвонила Агриппине Федоровне и от нее узнала, что у Стреловой отец погиб на фронте, а мать во время эвакуации и девочка осталась одна.

Некоторое время она находилась в детском доме, а затем самовольно ушла и поступила на работу в детскую библиотеку.

Оксана Тарасовна на этом не успокоилась. Она пошла в городской отдел народного образования. Оказалось, что Федоров, заведующий гороно, отлично знал Елену Стрелову и неоднократно оказывал ей денежную помощь.

Дома Оксана Тарасовна еще позвонила в библиотеку.

Заведующая ей ответила, что девочку стараются работой не загружать, весь коллектив библиотеки относится к ней с большим вниманием и заботой.

Все это не успокоило Оксану Тарасовну. Сердцем матери она понимала, что ни забота школы и гороно, ни внимание коллектива библиотеки – ничто не заменит Елене семью… Внезапное желание родилось в мыслях Оксаны Тарасовны – взять Елену к себе. Но пока она не сказала об этом ни Вере, ни Трофиму Калиновичу.

Глава двенадцатая

Стася пришла к Феде немного раньше, чем обещала. Двери были не заперты, и она вошла, никем не замеченная. Она спросила: «Можно?» – но никто не отозвался, хотя из комнаты доносились голоса. Тогда Стася разделась, повесила на гвоздь пальто, уселась на табуретку и с трудом принялась стягивать с ног резиновые сапожки.

Из комнаты доносился разговор Феди с матерью. Стася старалась раздеваться как можно медленнее и тише, чтобы дольше и лучше слышать его.

– Меня смущает только одно, – говорил Федя, – что тебе без меня будет очень трудно. Кто тебе принесет воды, уголь, кто помои вытащит…

– Да что я, Федюшка, ребенок, что ли, или безрукая какая? – возражала Василина Михайловна.

Стася поняла, что речь идет о поездке Феди с литературным кружком Дворца пионеров.

– Отстать от товарищей тебе никак не годится, да и в деревне, может, пользу принесете, – продолжала Василина Михайловна.

«А мои папа с мамой не хотят, чтобы я ехала только потому, что там нужно работать», – подумала Стася. Правда, и сама-то она думала о предстоящей поездке без удовольствия.

– А заодно и отдохнешь, – продолжала Василина Михайловна. – На сеновале поспишь, парного молочка попьешь, свежим воздухом подышишь. Нет, Федюшка, обязательно поезжай…

Послышались шаги. Стася поспешно вскочила. В прихожую вошла Василина Михайловна.

– А, Стася! – приветливо сказала она. – А мы тебя давно поджидаем. Без тебя решили не завтракать.

– Спасибо, Василина Михайловна, – сказала Стася, – я уже кушала.

В дверях появился Федя. Смеясь и протягивая руку Стасе, он сказал:

– Ну, еще раз покушаешь. Ты же сама говоришь, что любишь поесть.

Стася вошла в комнату. Она, как и все Федины товарищи, любила бывать у Новиковых. Здесь ей было хорошо, просто, спокойно. Василина Михайловна принялась хлопотать у стола и в кухне, Федя вышел по каким-то домашним делам, а Стася перелистывала первую попавшуюся ей в руки книжку и думала.

…Когда она бывала у Сверчковых, ей казалось, что у них все так хорошо потому, что это очень культурная и обеспеченная семья. Она даже не раз, смеясь, говорила Вере, что ее мама по утрам, наверное, читает книгу педагога Макаренко для родителей, чтобы не ошибаться в воспитании детей. Но почему так хорошо, просто, ясно у Новиковых? Федина мать малограмотная женщина, и вряд ли она читает такие книги.

Стасины размышления перебила Василина Михайловна.

– Федюшка день и ночь занимается, – сказала она, останавливаясь перед Стасей и бережно, с каким-то благоговением складывая разбросанные по столу книги в одну стопку. – По домашности я его часто отрываю, а то бы он еще лучше учился. Вот школу на будущий год кончит, на учителя пойдет учиться… Хорошее дело учителем быть, полезное. А ты, Стасенька, после школы что делать думаешь?

– Я? – Стася вспомнила разговор с Федей о кинозвездах и нерешительно сказала: – Я еще не знаю.

Эту фразу ее услышал Федя, и глаза его засветились радостью. Он поставил около печки ведро с углем, тут же бросил охапку мелко наколотых дров и вышел в кухню вымыть руки.

«Он не стесняется все это делать при мне, так же как и Вера стирать, – про себя отметила Стася. – А я?..»

И ей вспомнилось, как однажды у матери заболела нога и Стасе пришлось идти на базар. Она шла по мясному ряду с авоськой, наполненной покупками, в простеньком материном платке, и в этот момент встретила Сафронова. Стася готова была от стыда провалиться сквозь землю.

Сейчас она смеялась над своим смущением. Она на базаре покупала мясо, ну и что же? Раз люди едят мясо, они его и покупают… «Умнеть, что ли, начала я?» – подумала Стася и улыбнулась.

После завтрака Федя и Стася сели заниматься. Как и в первый раз, занятия шли интересно. Оба были довольны. Федя с удовлетворением заметил, что Стася не так уж мало читала, только она прочитывала и откладывала книгу, мысленно не возвращаясь к ней больше. А Федя читал по-другому. Он рассуждал с товарищами, с матерью, с учителями о прочитанной книге, спорил, думал о ней и в записную книжку вносил свои мысли, вызванные поступками героев книги, писал, что ему понравилось и что он считает ненужным в книге, записывал афоризмы.

Федя прочитал Стасе свои записи, и она сказала ему со своей обычной непосредственностью:

– А я и не представляла, что можно так по-серьезному читать книги. Я тоже куплю себе записную книжку и буду записывать свое мнение о книгах.

Они занимались подряд несколько часов. Стася взглянула на золотые часы на руке и воскликнула:

– Ты совсем меня замучить решил, Федя!

Федя улыбнулся:

– Учитель увлекся! Молодой, неопытный!

А про себя подумал: «И кажется, увлекся не только уроком, но и ученицей».

Он пошел провожать Стасю. Был первый по-настоящему весенний день. Грело и золотило улицы солнце, пели в садах птицы, улицы полны были возбуждения: сновали машины, смеялись девушки, заводские протяжные гудки сотрясали прозрачный воздух.

И Стасе от всего этого так было хорошо, так радостно, что она не слышала под собой ног, будто не шла, а летела.

Глава тринадцатая

Школа! Милая школа! С каким глубоким, светлым чувством через много лет будете вспоминать о ней вы, шумливые, непоседливые подростки! Вспоминать яркие, неповторимые дни, проведенные в стенах школы. И только тогда, когда школа станет дорогим воспоминанием, вы, уже умудренные опытом жизни, поймете то, чего не понимали в школьные годы. Только тогда вы оцените строгость и требовательность нелюбимых учителей, которым подчас даете вы обидные прозвища. И многие из вас пожалеют, что так мало брали от наук, которым самоотверженно учили вас ваши учителя. Каким высоким и благородным покажется вам тогда труд учителя, воспитавшего вас! Если когда-нибудь, возвратившись в родной город, доведется вам увидеть идущего по другой стороне вашего старого учителя, уже седого, сгорбленного, с трепетом в сердце перебежите вы через дорогу, удивитесь, что он узнает вас, удивитесь его все еще молодому блеску глаз, потому что учитель и в шестьдесят пять лет молод сердцем!

Школа! Милая школа! Какое торжественное, почти святое чувство испытаете вы потом, когда-нибудь, через много лет, если случится вам во время уроков пройти по притихшим коридорам, остановиться у дверей класса, прислушаться к мерному голосу учителя, постукиванию мела о доску. С трепетом вы услышите жизнерадостный голос звонка. Он ворвется вам в самое сердце родным, забытым звоном… Может быть, он вызовет даже слезы на ваших глазах, и не стыдитесь их – слезы эти не от малодушия. В них обычная человеческая грусть о юности и о том, что пройденного не возвратить никогда…

…В один из майских дней восьмиклассницы держали экзамен по литературе. В первой тройке учениц, вызванных к столу, были Стася Ночка и Елена Стрелова. Елена вышла спокойно, уверенной рукой взяла со стола билет.

– Двенадцатый, – сказала она Агриппине Федоровне.

Стася долго возилась около своей парты, отцепляя юбку от гвоздика, вылезшего из парты, и, не справившись с этой задачей, нервно выдрала клочок старенького платья, которое она не сняла в день экзаменов. По старой ученической примете, платье это приносило удачу.

Тяжело дыша, точно она только что одним махом взбежала на крутую лестницу, Стася вышла к столу Агриппины Федоровны.

– Второй, – сказала она, развертывая взятый со стола билет, и села на свободную первую парту у окна.

В этот день восьмой «Б» был празднично разукрашен. На окнах висели только что выстиранные и выглаженные шторки, на подоконниках в горшках, обернутых белой бумагой, стояли цветущие левкои. На красном полотнище во всю стену висел лозунг: «Сдадим экзамены на четыре и пять!»

Сегодня особенно праздничным выглядел стол Агриппины Федоровны. На него была постлана глянцевая бумага цвета слоновой кости, и в хрустальной вазочке стояли полевые цветы.

За столом сидела Агриппина Федоровна в черном платье с белым воротничком и манжетами, с синим университетским значком на груди. Она казалась какой-то торжественной и чужой. Ученицы знали: теперь она не поможет и не подскажет. Не знаешь – пеняй на себя. Рядом с ней сидел ассистент – преподаватель литературы десятых классов Павел Георгиевич Седов, худенький, щупленький старичок с остреньким носиком и хохолком на лысеющей голове. Ученицы любили и уважали его, но за глаза метко называли воробышком. Подле него лежал лист бумаги, и он, сощурив близорукие глаза, то и дело быстро наклонялся над ним так близко, что чуть не касался его носом, и делал какие-то пометки.

Это была его привычка, и в такие моменты ученицы говорили: «Воробышек клюнул».

Вера сидела на задней парте. Она заметила волнение Стаси, и, когда та сказала номер билета, ей показалось, что Стася окончательно растерялась.

Вере было жаль подругу, и она сидела и думала, как бы помочь ей. Она отлично помнила второй билет. Написать шпаргалку было делом пяти минут, но Вера не решалась сделать это. Она секретарь комсомольской организации – и вдруг шпаргалка… Кроме того, ей было стыдно делать это перед Агриппиной Федоровной, хотя та и не узнала бы. Но главное… Елена. В этот день Елена была такая же строгая, как Агриппина Федоровна, и ее серьезное личико, казалось, тоже говорило: «Пеняйте на себя, если не знаете».

Но как же помочь Стасе? Она может провалиться только потому, что растеряется. Ей нужно только намекнуть, и она дальше додумает сама. Весь класс так прекрасно подготовлен к экзаменам по литературе, кроме Стаси… Она занималась с Новиковым, но Вера знает Стасю и не верит в особую пользу этих занятий.

Вера вытягивает шею и смотрит на Павла Георгиевича. Он уверен, что его десятиклассницы подготовились лучше восьмого «Б», это чувствует Вера по его смеющимся глазам. Он так изучающе осматривает лица сидящих девушек, точно думает: «Ну, кто из вас провалится, а?» Честь класса Вере дороже собственной чести. Она ухватилась за эту мысль, склонилась над партой и поспешно стала писать. В это время к столу спокойно вышла Елена.

– Биография Александра Сергеевича Пушкина, – сказала она и загорелась, как это случалось с ней всегда во время ответов, особенно по литературе.

Она отвечала вдохновенно. Все слушали с интересом. Многое из того, что говорила Елена, для девочек восьмого «Б» было новостью. Агриппина Федоровна не рассказывала им об этом.

Фадеева хотела прервать Стрелову, сказать «достаточно», как это она делала всегда, когда убеждалась, что ученица знает. Но Павел Георгиевич положил на руку Агриппины Федоровны свои сухонькие пальчики, движением этим прося не лишать его удовольствия дослушать до конца.

Елена кончила и покраснела. Ей казалось, что она слишком увлеклась и наговорила много ненужного. Она беспокойно оглядела притихший класс. В этот момент тишину нарушил стук упавшей чернильницы, и сразу же раздался виноватый голос Веры:

– Агриппина Федоровна, разрешите взять тряпку, я чернила разлила.

– Возьмите, – отозвалась Фадеева.

Павел Георгиевич присмотрелся близорукими глазами к бумаге и вывел огромную пятерку напротив фамилии Елены. Потом он нагнулся к Агриппине Федоровне и что-то начал шептать ей, с отцовской нежностью посматривая на Елену.

Вера, пользуясь тем, что Агриппина Федоровна беседует с ассистентом, быстро вышла из-за парты. Тряпка лежала на окне, около стояла парта, на которой сидела Стася, склонив пылающее лицо над билетом. Вера взяла тряпку, вытерла пролитые чернила и вновь положила тряпку на подоконник так, чтобы Стася без всяких усилий могла достать ее. На ходу Вера толкнула локтем Стасю и многозначительно указала ей глазами на тряпку, но Стася отрицательно качнула головой, и Вера не поняла этого движения. «Боится, что ли? – подумала она. – А ведь так просто протянуть руку и, не сводя взгляда со стола учителей, достать шпаргалку».

– Садитесь, Стрелова, – сказала Агриппина Федоровна.

Под общий гул одобрения Елена пошла и села к Вере на парту.

– Замечательно, Лена! – восхищенно зашептала Вера, пожимая подруге руку.

– Правда? – обрадовалась Елена. – А мне показалось, что я слишком много наговорила…

– Ночка, – сказала Агриппина Федоровна и беспокойно посмотрела на ученицу.

Стася вышла, дрожащими руками взяла билет:

– Произведение Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре» – композиция, образы, художественные достоинства, идея произведения и т. д.

– Засыпалась, – прошептала Вера на ухо Елене и с беспокойством подумала: «Не успела взять или побоялась?»

Вера не допускала мысли, чтобы Стася не захотела воспользоваться шпаргалкой.

Но Стасе не нужна была Верина шпаргалка. Она отлично знала свой билет. Стася начала говорить сначала неуверенно, сбивчиво, потом спокойнее, обстоятельнее.

В классе стало так же тихо, как и во время ответа Елены. Агриппина Федоровна с радостным удивлением смотрела на Стасю.

– Хорошо, правильно, – ободряюще говорила она, и Стася продолжала отвечать, а сердце ее радостно стучало.

Первый раз за восемь лет своего пребывания в школе ей было так легко отвечать и так хотелось учиться.

– Достаточно? – спросил ассистент Фадееву, когда Стася так же хорошо ответила на второй вопрос, и наклонился над бумагой, собираясь вывести 5. Но Фадеева отрицательно покачала головой и сказала:

– Следущий вопрос?

– Прочесть наизусть отрывок из поэмы Пушкина «Евгений Онегин» – «Сон Татьяны».

Стася настолько успокоилась, что даже улыбнулась, вспомнив, как Новиков осмеивал ее «киномечту», когда она декламировала ему «Сон Татьяны». «Читаешь с чувством, но таланта нет», – откровенно сказал он Стасе. Она очень верила ему и с тех пор стала сомневаться в своем артистическом будущем.

– «И снится чудный сон Татьяне, – начала Стася. – Ей снится, будто бы она идет по снеговой поляне, печальной мглой окружена…»

И она без запинки прочла весь отрывок, именно так, как сказал Федя, – тепло, но бесталанно.

Елена и Вера были поражены Стасиными ответами. Они так бурно радовались, что Агриппина Федоровна дважды сделала им замечание.

– Хорошо, – сказала Агриппина Федоровна Стасе и, обратившись к Павлу Георгиевичу, спросила:

– У вас есть вопросы?

– Есть. Скажите, Ночка, кто такие передвижники и чем они замечательны?

– Это художники, – смущенно ответила Стася и с огорчением подумала: «Это же не по программе!» Больше она ничего не знала о передвижниках.

– Какие ты знаешь произведения Пушкина, переложенные на музыку? – спросила Агриппина Федоровна.

– «Евгений Онегин», «Русалка»… – сказала Стася.

– Еще?

Больше она не знала, и мгновенно радость ее померкла, снова учение показалось ей мучительной обязанностью.

На глазах у Стаси выступили слезы.

Агриппина Федоровна, казалось, поняла душевное состояние ученицы.

– Садись, – поспешно сказала она.

К часу закончились экзамены первой смены. Класс ликовал. Из тринадцати учениц никто не получил тройки.

Вера и Елена догнали в коридоре сияющую Фадееву.

– Стася-то! Стася!

Агриппина Федоровна, обращаясь к Вере, сказала с усмешкой:

– Не надо было и чернила проливать.

Вера смущенно опустила голову.

Глава четырнадцатая

От станции до колхоза «Искра» было еще шестьдесят километров. Агриппина Федоровна решила этот путь с кружком совершить на машине. Со станции она позвонила в «Искру», и, несмотря на разгар сенокоса, председатель колхоза пообещал ей вечером выслать машину. По телефону же она договорилась с шофером ждать его за станцией возле леса.

Они остановились в распадке, на берегу речки Курмы, пообедали и разбрелись по лесу. Девочки и мальчики собирали еще не созревшую малину и уверяли, что она необычайно вкусна.

Агриппина Федоровна никуда не пошла. Она сидела на разостланном на траве, между мешков и корзинок, пальто и, ничего не делая, наслаждалась прохладой и чудесным воздухом. Возле нее лежал ворох белых грибов – молодых крепышей, в коричневых шапочках, с толстыми ножками. Их, неизвестно зачем, притащила в подоле Елена и высыпала к ногам Агриппины Федоровны. Теперь Елена бродила в зарослях берегов Курмы. По заказу Стаси на взгорье Вера пела романс «Выхожу один я на дорогу», и ее небольшой, но приятный голос звучал здесь как-то особенно сильно. Внизу, у реки, ее заслушалась Агриппина Федоровна, а на горе остановился мальчик-пастух и стоял недвижимо.

По лесу за Стасей по следам ходил Чернилин. Со Стасей он всегда был непривычно молчалив. Она обращалась с ним, как с младшим, ласково и снисходительно. Чернилину это было обидно, но он терпел и молчал.

– Анастасия Павловна, – почтительно говорил он, добавляя в ее букет желтые лилии, – видела ли ты когда-нибудь, как цветет папоротник?

– Не ври, Непроливашка, папоротник не цветет, – наклоняясь и срывая ягоду, равнодушно отозвалась Стася, взглядом все время следя за идущими впереди Федей и Сафроновым.

Чернилин не спорил и грустно смотрел на Стасю. Он видел, что ей нисколько не интересно быть с ним и думает она все время о чем-то своем.

С запада из-за горизонта поднялись темные тучи. Они закрыли солнце, и сразу же в лесу стало мрачно, а с реки потянуло холодом. Вечер еще не наступил, и до условленного часа сбора на Курме оставалось много времени, но все стали собираться вокруг Агриппины Федоровны.

Первой пришла Елена с венком на голове. Она принесла небольшой букет болотных лилий.

– Вот какой ценой! – смеялась она, показывая до пояса мокрое серенькое платье и отяжелевшие от влаги сандалии.

Следом за ней явился Новиков. Он был в смешных клетчатых, явно больших ему брюках, в синей майке. Кожа на его лице покраснела, от укуса овода нос вспух, плечи были обожжены солнцем. Он совсем не походил на себя.

Елена увидела его, всплеснула руками и залилась веселым смехом. Из леса выскочил Чернилин в венке из ромашек, сплетенном Стасей. Он посмотрел на Федю и заявил, что это укус пчелы и опухоль будет распространяться.

– Да это овод, а не пчела, – отмахнулся от него Новиков.

Но Чернилин обрадовался случаю и начал с азартом спорить.

«И надо же было именно тут укусить! – думал Федя, прикладывая к носу мокрый платок и посматривая на гору, туда, где в зелени мелькал красный сарафан Стаси. – Хоть бы она задержалась!»

– Больно? – осведомилась Елена.

– Конечно! А ты смеешься…

Федя залюбовался Стреловой.

– Русалка, – сказал он не без зависти.

Он изучил перед зеркалом свое лицо и считал себя много хуже, чем был на самом деле. Он не учитывал одного: природа не наградила его красотой, но зато щедро отпустила такие качества, как ум и способности к наукам. И это чувствовалось по его живым, проницательным глазам, по крутому умному лбу, по его манере говорить, по всему его облику.

Точно назло Феде, вскоре явилась Стася, шумная и веселая.

– А! Федя! – насмешливо сказала она. – Как же ты похорошел!

– Тебе явно на пользу деревенский воздух! – со смехом поддержала ее Вера. Она тоже украсила свою голову венком из белых ромашек и в руках держала букет.

Чернилин разостлал большой брезентовый плащ, и все уселись на него. Вскоре солнце прорвалось сквозь тучу и повисло на пылающем небе мохнатым шаром, касаясь горизонта.

– День будет ясным, но ветреным, – предсказал Федя.

– Почему, Федор Ильич? – настороженно, с явным желанием поспорить, спросил Чернилин.

– Потому что небо на западе чистое и красное, – ответил Федя.

– Это не признак, – с азартом возразил Чернилин.

Федя улегся прямо на траву, на спину, закинул за голову руки и примиряющим тоном сказал:

– Конечно, это не признак.

Чернилину пришлось замолчать. Он вздохнул с сожалением и улегся на траву рядом с Новиковым. Через минуту он уже вскочил и уселся на разостланный плащ около Веры.

– Анастасия Павловна, садись, – обратился он к Стасе, уступая ей край плаща.

Стася молча села, оглядываясь по сторонам. Одна она заметила отсутствие Сафронова.

Солнце опускалось ниже и ниже, и вскоре видно было только небольшой край его.

– Вечереет, – сказала Агриппина Федоровна и обратилась к Чернилину: – Боря, разведите костер.

Чернилин с готовностью вскочил и, довольный тем, что окончилось невыносимое для него безделье, энергично принялся хлопотать вокруг костра.

– Что-то машина задерживается, – продолжала Агриппина Федоровна, – может, и ночевать здесь придется.

– Ночевать! – радостно вскричала Елена. – Очень хорошо! Я буду спать вот на этом дереве, как первобытный человек! – И она поспешно подбежала к столетней развесистой сосне и, раскинув руки, обняла ее могучий ствол.

На крепких ветвях сосны действительно можно было удобно устроиться на ночь.

– Я у костра!

– Я тоже на дереве!

– Я на берегу! – зашумели ребята.

Всем очень понравилась мысль Агриппины Федоровны о ночевке в лесу.

Но только лишь успел Чернилин разжечь костер и проворные язычки пламени заплясали в трескучей сухой хвое, как послышался гул машины и из-за горы, в облаках пыли, весело вылетел новенький грузовичок.

Увидев костер, шофер затормозил, и машина остановилась. Из кабины выскочил высокий человек в брезентовом плаще, в коричневых сапогах и направился к костру.

Ребята, только что радовавшиеся возможности ночевать в лесу, теперь так же бурно обрадовались появлению машины и высокого человека, идущего прямо к ним. Все повскакали с мест и внимательно смотрели то на незнакомца, то на Агриппину Федоровну, которая быстро встала и с улыбкой на раскрасневшемся лице, заранее протягивая руку, шла навстречу незнакомцу.

– Агриппина Федоровна! Милая! – не доходя до нее, взволнованно заговорил приехавший. – Я услышал, что ты едешь в родные края и не удержался, решил сам встретить. Целых восемь лет не виделись, а?

Он на ходу снял фуражку, подошел к Фадеевой и обеими руками пожал ее протянутую руку, потом быстрым взглядом окинул подростков, с любопытством смотрящих на него во все глаза, и, не надевая фуражки, с улыбкой отрекомендовался:

– Григорий Максимович Цветаев, агроном и парторг колхоза «Искра». – И, снова поворачиваясь к Агриппине Федоровне и рассматривая ее, заговорил: – Не изменилась, ничуточки не изменилась, разве только постарше стала.

– Постарела! – засмеялась Агриппина Федоровна.

– Именно постарше! И так же все в цветнике! – Он показал рукой на мальчиков и девочек. – А у нас все по-новому, не узнаешь. Школа там же, только на вид совсем другая стала. Ну, да посмотришь сама. Поехали? – перебил он сам себя.

– Поехали! – ответила Фадеева и направилась к вещам.

Ребята с оживленными возгласами, толкая друг друга, кинулись за своими пожитками.

– Все в сборе? – поднимая с земли пальто, спросила Агриппина Федоровна.

– Все! – ответил Чернилин.

Стася беспокойно оглянулась и нерешительно сказала:

– Сафронова нет.

– Сафронова нет! – подхватил Новиков.

– Ну, покричите его. Одну минутку подожди, – обратилась она к Григорию Максимовичу.

– Сафронов! – крикнула Вера во весь голос.

– Геннадий Петрович! – протяжно закричал, точно заплакал, Чернилин.

И все засмеялись.

– Ген-ка-а! – повторил он, направляясь в гору.

– Вы с ним вместе ходили. Может быть, он заблудился? – спросила Стася Новикова.

Тот внимательно посмотрел на нее и, заметив ее беспокойство, сказал:

– Не волнуйся, Стася, в этом лесу дурак не заблудится. – Затем, повернувшись к Агриппине Федоровне, добавил насмешливо: – Генка сказал мне, что его посетила крылатая муза и он отправился писать стихи.

– Безобразие! – возмутилась Вера. – Мы же договорились никуда не уходить.

– Это похоже на Сафронова, – спокойно отозвалась Агриппина Федоровна. – Покричите, покричите его.

Видно было, что сейчас ее больше всего интересовал разговор с Григорием Максимовичем.

Они разговаривали с увлечением, смеялись, что-то вспоминая.

– Должно быть, Агриппина Федоровна жила раньше в «Искре», – сказала Елена на ухо Вере.

– Да, да, – качнула головой Вера, – и потому, наверное, она и выбрала для нашей поездки это место.

Все, кроме Григория Максимовича и Агриппины Федоровны, разбрелись по лесу в поисках Сафронова. Вскоре все собрались снова у потухшего уже костра, рассерженные и немного встревоженные. Одни высказывали предположение, что Сафронов заблудился, другие считали, что он отправился писать стихи, ушел слишком далеко и не слышит их голосов.

Время близилось к десяти. Смеркалось. Григорий Максимович предложил ехать. Агриппина Федоровна в недоумении развела руками:

– Нет у нас одного, не знаю, что и делать?

Цветаев взглянул на ручные часы:

– Как же быть? Мне нужно к одиннадцати в райком партии… ждать не могу. А завтра машина целый день занята.

– Ничего, – ответила Агриппина Федоровна, – мы пешком придем. – Она вышла на дорогу проводить Цветаева. – Ты прости, что так вышло нехорошо, – с досадой в голосе сказала она.

Григорий Максимович вгляделся в ее расстроенное лицо, тревожно приподнятые брови и сказал, посмеиваясь:

– Не волнуйся, придет ваш парень.

– Я знаю, что придет, – в раздумье ответила Фадеева. – Но меня тревожит этот поступок его… Знаешь что, Гриша, – вдруг оживилась она, – а ведь для нашего Сафронова это будет хороший урок.

– Урок неплохой, но все же мне неприятно, что мы так негостеприимно встретили вас… Тридцать километров пешком!

– Мы сами виноваты, – твердо ответила Фадеева.

Цветаев сел в кабину, кивнул головой опечаленным подросткам, стоявшим около машины, и, с улыбкой взглянув на Фадееву, сказал:

– Если на рассвете машины не будет, идите пешком. Во всяком случае, завтра мы обязательно увидимся.

Машина загудела и тронулась. Последние слова Цветаева донеслись уже издали. И не успел грузовик скрыться за горой, как в кустах послышался глухой, громкий голос Сафронова:

– Иду, иду, не волнуйтесь!

Он приблизился к костру, который вновь разводил Чернилин. Его встретили молча.

– Где вы были, Гена? – спросила Агриппина Федоровна.

– Я писал стихи.

– Вы ушли далеко и не слышали, как вас звали? – продолжала спрашивать Агриппина Федоровна.

– Я писал вот здесь, на омуте. Я слышал, но не мог оторваться…

– Слышали и не оторвались? – с возмущением переспросила Фадеева. – А вы забыли про наш уговор, уговор всего коллектива – никуда не уходить и явиться сюда по первому зову?

– Помню, но вы сами знаете, Агриппина Федоровна, что значит оторваться и потерять нить.

– Я очень хорошо это знаю, Сафронов, – с прежним возмущением сказала Агриппина Федоровна. – Вы не знали, что пришла за нами машина?

– Нет, слышал.

– И мы не уехали из-за вас, отпустили машину, которую в такую горячую пору прислал за нами колхоз. Вы это понимаете, Сафронов?

– Но я привык считать, – не сдавался Сафронов, – что творческая работа – святыня…

– У настоящих поэтов… – проворчал над ухом Сафронова Новиков.

Но Геннадий сделал вид, что не слышал этой реплики.

– Какой эгоист! – горячо воскликнула Стася, и все, как будто по команде, отошли от Сафронова. Он стоял один возле костра в упрямой, надменной позе, точно хотел сказать всем: «Я не виноват, что умнее, лучше, талантливее всех вас и вы меня не понимаете».

– Как же теперь быть? – спросил Новиков Агриппину Федоровну.

– А теперь так, – сказала она, – готовьте постели, ложитесь спать, а на рассвете отправимся пешком.

– Тридцать километров! – с ужасом воскликнула Стася. – Мы же с вещами!

– Что же делать? – возразила Агриппина Федоровна. – Не возвращаться же с позором в город!

Фадеева говорила твердо, спокойно, и все почувствовали, что она все это уже хорошо обдумала и даже как будто бы радовалась тому, что на рассвете пойдут они пешком тридцать километров.

Стася же была в отчаянии. Последние слова Агриппины Федоровны убедили ее в том, что надеяться на машину не приходится. Она с сожалением посмотрела на свои белые замшевые сандалии и повторила нарочно громко, чтобы Сафронов слышал:

– Какой эгоист! – В этот момент она ненавидела Сафронова.

Елена растянула на толстых ветвях сосны свой жакет и прилегла – попробовала, удобно ли будет. Постель свою она нашла превосходной и пошла посмотреть, как устроились под елками Вера и Агриппина Федоровна. Стася взгромоздилась на ту же сосну, где собиралась ночевать Елена. Чернилин, как верный страж, прилег под деревом. Остальные разместились на песчаном берегу речки.

Стало совсем темно. На безлунном небе загорелись звезды. Над горой повис ковш Большой Медведицы. Речка тихонько пела, словно ласковая мать усыпляла своего малютку. Изредка всплескивала рыба, а в кустарниках попискивали чем-то встревоженные птички да иногда доносился тихий хруст валежника под неосторожной лапкой маленького зверька. Стояла тишина. Торжественная тишина ночи в лесу, тишина, которую человек боится нарушить.

– Агриппина Федоровна, – сказала Елена, – спать в такую ночь невозможно. Расскажите что-нибудь.

– Расскажите, расскажите, – послышались голоса со всех сторон.

Новиков предложил выйти на берег речки, и все разместились на песке. Все, кроме Сафронова. Он продолжал стоять у костра, спиной к товарищам, изредка подбрасывая в огонь ветви.

– Сафронов, идите к нам, – позвала его Агриппина Федоровна.

– Не пойду, – ответил он, и в голосе его чувствовалась обида на весь белый свет.

– Что же рассказать вам? – спросила Агриппина Федоровна. – И почему я должна рассказывать? Давайте все что-нибудь расскажем.

– А начинать будете все же вы, хорошо? – сказала Вера.

– Не возражаю. – Агриппина Федоровна немного помолчала.

Она рассказывала тихо, останавливаясь и задумываясь, и ее никто не перебивал, потому что, несмотря на свои юные годы, все слушатели отлично понимали, что без волнения невозможно вспоминать детство и молодость.

Мысленно Агриппине Федоровне было снова шестнадцать лет, и жизнь казалась особенной и значительной, а будущее представлялось заманчивым и таинственным. Она снова жила в стареньком доме на окраине «Искры» и с тайным страхом чувствовала железную волю матери. Она так ярко представляла свою мать, высокую, краснощекую, кареглазую – настоящую русскую красавицу. Вот она идет в первом ряду косцов – первой, широко и вольно размахивая косой. Красный платок сбился с головы, лицо усыпано мелкими бисеринками пота. Она поет заливисто и громко резким, неприятным голосом. Она всегда поет, когда работает, она только и живет во время работы. По всему району славится она своими золотыми руками – нет ей равных в труде ни среди женщин, ни среди мужчин.

Утрами Агриппина в худеньком пальтишке и в больших валенках, оставшихся от умершего отца, бегает в школу. Школа ей дороже всего на свете, она учится лучше всех. Ею гордится учитель литературы Василий Васильевич Петрищев (теперь он профессор Московского государственного университета). У него прекрасная библиотека, и он дает Агриппине книги. Ему жалко их, он боится, как бы она не потеряла, не запачкала книгу, но он все-таки дает только одной ей. И каждый раз наказывает: «Береги как зеницу ока. Дороже книги нет ничего на свете». Она читает на переменах, по дороге в школу, ночами, когда засыпает мать.

Кроме книг, еще очень интересно было собираться у кого-нибудь дома, располагаться около топящейся железной печки и рассказывать друг другу страшные истории. Около печки жарко, потрескивают поленья, в маленькие окна смотрит беспросветная ночь… А мысли рвутся куда-то за пределы этой комнаты, этого маленького села, затерянного в глухой сибирской тайге, рвутся на широкий светлый путь…

Годы идут быстро. Окончен десятый класс, и Агриппина остается учительницей в школе родного села. Она выходит замуж за учителя Евгения Павловича Фадеева. Он такой молодой, белокурый, совсем юноша. Потом они оба едут в Москву, оба учатся в Московском университете… Начинается война, муж ее погибает в первые же дни битвы, а ее путь лежит в родную Сибирь…

И вот теперь, когда прошло семь долгих лет и рана от тяжелой утраты зажила, ее потянуло в родную «Искру». Захотелось взглянуть на те места, где пролетело детство, прошла юность…

Ее взволновала нежданная встреча с Григорием Максимовичем Цветаевым. Она помнила его еще отчаянным босоногим мальчишкой с выгоревшими от солнца волосами. Затем юношей, молчаливым и расстроенным в те дни, когда она вышла замуж за его товарища Евгения Фадеева… Этого Агриппина Федоровна не рассказала своим молодым спутникам.

– Ну вот, собиралась рассказать вам какой-нибудь случай, а рассказала всю биографию, – грустно усмехаясь, говорит Агриппина Федоровна и замолкает.

И никто не решается нарушить молчание.

Тем временем наступает ночь. Она стелется по бескрайним просторам полей, и к тихой поступи ее в дремоте прислушиваются зреющие поля. Она обнимает леса, и беспокойным сном засыпают на ветвях птицы, дремлют и ловят каждый звук прикорнувшие в чаще звери…

Глава пятнадцатая

Чернилин проснулся первым от ощущения сырости и холода. Он открыл глаза и сразу же закрыл их снова, решив, что ему все еще что-то снится. Он полежал немного и поднял голову. Густая белая пелена тумана окутала горы, лес, реку, закрыла подымающееся солнце.

– Елена Ефимовна! Анастасия Павловна! – позвал Чернилин девочек.

С дерева на его голову посыпалась сухая хвоя, кусочки коры и упал Стасин белый шарфик.

– Непроливашка, почему так холодно? – спросила Стася.

– Тебе дать пальто? – с готовностью предложил Чернилин.

Он поднял отсыревшее пальто, встряхнул его. Стася спрыгнула с дерева, ежась и зевая, закуталась в пальто Чернилина.

– Всю ночь не спала, – пожаловалась она. – Только первобытные люди могли терпеть такое неудобство.

– Агриппиночка, по-видимому, спит еще, нужно разбудить, – сказал Боря и пошел к кустам. – Ну, чертов туман! – ругался он, шагая наугад. – Агриппина Федоровна, утро!

– Слышу, слышу, Боря, проспали! Туман подвел! – отозвалась Фадеева. – Вера, вставай! Ребята! – позвала она.

Медленно и молча вокруг Агриппины Федоровны стали собираться полусонные, заспанные девочки и мальчики.

– Еще бы чуточку поспать, – просящим голосом сказал Федя.

– Поспать! А потом в самый зной тащиться? Небо-то какое ясное! – накинулся на Федю Чернилин.

– Где оно, ясное-то? – недоуменно пожал плечами Федя. – Стою как в дыму, ничего не вижу.

– Это скоро пройдет, – успокаивающе сказала Фадеева.

И действительно, ближние предметы стали проступать все яснее и яснее. А когда все умылись и возвратились с речки, вдали на молочном фоне неба показались темные силуэты гор. Туман полз, как живой, медленно оседая вниз. Небо и в самом деле оказалось ясным. Пока собирались в поход, из-за горы выплыло солнце, позолотило горы, лес, засияли умытые туманом листья, заблестели капельки росы в траве.

– Вот какую власть имеет солнце! – засмеялась Агриппина Федоровна. – Ну, пошли!

Пока выходили из кустов на дорогу, все промочили ноги, но это не испортило хорошего настроения даже у Стаси.

Сафронов шел позади, молчаливый, неумытый, взлохмаченный. Километров пять шли легко, оживленно переговариваясь, с песнями, со смехом. Утренняя прохлада бодрила. Дорога вилась среди прямых зеленых стволов осин. Изредка она выбегала на поляны, белые от цветущих ромашек. Река ушла далеко в горы, а потом неожиданно подошла к самой дороге.

– Привал! – предложила Агриппина Федоровна.

– Непроливашка! Костер и чай! – крикнула Стася.

Неожиданно Чернилин заупрямился:

– Почему я один должен на вас работать?

Стася с изумлением посмотрела на него:

– Ты не слушаешься, Непроливашка?

– Пусть мне, скажем, Генка помогает, – не сдавался Чернилин.

– Мне чаю не нужно, – проворчал Сафронов, усаживаясь вдалеке от всех.

– А ты не все для себя, а для других потрудись, – сказала Елена.

И все с удивлением увидели, что Сафронов снял со спины рюкзак, положил его на траву и пошел в лес за дровами.

Вскоре Чернилин и Сафронов появились, волоча срубленные пожелтевшие сосны.

– Вот здесь, – мрачно скомандовал Геннадий, указывая Чернилину место будущего костра.

Боря собрался было возражать, но в этот момент взглянул на Елену – она делала руками знаки, чтобы он не спорил, дал возможность Сафронову делать так, как он хочет. Чернилин выжидающе остановился.

Сафронов достал перочинный нож.

– Ну, чего стоишь? – неожиданно добродушно сказал он Боре. – Я сделаю таганок, а ты ломай сучья. Топора-то нет…

Чернилин опять взглянул на Елену, и та снова подала ему знак – не возражай и делай. За этой сценой наблюдала Вера. Она тихо смеялась.

– Ты настоящий дирижер, Леночка. Смотри, смотри, Непроливашка, кажется, сбивается с тона! Видишь, он страдает, что ты не даешь ему возможность поспорить с Сафроновым.

Через несколько минут все было готово: костер пылал, на таганке грелся закопченный чайник, а Сафронов и Чернилин все еще суетились возле костра.

После чая снова двинулись в путь. Прежнего оживления не было. Солнце уже не только светило, но и сильно припекало. Вещи оттягивали руки и плечи. Шли теперь молча, не восторгаясь белыми полями ромашек, золотом наливающейся ржи и пшеницы, пением птиц в глубине леса.

Агриппина Федоровна, обычно оживленная, на этот раз упорно молчала. Она не поддалась настойчивому требованию ребят отдать им свой чемоданчик и пальто. Все думали, что Агриппина Федоровна устала. Но это было не так. Путь от районного центра до «Искры» был не нов для Фадеевой. Она шла по знакомой дороге без труда. Но она отлично знала, как трудно идти ее юным спутникам. Ободрить же их она не хотела намеренно. «Пусть вся тяжесть поступка Сафронова ляжет на их плечи. Это заставит каждого задуматься об обязанностях перед коллективом, а Сафронову даст великолепный урок», – думала Агриппина Федоровна. Ее радовало, что подвернулся такой замечательный случай.

С каждым часом идти становилось труднее. К полудню установился такой зной, что дышать стало тяжело.

– О поступке Сафронова я поставлю вопрос на комитете, – сердито говорил Новиков Чернилину, вытирая мокрым платком пот с пылающего лица.

– Исключить его из комсомола, Федор Ильич, и все, – не задумываясь, предложил Чернилин.

– Зачем исключать? – возражал Новиков. – Взяться за него нужно по-настоящему. Я думаю, сегодняшний урок его чему-нибудь научит.

– Ничему не научит, – убежденно говорил Чернилин. – Брались за него много раз. Такого дурака не исправишь, гнать его надо поганой метлой.

Новиков никогда не спорил с Чернилиным, он знал, что это бесполезно, и в таких случаях обычно замолкал, прекращая разговор. Так он сделал и теперь. Оба устало и молча шагали по дороге. Чернилину идти было труднее, чем кому бы то ни было из товарищей. Кроме своих вещей, он тащил тяжелый баульчик Стаси, ее жакет, белую сеточку с подушкой и легким одеялом.

– Стася, ты бы взяла у Непроливашки хоть часть своих вещей, – сказала ей Елена.

– Ну вот еще! – раздраженно ответила та. – Он мальчишка, да и я к тому же чуть живая.

Стася в самом деле еле тащилась, прихрамывая на обе ноги. С ее неестественно пунцового лица то и дело стекали струйки пота. Она часто останавливалась, оборачивалась и вызывающе смотрела на Сафронова. Геннадий шел, опустив голову, самым последним.

Расчет Агриппины Федоровны был верен. Геннадия мало трогали всегдашние упреки учителей и товарищей, что он не считается с коллективом. На это он обычно отвечал своей любимой поговоркой: «С меня – как с гуся вода». Теперь же он понял, что значит не посчитаться с коллективом. Он шел позади всех и старался не смотреть на товарищей, не замечать, как им тяжело тащиться с вещами в палящий зной. Но в этот злосчастный день он невольно замечал все: и злые глаза Стаси на красном потном лице, ее прихрамывание то на левую, то на правую ногу, и усталую походку нагруженного вещами Чернилина, и мрачный вид Феди Новикова. Сафронов не замечал только своей усталости, он был поглощен своими мыслями. Стыд и раскаяние мучили его.

На крутом повороте дороги Сафронов потерял из виду товарищей. Он прошел несколько шагов и увидел Стрелову. Она сидела на траве около дороги и тряпкой завязывала ногу.

Сафронов остановился возле Елены. Та подняла голову и взглянула прямо в глаза Геннадию. Взгляды их встретились на один миг, и Сафронову стало теплее на душе. В черных бархатных глазах Елены не было ни неприязни, ни упрека.

– Давай я. – Он стал на колени и, несмотря на протесты Елены, стал забинтовывать ей ногу.

Она смотрела на него с изумлением.

– Теперь попробуй надеть сандалий, – сказал он, вставая.

Она надела сандалий, сделала несколько шагов и остановилась.

– Не могу, больно.

– Ну, сними тогда, иди так, – участливо посоветовал Сафронов.

«Виноват во всем я, – с раскаянием подумал он, – почему же она не ругает меня, как Стася? Лучше бы ругала».

Они молча медленно пошли рядом.

– Ты прости меня, Лена, – сказал он. – Ведь это из-за меня все.

– А ты скажи это всем, а не мне одной.

– Я не хочу всем, я хочу только тебе, – упрямо сказал Сафронов. Но он кривил душой. В этот момент не только сказать, но крикнуть на весь лес хотелось ему: «Ребята, простите меня. Больше ничего подобного не случится со мною».

Елена внимательно посмотрела на Сафронова.

– И отчего ты такой…

– Такой черствый эгоист? – вопросительно добавил он.

– Да, такой эгоист.

– Почему я такой? – горячо подхватил Сафронов. В этот момент ему вспомнился монолог Печорина из «Княжны Мэри», и он заговорил о себе почти теми же словами.

Он говорил о том, что вырос без родителей, что его никто не любил и он тоже не научился любить. Он рос одиноким и привык думать только о себе.

Елена опустила голову, чтобы скрыть лукавую улыбку. Ей очень хотелось в тон Сафронову процитировать из Лермонтова: «Да, такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных свойств, которых не было; но их предполагали, и они родились…»

Она с трудом сдержалась и слушала Сафронова молча. Но когда он кончил, Елена поступила совсем не так, как лермонтовская княжна Мэри.

– Я тоже сирота, Сафронов, – сказала она. – Меня тоже никто не любит… – Она вдруг вспомнила семью Сверчковшх и добавила: – Не любит так, как обычно родители любят своих детей. Мне иногда кажется, что все это ты нарочно делаешь, что в самом деле ты совсем другой, гораздо лучше… Правда это?

Елена живо обернулась, и снова взгляд ее глаз встретился со взглядом Сафронова, и опять ему стало тепло, легко и захотелось говорить правду. Он опустил голову и сказал:

– Не знаю, лучше ли я на самом деле, но во мне живут два человека: один для самого себя, другой для других.

– Лучше, конечно, лучше, – живо отозвалась Елена. – Ты брось напускать на себя. Ты от этого только проигрываешь. Вот и сейчас – оставь Печорина и будь самим собою.

Сафронов покраснел и ничего не сказал. Он заметил, что впереди идущие остановились и поджидают его и Елену, непрерывно размахивая руками и ветками. Места здесь были низкие, болотистые, и вместе с солнцем появились тучи мошек. Невозможно было спокойно стоять – мошка лезла в глаза, в уши, в нос, попадала за платье.

– Где вы пропали? – спросила Агриппина Федоровна, внимательно присматриваясь к Сафронову и Стреловой.

– Я ногу натерла, – сказала Елена. – Видите? – Она с улыбкой показала на свои ноги – одну в сандалии, другую босую, повязанную тряпкой. – А кроме того, мы разговаривали.

– Агриппина Федоровна, – капризно сказала Стася, – как хотите, но я больше идти не могу. Идти в такой зной бесчеловечно. У меня больное сердце. Я ни за что не выдержу.

– Ну что же, нас никто не гонит. Привал, друзья мои! Пусть жар схлынет. – И Фадеева свернула с дороги в сторону.

– Непроливашечка, дорогой, курево, мошки заели! – умоляюще сказала Стася.

И ради таких теплых слов Чернилин готов был разжечь не только курево, но и запалить сотни костров. Он притащил сырых хвойных веток, и через минуту Стася, закрыв лицо руками, стояла в клубах дыма.

– Ой, как хорошо, как хорошо! – говорила она.

А Чернилин проворно подкладывал в огонь сырые, потрескивающие ветки.

Не успели разместиться на отдых, как послышался голос Феди:

– Эй, сюда, сюда! Отличное купание!

Он выскочил из кустов мокрый, в красных трусах, жестами приглашая к себе. Мальчики дружно ринулись к нему. Сафронов тоже сделал движение по направлению к кустам, но остановился. Он очень любил купаться, да и кто бы сейчас отказался от такого удовольствия. Но он удержался и продолжал стоять под палящими лучами солнца.

– Федя! Для нас найди хорошее местечко! – кричала Вера, второпях отыскивая в чемодане купальный костюм.

Федя на минуту скрылся, затем в кустах снова мелькнули красные трусы.

– Идите! Есть!

Агриппина Федоровна схватила свой купальный костюм и со смехом, как девочка, помчалась к реке вперегонки с Верой. В этот момент она забыла, что она учительница. Вокруг были родные места, сотни раз исхоженные в детстве, и она снова почувствовала себя юной.

На бегу Вера оглянулась и со смехом крикнула:

– Сафронов! Карауль вещи!

Он ничего не ответил и сел в тень, под дерево. Впервые за все шестнадцать лет он почувствовал томительное одиночество. Сафронов лег на траву ничком, с трудом сдерживая слезы. Он не знал, сколько времени пролежал так.

Вдруг он почувствовал легкое прикосновение кого-то к плечу. Над ним наклонилась Елена. С ее длинной мокрой косы на руку Геннадия падали холодные капли воды.

– Гена, ты что? – спросила Елена.

Сафронов быстро поднялся. Елена увидела, что он не плачет, как это ей показалось вначале. Она одна из всех ребят не чувствовала неприязни к Сафронову. Ей было жаль его. Он рос сиротой, и этим Елена объясняла его замкнутость, эгоизм и самоуверенность. По собственному опыту она знала, что значит в детстве потерять родителей…

– Гена, все забыли вчерашнее, – желая утешить Сафронова, сказала Елена.

В самом деле, все были в отличном расположении духа. Вдали звучал смех Стаси и Агриппины Федоровны, слышались веселые крики Чернилина и Новикова, плеск воды, отчаянный визг Веры, видимо только что осмелившейся окунуться в реку.

– Забыли? Такое не забывается. Уж я-то этого не забыл и не скоро забуду, – убежденно сказал Сафронов.

Он хотел сказать что-то еще, но внимание его и Елены привлек громкий голос Агриппины Федоровны.

– Видите гору за этим полем? Вглядитесь внимательно на ладонь правее ее… Видите?

– Строения? – послышался голос Стаси.

– Это колхоз «Искра», – сказала Агриппина Федоровна.

– Ребята! «Искра»! – радостно закричал Новиков.

Послышались всплески воды – видимо, на радостях Федя бросился в реку и поплыл.

– Ура! «Искра»! – поддержали его остальные, и вода закипела, забурлила от ног и рук купальщиков.

Сафронов заслонил глаза от солнца ладонью и стал вглядываться в гору. Елена тоже повернула лицо в ту сторону. Она увидела маленькие серые дома.

– «Искра»! – воскликнул Сафронов. – Я очень рад!

Елена посмотрела на него. Она поняла, что он радовался не за себя, а за всех.

Глава шестнадцатая

В деревне ребята пробыли недолго – одну ночь. Стояла горячая пора сенокоса. В домах было пусто. Колхозники от мала до велика переселились на луга.

Утром ребята походили по уютным улицам деревни, застроенным новыми домами, пахнущими еще смолой, посмотрели устройство колхозной электростанции, посетили пасеку, заглянули в пустовавшие клуб и школу и, не видя, где бы можно приложить свои силы, закручинились.

– Надо на луга нам выбираться, – предложила Агриппина Федоровна.

С не меньшим, чем ребята, нетерпением она ждала встреч с людьми колхоза. Тут знали ее все и она знала многих. Там, на лугах, и Цветаев, с которым многое еще было не переговорено.

– Правильно. Нам надо в гущу масс, там наше место, – авторитетно заявила Елена.

И никто, конечно, из ребят не знал, что она говорит слова, которые когда-то часто произносил ее отец – секретарь райкома.

Путь до лугов оказался неблизким. Сосновый бор, облегавший деревню, тянулся до берегов озера, затем пришлось идти черемушником.

Вид на луга открывался внезапно. Ребята поднялись из глубокого лога и остановились, пораженные. Перед ними, насколько хватал глаз, расстилались обширные луга. По всему этому зеленому простору то там, то здесь пестрели разноцветные рубахи и платки косцов. В тишине солнечного дня откуда-то издалека доносился ровный стрекот сенокосилки. Воздух был насыщен ароматом меда и протяжным, нескончаемым звоном шмелей.

– Генка, красота-то какая! – чуть не задохнулся от восторга Федя.

Стася, невзирая на жару и усталость, взвизгнула и подпрыгнула, как коза:

– Ой, Агриппина Федоровна, косить мы будем?

– А по-твоему, Анастасия Павловна, мы приехали сюда баклуши бить? – спросил Стасю Чернилин.

Сафронов окинул взглядом луг и забормотал что-то себе под нос, видимо стихи.

Косцы заметили гостей из города, некоторые задерживали косы, присматриваясь, приложив ладони к глазам. Кое-кто узнал Агриппину Федоровну. Ей энергично махали руками, кричали какие-то приветливые слова. И по тому, как блестели ее глаза и с лица не сходил румянец, ребята видели, что она возбуждена и взволнована.

Стан колхозников размещался на берегу реки, тут рядком стояли шалаши, сделанные из тальниковых прутьев и травы, накиданной сверху. Дымились костры, возле которых хлопотливо суетились стряпухи в белых передниках.

Председатель колхоза Симаков, грузный старик, бросился к Агриппине Федоровне с рукопожатиями. Посоветовал прежде всего соорудить шалаш. Спать под открытым небом негоже: по ночам выпадали холодные росы, нередко перепадали короткие, но обильные дожди.

Узнав, что гости приехали помогать колхозу провести сенокос, председатель колхоза развел руками и откровенно усомнился в умении городских ребят делать крестьянскую работу. Те в один голос принялись просить его дать им косы, обещая быстро научиться владеть ими.

К концу разговора подоспел Цветаев.

– Не то, друзья, вы придумали, – сказал парторг. – Скосить траву мы и без вас сумеем. Сегодня еще две сенокосилки выходят. Вы лучше в другом нам помогите: доску показателей соревнования оформите, боевые листки выпустите, о достижениях науки расскажите, и еще бы неплохо самодеятельность коллективам показать. Сможете?

Гости переглянулись, и тень разочарования скользнула по их лицам. Косьба так влекла их своей новизной! Они видели уже себя там, на лугу, рядом с другими косцами, отдавшимися работе с горячим азартом.

– Но им же и физически хочется поработать, Григорий Максимыч, – заступилась за ребят Агриппина Федоровна.

– Пожалуйста! Вот сегодня к вечеру метать первые зароды начнем, там дело найдется. Косить хочется – косите. Но особенно полезной ваша помощь будет в культурном отношении. К великому сожалению, товарищи, мало у нас культурных сил в колхозе…

Эти слова парторга, сказанные тоном доверия и искренности, тронули ребят.

– Да у нас ведь фотоаппарат есть! Боря Чернилин может всех стахановцев для доски соревнования сфотографировать, – проговорила Елена, не спуская глаз с парторга.

Цветаев нравился ей своей простотой и серьезностью в обращении с ребятами. «Говорит с нами, как со взрослыми», – думала она.

– Это же замечательно, товарищи! – воскликнул Цветаев.

– Я могу доклад об атомной энергии сделать, – сказал Федя и, заметив недоверчивость в глазах Цветаева, поспешно добавил: – У доцента физики консультировался.

– Очень хорошо, – одобрил Цветаев и взглянул на Сафронова, как бы спрашивая того: «Ну а ты чем поможешь колхозу?»

Геннадий смущенно опустил голову, глухо сказал:

– Я докладов делать не умею.

– Гена, но ты же поэт! Напиши стихи о лучших стахановцах колхоза, – проговорила Елена.

Цветаев словно загорелся весь:

– О, это было бы просто здорово! Стихи о наших стахановцах! Вы не представляете, как это подымет трудовой энтузиазм!

– Генка, сможешь? – горячо спросил Федя, волнуясь за товарища.

Но волновался он не один – все смотрели на Сафронова с тревогой.

– Попробую, – сухо ответил Сафронов, но глаза выдали его. В них стоял необыкновенный блеск. Мысль о стихах, посвященных стахановцам, захватила его без остатка.

– А концерт самодеятельности тоже можно провести, – заговорила Агриппина Федоровна. – Вера у нас поет, Стася танцует, Гена и Федя читают. А Боря придумает какой-нибудь фокус. Найдется, думаю, кое-кто и среди колхозников. Вот совместными силами и сотворим что-нибудь.

– Ну и прекрасно, ну и хорошо, – расплываясь в улыбке, повторял Цветаев.

Время пролетело незаметно. Все, что обещали ребята Цветаеву, было исполнено. Возле шалашей на огромном щите с надписью «Доска Почета колхоза «Искра» висели фотографии, изготовленные Борей Чернилиным. Под портретами четким почерком Федя переписал стихи, сочиненные Сафроновым. Наиболее удачные из них многими были уже выучены наизусть, и не раз ребята слышали, как их распевали девушки под гармошку в короткие минуты досуга. Сафронов был горд и ходил, не чуя под собой ног.

Доклад Новикова вызвал такой интерес, что Цветаев попросил прочитать его трактористам. Концерт самодеятельности тоже удался. Как и предполагала Агриппина Федоровна, в колхозе нашлись свои певцы, танцоры, музыканты. Их оказалось столько, что в первом концерте выступила только половина желающих.

Все это – и доска Почета, и доклады, и стихи о стахановцах, и концерты самодеятельности в обеденные перерывы – внесло в жизнь колхозников много разнообразия и веселья.

Поэтому ли, а всего вернее, это было одной из причин, но сенокос нынче протекал дружно, и к дню отъезда городских гостей колхоз начал заготавливать корма сверх плана. По этому поводу правление решило провести собрание. Час был назначен обычный, середина дня, когда из-за сильного зноя приходилось бросать косы под траву и ожидать прохлады.

Собрание проходило на берегу реки, под тенью густых тальниковых и черемуховых кустов. С докладом о социалистическом соревновании на сенокосе выступил Цветаев. Он называл имена лучших стахановцев, приводил цифры их высокой выработки, потом рассказал о невиданном трудовом подъеме, который царит по всей необъятной Советской стране. После его доклада председатель колхоза Симаков взял слово для зачтения постановления о премировании стахановцев денежными премиями. Имена лучших косцов колхозники встречали одобрительными хлопками. Но вот Симаков вытащил из папки какую-то новую бумажку, покрутил ее в руках, выжидая, когда смолкнет шум.

– Товарищи, правление колхоза особо решило отметить бригаду городских школьников под руководством нашей уважаемой Агриппины Федоровны, – сказал он. – Правление решило вынести этой бригаде благодарность за ее большую и нужную колхозу работу и выдать денежную премию в сумме триста рублей. Кроме того, довожу до сведения собрания, что бригаде за косьбу и греблю сена начислено восемнадцать трудодней.

Колхозники захлопали, и так горячо, что стаи чечеток, спрятавшихся в кусты, с испуганным шумом поднялись в небо.

Никто – ни Агриппина Федоровна, ни сами ребята – не ожидал такой высокой оценки своей работы. Они сидели все вместе на сваленном дереве, смущенные и обрадованные.

– Ну, кто выступит с ответным словом? – обратилась Агриппина Федоровна к ребятам и, заметив готовность в глазах Стреловой, спросила: – Ты, Лена? А что ты скажешь?

– Скажу, что мы отдаем премию и трудодни на организацию библиотеки в «Искре».

Вера, Стася, Сафронов и Федя единодушно поддержали предложение Елены. Один Чернилин имел другое мнение.

– Лучше бы организовать фотолабораторию, – вполголоса сказал он.

– Библиотека нужнее, – убежденно прошептала Елена.

– Я знаю, ты библиотечная душа! Фотография тоже… – пустился было в рассуждения Боря.

Спор решила Агриппина Федоровна:

– Библиотека, конечно, нужнее.

Выступление Елены произвело на колхозников большое впечатление. Она опустилась на свое место, возле Агриппины Федоровны. Аплодисменты же не утихали.

Цветаев собрался закрыть собрание, как вдруг слова попросил лучший косарь колхоза Терентий Поликухин. Он поднялся с земли, высокий, длиннорукий, с кудрями, спадавшими на лоб.

– Дельное задумали городские товарищи. Нужна нам библиотека. Отдаю свою премию на покупку книг.

Не успел сесть Поликухин, к столу подошел другой премированный косарь, Филат Петров. Он еще говорил, а у стола поджидали своей очереди другие колхозники и колхозницы…

Вечером, по холодку, Агриппина Федоровна и ребята уехали. До деревни их провожал Цветаев. Наблюдательные Вера и Елена заметили, что Цветаев смотрел на Агриппину Федоровну с грустной улыбкой, и оба они были менее разговорчивы, чем обычно…

Глава семнадцатая

Дни каникул бежали быстро. Миновал знойный июль, пролетел август. Накануне учебного года Вера Сверчкова пригласила к себе друзей. Первой пришла Елена, и Вера встретила ее радостным восклицанием:

– Ну, вот и хорошо, что пришла!

Елена раздевалась в прихожей, а Вера торопила ее:

– Скорее пойдем, у меня столько новых книг!

Елена торопливо пошла за ней. Выбежал Володька, схватил Елену за руку и закричал:

– Я тебе подарок сделал!

Он бросился в спальню и сейчас же выбежал обратно с листом бумаги в руке.

– Да подожди ты, Володька, – недовольно пыталась остановить его Вера, увлекая Елену за собой.

Но Елена остановилась, взяла из рук мальчика бумагу и с улыбкой стала рассматривать рисунок.

Здесь были и домики со странными оторвавшимися крышами, надвинутыми набок, деревья из трех веток и маленькие человечки, похожие на головастиков. А вверху печатными буквами было написано: «Леночке от Володьки».

– Спасибо, Володя, – сказала Елена. – Я сохраню этот рисунок.

– Тебе он нравится?

– Очень, – серьезно ответила Елена. – Смотри, какие необыкновенные дома, какие сказочные деревья! А человечки-то, человечки какие! Я этот рисунок дома на стену повешу.

– Правда? – обрадовался Володька.

В своей комнате Вера поспешно закрыла на крючок дверь от Володьки и бросилась показывать Елене новые книги.

Обе с любовью склонились над толстыми переплетами, но в это время послышался звонок. Девочки побежали в сени открывать двери.

На крыльце стоял Федя с большим потрепанным портфелем под мышкой.

– Ты чего это так рано? – засмеялась Елена. – Гости через час еще будут собираться, а ты уже пришел.

– А ты-то? Обрадовалась, что Вера тортом кормить пообещала, на заре прибежала, – отшучивался Федя, закрывая за собой дверь. – А я по делу поторопился.

– Какие же могут быть дела тридцать первого августа? – удивленно развела руками Вера. – Дела начнутся завтра.

Все трое пошли в столовую. Не замедлил явиться туда и Володька.

– Тут что? – с любопытством спросил он Федю, ощупывая толстый портфель.

– Спрос! А кто спросит, тому в нос! – ответил Федя.

Он помедлил немного и, значительно поглядывая на Володьку, открыл портфель. Володька на всякий случай отодвинулся подальше. Федя достал из портфеля толстый журнал. На белой корочке его были нарисованы лес, река, отражающая стоящие на берегу снопы. По безоблачному небу шла надпись: «В «Искре».

– Готов! – в голос воскликнули Вера и Елена и протянули руки.

– Я сам, зацапаете! – сказал Федя, ревниво отстраняя журнал. – Налюбовались на корочку? Смотрите дальше.

Он открыл первую страницу. Вверху отчетливо было написано: «Путевой дневник. Борис Чернилин».

– Читать будете потом. Сейчас только любуйтесь. – Федя перелистнул несколько страниц. – Следующее: «На уборке». Стихотворение Белова. Видите, целых две страницы занял. Хорошее стихотворение. А это про меня очерк, – улыбнулся он.

– «Федя-агитатор». В. Славин», – прочитала Елена. – Это мы с Верой знаем. Здесь написано про то, как ты в «Искре» для колхозников доклады делал.

Федя перевернул еще две странички.

– Дальше, – сказал он, – моя писанина – очерк о полезной деятельности Стаси, Елены, Веры и Чернилина под заглавием «Концерт в поле». А рисунки-то какие! Это Генка рисовал.

– Смотри, это Стася танцует цыганский танец! Хорошо как!

– Где, где Стася? – заволновался Володька. Он давно уже стоял на стуле и тянулся изо всех сил, заглядывая через плечо Веры.

– Володька, не дыши в ухо! – сердито сказала ему Вера.

– Да мне не видно же! – плаксиво ответил тот.

– Иди сюда, – сказал Федя и взял Володьку на колени.

– Вера, а ты-то с гитарой! – засмеялась Елена, показывая пальцем на рисунок, и запела любимое Веры: «Выхожу один я на дорогу». – А похоже, правда, похоже?

– Похоже! – с увлечением воскликнул Володька.

– А стихотворение Сафронова «Я клянусь» не поместили? – спросила Вера.

– Оно по идее не подходит к журналу. А кроме того, зачем же мы будем душу Генкину перед всеми открывать? Ведь журнал этот в гороно пойдет, потом в Москву на конкурс. А у него стихотворение личное…

– А все-таки написано оно хорошо! – воскликнула Елена.

– От души, без ломаний написано, – сказала Вера. – Как это у него: «Молодые товарищи, я клянусь перед вами!»

– В чем это он клянется? – заинтересовалась вошедшая Оксана Тарасовна. – Здравствуйте, Федя!

– Здравствуйте, Оксана Тарасовна! – Федя поставил Володьку на пол и встал.

– Мамочка, это чудесные стихи Сафронова! – горячо заговорила Вера. – Ты помнишь, я рассказывала вам с папой, как по дороге в «Искру» Сафронов ушел писать стихи и мы из-за него тридцать километров пешком шли? Так вот, в стихотворении этом он клянется нам, что теперь для него превыше всего будут интересы коллектива.

– Ну, а так просто, не в стихах, он не извинился перед вами? – спросила Оксана Тарасовна.

– Нет, это не такой тип! Он всё молчит, – сказал Федя. – Вы не знаете его?

Оксана Тарасовна отрицательно покачала головой и с улыбкой ответила:

– Сегодня узнаю.

– И всегда я не вовремя, – раздался голос Сафронова. Он стоял в дверях уже без пальто, в сопровождении Чернилина и Кирилловны.

Все засмеялись, а Володька, хоть и не понял, чем вызван смех, засмеялся громче всех.

– Генка, ты всегда как тень короля Гамлета! – воскликнул Федя.

– Вот именно, – сказал Сафронов. Он поклонился Оксане Тарасовне застенчиво и мешковато.

– Здравствуйте, – поздоровался со всеми Чернилин.

– Здравствуйте. Проходите, – приветливо отозвалась Оксана Тарасовна. С нескрываемым любопытством она взглянула на Сафронова и поспешила выйти из столовой, чтобы тот огляделся и привык к новой обстановке.

Чернилин сейчас же подошел к столу и с увлечением принялся рассматривать журнал. А Сафронов скользнул равнодушным взглядом по знакомым рисункам и, заложив за спину руки, стал ходить взад и вперед по комнате. Он видел, что так делал старый писатель Никонов, когда во Дворце пионеров была встреча с ним.

– Знаете, ребята, что я придумал? – на ходу говорил Сафронов. – Нам нужно устроить литературный диспут по «Молодой гвардии»…

– Придумал! – насмешливо сказала Вера. – Да мы с Агриппиной Федоровной давным-давно наметили провести этот диспут.

– Ну, в школе – это одно, а во Дворце – совсем другое.

Елена устала следить за мелькающей взад и вперед фигурой Сафронова и сказала ему сердито:

– А ты сядь или стань, а то смотреть на тебя голова кружится.

Сафронов безропотно послушался и остановился у стола.

– Я возьму доклад на тему: «Почему они не пожалели своей жизни», – сказал он.

– Ой, что-то ты мудришь! – воскликнула Елена, но в глазах у нее вспыхнули искорки, на щеках появился румянец. Она вскочила и сказала: – А я? Я бы такой доклад взяла: «Олег и его мать». Я уже давно об этом думала.

Федя вышел из-за стола.

– В школе выступай с этой темой, а во Дворце я уже дал на нее заявку.

– Это кому же? – обескураженно спросила Елена.

– Агриппине Федоровне.

– Агриппине Федоровне? Ну уж извини, я этой темы не отдам. Я ее придумала.

– Да я же говорю тебе, что уже договорился с Агриппиной Федоровной, – настойчиво сказал Федя.

Елена развела руками:

– Ну и что же? Ты уступи мне ее.

– Ни за что, – серьезно ответил Федя. – Это вообще моя тема.

– Как это вообще? – спросил Сафронов.

– Два поколения: отцы и дети. Я об этом все время думаю.

Вера звонко рассмеялась:

– Значит, больше никто не имеет права думать об этом и делать доклады на такие темы? Федя, милый, ты к старости начинаешь глупеть.

– Это моя тема, – упрямо повторил Федя.

Вера почувствовала, что Новиков и Елена могут поссориться, и предложила:

– Давайте играть. Загадаем героя. Я ухожу.

Она не дождалась ответа, выбежала из комнаты и закрыла за собой дверь. На мгновение в комнате стало тихо.

– Олег Кошевой, – шепотом сказал Чернилин.

– Хорошо, – одобрил Сафронов и пошел к дверям.

Елена и Федя молчали. Геннадий открыл дверь и крикнул своим глухим голосом:

– Можно!

Вера вошла и, обращаясь к Елене, спросила:

– Он или она?

– Он! – отрывисто и все еще сердито ответила та.

– Молодой или старый? – снова спросила Вера Елену.

– Молодой, – уже мягче сказала Елена.

– Молодой, – повторила Вера, – молодой… Ну-с, Геночка, а какая самая важная черта его характера?

– Любовь, святая любовь к человеку! – горячо сказал Сафронов.

– Вот правильно, – поднялась со стула Елена. – Очень хорошо сказал. – И она снова расцвела, забыв о своем споре с Федей.

– Любовь к человеку, – задумчиво повторила Вера. – А в какое время жил этот герой? – она показала пальцем на Федю.

– Наш современник, – ответил Федя.

– Он жив или погиб? – спросила его же Вера.

– Погиб.

– Как он одевался? – Вера обратилась к Чернилину.

– Костюм, галстук, всегда опрятен.

– Он заикался? – улыбнулась Вера. – Олег Кошевой! – сказала она.

– Я ушел! – крикнул Чернилин. – Давайте потруднее что-нибудь!

Он выскочил за дверь, постоял немного, подождал и крикнул:

– Ну, скоро?

– Подожди, – ответили за дверью.

Но Чернилин не мог ждать. Он должен был что-то делать.

Из кухни доносился приятный запах печенья и жареного мяса, слышался звон ножей, стук посуды и голоса. Чернилин направился туда. Он выглянул из-за двери и спросил:

– Оксана Тарасовна, помочь вам?

– Спасибо, Боря, у нас все готово.

Но Чернилин зашел в кухню, окинул внимательным взглядом стол, плиту, окно и сразу же заметил на табурете неисправный электрический провод.

Боря взял провод, порылся в кармане, достал перочинный нож и только было принялся за дело, как послышался голос Елены:

– Непроливашка, куда ты девался?

– Иду! – крикнул Боря, засовывая провод и нож в карман. – Я сейчас исправлю, Кирилловна.

– В каком году жил герой? – спросил он Веру, входя в столовую.

– Неизвестно, – ответила та.

– Он или она? – обратился он к Феде.

– Она.

– Ее возраст? – продолжал расспрашивать Чернилин.

– Средний возраст. В летах, – ответил Федя.

Чернилин прошелся по комнате, в задумчивости вытащил из кармана провод.

– Где стащил? – засмеялась Елена.

– Я хочу тоже играть, – неожиданно со слезами в голосе сказал Володька, обращаясь к Елене. Он был уверен, что получит отказ.

– Играть? – спросила Елена. – Ну, давай играть, я помогу тебе отвечать на вопросы. Непроливашка, спрашивай Володьку.

Володька обрадовался, залез и сел на стул рядом с Еленой.

– Где она жила?

Елена только собралась сказать Володьке, как ответить Чернилину, но мальчик ответил сам:

– В болоте.

Все засмеялись. Чернилин недоуменно посмотрел на Володьку и, решив, что тот сочиняет, отошел от него и остановился около Сафронова.

– Где она жила?

– В болоте, – повторил Сафронов.

Раздался смех. И когда снова установилась тишина, послышался звонок.

– Стася, – сказала Вера и побежала открывать.

Это была в самом деле Стася. Она вошла с чемоданом в руках, тяжело дыша, поставила его в угол прихожей и виновато спросила Веру:

– Он тут не помешает?

– Конечно, нет, – ответила та и удивленно посмотрела на подругу.

– Ты почему опоздала? Мы уже играем…

Стася ничего не ответила, сняла жакетку и пошла за Верой в столовую.

В этот момент, воспользовавшись перерывом в игре, Володька подобрался к Чернилину и шепнул ему:

– Лягушка-путешественница… Знаешь, у меня есть такая книжка… еще картинка, как гуси ее на палочке несут!

– А! Предатель! – засмеялся Чернилин, схватил Володьку, затащил его к себе на плечи и начал, к величайшему удовольствию мальчика, бегать с ним по комнате.

– Здравствуйте! – сказала Стася, окидывая взглядом комнату.

Все сразу заметили, что она в сером домашнем платье и глаза у нее опухли от слез.

Федя подошел к ней и тревожно спросил:

– Стася, что случилось?

– Ничего, – ответила Стася, помолчала и добавила: – Я из дома ушла.

– Мы все, Анастасия Павловна, ушли, как видишь! – засмеялся Чернилин.

– Я совсем ушла, – сказала Стася, закрыла лицо руками и заплакала.

В комнате стало тихо.

– Совсем… ушла, – медленно повторил Федя, недоверчиво посматривая на Стасю.

– Сумасшедшая! – воскликнула Вера.

Чернилин снял с плеч Володьку.

– Да ты что, Анастасия Павловна, шутишь? – участливо сказал он.

– Что-то это совсем несовременно, – усмехнулся Сафронов.

Стася отняла руки от лица и недружелюбно взглянула на Геннадия.

– Молчу, молчу, не нервничай! – воскликнул Сафронов.

Елена стояла в отдалении от всех молча и смотрела на Стасю.

Вера обняла Стасю за плечи и повела ее в свою комнату.

– Успокоишься и тогда придешь к нам, – говорила она ей. – Вместе все и обсудим. Папа скоро придет.

– Ой, только Трофиму Калиновичу не говори! – испугалась Стася и перестала плакать.

– Хорошо, хорошо! Только ты успокойся, Стася…

– Ты иди, Верочка, к гостям, я одна посижу, так мне лучше, – сказала Стася.

Глава восемнадцатая

– Что же будем делать теперь? – спросил Сафронов, когда Вера вошла в столовую. – Философствовать по поводу ухода Ночки из родительского дома? Ну что же, это интересно.

Геннадий подошел к стулу и сел на него.

– Гена, – сказала Елена, – об этом, может быть, все мы думаем, но почему, когда говоришь ты, у тебя все получается как-то обидно?

– Геннадий Петрович никому не сочувствует – вот в чем беда! – отозвался Чернилин. Он сидел на стуле у окна и чинил провод. – А еще поэт! Поэт должен понимать душу человека. Поэт должен быть нежным и сладким, как конфетка, – засмеялся он. – Вера Трофимовна, кстати, я не вижу обещанных конфет.

– Не заслужил еще, – ответил за Веру Федя.

Вера молчала, точно не слышала слов Чернилина. Ее так взволновал поступок Стаси, что она не могла сосредоточить свои мысли на чем-то одном. Уйти из дома, от отца, от матери… Вера пыталась представить себя на месте Стаси и не могла.

– Вот в связи со Стасей я возвращаюсь к той теме, на которую претендует Елена, «Олег и его мать», – неожиданно сказал Федя. – Видите, как эта тема нужна. Подумайте, Стася ушла из дома! Ну разве Олег бросил бы свою мать? У него дороже не было человека. А Стася ушла. Почему это произошло?

И как предсказал Сафронов, девочки и мальчики с увлечением принялись философствовать по поводу случившегося. Эта черта – рассуждать и обсуждать – крепко объединила между собой Веру, Елену, Федю, Геннадия и Борю. Из этого числа выпадала только Стася, но и она за последнее время стала с интересом прислушиваться к спорам товарищей.

– Почему это произошло? – с увлечением повторил Федя.

– Ну, знаешь, Федя, пусть Стася неправа, но я ее понимаю. Я бы тоже ушла от таких родителей, – сказала Елена. – Стася рассказывала мне, что Ирма Сергеевна советует ей не думать о высшем образовании, а позаботиться о хорошем женихе.

– Ну, а отец? – спросил Чернилин.

– А отцу все равно. Ему важно только, чтобы Стася хорошо кушала, тепло одевалась и была здорова, – продолжала Елена.

– Стася прежде не задумывалась над этими вопросами, – сказал Федя, – а теперь она многое поняла. Училась она плохо потому, что с малых лет ей твердили, чтобы она не утруждала себя занятиями, а то голова заболит, спала бы дольше, а то похудеет. Стася была плохим товарищем также потому, что родители убедили ее, что она пуп земли… Это очень хорошо, что в конце-то концов у нее с родителями не получилось ничего общего.

– Почему хорошо? – спросил Володька.

Федя ответил вполне серьезно:

– Потому что Стася перешла бы в их лагерь.

– Я знаю пионерский лагерь, – сказал Володька, и все засмеялись.

Елена подошла к Феде и с улыбкой дотронулась до его плеча.

– Бери, Федя, тему «Олег и его мать» себе, у тебя лучше получится.

Вошла Оксана Тарасовна и сказала, что она будет накрывать на стол.

– А папа? – спросила Вера.

– Вероятно, задерживается, – ответила Оксана Тарасовна.

– Нет, как же без папы? Надо подождать, – сказала Вера.

– Приехал! – воскликнул Федя, стоявший у окна.

…В это время Стася сидела, облокотившись на край стола, в той же позе, как ее оставила Вера. Она вновь переживала последнюю ссору с матерью, воспроизводя ее в мельчайших деталях.

Стася собиралась к Сверчковым. Она крутилась перед зеркалом, придумывая новую прическу. Ирма Сергеевна разглаживала ее новое розовое платье.

– Ну и кто же будет сегодня у Веры? – поинтересовалась мать.

– Все те же: Федя, Сафронов, Елена, Чернилин.

– По парам, значит… Твоя пара, конечно, этот Новиков?

– Почему по парам? – удивленно спросила Стася. – А! И правда выходит – три девочки и три мальчика. Но это случайно, мама!

– Случайно! – с презрением сказала мать. – И что интересного ты находишь в обществе этих молокососов?

Стася от удивления даже села.

– А какое же общество нужно мне? – помолчав, спросила она.

Мать бросила на стул платье и гневно сказала:

– Для сопляка Федьки можно это платье и не надевать!.. Сегодня бал-маскарад в Доме офицеров. Туда бы и шла, там хоть солидный народ…

Стася встала, взяла платье и хотела уйти, но в дверях остановилась и со слезами в голосе крикнула:

– Федя в сто раз лучше всех! Да! Ты не работаешь шестнадцать лет и не понимаешь, чем теперь живут люди!

Кажется, ничего особенного не произошло. Такие ссоры дочери с матерью бывали часто, но в этот день Стася окончательно почувствовала себя чужой в семье. Она не понимала мать, мать не понимала ее. Она не могла простить матери ее пренебрежение к Феде. «Другая мать радовалась бы такой дружбе, – думала Стася. – Федя научил меня любить школу, ценить товарищей, помог разобраться в самой себе».

Но Ирма Сергеевна чутьем угадывала, что не кто-нибудь, а Федя уводил Стасю все дальше и дальше от нее, а потому была особенно враждебно к нему настроена.

На все, что происходило в доме, Стася смотрела теперь совсем другими глазами. Она спорила с отцом, опровергая его убеждение, что надо выбирать специальность денежную.

– Надо выбирать труд по душе! – кричала она. – Нельзя продавать себя за деньги!

Она сердилась на мать, когда та придумывала всевозможные уловки, чтобы уберечь ее от общественной работы.

– Вы мещане! Мне с вами душно! – сказала однажды Стася отцу и матери. Это были слова Феди, сказанные по поводу ее семьи.

…Выйти к столу Стася согласилась только с условием, что Вера ни о чем не будет говорить своим родителям. Но Трофима Калиновича и Оксану Тарасовну нелегко было провести, они сразу заметили, что Стася чем-то удручена, а среди товарищей ее нет обычного веселья.

Как только подали второе, Кирилловна подошла к Оксане Тарасовне и сказала, что ее или Трофима Калиновича просит выйти какая-то женщина. Стася побледнела и, невольно подавшись вперед, спросила:

– Какая она, Кирилловна?

– Беленькая, пригожая, – ответила старушка.

Стася облегченно вздохнула.

– А ты проси ее сюда, Кирилловна, – сказал генерал, вставая.

– Просила. Не идет.

Трофим Калинович вышел. На крыльце, в белом пальто и в широкой соломенной шляпе, стояла Фадеева.

– Агриппина Федоровна, – сказал генерал, протягивая ей руку. – Прошу вас. – Он широко распахнул перед ней двери.

– У вас мои ученики, – пожимая руку генерала, проговорила Фадеева. – Мне не хотелось бы пока встречаться с ними.

Генерал провел Фадееву в кабинет и заглянул в столовую.

– На некоторое время я занят, – сказал он. – Обедайте без меня. – И направился в кабинет.

Там, удобно устроившись в кресле, как всегда, спокойная, цветущая и нарядная, сидела Агриппина Федоровна. Генерал невольно подумал, что у нее и внешность подходящая для педагога. Каким-то удивительным светлым покоем веяло от нее. Было в ее облике что-то здоровое, простое, лучистое.

– Я вынуждена была оторвать вас по весьма важному делу, – начала Агриппина Федоровна. – У меня была сейчас Ирма Сергеевна Ночка. Ее Стася ушла из дома совсем, оставив на столе вот эту записку.

Агриппина Федоровна достала из сумки записку Стаси.

– «Я ухожу и больше не вернусь, потому что мне с вами душно», – прочитал вслух генерал и развел руками: – М-да…

– Положение, как видите, затруднительное, – сказала Агриппина Федоровна. – Необходимо срочно найти выход. Я обещала Ирме Сергеевне возвратить ее дочь не позднее завтрашнего дня и пришла к вам за помощью… Тут нужна поддержка ребят. Они имеют на Стасю большое влияние. Трудность заключается в том…

До кабинета донесся дружный взрыв смеха. Агриппина Федоровна беспокойно посмотрела на дверь и продолжала, понизив голос:

– Трудность заключается в том, что товарищи Стаси наверняка оправдывают ее поступок. Им нужно доказать, что Стася поступила неправильно. Ей нужно было обратиться хотя бы ко мне, и я сумела бы доказать ее родителям, в чем они ошибаются…

Агриппина Федоровна замолчала, но и без слов можно было понять, о чем она думает: она обвиняла себя в том, что вовремя не обратила внимания на Стасину семью.

– Я вот что думаю, Агриппина Федоровна, – сказал Трофим Калинович. – Вы раздевайтесь и проходите к молодежи. А там сообща найдем выход.

– Я тоже так думаю, – сказала Фадеева, поднимаясь. Она сняла пальто и в сопровождении генерала прошла в столовую.

Ее встретили дружными, радостными восклицаниями. Девочки и мальчики повскакивали со своих мест и бросились к ней.

Когда взрыв радости прошел и за столом водворился порядок, Елена наклонилась к Вере и шепнула ей:

– Я думаю, что Агриппина Федоровна пришла сюда неспроста.

– Ты думаешь, из-за Стаси? Да? – вопросом ответила Вера.

Елена утвердительно кивнула.

Та же догадка мелькнула и у Стаси. Она беспокойно глядела на Фадееву, но та как ни в чем не бывало разговаривала с Оксаной Тарасовной, изредка спокойно посматривая на учеников.

Вскоре Стася совсем успокоилась. Ее перестал тревожить и уход из дома, и внезапное появление Фадеевой. Ей стало даже весело, и она то и дело звонко смеялась над шутками Чернилина.

После обеда все перешли в кабинет. Вера села за рояль и заиграла фокстрот. Стася начала учить танцевать Чернилина. Генерал пригласил Елену, а Федя подошел к Агриппине Федоровне.

– Может быть, Гена пойдет с вами танцевать, – сказала Фадеева, вставая. – А то ему пары не будет.

– Я не танцую, – скривил губы Сафронов.

– Напрасно, – сказала ему Агриппина Федоровна, – это прекрасный отдых.

И они с Федей увлеченно начали танцевать. Во время танца Агриппина Федоровна вполголоса сказала:

– Вы не думаете, Федя, что Стася должна непременно возвратиться домой?

– Я все время об этом думаю, но не знаю, что ей делать. Разве можно перевоспитать Стасиных родителей? Перевоспитать можно Стасю, меня, Сафронова…

– Перевоспитать можно кого угодно, – ответила Агриппина Федоровна.

Елена и генерал кончили танцевать и остановились около Феди и Фадеевой в углу комнаты.

– Я догадываюсь, о чем вы говорили, – обратился генерал к Фадеевой и Новикову. – Я обещаю помочь вам повлиять на Стасиных родителей. Леночка, конечно, тоже поддержит наш заговор.

Елена покраснела и ничего не ответила. Ей не хотелось огорчать Трофима Калиновича, но она была убеждена в Стасиной правоте и перед танцами предложила Стасе жить у нее.

После нескольких танцев Океана Тарасовна пригласила гостей пить чай. Фадеева и генерал задержали Федю и Елену в кабинете.

– По-моему, Стася права, – настаивала на своем Елена, когда зашел разговор о Стасе. – Вы подумайте только, они не разрешают ей вступать в комсомол, чтобы не переутомляться…

– Но, Лена, ведь никто не пробовал по-серьезному доказывать им, что они неправы. А кроме того, подумай, как будет жить Стася? – сказал Федя.

Агриппина Федоровна с радостью закивала. Ей было очень важно залучить в союзники Федю.

Его слова посеяли в душе Елены сомнение.

– Конечно, жить в семье куда лучше, – сказала она. – Может быть, в самом деле попробовать доказать Ночкам, в чем они неправы? Только нас они не послушают. И вас, Агриппина Федоровна, не послушают… – Елена не договорила. Она вспомнила, с каким пренебрежением отзывалась Стасина мать об учителях.

– Я учитываю это, Лена… Мы пошлем к Ночкам такого человека, который и с их точки зрения достоин уважения. – Агриппина Федоровна засмеялась, поглядывая на генерала. – Мы Трофима Калиновича попросим.

– Так-то, конечно, получится. Но ради возвращения Стаси они могут прикинуться, а потом опять будут действовать по-прежнему, – выразил свои опасения Федя.

– А мы с них глаз спускать не будем, – ответила Агриппина Федоровна. – Трофим Калинович в первую очередь постарается доказать Ночкам, что советский педагог достоин уважения, тогда и мне будет легче договориться с ними. А с такими помощниками, – Фадеева обвела глазами генерала, Елену, Федю, – горы свернуть можно.

Генерал покорно развел руками:

– Я готов. Скоро, кажется, мне придется менять специальность на профессию педагога, – усмехнулся он.

– А вы уже педагог, – сказала Агриппина Федоровна и заметила, что генералу это было приятно.

– Теперь надо сагитировать Веру, – сказал Федя. – Поручим это Елене, а Непроливашку я сговорю.

– Вот и прекрасно! – воскликнул генерал. – Идите, Леночка, идите. А то наше отсутствие бросится в глаза. – И он слегка подтолкнул Елену и Федю к двери.

* * *

Федя пришел домой взволнованный. Было уже поздно, но Василина Михайловна ждала его и не ложилась спать. Тихо ступая, чтобы не разбудить сестренок, он прошел в комнату, осторожно положил на стол журнал, молча поманил мать и направился в кухню.

– Знаешь, мама, Стася ушла от своих родителей…

– Что ты, Федюшка, не шути! – недоверчиво возразила Василина Михайловна, усаживаясь на табурет и по привычке складывая на коленях ладони.

– Если бы это была шутка, мама! – И Федя рассказал матери о Стасе все как было.

Василина Михайловна разволновалась. На щеках ее проступил румянец, пальцы беспокойно стали разглаживать на коленях юбку.

– А знаешь, Федюшка, я предугадывала это, – обратилась она к сыну. – Я как-то сказала Стасе, что пора бы ей домой, мама тревожиться будет. А она в ответ: «Мне, Василина Михайловна, везде лучше, чем дома. И домой идти никогда не хочется». Вот я и подумала тогда, как бы у нее с родителями распри большой не получилось. И словно накликала беду…

Федя и Василина Михайловна до полуночи сидели в кухне и говорили о Стасе и ее родителях. А когда легли спать, оба не могли уснуть.

Против воли и сознания Василины Михайловны рождалось непрошеное чувство гордости за свою дружную семью. Ей хотелось увидеться с матерью Стаси, посоветовать ей как-то по-другому относиться к дочери. Ей хотелось поговорить со Стасей, доказать, что нужно возвратиться к родителям.

Чуть не всю ночь Василина Михайловна вздыхала в подушку, поворачиваясь с боку на бок. Она боялась, что Агриппина Федоровна перепоручит ребятам уговаривать Стасю возвратиться домой и сама не примет в этом горячего участия. Федя говорил, что Елена на стороне Стаси, и она может убедить ее не возвращаться к родителям.

Утром пришло неожиданное решение. Она ничего не сказала Феде, отпросилась с работы и пошла в школу, где училась Стася. «Федя так много рассказывал об Агриппине Федоровне… Она и должна помирить Стасю с ее родителями», – думала Василина Михайловна.

В школе она узнала адрес Фадеевой и пошла к ней домой.

Агриппина Федоровна сама открыла дверь.

– Я мать Феди Новикова, – нерешительно сказала Василина Михайловна.

Агриппина Федоровна улыбнулась ей, как старой знакомой, и пригласила пройти в комнату. У нее была маленькая чистая комната, просто обставленная. Новикова заметила множество книг в двух шкафах, на письменном столе и на полке над кроватью.

Женщины сели за стол и внимательно, с нескрываемым любопытством посмотрели друг на друга.

– Я к вам, Агриппина Федоровна, по важному делу, – начала Василина Михайловна. – Федюшка вчера сказал мне, что Стася Ночка из дома ушла… Вы не сердитесь на меня, вы учительница, а я простая, неученая женщина… Но ведь у вас ребят-то сотни, за всеми не уследишь, вот я и решила подсказать вам… чтобы Стасю-то вы с родителями помирили. Одни ребята ничего не сделают… Я хотела сама пойти к ним, да боюсь, дело испорчу. Они, по словам Федюшки, люди не простые.

Лицо Агриппины Федоровны засветилось. Она несколько мгновений молчала, соображая, стоит ли говорить Новиковой о том, что она сама приняла важные меры в отношении Стаси.

– Спасибо, товарищ Новикова, за совет, – сказала она, – я постараюсь сделать так, чтобы Стася вернулась домой и в семье Ночек началась другая жизнь.

– Вот и хорошо! – обрадовалась Василина Михайловна и поспешно поднялась, боясь, что своим присутствием отрывает учительницу от дела.

– Да вы сидите, сидите! – остановила ее Агриппина Федоровна, усаживая Новикову на прежнее место. – Нам с вами еще о многом поговорить нужно. Я поучиться хочу у вас: вон какого сына вы сумели воспитать!

– Что вы! Вам ли у меня учиться! – застенчиво сказала Василина Михайловна. Но слова Агриппины Федоровны доставили ей радость, глаза ее заблестели, и сдержанная улыбка еще более одухотворила лицо.

Они расстались тепло и просто, как старые друзья.

Глава девятнадцатая

Стася ночевала у Сверчковых. После ухода гостей она со слезами рассказала о случившемся Оксане Тарасовне. Та попробовала ее уговорить возвратиться домой, но Стася решительно отказалась. С того момента, как она с чемоданом в руках вышла из дому, ее не покидало щемящее, тоскливое чувство. Такое состояние бывало у нее всегда, когда она совершала нехороший поступок.

Утром вместе с Верой она пошла в школу. Стоило ей только переступить порог родного каменного здания, тяжести как не бывало. Она здоровалась с подругами. Все они весело кричали, не слушая друг друга, о том, как провели лето, где были, что видели… Прежде всего они побежали в чистый, светлый класс, на дверях которого теперь сияла надпись: «9 класс «Б». Стася не хотела, как прежде, сидеть сзади. Она бросила свой портфель на вторую парту и, стуча по крышке кулачками, закричала :

– Девочки, кто со мной?

Через ее голову на парту упал новый красный портфель, и рядом с ней уселась раскрасневшаяся, веселая Вера.

– Я с тобой!

Затем девятиклассницы гурьбой побежали осматривать школу. В прошлом году в коридоре не было пестрой дорожки и не стояли, стройно вытянувшись в ряд, покрытые белыми салфетками этажерки с цветами.

Девочки заглянули в зал. Здесь было прохладно и пусто. На сцене стоял новый рояль. Девочки вбежали в зал и начали танцевать. Вера играла на рояле, а Елена держала двери, не пуская любопытных младшеклассниц, которые примчались к залу на звуки рояля.

Вскоре зазвенел звонок. С веселым шумом все ринулись в класс и разместились по партам. Елена вбежала последней и, бросаясь за парту во втором ряду, сообщила:

– Евгений Тимофеевич!

Вслед за нею стремительной твердой походкой вошел химик Евгений Тимофеевич.

Несколько месяцев ученицы не встречались с ним и снова, как и каждый раз, кто видел впервые этого старого учителя, удивились его не по годам энергичному и бодрому виду. Евгений Тимофеевич был влюблен в химию и любовью своей заражал учениц. По окончании школы почти половина девочек девятого «Б» собирались на химический факультет.

– Садитесь, – сказал Евгений Тимофеевич, строгим взглядом ясных голубых глаз присматриваясь к ученицам. – Ну-с, отдохнули, посвежели, поумнели! Хорошо! Хорошо! А теперь снова за дело!

– Снова за дело! – прошептала Стася и второй раз в жизни почувствовала, что ей хочется учиться, хочется по-настоящему, не ради отметок, а ради знаний.

Вера достала из портфеля новую тетрадь по химии, раскрыла ее, села поудобнее в свою любимую позу, откинулась на спинку парты и приготовилась слушать новое, интересное, важное… Она умела сосредоточиться над тем, что делала. Когда она слушала преподавателя, все остальные мысли покидали ее. Она, смеясь, говорила подругам: «Сяду за парту и приготовлюсь, в голове станет пусто, хоть шаром покати. Это я освободила место новым знаниям, чтобы им просторнее было укладываться». И эти новые знания укладывались в ее голове в стройном порядке: сначала самое важное, потом второстепенное. Ничто не забывалось, не ускользало.

Стася, напротив, не умела сосредоточиться на чем-то одном. Она слушала и в этот момент рисовала, рисовала и думала о рисунке, или в голову ей приходили различные мысли… Она думала о своем и слушала объяснения учителя.

– Ну-с, приготовились? – спросил Евгений Тимофеевич.

– Приготовились, – дружно ответил класс.

– Начинаем! – весело сказал Евгений Тимофеевич.

В это время открылась дверь и в класс вошла заведующая учебной частью Марина Николаевна. Тихая походка, медленные движения, седые волосы говорили о том, что прожито ею немало лет. Она спокойно поздоровалась с ученицами и сказала:

– Извините, Евгений Тимофеевич, я на одну минутку. Ночка, – обратилась она к Стасе, – зайдите в учительскую.

– Ага! Пожалуйста! – недовольно сказал Евгений Тимофеевич и сделал гримасу, точно у него внезапно заболел зуб. Он терпеть не мог, когда перебивали его урок.

Стася вышла в сопровождении Марины Николаевны.

Елена переглянулась с Верой.

Стася знала, что внизу ее ждет мать. Она спускалась по лестнице, поглядывала на Марину Николаевну и ждала, что та начнет пробирать ее за уход из дома. Но та молчала.

В учительской в самом деле были Ирма Сергеевна и Павел Семенович Ночки. Они долго разговаривали с Агриппиной Федоровной и с Мариной Николаевной, а утром у них был генерал Сверчков.

Стася побледнела, остановилась в дверях и наклонила голову. Ирма Сергеевна вскочила и со слезами бросилась обнимать ее. Павел Семенович в волнении мял серую шляпу. По измученному лицу видно было, что он не спал ночь. Он казался маленьким и жалким.

– Доченька, мы с отцом все простили, все забыли, мы ни в чем тебе перечить не будем, только вернись домой… – умоляюще заговорила Ирма Сергеевна.

Павел Семенович поморщился: жена говорила совсем не то, что нужно.

– Стася, – сказал он, – генерал Сверчков и твои педагоги нас во многом переубедили, многое же ты сама поняла не так, как оно было на самом деле…

Стася молчала, все ниже наклоняя голову.

Агриппина Федоровна, Марина Николаевна и даже Стася отлично понимали, что двумя беседами Ночек не переубедишь. Может быть, взгляды мужа и жены во многом поколебались в этот день, но все же Павел Семенович сейчас говорил не от души, и от этого всем становилось не по себе.

Откровенного разговора, какой представляла себе Ирма Сергеевна, не получалось. Марина Николаевна вышла.

– Я думаю, Стася, дома ты обо всем договоришься с родителями, – сказала Агриппина Федоровна.

Стася заплакала и выбежала из комнаты.

– Придет, – спокойно сказала Фадеева.

– Не придет, – упавшим голосом отозвалась Ирма Сергеевна.

– Не придет, упрямая в меня, – сказал Павел Семенович, и по тону его голоса невозможно было определить, рад или не рад он этому.

Стася убежала в уборную, долго плакала там у окна, а потом так же долго мыла под краном лицо.

«Вот возьму и с моста брошусь в реку», – думала она, и хотя знала, что никогда не бросится в реку, тем не менее ярко представила себе, как будут убиваться мать и отец, чувствуя свою вину в ее трагической смерти. Она представила себе, как Вера зайдет в класс и скажет: «Девочки, а Стася…» Она не договорит и заплачет… И Стася снова всхлипывала и плакала от жалости к себе, к родителям, к подругам… Она также уже знала, что возвратится домой. Знала и хотела этого.

Стася вспомнила, как плохо выглядела мать, какой виноватый, жалкий вид был у отца. «Я же люблю их, – думала она. – Ведь должна я была понимать, что все равно вернусь домой, потому что я не Елена Стрелова и не мне, маменькиной дочке, жить одной».

Стася пришла к неожиданному для себя выводу, что виновата во всем сама. «Ведь я никогда не пыталась по-серьезному доказать родителям, в чем они неправы, не пробовала прибегать к помощи взрослых друзей», – упрекала она себя.

Потом она опять стала защищаться. «Я совершенно права, – говорила она себе. – Мама сказала, что теперь ни в чем не будет мне перечить. Значит, во всей этой истории я поступила умно. Теперь еще дня два не пойду домой, ночую у Елены или у Веры, пусть раз и навсегда почувствуют мои родители, как они были неправы».

Стася достала из кармана круглое зеркальце и посмотрелась в него. На нее взглянули опухшие от слез глаза на совсем некрасивом лице, покрытом красными пятнами. Стасе опять стало жалко себя. «Вот до чего они довели меня», – подумала она и, всхлипнув, решила дождаться здесь перемены.

Ждать пришлось недолго. В нижнем этаже звонок запел песенку, сочиненную Стасей еще в первом классе:

Динь-динь, отдыхать,

Динь-динь, поиграть,

Побегать, поскакать

И за парту опять.

Он пел все громче, все задорнее, а Стася стояла у двери и слушала. Вот хлопнула где-то внизу дверь, вот отозвались двери вверху, вот в полную тишину коридора волной ворвался шум, затем послышался шум вверху, внизу, топот ног по коридорам, по лестницам, и коридоры ожили, засмеялись, запели. «Как хорошо!» – подумала Стася, и сердце ее тоже ожило, запело, засмеялось. – Какое это все родное, мое – и звонок, и хлопанье дверей, и шум. Что бы я стала делать, если бы у меня не было школы?» Она не ответила себе на этот вопрос и побежала отыскивать подруг. Ей навстречу уже мчались Вера и Елена.

– Ирма Сергеевна была? Помирились? – спросили они еще издали.

Стася рассказала подругам о том, что произошло в учительской.

– Иди домой сегодня же, – одновременно сказали Елена и Вера.

– Почему? – заносчиво спросила Стася.

– Потому что все будет по-хорошему. Папа с мамой теперь все поняли… – убежденно сказала Вера.

В ответ на это Стася спросила:

– Лена, можно мне сегодня переночевать у тебя?

Вера пожала плечами, а Елена с готовностью ответила :

– Конечно, мы очень весело проведем время.

…И все же, как ни пыталась Стася заглушить в себе голос совести, упрекающий ее в том, что она ушла от родителей, к четвертому уроку он говорил уже так убежденно, что она готова была немедленно бежать домой. Кроме того, неожиданно для себя она почувствовала острую жалость к матери, непреодолимое желание увидеть ее сейчас же. Но Стася дождалась конца занятий и тогда потихоньку от подруг оделась, выбежала из школы и быстро пошла через площадь на набережную. Она почти вбежала во двор, и он показался ей таким хорошим, таким родным, что она умилилась до слез, точно не видела его несколько лет. Вот здесь, по дорожке, рассказывала мать, она сделала свои первые шаги… Вот здесь за домом, совсем малышкой, из щепок она устраивала куклам жилище. Все здесь было невыразимо дорого ей.

Глава двадцатая

С этого дня жизнь семьи Ночек пошла по-другому. Ирма Сергеевна будила Стасю в шесть часов утра, когда той нужно было заниматься. Она ничего не говорила о женихах, только украдкой вздыхала, когда видела дочь с Новиковым или с Сафроновым. Теперь, когда нужно было оценить какой-нибудь поступок Стаси или выразить по поводу чего-либо свое мнение, Ирма Сергеевна долго думала, прежде чем сказать, вспоминала длинную беседу с генералом Сверчковым и с Фадеевой. Они убеждали ее и Павла Семеновича в том, что их слепая любовь к Стасе приносит ей только вред, что многие их взгляды в воспитании отстали от современной жизни.

Агриппина Федоровна знала, что Ночки в глубине души еще во многом отстаивают свои взгляды. Нужно было немало времени, чтобы перевоспитать Ирму Сергеевну и Павла Семеновича.

Но Фадеева видела: муж и жена поняли, что, как бы они ни старались привить свои взгляды Стасе, из этого ничего не получится.

Стася торжествовала. Торжествовали ее товарищи и подруги. Агриппина Федоровна не давала покоя своим ученикам, то и дело отправляла их к Стасе по одиночке и компанией.

Она вовлекла Ирму Сергеевну в родительский комитет школы, она несколько раз просила Трофима Калиновича побывать у Ночек, а Оксану Тарасовну – пригласить Ночек к себе в то время, когда у Сверчковых соберутся Верины подруги и товарищи.

* * *

…Осеннее небо плотно затянуто тучами. Воет ветер, и сеет косой дождь. В школьном зале царят сумерки. Комсомолки собираются на общее собрание, оживленными группами они стоят у стен, на середине зала, в дверях.

Елена одна сидит у окна. Окно выходит на улицу. Там блестит мокрый асфальт, разрезанный трамвайными рельсами, блестит крыша противоположного дома, белеет его мокрая, с подтеками стена, и по ней бьет сорванная бурей вывеска «Главный почтамт».

За окном сумрачно… На сердце у Елены так же, как и на улицах, темно и мрачно. Ей хочется плакать. Белый дом Главного почтамта напоминает родной дом, вспоминается мать, ласковая, чуткая, вспоминается утро, полное смятения и страха. Залпы орудий, взрывы бомб…

Отец, взволнованный, с рукой, растерянно хватающейся за висок… Видимо, головная боль… Это бывало у него в моменты нервных потрясений. Он секретарь райкома партии. Ему нужно дать необходимые указания тысяче людей, увезти из-под бомб жену и дочь. Город на границе, вот-вот будет окружен вражеским кольцом. Нет уже ни телеграфа, ни телефона…

Происходит чудо – через море огня отец прорывается за город, и машина несется по шоссе… Он сидит сам за рулем, позади жена и дочь. Солнце уходит за плотные тучи, и среди белого дня со всех сторон наползают сумерки. Поднимается ветер, и дождь начинает смывать с земли уже пролитую людьми кровь. Они прощаются. Они знают, что прощаются навсегда, и никакие слова, никакие улыбки, стянутые отчаянным усилием воли, не могут обмануть ни отца, ни мать, ни Елену.

Мать Елены садится за руль, и так же бешено машина несется вперед по шоссе, в потоке других машин, А отец лесом идет назад в город.

«Дорогая моя девочка, – часто говорила мать Елене, – твой дом не только там, где живем мы с тобой. Твой дом – вся наша родная земля. Не чувствуй себя на ней одинокой».

Она говорила так, точно знала, что ее Елена останется одна. В октябре 1943 года в больнице умерла мать Елены. А в те дни, когда Советская страна праздновала победу над врагами, Елена получила известие о том, что отец ее погиб в лагере Майданек.

Школа и комсомольская организация стали действительно родным домом для Елены, но все же они не могут полностью заменить ей настоящий дом с родительской лаской и заботой. Она тоскует о нем, плачет. Эта тоска пробуждается в ней чаще всего в осенние ненастные дни.

Ее невеселые мысли нарушает голос Веры Сверчковой.

– Товарищи, – говорит она, стоя за столом на сцене. – Общее собрание комсомольской организации нашей школы считаю открытым.

Елена бесшумно отодвигается от окна, ее лицо становится спокойным и светлым. Она замечает сбоку, недалеко от себя, беспокойные глаза Стаси и ободряюще улыбается ей.

– Прошу называть кандидатуры председателя и секретаря, – говорит Вера.

Кто-то из зала кричит:

– Вершинину!

– Вершинину, – говорит Вера и сама предлагает: – Стрелову. – Она видит, что в этот ветреный осенний день Елену снова терзают воспоминания, и ей хочется отвлечь подругу. – Кто против?

Зал безмолвствует.

Елена и Наташа Вершинина, маленькая пышка с кукольным румяным лицом, на котором всегда смеются синие круглые глаза и пунцовый рот, поднимаются на сцену.

Пошептавшись и поспорив с Еленой, Наташа садится за стол, придвигает к себе лист бумаги, берет карандаш и, заметив что-то смешное в зале, фыркает и закрывает рот ладонями.

Елена стоя объявляет:

– На повестке дня два вопроса. Первый – прием в комсомол товарищей Ночки и Петровой, и второй – доклад Сверчковой о ходе подготовки к тридцатой годовщине Октября. Добавления или изменения будут?

Зал молчит.

– Любопытно, – не обращаясь ни к кому, вполголоса говорит сидящая на первой скамейке десятиклассница Нина Иванова, – эта вертушка Ночка решила вступить в комсомол! Во что превратится комсомол, если в нем будут такие… – Она сокрушенно вздыхает.

Елена слышит ее слова и сердито говорит:

– Прекратите разговоры.

– Она обязательно будет старой девой, – шепчет Наташа Елене и громко хихикает.

Елена смотрит на Иванову и невольно улыбается. Нина худая, бледная, высокая, волосы ее гладко зачесаны вверх. Одета она очень опрятно. Ее белоснежный закрытый воротничок почти до самых ушей, длинные рукава опускаются на кисти рук.

– Приступаем к первому вопросу – прием в комсомол Анастасии Ночки. – Елена берет со стола заявление и анкету и громко читает.

Стася выходит к столу. Сначала она немного смущается, потому что сидящие в зале девочки с любопытством рассматривают ее. Они не раз видели Стасю на сцене. Оживленная, счастливая, в костюме цыганки или в русском сарафане, она с увлечением плясала, не замечая зрителей. А теперь она краснеет, смущается и не знает, куда девать руки.

Нина замечает на белом пальце Стаси золотое кольцо и шумно вздыхает на весь зал. Наташа закрывает рот руками.

Но смущается Стася только в первый момент. Через минуту руки ее спокойно опускаются. Она смотрит на лица девочек, устремленные на нее, и думает: «Чего же робеть? Это все те же самые смешные и хорошие девчонки, которые дурачатся на переменках и плачут на уроках при получении двоек…» И Стася чувствует, что теперь будет она еще ближе к ним, еще роднее будет ей школа.

– Вопросы есть к Стасе Ночке? – спрашивает Елена.

– Почему Ночка так долго не вступала в комсомол? – спрашивает Иванова таким тоном, точно собирается уличить Стасю в чем-то плохом.

Руки Стаси снова не находят места. Можно ответить в нескольких словах, но Стасе стыдно за своих родителей, она о них не говорит ничего.

– Глупая была, не понимала значения комсомола, – тихо отвечает она.

– А почему теперь вдруг поняла? – придирается Нина, и кольцо на Стасином пальце раздражает ее все больше и больше, блестящий камень его режет ей глаза. Спросить бы: «А зачем ты в школу надела кольцо?» Но это слишком мелко… Она поймает легкомысленную Стасю на другом…

– Почему именно теперь? – переспрашивает Стася. Она вдруг шагает к краю сцены, прижимает руки к груди и говорит горячо и взволнованно: – Знаете, что я вам скажу, девочки, я не о себе вам скажу. Я скажу вам о моих дорогих подругах и друзьях. Я скажу вам о нашей замечательной учительнице Агриппине Федоровне и даже о родителях. Это их заслуга, что я стала другой.

Стася переводит дыхание. Ей так много хочется сказать, и она рассказывает взволнованно и просто, как переубеждал ее во многом Федя, как спорили с ней Вера и Елена, как много времени на семью Ночек потратила Агриппина Федоровна, родители Веры и Федина мать.

И девочки, не шелохнувшись, сидят и слушают. Слова Стаси волнуют всех. Даже Нина смотрит на Ночку мягким взглядом. Камень на кольце с начала Стасиного выступления меркнет и не режет глаз Нины, а когда Стася кончает, кольцо исчезает совсем.

В зале тишина. Затем раздается голос Елены:

– Еще у кого есть вопросы?

В зале снова тишина.

– Вопросов нет, – говорит Елена. – Какие есть предложения?

Встает Нина Иванова. Наташа со страхом смотрит на неё, и ее глаза и рот перестают смеяться.

– Я предлагаю Стасю Ночку принять в комсомол, – говорит Нина.

– Кто за это предложение? – спрашивает Елена.

С шумом поднимаются руки.

– Кто против? Никого. – Елена не в силах сдержать радостную улыбку. – Ты принята в комсомол единогласно, – обращается она к Стасе и вдруг вскакивает из-за стола и звонко целует ее в щеку. Затем она возвращается на прежнее место, немного смущенная своим порывом, и уже спокойно продолжает вести собрание.

К столу выходит Оля Петрова, смуглая девочка с длинными косами. Но Стася еще несколько мгновений стоит в глубокой задумчивости. Тихая, светлая радость поднимается в ней. Она комсомолка. Она настоящий представитель своей эпохи, как говорит Федя. Верно, это признали такие же вот, как она, девочки… Но они не хуже взрослых чуют правду. Их не обманешь… И кажется Стасе, что среди них сидит высокая, стриженная под мальчишку, девочка. Она серьезно смотрит на Стасю и кивает ей головой. «Вот и она… – думает Стася… – Она в семнадцать лет погибла за Родину. Но почему у нее Верины глаза? Да это Вера!» Но по ее глазам, честным, с горячим огнем, Стася чувствует, что и Вера, так же как Зоя, отдала бы свою жизнь гордо, с презрением к врагу. И в воображении Стаси выплывают образы Олега, Ульяны, Любки, Лизы Чайкиной. Ей хочется снова выйти на край сцены и памятью этих замечательных комсомольцев поклясться, что она не запятнает имени комсомола.

– Стася, иди садись, – со смехом говорит Наташа.

Но Стася уже спускается по ступенькам со сцены. Нет, это не Олег Кошевой смотрит на нее из глубины зала… У самых дверей она видит Федю. И Стася идет к нему сияющая и счастливая. Федя молча, но взволнованно пожимает ей руку.

Глава двадцать первая

Жители города заслуженно гордились своим знаменитым земляком, писателем Петром Птаховым. Правда, была у них и обида на него. Десять лет прошло с тех пор, как Птахов покинул город, переехал в глухую деревеньку в Западной Сибири, отдаленную от железных дорог, и с тех пор ни разу не приезжал в родной город. Он работал много и упорно. За десять лет появилась в печати его трилогия «Сын» и роман об Отечественной войне «Марс», включенный Министерством просвещения в школьную программу старших классов.

Успех не кружил писателю голову. Он оставался по-прежнему скромным, внимательным к окружающим его людям.

Земляки ревниво следили за успехами Петра Птахова, и поэтому, когда он приехал, в городе только об этом и говорили.

В городе Птахов пробыл три дня. Никто не знал, с какой целью он появился тут, но его встречали на улицах города, на берегу реки, в парке. Только после его отъезда узнали, что Птахов задумал писать повесть о своем детстве.

Как только весть о приезде Птахова дошла до школы, Вера Сверчкова побежала в учительскую. Марина Николаевна сидела за столом и разбирала кипу бумаг. Она на секунду оторвалась от дела и спросила:

– Что, Сверчкова?

– Марина Николаевна! – волнуясь, сказала Вера. – Мы обязательно хотим провести вечер встречи с Птаховым.

Марина Николаевна улыбнулась:

– Вряд ли это желание осуществимо…

– Почему? – разочарованно спросила Вера.

– Потому что, наверное, все школы обратятся к нему с этой просьбой.

– Но он же в этой школе учился… – горячо возразила Вера.

– Это было очень давно, – улыбнулась Марина Николаевна. – К тому же и времени у него, очевидно, лишнего не найдется… Ну что ж, попробуйте, – заключила она.

– Я попробую, – уверенно сказала Вера. – Разрешите мне и Стреловой сейчас же сходить в гостиницу. Мы узнали, что Птахов остановился там.

– А какой у вас урок?

– Немецкий.

Марина Николаевна поморщилась. Она не любила отпускать учениц с уроков.

– Хорошо, идите.

Через несколько минут после этого разговора Вера и Елена бежали по улице.

Стояла глубокая осень. На оголенные ветви деревьев падал снег вперемешку с дождем. На мокрых тротуарах скользили ноги.

– Знаешь что, – почти кричала Елена у самого уха подруги. – Нужно было сговориться с девятой школой и устроить совместно с ними встречу, чтобы Сафронов увидел Птахова.

– Ну, мы постараемся залучить Птахова еще и во Дворец, – успокоила Елену Вера.

– Постараемся…

Елене было очень обидно, что, может быть, не удастся использовать такой замечательный момент. А как бы это было хорошо! Птахов, говорят, скромен и прост… Геннадий считает себя поэтом, а писатели в его воображении выше обыкновенных людей, вот он и лезет из кожи, старается быть особенным. А отсюда и все его неприятные качества.

Елена и Вера перебежали дорогу и с трепетом остановились около серого здания, растянувшегося на весь квартал.

– А вы что? – вдруг раздался голос Сафронова, и девочки увидели его в дверях гостиницы.

– Мы к Птахову, – сказала Елена.

– К Птахову? – изумленно повторил Сафронов. – Зачем?

– Хотим пригласить его к нам в школу. Он ведь в нашей школе когда-то учился… А ты что здесь делаешь? – Елена взглянула на него. «Он убежал с уроков и ждет Птахова», – подумала она и сказала: – Если хочешь, Гена, пойдем к Птахову вместе.

– Обязательно пойду, – поспешно отозвался Сафронов, точно боялся, что девочки раздумают и не возьмут его с собой.

Они вошли в вестибюль с зеркалами во всю стену, расположенными друг против друга. Все трое оглядели себя с ног до головы.

– Смешные, испуганные, – улыбнулась Елена. – Что же ты, Гена, сегодня и на поэта не похож? Взгляд блуждающий, кепка набоку, волосы растрепаны. – Она поднялась на носки и осторожно поправила волосы Геннадия.

Они прошли мимо столика, за которым должен был сидеть дежурный. Подождали его минуту-другую, потом неуверенно поднялись на второй этаж и направились по коридору.

В гостинице было тихо. В строгом порядке на дверях сияли номера и блестели начищенные ручки. Бархат дорожки приглушал шаги. В конце коридора они встретили человека в сером легком пальто и серой шляпе.

– Простите, – сказала Вера, – вы не знаете, в каком номере живет писатель Птахов?

Человек остановился. В сумраке не было видно его лица. Вероятно, он хотел что-то спросить, но раздумал.

– Пойдемте, – сказал он и пошел по коридору. Он молча вывел их на площадку лестницы и повел на третий этаж. Там тянулся точно такой же коридор, так же сияли ручки и номера на дверях. Незнакомец остановился у двери с номером 346 и, к всеобщему изумлению, достал из кармана пальто ключ и открыл номер.

– Проходите, – сказал он.

Но Елена, Вера и Геннадий продолжали стоять у двери.

– Нам нужно писателя Птахова, – смущенно сказала Елена, предполагая, что незнакомец ослышался.

– Я Птахов, – сказал он и повторил: – Проходите, пожалуйста.

Они вошли в большую комнату. На середине, на светлом ковре, стоял круглый стол, на нем ваза с большим букетом садовых цветов, около нее прямо на скатерти лежали яблоки, необыкновенно большие и румяные. Вокруг стола были мягкие кресла, и у стены такой же диван. Дверь в другую комнату была открыта, и оттуда виднелся край письменного стола.

Птахов, видимо, куда-то торопился. Не снимая пальто и шляпы, он сел в кресло и указал гостям на диван.

Елена, Вера и Геннадий смущенно сели на край дивана и с любопытством осматривали Птахова. Ничего, решительно ничего необыкновенного не было во внешности этого человека: рост небольшой, фигура худощавая, движения быстрые, нервные, глаза серые, неспокойные. Десятки и сотни таких людей ежедневно встречали ребята на улицах города. Совсем не таким представлял себе Сафронов этого крупнейшего писателя.

– Я вас слушаю, – сказал Птахов.

– Мы… вы… – начала Вера и смутилась.

– Вы, очевидно, учащиеся? – помог ей Птахов.

– Да, мы учащиеся семнадцатой женской школы.

Птахов улыбнулся, глаза его весело блеснули, как у озорника-мальчишки.

– И вы тоже? – спросил он Сафронова.

– Нет. – Сафронов покраснел и откровенно признался: – Мне просто хотелось увидеть вас.

– А вам не просто? – с той же улыбкой спросил Птахов девочек.

– Мы хотели пригласить вас к себе в школу, – сказала Вера. – Пожалуйста, не откажите нам в этом.

В соседней комнате зазвонил телефон. Птахов поспешно вскочил и направился туда.

– Да, Птахов. Москва? Я слушаю… Москва! Москва! Кто говорит? Здравствуйте, Федор Васильевич! Во Францию? Я знаю, я же телеграфировал вам. Послезавтра вылетаю в Москву и для Франции готов буду в тот же день.

Елена многозначительно взглянула на Веру.

– Едет во Францию, – шепнул Сафронов.

Птахов долго молчал, видимо, слушал, что говорили ему из Москвы.

– Хорошо. Всего доброго, Федор Васильевич, – сказал он и положил трубку.

Он повернулся и снова сел в кресло. Его серая шляпа была сдвинута на затылок и открывала большой умный лоб, изрезанный глубокими складками.

– Так вы приглашаете меня в семнадцатую школу? А знаете ли вы, что я собирался туда сегодня вечером и без приглашения? Когда-то в этой школе я учился…

– Мы знаем, – сказали Вера и Елена. Им хотелось шумно обрадоваться. Но они продолжали чинно сидеть на краешке дивана.

– Что же, давайте соберемся сегодня в семь.

Елена вскочила и срывающимся от радости голосом сказала:

– Большое спасибо вам, Петр Алексеевич! Вот обрадуются девочки!

Вера и Сафронов тоже встали. Поднялся и Птахов.

– Подождите, – сказал он, – я еще не угостил вас яблоками. – Он взял со стола три самых больших яблока и протянул их до крайности смутившимся гостям.

– Эти плоды волшебные. Кто вкусит их, тот пристрастится к литературе и будет получать только пятерки, – пошутил он.

Птахов проводил гостей до лестницы и, как старый знакомый, помахал рукой. Ребята вышли из гостиницы оживленные и счастливые. Елена с наслаждением откусила яблоко, и ей показалось, что она ничего подобного не ела.

– Очень вкусно, – сказала она.

Вера тоже начала есть яблоко, а Сафронов задумчиво шел позади девочек с яблоком в руках. Прохожие с любопытством оглядывались на него, но он не замечал их…

…Птахов намеренно пришел в школу раньше намеченного срока. Он разделся на учительской вешалке и, никому не докладываясь, медленно пошел по коридору. Его обуревали самые разнообразные чувства… С тех пор как он вышел из этого здания, прошло двадцать лет. Школа изменилась, стала чище, светлее, вход теперь с другой стороны, вестибюль увеличен за счет класса. Какого класса? Птахов теперь уже не помнил. Он остановился у окна и оглядел коридор. Шли уроки, школа безмолвствовала. Нередко и тогда, двадцать лет назад, он стоял у этого окна и слушал тишину коридора. Он посмотрел в окно. Когда-то за окном был сад. Птахов вспомнил, что там, на скамейке под тополем, любила сидеть стройная девушка с косами. Он так ярко представил себе ее милое, светлое лицо… Так ярко, что сердце отозвалось болью…

Птахов тихо пошел по коридору, ступая на носки, чтобы не разносился по зданию гул от его шагов. Он поднялся по лестнице наверх. Лестница была новая, широкая, светлая. Так же на носках, в задумчивости он прошел через весь коридор и остановился у последнего класса с надписью «9-Б». «Вот здесь», – подумал он, и ему захотелось заглянуть в класс. Он потянул к себе дверь, она бесшумно приоткрылась. В щель была видна доска, испещренная белыми цифрами. У доски, спиной к двери, стояла невысокая учительница в черном костюме.

– Все ясно? – громко сказала она. – Теперь я буду спрашивать.

Ее голос, движения напомнили Птахову его учительницу математики Марину Николаевну. Учительница повернулась лицом к двери. Птахов быстро отпрянул. Это была Марина Николаевна, постаревшая, но до удивления такая же. Ему вспомнилось, какое значение в его жизни имела эта женщина, как воспитывала она в нем силу воли, энергию, любовь к труду, честность. Вспомнилось, как он любил забираться в маленькую комнатку около школьной вышки, забитую всяким хламом, и сам с собою обсуждать свои поступки. Там однажды захватила его сторожиха и притащила в учительскую, считая, что мальчишка прятал что-то или стащил. В учительской была Марина Николаевна. Она отпустила сторожиху и спросила ученика, что он делал в маленькой комнате.

– Вы все равно не поверите, если я скажу вам правду, – ответил Птахов.

– Так что же? – спокойно осведомилась учительница, не разуверяя его.

И Птахов честно рассказал ей, что уходил от школьного шума, чтобы побыть одному. Марина Николаевна улыбнулась, посмотрела на него хорошими, просветлевшими глазами и сказала:

– Ну вот, я верю!

И этот совсем незначительный случай почему-то на всю жизнь запомнился Петру Птахову…

Он отошел от двери девятого класса «Б» и в прежней задумчивости пошел по лестнице наверх. Он без труда разыскал вход в комнатку. Только дверь показалась ему меньше, чем прежде. Он толкнул ее рукой, и она открылась с тихим скрипом. И будто не прошло двадцати долгих лет. Так же стояли здесь принесенные на ремонт парты, скамьи, столы, по-прежнему из маленького окна проникал скупой свет. Птахов с волнением огляделся и сел на пыльную скамью, подперев рукой голову. Вскоре он услышал звонок, затем послышались осторожные шаги, и в дверь заглянула женщина в белом платке на голове.

– Гражданин, что вы здесь делаете?

Птахов поспешно встал.

– Простите, я осматривал школу и забрел сюда.

– Забрели сюда? С какой же вы целью забрели сюда? – Женщина подозрительно с ног до головы осмотрела Птахова.

Птахов улыбнулся и пошел за сторожихой.

Все было почти так же, как много лет назад. И конец получился почти таким же. Директора в школе не было, а по коридору шла завуч Марина Николаевна.

– Вот гражданин в комнатке рядом с вышкой сидели… – сказала сторожиха, указывая на Птахова.

– Что же вы там делали? – спросила Марина Николаевна.

«Появились морщинки, седина, но глаза все те же, молодые, внимательные…» – подумал Птахов. Он поклонился старой учительнице и, улыбаясь, сказал:

– Если я скажу вам, Марина Николаевна, что я там делал, вы все равно мне не поверите.

«Откуда он знает мое имя?» – подумала учительница и, всмотревшись в его лицо, ахнула:

– Да это Птахов!

Он взволнованно взял маленькую руку учительницы в обе руки и сказал:

– Помните, много лет тому назад на этот самый вопрос я ответил вам, что забирался в ту комнату для того, чтобы остаться одному и обдумать свои поступки.

– Не помню, – смущенно призналась Марина Николаевна. – За эти годы было столько всяких случаев…

– А теперь я был там исключительно с целью воспоминаний, – сказал Птахов.

Сторожиха недоуменно пожала плечами и отошла.

Марина Николаевна пригласила Птахова в учительскую, и они занялись оживленной беседой, вспоминая далекое прошлое.

В это время Агриппина Федоровна придирчивым взглядом окинула зал и распорядилась впустить девочек. Они лавиной хлынули занимать первые ряды. Сзади всех, немного смущаясь, вошли мальчики из девятой школы, приглашенные на встречу, и заняли самый последний ряд…

…Вечером Сафронов писал в своем дневнике:

«Был в девчоношной школе на встрече с писателем Петром Алексеевичем Птаховым. Пришли мы с Новиковым рано…

Петр Алексеевич! Я видел, как вы грустили у окна. Я видел, как вы, точно мальчик, полезли на вышку и оттуда возвратились в сопровождении сторожихи, запачканный в пыли и смущенный. Я вначале ничего не понял, но потом Елена со слов завуча рассказала мне, что с этой маленькой комнаткой наверху у вас связаны были воспоминания. Вы, выдающийся человек, не стыдитесь своих чувств, а я, мальчишка, стыжусь их. Если мне хочется плакать – я обязательно засмеюсь. Теперь я понял, что это лицемерие, а прежде мне казалось, что так оригинальнее…

Я сидел в зале и думал: с какой гордостью вы, наверное, вышли на сцену, ведь на вас смотрели сотни тех, кто за ваш роман получает на экзаменах двойки и пятерки. А вы вышли на сцену так просто. У вас должно быть, нет тщеславия, а у меня есть. Я читал свои стихи на олимпиаде и важничал. Все это нужно пересмотреть… Я ведь, Петр Алексеевич, могу важничать и не важничать, как захочу.

Елена поступила на встрече предательски. Но на нее я не в силах ни сердиться, ни обижаться. После вашего выступления она сказала: «Есть среди присутствующих один человек, а может быть, и много таких, которые пишут стихи и прозу… И вот тот человек, которого я имею в виду, считает себя выше остальных людей. Этот человек занят только собой, его не интересуют окружающие. Он разыгрывает из себя Печорина, и коллектив ничего не может сделать с ним. Если он останется таким на всю жизнь, то будет несчастным человеком. Скажите, пожалуйста, Петр Алексеевич, что-нибудь этому человеку». Так закончила Елена, и мне показалось, что ее слова взволновали вас.

То, что говорили вы на слова Елены, глядя в зал, вы говорили мне. И мне казалось, что своими пытливыми, умными глазами вы нашли меня среди всех. Я краснел, бледнел, отчаивался, радовался. Это они все придумали, Петр Алексеевич, ради меня придумали. И приглашение нашего класса, и я даже готов думать, что и встречу с вами, и самый приезд ваш в наш город они придумали из-за меня, эти дотошные Елена, Вера, Непроливашка, Новиков и Агриппина Федоровна. Но, скажу вам откровенно: вот это товарищи! Это удивительные ребята, и я постараюсь сделать все, чтобы походить на них, как это советовали мне вы».

Сафронов кончил писать, аккуратно закрыл корочки тетради, положил ее в портфель и долго еще сидел в глубокой задумчивости. На его столе рядом с портфелем лежало большое, румяное яблоко.

Глава двадцать вторая

Старые люди не помнили таких ранних и устойчивых холодов в Сибири. Весь декабрь упорно держались сорокаградусные морозы. Дни стояли ясные, солнце щедро заливало улицы, и под лучами его разноцветными огнями переливался снег.

Старые люди прочили, что вот-вот станет река, подковой огибающая город. В отличие от других рек, она ставала только в январе.

Как зверь, запаленный быстрым бегом, красавица река стремительно неслась вперед, позванивая льдом, и к небу от нее поднимался густой пар.

Утрами в городе завывала сирена, извещая учеников о том, что в школу можно не ходить. Но морозными утрами улицы так же оглашали веселые крики ребят и скрип снега под их ногами. Ученики были укутаны шарфами, платками, шалями так, что видны были только отчаянно веселые глаза с густыми белыми ресницами. Сторожиха всплескивала руками и, ворча что-то себе под нос, принималась развязывать закуржавевшие шарфы и шали.

Как это ни странно, старшеклассниц мороз пугал больше, и в классах зачастую не хватало половины учениц.

Вера пришла из школы поздно. Чтобы не следить, она сбросила в прихожей валенки и в чулках, не снимая шубы, на ходу стягивая рукавички, побежала к матери.

Оксана Тарасовна сидела за швейной машиной и из разноцветных кусочков материи шила мешочки для елочных подарков. Она готовила новогодний праздник для детей в Доме офицеров.

– Мама, ты не можешь себе представить, что я расскажу тебе, – сказала Вера, с ногами залезая в кресло.

Оксана Тарасовна перестала шить, сняла очки и вопросительно посмотрела на дочь.

Вера сбивчиво рассказала матери, что вчера вечером к Елене домой пришла артистка болгарского радиокомитета Цола Георгиевна Стефанова. Она приехала сюда по поручению своего мужа – директора одной из болгарских школ. Стефанов был вместе с отцом Елены в лагере Майданек и совершенно случайно спасся от смерти. После войны Стефанов был тяжело болен, но по его просьбе жена упорно разыскивала Наталью Николаевну Стрелову. Только в 1946 году ей удалось установить, куда та была эвакуирована. Стефанова отправилась в Сибирь, но Стрелову в живых уже не застала.

При встрече с Еленой Стефанова расплакалась и, не спрашивая ее согласия, заявила, что завтра же увезет ее в Болгарию, так как, умирая, Стрелов наказал Стефанову позаботиться об его жене и дочери.

– Ну и что же? – взволнованно спросила Оксана Тарасовна, когда Вера закончила свой рассказ, прерываемый несколько раз слезами.

– Елена отказалась ехать за границу и отказалась взять от Стефановой деньги. Ты поговори со Стефановой, мамочка.

– Постараюсь, – сказала Оксана Тарасовна.

…Но было уже поздно. В этот момент на станции раздался второй удар большого колокола. Женщина в котиковой дохе и фетровой шляпе стала на подножку вагона.

– Мне очень тяжело от того, что вы зря ехали в такую даль, – взволнованно сказала ей Елена. – Я буду часто писать вам…

Стефанова покачала головой:

– Нет, Леночка, не зря. Мой муж выполнил слово, данное другу. Он нашел тебя. И если ты не захотела ехать к нам, на то твоя воля. Будь счастлива!

Морозный воздух прорезал гудок паровоза.

– Заходите, гражданка, в вагон, – сказал проводник Стефановой и вскочил на ступеньку.

Звякнули буфера, медленно покатились вагоны, и поезд исчез в морозной дали.

Долго стояла Елена и смотрела туда, за беспорядочные вокзальные постройки, где только что промелькнули огни поезда.

Она шла, не замечая мороза, и думала о дружбе своего отца со Стефановым, о Цоле Георгиевне, приехавшей чуть не с другого конца света. Какое же это счастье – стремиться к таким вот возвышенным поступкам, любой ценой выполнять слово, данное товарищу, хотя он уже мертв и не узнает об этом!

Елена прибежала к Сверчковым с обмороженными ногами. Она и не заметила, как произошло это. Кирилловна и Оксана Тарасовна принялись оттирать ее ноги спиртом. Затем Елену напоили портвейном, уложили на диван в столовой, закутали в одеяло.

Рассказывая Оксане Тарасовне о своей встрече со Стефановой, Елена плакала, всхлипывая совсем по-ребячьи. Оксану Тарасовну по сердцу резанули слова Елены:

– Мне одиноко жить одной. Жаль Стефановых, они такие добрые и благородные. Но разве я могу поехать в другую страну? Ведь папа никогда и ни за что не покинул бы Родину…

Оксана Тарасовна слушала Елену, с трудом сдерживая слезы. «Маленькая моя, – нежно думала она, – какие же тяжкие испытания выпали на твою долю, на твои еще слабенькие плечи и как трезво, совсем по-взрослому научила рассуждать тебя жизнь…»

Оксана Тарасовна не спала до полуночи. Когда приехал Трофим Калинович, она увела его в кабинет, и, закрыв дверь, они долго о чем-то разговаривали…

…Девятый «Б» жил двумя событиями: во-первых, в связи с сорокалетием педагогической деятельности, правительство наградило орденом Ленина Марину Николаевну. Девочки собирали деньги, потом бегали в садоводство за цветами, в посудный магазин за вазой. Затем нужно было потихоньку пробраться в учительскую и у окна, в которое виднелись снежные крыши и деревья с белыми пушистыми ветками, на стол Марины Николаевны поставить букет настоящих живых цветов. Зимой разве придумаешь лучше подарок?

Вторым событием был отказ Елены ехать в Болгарию и переезд ее к Сверчковым.

Об этом девочки говорили по дороге в школу, из школы, дома, на переменах и даже за уроками.

Наташа Вершинина приставала к подругам:

– Вы скажите мне, девочки, как Елена зовет родителей Веры: папа и мама или по имени и отчеству?

Девочки шумели, спорили, высказывая свои предположения.

Клава Керзина, высокая, задумчивая девушка, прозванная подругами Скепсисом за то, что все подвергала сомнению, на этот раз убежденно говорила:

– Молодец! Не променяла Родину свою на Болгарию!

Разговор этот происходил перед началом уроков. Девочки стояли у окна. Трое сидели на парте.

Вбежала Стася, как всегда, шумная, оживленная.

– Девочки! – крикнула она. – Была вчера вечером у Сверчковых. Елена с Верой живут в одной комнате! Купили Елене кровать!

– А как она называет Вериных родителей? – с любопытством спросила Наташа.

– Ну, как обыкновенно, как и звала…

– Не папой и не мамой?

– Конечно, нет! – удивилась Стася наивности Наташи. – Ей ведь не восемь лет.

Зазвенел звонок, и в класс в одинаковых форменных платьях вошли Елена и Вера.

– Три! Четыре! – со смехом крикнула Наташа, размахивая руками.

Хороша страна Болгария,

Но Россия лучше всех! —

запели девочки.

Елена посмотрела на подруг понимающим взглядом, засмеялась и села за свою парту.

«Хороша страна Болгария», – собрались повторить девочки, но дверь открылась, и вошел Евгений Тимофеевич. Он хотел рассердиться, что в классе после звонка нет порядка, но услышал обрывок песни и ничего не сказал. Всем стало ясно, что Евгений Тимофеевич тоже знаком с событиями, развернувшимися в эти дни в девятом «Б».

Не успел Евгений Тимофеевич сделать и шага от дверей, как ученицы бесшумно и быстро порхнули по своим местам и уже стояли, положив руки на поднятые крышки парт, ожидая разрешения сесть.

– Садитесь, – сказал учитель, открыл туго набитый портфель и извлек кипу тетрадей.

– Но Россия лучше всех! – с чувством сказал он. – У меня в молодости тоже был такой момент, когда нужно было выбирать Россию или Францию. На чужбине сулили мне золотые горы. И, как видите… – Евгений Тимофеевич развел руками, поглядывая на Елену. – Ну-с, начнем урок, – сказал он, подтягивая кверху рукава пиджака. – Приготовились?

– Приготовились! – дружно ответил класс.

Глава двадцать третья

Во Дворце пионеров новогодний бал. Так же, как и в прошлом году, на сцене задрапированы большие часы, а в зале горит разноцветными огнями стройная ель. Сегодня особенно торжественно, особенно весело. Так иногда бывает – точно сговорятся все прийти в хорошем настроении… Счастливый смех звучит, глаза искрятся радостью…

– Девочки, смотрите на Сафронова, – говорит Вера подругам, и те следят за высокой, нескладной фигурой в костюме поручика лермонтовского времени, то и дело теряя его и Елену-цыганку за другими парами.

– Танцует, а? Генка танцует! – удивляется появившийся около Веры Чернилин. На нем синяя черкеска, белая папаха и красные сафьяновые сапоги. – Сколько воды утекло за этот год! А помнишь, Вера Трофимовна, он говорил: «Я этими глупыми делами не занимаюсь…» Сколько воды утекло! – повторяет Чернилин и вздыхает.

И Вера знает, почему он вздыхает – много нового за этот год произошло в жизни Чернилина: и радиоприемник он сконструировал, о котором давно мечтал, и в кинокартине снимался… Одно только осталось по-старому – все так же ходит он за Стасей и все над ним посмеиваются. А Стася так же иногда снисходительно улыбнется ему…

Стася пробирается в толпе, улыбаясь направо и налево, всем совершенно одинаково. Белокурые волосы ее лежат по плечам, на голове сияет полумесяц из золотой бумаги, и по бокам две звезды. На ней черное платье из газа с нашитыми звездами.

– Смотри, Стася, Сафронов с Еленой как отхватывает! – смеется Вера и пальцем показывает на середину зала.

Стася видит сосредоточенное лицо Сафронова. Ей вспоминается прошлогодний бал, вместе с конфетти в воздухе обрывки ее письма… На один миг ей становится досадно, что не она заставила танцевать Сафронова, а Елена. Но это только лишь миг. Она идет дальше и встречает Чернилина. Стасе так весело сегодня, почему бы и не уделить внимание Непроливашке?

– Непроливашечка, что ты не танцуешь? – говорит она и, не спрашивая его желания, поднимает на его плечо локоть.

Чернилин не умеет танцевать, но это его нисколько не смущает. Сияющий, он выводит Стасю на середину круга, их начинают толкать со всех сторон, затем он несколько раз наступает на Стасины лаковые туфли. Ее терпение быстро иссякает, и она говорит сердито:

– Научись танцевать сначала. Все ноги отдавил… увалень.

– Один-то я никогда не научусь, – пытается оправдаться Чернилин.

Но Стася бросает его на середине зала и убегает, потому что Сафронов и Елена кончили танцевать и пробираются туда, где стоит Вера. Стася идет за ними. По дороге она встречает Федю и протягивает ему руку. Он в русской вышитой косоворотке с красным кушаком, в синих шароварах.

– Ты что так поздно? – спрашивает Стася.

Они нагоняют Сафронова и Елену.

– Не мог раньше, – отвечает Федя Ста се и сразу же говорит Сафронову: – Ну и здорово же ты танцуешь, дружище, поздравляю. Такой прыти от тебя, признаюсь, и не ждал. И когда выучился?!

Стася с упреком смотрит на Сафронова и ничего не говорит ни ему, ни Елене.

Музыканты в пионерских галстуках прекращают играть. Они осторожно кладут на стулья свои инструменты – значит, перерыв будет длинным – и уходят в буфет.

Стасе хочется остаться наедине с Сафроновым, но около крутится несносный Непроливашка, неотступно тут же ходит Елена в нарядной красной шали. В коридорах, в зале теснота, и кругом знакомые лица – куда от них скроешься? Но Геннадий задерживается около незнакомого юноши, и Стася тоже останавливается подле него. Елену и Непроливашку уносит вперед шумный, веселый поток украинцев, цыган, испанцев, гуляющих по коридорам… А Стася с Геннадием поднимаются наверх, в комнату сказок. Они садятся на низенький диванчик. На них со стен смотрит умным взглядом Василиса Премудрая, мчится Черномор с дерзким Русланом, вцепившимся в его седую бороду. Им рассказывает свои сказки кот ученый. Смелый Данко несет свое пылающее сердце, и его вдохновенное лицо говорит о том, как велик подвиг – отдать жизнь за счастье человечества.

Напротив, на таком же диванчике, сидит компания девочек в костюмах боярышень и украинок. Они заняты веселой игрой и не мешают Геннадию и Стасе.

– Ответ у доски? – громко спрашивает одна из них.

– Прыжок в ничто, – отвечает другая.

Все смеются.

– Девочки на перемене? – продолжает спрашивать та же.

– Виндзорские кумушки.

Опять взрыв смеха.

– Вызов к директору? – спрашивает другой голос, заранее прерываемый смехом.

Но в это время в открытую дверь врываются звуки оркестра. Боярышни и украинки исчезают, как видения. Геннадий и Стася остаются вдвоем.

– Стася, – говорит Сафронов, – мне давно хочется поговорить с тобой.

Но разговор этот так и не состоится, потому что вбегает Чернилин. Он смущен, что Сафронов и Стася в уединении, но торжествует, что нарушил его.

– Все вниз! Сейчас будут объявлены призы за костюмы.

– Пойдем, Стася, ты, наверное, получишь какую-нибудь глиняную куколку, – говорит Геннадий, поднимаясь.

Стася неохотно идет за Чернилиным.

«Ну, ясно, объяснились», – думает тот, внимательно поглядывая то на Стасю, то на Сафронова.

А внизу маленькие музыканты честно выполняют свои обязанности – не дают отдыхать присутствующим. Фокстроты, танго, вальсы, полька и даже просто русская сменяют друг друга. И все танцуют с увлечением.

Агриппина Федоровна сидит за столом жюри и смотрит на Павла Семеновича Ночку. Он хлопочет с призами. «В прошлом году родители Стаси не бывали не только во Дворце, но и в школе», – думает Агриппина Федоровна. Теперь в доме Ночек мир. Представители двух поколений начинают понимать друг друга. Во многом, очень во многом Ночки изменили свои взгляды. Это очень радует Агриппину Федоровну, радует главным образом потому, что мир этот создан ее руками.

Оркестр играет марш, вокруг елки, мимо столика жюри парами идут девочки и мальчики. Вот Стася и Сафронов. Какие у них счастливые глаза. Агриппина Федоровна смотрит на костюм Сафронова и прячет улыбку. Костюм любимого героя, которому так упорно подражал юноша. Но теперь это в прошлом. Сафронов стал сам собою… Мимо стола проходят цыганки – Елена и Вера, позвякивая монистами и бубнами. Сестры-подруги! Сзади них на ходу о чем-то спорят Федя с Чернилиным.

Пары идут и идут, обходя вокруг елки, в такт музыке выходят в коридор и там рассыпаются кто куда.

Юность.

Счастливая юность…

1948

Content

Агния Кузнецова
Твой дом

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья