Агния Кузнецова

Жизнь зовет

Глава первая

1

«Жизнь у людей проходит по-разному. Иным она бывает ласковой матерью, иным всегда жестокой мачехой», – шепотом читает Павел. Он закрывает книгу и задумывается, устремив невидящий взгляд в ясное небо. Он сидит на подоконнике, привалившись спиной к косяку окна, приминая накрахмаленную белую занавеску.

Летний ветер врывается в комнату, разбивает упрямый хохолок коротко остриженных темных волос мальчика, пытается разрумянить бледное, незагорелое лицо. Павел снова открывает книгу и перечитывает поразившую его фразу. Ему кажется, что строки, где жизнь сравнивается с жестокой мачехой, написаны для него. Его смущает только слово «всегда». Может быть, когда-нибудь и у него опять все будет хорошо, как прежде, как у его одноклассников и мальчишек со двора.

– Нет, никогда не будет, – шепчет Павел. Ему кажется, что он постарел.

В дверь стучат. Павел вздрагивает (он вздрагивает теперь от каждого неожиданного звука), спрыгивает с подоконника и идет к двери.

Круглолицая молодая женщина с небольшой кожаной сумкой через плечо спрашивает строгим голосом:

– Огнев Павел Николаевич здесь живет?

У Павла останавливается дыхание. Он знает – неизбежна еще одна страшная страница жизни. Эта женщина принесла ему повестку в суд.

– Пятнадцатого июля, в девять часов утра! – говорит женщина. – Вот здесь распишитесь.

Она подает ему коротенький карандаш и показывает на край повестки, отделенный тонкой полоской мелких дырочек.

Павел отходит от двери, забывая не только замкнуть ее, но даже прикрыть. Так и остается она раскрытой, изредка тихо и жалобно поскрипывая.

* * *

Нет, неприветливо встретила Павла жизнь. Горькие раздумья, желание быть наедине с собой знакомы ему еще с двенадцати лет, с того самого дня, когда отец, которого он любил больше всех на свете и считал надежным другом, уехал, оставив навсегда его и мать.

До двенадцати лет жизнь Павла была полна безмятежной и безоблачной радости.

Они втроем – Павлик, отец и мать – жили в большой квартире на шумной центральной улице. В середине асфальтированного двора летом цвели цветы на круглой клумбе и тонкой струйкой бил фонтан из рук каменного мальчика.

Павел помнит, когда он был еще совсем маленьким, они с отцом часто гуляли по двору и прохожие с улыбкой провожали глазами эту забавную пару. Павлик был отцу до колена и держался рукой за его указательный палец. Отец был очень высокий и очень красивый, с голубыми глазами, правильными чертами лица и нежным, как у девушки, цветом кожи.

Жизнь отца, по мнению Павлика, состояла из двух равных частей. Одна заключалась в нем – маленьком Павлике. Она была светлой, веселой и очень важной. Другая, недоступная еще его детскому разуму, – жизнь полковника, связанная с ночными работами, поездками и полетами в Москву, с какими-то непонятными заседаниями, ученьями на полигонах.

Павлик, конечно, тоже мечтал быть военным. Пока же он довольствовался тем, что у него были защитного цвета китель и брюки, а в карманах и коробках хранились пуговицы с пятиугольными звездами, старыми погонами и колодочками орденских лент. В его распоряжении были две изношенные отцовские фуражки, которые по субботам он прятал, опасаясь, чтобы мать не выбросила их во время уборки.

Павлик не мог жить без отца, он скучал во время его отлучек. Ему казалось, что и отец не мог жить без него. Из Москвы он посылал Павлику посылки, телеграммы, разговаривал с ним по телефону.

Вскоре Павлик заметил в поведении отца что-то странное, в доме стало как-то не так. Вечерами отец стал все реже и реже оставаться дома. Мать, как и прежде, суетилась по хозяйству, но была молчаливой, грустной, часто задумывалась. Иногда, неожиданно обернувшись или внезапно вбежав в комнату, Павлик видел, как она поспешно смахивает с ресниц слезы. Вещи стояли на своих местах, но в комнатах не было прежнего уюта.

Не разумом, а сердцем почувствовал Павлик приближение какой-то большой беды. И эта беда наступила в один из весенних солнечных дней, когда в саду зацвели яблони, по-летнему защебетали птицы и аромат земли, распустившихся почек и еще каких-то неуловимых весенних запахов ворвался в окна, раскрытые впервые.

Отец уезжал в Ленинград. Не мать, как всегда, а он сам собирал чемодан. Не маленький коричневый чемодан, который обычно брал он в командировки, а большой – черный.

У отца дрожали руки, когда он притянул к себе голову сына и поцеловал в лоб. У Павлика тоже дрожали руки. Не понимая, но чувствуя, что происходит что-то страшное, он растерянно стоял у окна, вслушиваясь в замирающие тяжелые шаги на лестнице. Он слышал, как захлопнулась дверка автомобиля и сигнал насмешливо пропел: все-е!

Павлик оглянулся. Стояли те же массивные кожаные кресла, диван с зеленой бархатной подушкой, большой стол, шкаф с книгами. В пепельнице дымилась недокуренная папироса отца.

Вокруг была непривычная, нестерпимая пустота. Павлик не мог оставаться здесь. Он подошел к двери спальни, но дверь оказалась закрытой. Мать не выходила. Павлик ушел в свою комнату, заставленную всевозможными нужными ему вещами. Бесцельно он взял в руки рубанок, подержал его. Дотронулся до полки с книгами, снял какую-то книжку, но читать не мог. Он подошел к письменному столу, посмотрел на туго набитый портфель. Сегодня экзамен…

Он услышал звонок и пошел открывать двери.

На пороге стоял разрумянившийся Генка Соловьев. Генка улыбался во весь рот. А когда он улыбался, казалось, в нем смеялось все: и коротенький нос в коричневых веснушках, и хитрые зеленоватые глаза, и рыжие волосы, торчавшие задорно из-под кепки. Но улыбка мгновенно слетела с его губ, как только он встретился взглядом с глазами товарища.

– Ты чего, Павка? – заикаясь, спросил Генка.

– Голова болит… – Павлик провел по лбу дрожащей рукой.

– А как же арифметика?

– Ничего, как-нибудь.

На экзамене Павлика вызвали первым. Пережитые утром волнения сменились странным покоем, почти вялостью. Не торопясь он вышел к доске, положил билет на стол, около полной руки ассистента, перетянутой черным ремешком часов.

Ассистент (ребята знали, что он преподает физику в старших классах) внимательно посмотрел на мальчика. Сквозь толстые, выпуклые стекла очков глаза его казались строгими.

Павлик правильно решил задачу. Но, отвечая на последний вопрос, он вдруг опустил руку, мел выпал из пальцев. Подняв голову и приоткрыв рот, Павлик задумчиво устремил глаза поверх головы учительницы и замолчал.

– Дальше! – удивленно сказала учительница, глядя на него близорукими добродушными глазами.

Мальчик не слышал ее слов. На лице его замерло скорбное изумление, взволновавшее и учителей и ребят.

В этот момент Павлик думал об отце. Он вспоминал его слова, поступки и с недоумением ощущал в них и любовь и заботу о себе.

«Как же мог он оставить меня?» – спрашивал себя мальчик и не находил ответа.

Он вновь и вновь представлял прощание с отцом, его дрожащие руки, тревожные глаза, избегающие взгляда сына.

«Нет, он вернется, – успокаивал себя Павлик. – Как же он будет жить без меня? Чем займет те часы, которые мы были вместе – каждый день, вот уже двенадцать лет?»

– Огнев! Садись. Хорошо, – мягко сказала учительница.

Павлик вздрогнул, испуганно взглянул на учителей, на товарищей, но все сделали вид, что ничего не заметили. Он поднял мел, положил его у доски и, низко опустив голову, смущенно пошел на свое место.

И снова замелькали день за днем. Жить было по-прежнему интересно, каждый день был наполнен разнообразными событиями. Но часто в сердце Павлика закрадывалась странная, ноющая пустота, прежде ему неизвестная. В эти минуты он бросал веселые игры, задумывался во время разговора, уходил от товарищей.

Осенью, в одно из воскресений, Павлик собрался на рыбалку. Накануне он долго готовил рыболовные снасти, спать лег поздно и во сне увидел отца.

Отец стоял в его комнате, склонившись над верстаком, и отбирал из железной банки крючки для удочек.

«Вот этот хорош! Смотри какой!» – говорил отец, примеряя крючок к леске большими белыми руками.

«Хорош!» – согласился Павлик.

«А ничего не забыл? – спросил отец, поглядывая на стоящий в углу зеленый рюкзак. – И на меня захватил? Я ведь тоже пойду на рыбалку».

Павлик побежал в кухню, достал из буфета белый хлеб, коробку любимых отцом сардин, кусок колбасы. Вместе с отцом все это они уложили в рюкзак.

«А теперь спать! – скомандовал отец. – Если я первый проснусь – тебя бужу. Ты первый – меня будишь».

И он ушел, осторожно прикрывая за собой дверь.

«Проснусь первым!» – крикнул Павлик вдогонку отцу и бросился в постель совершенно счастливый.

…И он проснулся в хмурый, предрассветный час. Стрелки круглых часов на столе показывали четыре. В полумраке комнаты в углу стояли рюкзак и удочка. Может быть, в этот миг он еще не совсем проснулся или слишком ярок был сон… Осторожно ступая босыми ногами, чтобы не услышала мать, Павлик побежал будить отца. Он открыл дверь и замер на месте, приложив руку к груди и чувствуя, как стучит его сердце. Там, где когда-то стояла кровать отца, было пустое место, наспех заполненное стулом и маленьким столиком.

Первый раз с того дня, как уехал отец, Павлик неутешно плакал, пряча лицо в мокрую подушку.

– Павлик, голубчик мой! – тихо говорила мать, приглаживая его всклокоченные волосы.

Он поднял голову и отчужденно поглядел на нее. «Он тоже делал вид, что любит меня. Теперь я никому не верю. Никто не любит меня, и она тоже», – подумал он о матери.

Мать поняла его мысли и заплакала над тем непоправимым несчастьем, которое оскорбило лучшие чувства мальчика, поколебало его веру в близких людей.

Вскоре Павлик получил от отца письмо. Отец писал, что сын может выбирать, с кем жить: с отцом или с матерью. Если он решит ехать в Ленинград – пусть телеграфирует, и тогда отец приедет за ним. Он писал, что по-прежнему любит сына и скучает без него. Но пусть Павлик знает, что в Ленинграде отец живет не один…

Много раз перечитывал Павлик письмо отца. Со страхом его пробежала глазами мать.

– Ну и что же ты думаешь, Павлик? Ты ведь уж не такой маленький. Скоро тебе тринадцать… – сказала она, опускаясь на стул.

Стараясь не показать волнения, она низко склонила над вязаньем голову с черными косами, уложенными венком. Но спицы не попадали в петли. Маленькая, худенькая, в пестром халатике, она в этот момент показалась Павлику несправедливо обиженной и страшно одинокой.

«Кто же поможет ей, кроме меня?» – с тоской подумал он.

Павлик не ответил отцу ни на первое, ни на второе, ни на третье письмо.

2

Павлик не доверял больше взрослым, зато он верил, и теперь глубже, чем когда-либо, в крепкую ребячью дружбу.

Был у него закадычный друг – Тышка. По-настоящему он был не Тышкой, а Яшкой. Но Яшка картавил, и ребята считали, что картавит он не от физического недуга, а от небрежности и торопливости речи. Часто он говорил: «бебята» вместо «ребята», «ченый» вместо «черный», «тышел» вместо «пошел», и за это получил прозвище «Тышка» – вместо Яшки. Тышка был на два года и на два класса старше Павлика, и поэтому все удивлялись их дружбе.

Тышка – высокий, широкоплечий; короткие черные волосы его курчавились, как у негра. Лицо широкое, скуластое, монгольского типа с небольшими умными, немного раскосыми глазами, такими черными и блестящими, что на зрачок в них нет и намека.

Друзья страстно увлекались спортом. У того и у другого на спинке кровати висело махровое полотенце для обтирания, а в углу лежали двухкилограммовые гантели для зарядки. Зимой Павлик и Тышка увлекались фигурным катанием на коньках.

В теплые зимние дни они уходили на лыжах в лес, катались с гор, устраивая трамплины; пробирались среди деревьев, и те обсыпали их снегом. Летом мальчики занимались греблей. Павлик был непревзойденным гребцом, а Тышка отставал от него. «Не подчиняется, чертова кукла, и баста!» – сердился он, когда быстрое течение поворачивало лодку не в ту сторону. Но зато во всей школе не было футболиста лучше Тышки! Мяч полностью подчинялся ему и летел туда, куда хотел Тышка.

Павлик во всем слушался своего старшего друга, даже не замечая этого.

Иногда вечерами мать Павлика появлялась в квартире Тышки. Они жили по соседству.

У дверей она спрашивала шепотом, нет ли здесь Павлика, и, получив отрицательный ответ, проходила в крошечную комнату с огромным роялем, полками, этажерками для нот и разговаривала о сыне.

– Трудно мне очень с ним, – как-то раз жаловалась она Тышке. – Ты бы, Яша, повлиял на него. На родительском собрании говорили, что он нагрубил учительнице по математике, а извиниться не хочет. Ты бы, Яша, настоял, чтобы он извинился.

Тышка задумчиво смотрел в сторону, на узком лбу его дрожала морщинка.

– А ведь Павка-то не очень виноват! – вдруг неожиданно сказал он. – Я знаю эту историю. Виновата математичка.

– Ну пусть не очень, – уговаривала Тышку Павликова мать. – Бывает, что учитель не прав потому, что вас сотни, а он один на всех вас разрывается.

– Хорошо, я поговорю с Давкой, – пообещал Тышка. – Но не знаю, сумею ли убедить. Вы сами понимаете: когда действуешь не от сердца, на успех трудно рассчитывать.

Тышка проводил ее до дверей и подошел к окну. Вскоре он увидел, как, оставляя следы на свежем снегу, бежал по двору Павлик в черной курточке и в физкультурных шароварах. В руках у него поблескивали коньки.

Павлик вбежал оживленный, разрумяненный морозом, потирая руки и приплясывая.

– Ну, сегодня холодновато! А я коньки тебе наточил. Смотри – здорово! – Он провел пальцем по острию коньков. – Ты один?.. А зачем звал меня? Просто так или есть дело?

Тышка не успевал отвечать на вопросы друга.

Они поговорили вначале о всяких пустяках, потом Павлик попросил Тышку сыграть.

Тышка хорошо играл на рояле и мечтал стать музыкантом. Павлик любил слушать его, и слушал очень внимательно. В музыке он находил какой-то другой, непонятный мир. В игре Тышки больше всего Павлика интересовала быстрота, с которой летали тонкие, длинные пальцы по клавишам, и поэтому он всегда стоял за Тышкиной спиной и смотрел на его руки.

– И ты твердо решил ехать в консерваторию? – по крайней мере в десятый раз спросил Павлик.

Года два и даже год тому назад он все еще надеялся, что друг одумается и пойдет учиться в горный институт. Но теперь Тышка кончал десятый класс и все так же уверенно ответил:

– Только в консерваторию. – Он отодвинул ноты, закрыл крышку рояля и спросил: – Ну, как с математичкой?

– Все так же, – сказал Павлик и удивленно посмотрел на друга. Ведь еще вчера Тышка одобрял его упорство.

– Слушай, Павка, тебе надо конфликт этот ликвидировать! – Тышке понравилась сказанная фраза. Он почувствовал себя в роли учителя. – Видишь ли, бывает, что учитель не прав, потому что нас сотни, а он один на всех разрывается.

Павлик не смог вспомнить, где он уже слышал эту фразу.

Тышка безнадежно махнул рукой и добавил:

– Все равно прав будет учитель, а ты в дураках останешься!

Последнюю фразу он произнес с настроением, убежденно, и поэтому она дошла до сердца Павлика.

– Все это так, – сказал он, – но как извиняться? Так, что ли? – Он изящно изогнул корпус, приложил руку к сердцу: – «Надежда Федоровна! Извините! Нагрубив вам, я не сплю ночей. Я понял, что жестоко не прав!»

Тышка весело засмеялся, открыл крышку рояля, и густые аккорды пробежали по клавишам.

– Вот здорово получилось! – прислушался Павлик. – Ну совсем как у Мефистофеля из «Фауста».

– Наконец и до тебя дошла музыка! – опять засмеялся Тышка, теперь уже нарочно басом, снова порывисто и громко звуками клавиш подражая смеху. – И вообще, Павка, ведешь ты себя в школе незавидно. Матери твоей, наверно, стыдно на родительские собрания ходить. – Он бурно промчался по клавишам. – Хоть бы ты исправился, что ли…

Тышка вздохнул и исполнил какую-то мелодичную музыкальную фразу. Он закрыл рояль, встал и, зевая, потянулся, подняв кверху обе руки. Ему надоело читать нотации Павлику. «Как слону дробина», – подумал он и решил перевести разговор на другую тему.

Но слова Тышки задели Павлика, и ему захотелось оправдаться перед товарищем.

– Знаешь, Тышка, я почему-то не люблю всех взрослых, не верю им, – сказал Павлик… И в памяти его промелькнул образ отца.

Казалось, эти слова не имели отношения к разговору, но Тышка все понял. «Не верит, а отсюда и неуважение, нелюбовь, грубость», – подумал он и тоже вспомнил красивого голубоглазого полковника и слова матери Павлика, сказанные недавно: «Убил он в сыне веру во все хорошее».

– Ну, это, знаешь, заблуждение! – сказал Тышка. – Вот, например, Павел Семенович (он имел в виду учителя физики) или наш директор Григорий Александрович. Да я тебе десятки взрослых назову!

– Не называй, я и сам знаю, что так. Знаю, а все равно не люблю.

3

Наступила весна – дружная и теплая. В несколько дней отзвенела капель и растаял снег. Казалось, город присел и потемнел. Без белых снежных шапок дома стали ниже и грязнее.

Павлик занимался по целым дням. Он дал матери и Тышке честное комсомольское слово сдать экзамены на пятерки. А Тышка – тот только и жил книгами в эти дни подготовки к экзаменам на аттестат зрелости.

Утром к Павлику прибежал Тышка. От волнения он так путался в словах, что Павлик вначале ничего не мог понять, а когда понял, тоже разволновался.

У Тышки, в его маленькой комнате, Павлика ждал отец. Он приехал сюда в командировку и хотел видеть сына.

– Я не пойду! – сжимая побледневшие губы и отступая назад, сказал Павлик.

– Неразумно! – возразил Тышка.

И Павлик пошел.

Тышка прикрыл за Павликом дверь в комнату и куда-то исчез.

Отец взволнованно поднялся навстречу сыну. А тот растерянно остановился на середине комнаты. С тех пор как ушел отец, оставив в доме ноющую пустоту, перевернув всю душу Павлика, всю его ребячью жизнь, прошло около четырех лет.

Отец был все такой же моложавый красавец, но сейчас он показался меньше ростом – очевидно, потому, что Павлик вырос сам. В отце не было теперь той неотразимой силы повелевать всем и всеми. Каждое движение его губ, головы, руки тогда было законом для Павлика; теперь же он мог спорить и не соглашаться с этим человеком.

Полковник не узнавал своего сына. Перед ним стоял высокий, стройный пятнадцатилетний юноша с фигурой спортсмена, с его – отцовскими – голубыми глазами, но смотревшими вопросительно и настороженно. Упрямый, крепко сжатый рот не дрогнул в приветливой улыбке, не протянулась для пожатия рука с нервно сжатыми пальцами.

«Так вот ты какой теперь стал! Красивый, гордый, – подумал отец. – Вот почему ты не ответил ни на одно мое письмо».

– Сядем, Павел, поговорим! – сказал отец, опускаясь на стул.

Павлик сел на свое любимое место – на ящик, покрытый ковром, спускающимся от самого потолка. Он повернулся к отцу в профиль и опустил голову.

– Ты не отвечал на мои письма. Но все же я следил за тобой и сейчас в курсе всей твоей жизни. – Отец говорил медленно, подбирая слова, не спуская глаз с сына. Ему нравились мягкие линии лба, носа, подбородка юноши. Лицо выражало волю и упорство. – Ты чуждаешься меня, Павел, – продолжал отец, – но вспомни – ты сам пожелал остаться с матерью. Ты бы мог жить там, со мной, в Ленинграде… Ты и сейчас можешь приехать ко мне, если захочешь.

На скулах Павлика пробежали желваки, губы дрогнули.

– Я этого не хочу! – тихо, но твердо сказал он.

– Ну, кончай школу здесь. Учиться дальше будешь в Ленинграде.

– Я не поеду в Ленинград! При живой маме мне мачеха не нужна!

– Павел, не забывай одного, – вспыхнув, сказал отец, – ты еще мал осуждать мои поступки!

Сын еще ниже опустил голову, точно боялся, что не сдержится и наговорит отцу грубостей.

– Я был вчера в школе. Там тобой не очень довольны, – переменил полковник тему разговора.

– Я знаю.

– Ты можешь быть первым…

– А я не хочу быть первым…

Разговор не получался. Полковник встал и попытался пройтись по маленькой, заставленной вещами комнате, но пространства было слишком мало.

Павел тоже встал.

– Я могу идти? – спросил он изумленного отца и, не дождавшись ответа, сказал: – До свиданья! – Не оглядываясь, он почти выбежал из комнаты.

Полковник тяжело опустился на стул. Впервые за все четыре года он почувствовал, что потерял сына безвозвратно.

Он дождался прихода Тышки и ушел, оставив на столе фотоаппарат, коричневый физкультурный костюм и пачку денег.

Прижимая к груди свертки, Тышка помчался к Павлику.

Павлик лежал на кровати.

– Убирайся отсюда вместе с этим барахлом! – закричал он, вскакивая и открывая двери.

Тышка вылетел на лестницу и растерянно побрел домой.

Вечером он снова робко постучался к Павлику.

Павлик все так же лежал на кровати, бледный, с покрасневшими глазами.

– Вот тышел опять, – осторожно начал Тышка, складывая свертки на пол.

Павлик устало махнул рукой:

– Не надо мне его подарков!

– А мне-то тем более! – обозлился Тышка. – Я-то вообще в этой истории как петух во щи! – Тышка очень любил русские пословицы и поговорки, но всегда перевирал их. – Таскаюсь целый день с полным карманом денег, со свертками! – возмущался он. – Ну не хочешь брать – отошли обратно, а я-то тут тычем?.. И не терзайся, пожалуйста! – с жалостью поглядел он на товарища. – Не хочешь отца – плюнь и не терзайся. А я пойду. Ты один поразмысли – это хорошо в таких случаях побыть одному. А потом ко мне приходи.

И он ушел. А Павлик, устремив взгляд в потолок, с нежностью подумал о своем верном друге, и на сердце его стало теплее и спокойнее. Он подумал о том, какое большое место в его жизни занимает Тышка. И заранее испытывал горькое чувство оттого, что осенью его друг уедет учиться в консерваторию.

4

На другой день в школе проводили традиционную линейку, посвященную «Последнему звонку для десятиклассников». На всю жизнь со всеми подробностями остался в памяти Павлика этот ясный, безветренный весенний день.

Лучше бы в этот день жестокая болезнь приковала к постели Павлика или Тышку, лучше бы поссорились друзья и разошлись на всю жизнь, никогда больше не встречаясь… Но не случилось ни того, ни другого.

По дороге в школу Павлик увидел, как два мальчугана натравливали на котенка собаку. Котенок выгибал спинку, мяукал, густая рыжая шерсть его топорщилась. Он пытался бежать, но мальчишки со смехом ловили его и снова подбрасывали к сердито лающей собаке.

Павлик подскочил к мальчишкам. Наградив обоих крепкими тумаками, он взял котенка на руки и подумал: «Кому бы отдать его?» Но улица была пуста, и он сунул котенка за пазуху.

Павлик вбежал в ворота школы, когда на просторном дворе широким квадратом уже выстраивались ученики. Впереди белели передники, ленты и воротнички малышей. За ними ряд за рядом все выше и выше поднимался 2-й, 3-й, 4-й, 5-й, 6-й, 7-й, 8-й и 9-й классы. Отдельно, в центре квадрата, стояли десятиклассники – одни мальчики, потому что это был первый год совместного обучения, и десятиклассников он не коснулся. Они стояли молчаливые, немного взволнованные, уже на отшибе от всех школьников – полуребята, полувзрослые. Поэтому наблюдательные первоклассники и называли их «дядями».

Павлик поспешно влился в шеренгу своих одноклассников, неудобно прижимая к груди маленький теплый комочек под рубашкой. Котенок сладко мурлыкал, изредка впиваясь в тело острыми коготками.

Павлик сразу же нашел глазами Тышку. Тот стоял первым на правом фланге, подняв курчавую голову. Глаза у него были прищурены, как всегда в минуты волнения, вытянутые руки прижаты ладонями к бедрам. Он увидел Павлика, чуть заметно кивнул ему головой и улыбнулся.

Во дворе, где обычно летал через сетку волейбольный мяч, странно было видеть нарядный стол, накрытый красной скатертью. За столом стоял директор – Григорий Александрович, мужчина средних лет, небольшого роста, с худощавым выразительным лицом, с пристальным взглядом серых глаз, о которых ребята говорили между собой, что они «видят на три аршина в землю».

Спокойно и вместе с тем торжественно директор приподнял руку и негромко приказал:

– Внести школьное знамя!

В открытом окне школы радиола заиграла марш.

Генка Соловьев вынес знамя с золотой бахромой и замер с ним на середине двора.

Павлик попробовал встать по стойке «смирно», но, как только он опустил руки, теплый комочек покатился под рубашкой; он бороздил когтями кожу и отчаянно пищал.

Веселое волнение пробежало по ряду восьмиклассников.

– Кто, чей, откуда? – послышались вопросы любопытных.

К всеобщему восторгу, из ворота черной курточки Павлика выглянула усатая зеленоглазая мордочка котенка.

В то время, когда восьмиклассники занимались котенком, к столу вышла смешная круглоглазая первоклассница с тонкими хвостиками кос, торчащими в разные стороны, и, запинаясь, заученными словами поздравила десятиклассников с окончанием школы.

Над городом поднялось солнце, залило ласковым светом двор, заиграло золотистыми кистями школьного знамени и светлым пятном легло на лицо Григория Александровича.

Он смотрел на десятиклассников, думая с гордостью: «Вот каких орлов вырастил! – и с грустью от неумолимого бега времени: – Еще десять лет миновало». Взгляд его остановился на Тышке. Он помнил, как десять лет назад его, маленького, худенького мальчика, привела за руку мать. Он совсем плохо говорил, и несколько лет подряд с ним занимался школьный логопед. Теперь Тышка выше всех в школе, развернулся в плечах, похорошел.

– Сегодня последний раз прозвучит для вас школьный звонок, – медленно, разделяя слова, сказал Григорий Александрович. – Вы кончите школу и разойдетесь в разные стороны…

Одна из матерей, присутствовавших на линейке, громко всхлипнула. Кое-кто из ребят улыбнулся, но большинству было понятно волнение матери, и ребята зашикали на весельчаков.

Свое выступление Григорий Александрович закончил стихами:

Куда бы нас Отчизна ни послала,

Мы с честью дело сделаем свое:

Она взрастила нас и воспитала,

Мы все сыны и дочери ее.

Пройдут года, настанут дни такие,

Когда советский трудовой народ

Вот эти руки, руки молодые,

Руками золотыми назовет.

Павлик глядел на Тышку. Тот стоял все так же щурясь, вытянув руки, и все время нервно шевелил длинными пальцами, точно играл какое-то музыкальное произведение.

К столу вышел светлоголовый приземистый десятиклассник, и его мать, вытирая глаза, поспешила скрыться за спинами ребят.

– Десять лет назад я пришел в эту школу вот таким же маленьким мальчиком… – начал он и показал на стоящего с краю в первом ряду широколицего курносого мальчугана.

Тот покраснел словно рак, точно сделал что-то очень плохое, и не поднимал головы, пока говорил десятиклассник.

Григорий Александрович некоторое время помолчал, затем сказал негромко:

– Ученик восьмого класса «А» Павел Огнев, подойди сюда.

Павел вздрогнул, с недоумением взглянул на товарищей.

У всех восьмиклассников сразу же мелькнула мысль: «Опять натворил что-то!»

«Будто бы ни в чем не виноват», – с тоской подумал Павлик.

– Давай котенка! – протянулись со всех сторон руки товарищей.

Павлик торопливо полез за пазуху.

– Здесь Огнев? – подождав, спросил директор.

– Идет! – воскликнул староста 8-го «А».

Котенок провалился в самый низ рубахи и тихо сидел там, придерживаемый тугим поясом.

Павлик махнул рукой товарищам: дескать, не беспокойтесь, не заметят, и, придерживая котенка, подошел к столу.

Григорий Александрович внимательно поглядел на мальчика. Ему была известна вчерашняя встреча сына со своим отцом. Утром в школу приходила мать Павлика. Она рассказывала, как мальчика взволновала эта встреча. Сейчас он выглядел больным – был бледен, вял, у глаз легли темные тени.

– Дирекция школы, – сказал Григорий Александрович, – выносит благодарность ученику восьмого класса «А» Павлу Огневу за спасение утопающего ребенка на реке Быстрой в прошлое воскресенье…

Павел вспыхнул, опустил глаза.

– Павел Огнев, спасая девочку, рисковал жизнью… – Григорий Александрович протянул руку, и Павел неумело пожал ее.

Придерживая завозившегося котенка, под бешеные аплодисменты товарищей, Павел смущенно побрел на свое место.

Тышка переглянулся с Генкой Соловьевым. И взгляды их выразили изумление. Ни тот, ни другой ничего не знали о происшествии на реке Быстрой.

Тышка помнил, что в воскресенье вечером Павлик ненадолго забегал к нему. Был он необычно оживлен и разговорчив. Он тогда говорил, что с ребятами из другой школы катался на лодке по реке Быстрой, но ни слова не сказал о девочке.

Дождавшись тишины, Григорий Александрович подал знак.

На середину двора вышла тетя Груша. Ее трудно было узнать. Величественно подняв голову, в ослепительно белой косынке и в новом белом халате, она скорее походила на хирурга, приготовившегося к ответственной операции, чем на школьную сторожиху.

Тетя Груша подняла над головой звонок. Но что это был за звонок! Первоклассники как зачарованные смотрели на него. От звонка по всей руке до плеча тети Груши спускались разноцветные ленты: зеленые, голубые, красные, желтые, розовые. Лентами были перевиты первые весенние цветы – ярко-сиреневый багульник и желтые мохнатые головки подснежников.

Павлик нагнал Тышку около библиотеки, когда тот поднимался по широким каменным ступеням.

Солнце совсем по-летнему заливало улицы. На голых ветках тополей с распускающимися почками перекликались птицы. С крыльца библиотеки видна была река; она сверкала на солнце зеленоватыми искрами.

– Тышка! Махнем на пару часов на остров! – умоляюще сказал Павлик, заранее предвидя отказ. – Постреляем в цель.

– Какой там остров! Нет, друг, не до острова нам с тобой теперь… А что же ты ничего не сказал мне про девочку? Скромничаешь?!

И Тышка, прижимая к себе кипу книг, перешагивая через ступени, стал подниматься к дверям библиотеки. А Павлик неторопливо побрел вниз.

Вот тут бы им и расстаться! Но оба они обернулись, встретились взглядом, и Тышке стало жаль Павлика. Ему вспомнилось вчерашнее свидание Павлика с отцом, растерянность Павлика, его покрасневшие глаза. Тышка видел, что и сегодня Павлик еще не пришел в себя. И Тышка решил, что на часок можно оторваться от занятий, а вечером со свежей головой нетрудно будет наверстать потерянное время.

– Ладно, готовь лодку и через час заходи за мной! – весело крикнул он. – Да к нам забеги – ружье мое захвати!

День этот был поистине золотым весенним днем. Столько было в нем света, столько тепла и ласки! Маленький остров, уже свежебархатный от пробившейся зеленой травы, блестел под солнцем. Неспокойными сине-зелеными струями огибала его прозрачная река. Несмотря на тепло, на яркое солнце, с северной стороны острова, под высоким яром, лежали прозрачные ледяные волокна снега. С чистым приятным звоном они под ногами осыпались в воду.

По реке бежали моторные лодки, ритмично постукивая моторами, оставляя за собой синие колеблющиеся хвосты. Как стрелы, разрезали воду легкие байдарки. Подавшись вперед, бесшумно взмахивая веслами, сидели в них девушки и юноши, наслаждаясь теплом весеннего дня.

Изредка мощный крик парохода оглашал реку и берега. Пароход проплывал совсем близко от острова – белый и гордый, как лебедь.

На этот излюбленный друзьями остров в тот день никто, кроме них, не приплыл. Они пробыли здесь больше часа, посидели у костра, с наслаждением вдыхая запахи легкого едкого дымка; постреляли в корягу, торчавшую из воды. И Тышка ни разу не промахнулся. А Павлик был рассеян и стрелял плохо.

Надо было отправляться в обратный путь.

Павлик вскочил в лодку и стал отталкиваться веслом, а Тышка стоял одной ногой на берегу, другой на камне в воде, сдвигая лодку. Лодка закачалась.

– Прыгай! – крикнул Павлик, садясь на весла.

– Постой! – оживленно воскликнул Тышка. – Давай ружье. Оглашу остров прощальным салютом.

Он по-прежнему немного боком стоял перед лодкой – одной ногой на земле, другой на камне. За плечами у него зеленел молодой покров острова, над головой голубело небо. Легкий ветер шевелил его короткие курчавые волосы. Лицо разгорелось на ветру, задорно блестели глаза.

В этот момент вблизи пробежала моторка, лодку закачало и повернуло от берега.

Павлик быстро вскочил, стараясь соблюдать равновесие, и подал Тышке ружье.

– Ну, невнимательный же ты сегодня! Тоже охотник… Кто же так подает…

Видимо, Тышка хотел сказать, что дуло надо было отвести в сторону, но он не успел договорить. Лодку качнуло. Крюк от весла задел за курок.

В мире была мертвая тишина, когда раздался этот зловещий выстрел.

Тышка изумленно взглянул на друга, схватился за бок, молча и медленно присел и ничком повалился на камни.

Глава вторая

1

Мать поднимается по лестнице и видит открытую дверь. Она теперь, так же как сын, пугается всякой неожиданности.

– Что же случилось? – шепчут ее бледные губы.

Она вбегает прежде всего в комнату сына. Павел спит на кровати, одетый, в ботинках – это так не вяжется с его обычной аккуратностью. Лицо его спокойно. Сон глубок.

Пусть спит. В эти два месяца у него часто путается день с ночью. Он засыпает днем коротким тревожным сном, а ночью ходит по комнате, пытаясь заниматься, читать. Его охватывает то отчаяние, то равнодушие и вялость, которые страшнее любого проявления горя.

Внимание матери привлекает небольшая белая бумажка на столе. Повестка…

Павел спит вечер, спит ночь. Не раз мать тревожно подходит к кровати. Но он не мечется, не стонет, не разговаривает, как все это время. Он спит безмятежно, по-детски, спокойно и крепко.

Мать плачет над кроватью сына.

Ночью она стряпает любимые Павлом пирожки с мясом, складывает их в мешочек, завертывает в бумагу пару теплого белья…

Как и Павел, она боится завтрашнего дня, но в то же время ей хочется, чтобы он скорей наступил, появилась какая-то ясность в жизни. Пусть хоть бремя ожидания суда свалится с плеч Павла. Тяжело еще и то, что мать Тышки совершенно не желает видеть Павла. Ведь роковая случайность сделала его виновником Тышкиной смерти. Павел, так же как Тышкина мать, искренне и глубоко оплакивает своего друга. Как и у нее, рана эта останется у Павла на всю жизнь. Кому же, как не Павлу, в эти тяжелые дни нужно было именно ее участие, ее ободряющее слово! Но мать Тышки не хочет видеть Павла. Она чувствует к нему непримиримую ненависть. Она не захотела, чтобы он был на похоронах сына, и Павел стоял на углу, прячась в толпе, когда повезли хоронить его друга Тышку.

Григорий Александрович перевел Павла в другую школу, чтобы ничто не напоминало ему о Тышке, чтобы его новые товарищи не знали, какое страшное несчастье случилось с мальчиком.

Мать Павла сидит измученная, побледневшая, опустив на колени бессильные руки.

Павлику тяжело даже выйти из дома. Соседи показывают на него пальцами. На днях, в ясный полдень, мать почти насильно отправила Павла на улицу. Он вышел и сел на скамейке возле клумбы. К нему подбежала соседская девочка в красном коротком платьице, с красными бантиками над розовыми ушками, в красных туфельках, и Павлик, улыбаясь, сказал ей:

– Стала на цветочек девочка похожа…

Он очень любил маленьких.

Ему было так хорошо стряпать с малышкой глиняные булочки и складывать их на скамейку – сохнуть под солнцем.

Но вдруг появилась разъяренная бабушка.

– Сейчас же домой! – закричала она на весь двор, давясь словами и жестикулируя. – С убийцами забавляться вздумала! А ты, нехристь, стыд бы свой в доме прятал, а то уселся на виду, и совести нет, что товарища на тот свет отправил!

Павлик вскочил и бросился к своему подъезду. Он пробежал по лестнице с бледным, без кровинки лицом, с трудом сдерживая рыдания…

2

В восемь часов утра мать будит Павла, насильно заставляет его поесть.

Мать и сын молча идут к зданию суда. Этот путь такой скорбный, точно идут они в похоронной процессии. Он такой долгий – потому что от угла до угла, от улицы до улицы в мыслях того и другого пробегает вся жизнь: небольшая и нерадостная у Павла; большая, вначале светлая и полная, а потом незаслуженно обедненная у матери.

В 9 часов они входят в зал судебных заседаний. В пустых рядах стульев – одна мать Павла. Она сиротливо прижимается к стене. Ее знобит – не от холода, а от волнения.

Павлик должен сидеть на виду – напротив стола, покрытого красной скатертью. Он низко опускает голову, изредка исподлобья бросает взгляды вокруг.

В этот момент представляется ему, сколько показаний, протоколов, постановлений хранится в этих холодных каменных стенах. И на каждой бумажке чья-то горькая страница жизни, порой заслуженная, а порой случайная, как у него.

Думает он и о том, сколько теплой заботы чувствовалось в официальных на первый взгляд допросах женщины-следователя.

На первом допросе Павел не мог ничего рассказать. Он говорил путано и сбивчиво, уверяя, что целиком виновен в смерти друга. Будь он менее благородным и более трусливым, он мог бы отказаться от своей вины.

Он привез Тышку с острова в полном сознании, сам почти теряя сознание от нервного потрясения. После операции Тышка прожил один час. Верный друг, умирая, пытался спасти Павла.

«Я сам… Павка не виноват… я сам…» – несколько раз повторил он.

Экспертиза подтвердила, что Яков действительно мог случайно ранить сам себя.

Последний раз Павел сидел в кабинете следователя вот так же, как сейчас, низко опустив голову. В руках он нервно мял кепку, которая за несколько встреч со следователем из новой превратилась в старую, бесформенную.

Женщина-следователь, маленькая, полная, с мягкими движениями, чем-то отдаленно напоминала Тышку – вероятно, чуть выдающимися скулами и курчавыми темными волосами, подстриженными коротко, как у мальчишки. Поэтому и хотелось и не хотелось смотреть на нее.

– Павел, – сказала женщина, – я верю, что ты не мог намеренно убить своего лучшего друга, но мне нужны факты. Я вижу, что тебе тяжело говорить об этом. Пойми, у тебя нет свидетелей. На острове вы были вдвоем, и предполагать можно все что угодно. Давай же поговорим сегодня последний раз, и я все подробно запишу.

В ее голосе слышалось участие.

Он поднял голову, затравленным зверьком, исподлобья, взглянул на нее и встретил открытый взгляд больших ласковых и внимательных глаз.

В это время раздался телефонный звонок. Она встала с кожаного дивана, на котором сидела рядом с Павлом, вероятно пытаясь сгладить официальность беседы, и подошла к телефону.

– Не можешь? – спросила она кого-то низким голосом. – Ну, экзамен-то ведь не завтра… Сходи к Ване… Нет дома? А знаешь что… – сказала она, подумав, —прочитай-ка мне условие задачи. Так, так… Сколько? Сорок? Ну, а ты как решила?.. Конечно, неверно! Вот и я, как на грех, плохой математик. Ну-ка, диктуй задачу!

Она села за стол и, не отрывая трубку от уха, придерживая ее плечом, записывала.

– Ты пока решай, и я попробую. – Она повесила трубку. – Подожди, Павел, минуточку, – и задумалась над листом бумаги, совсем как школьница, волнуясь и кусая карандаш.

«Должно быть, дочь не может решить задачу, – подумал Павел. – Как странно, что у нее есть дочь, дом… Может быть, она, так же как моя мать, уходя на работу, готовит обед…»

В воображении Павла это было несовместимо с должностью следователя. И ее добрые глаза, в которых он читал сочувствие к себе, не вязались с тем, как она мучила Павла своими вопросами и подозрениями. Павел почувствовал, что окончательно запутался во всем. Какой-то тоскливый, неясный туман окутал всю жизнь.

– Вот черт! Ничего не выходит! – с сердцем сказала женщина и вдруг обратилась к Павлу: – Слушай, Павел, а ты в математике силен? Впрочем, я знаю, что по математике у тебя только пятерки. А ну, помоги мне!

Павел покорно встал.

– Нет, это не приказ следователя, – чуть улыбнулась женщина. – Если хочешь, то помоги.

– Пожалуйста! – сказал Павел.

Он подошел к столу, подвинул к себе бумажку с условием задачи.

В этот момент с него слетела та скованность, которая охватывала его в кабинете следователя. Он даже вздохнул глубоко и громко.

– Так это очень легкая задача, – сказал Павел. И объяснил, как ее решать.

– Ну, спасибо! – обрадовалась женщина и, торопливо схватив трубку телефона, назвала номер. – Ну как, Рита, решила?.. И я решила… То есть не совсем я… Ну… ну?.. Так и у меня… то есть у нас. Так. Молодец!.. С кем я решала? С одним мальчиком… Что? Почему он здесь? Да как тебе сказать… Он хороший, честный мальчик, но у него по неосторожности случилось большое несчастье, – твердо сказала в трубку женщина.

И Павел почувствовал, что сказала она это больше ему, чем дочери. Она повесила трубку, несколько секунд постояла у стола и снова села на диван рядом с Павлом.

Чутьем матери, опытом следователя по делам несовершеннолетних она предположила невиновность Павла, но только в этот день, наконец, ей удалось выяснить все необходимые факты для передачи дела в суд.

3

И суд начался.

Может быть, со стороны суд над Павлом Огневым выглядел странно: в огромном пустом зале – только мать подсудимого.

За столом сидят три женщины: судья и народные заседатели. По бокам, за столиками, еще двое: справа – прокурор, слева – защитник.

Все говорят негромко, будто не суд, а педагогический совет обсуждает проступок ученика, за которого и болеют и отвечают собравшиеся.

Судья, худощавая седая женщина в черном костюме с усталыми глазами, спрашивает Павла, признает ли он свою вину. Павел встает и, не поднимая головы, тихо говорит:

– Да, признаю.

Судья просит его рассказать, что произошло на острове.

Он повторяет все то же, что говорил у следователя. Здесь, в суде, перед ним с удивительной отчетливостью встает бледное лицо Тышки, его изумленный взгляд.

Приподняв голову, приоткрыв рот, Павел замолкает. На лице его – неподдельная скорбь. Он глядит поверх головы судьи.

Несколько секунд его никто не беспокоит. В зале мертвая тишина.

– Садитесь.

Павел садится, низко опустив голову, из глаз его неудержимо льются слезы, вздрагивают плечи…

Лицо судьи не выражает ни сочувствия, ни порицания. Зато народные заседатели, полные блондинки средних лет, похожие чем-то друг на друга, не скрывают жалости к подсудимому. Одна из них с состраданием смотрит на мальчика, другая смахивает с румяной щеки слезу.

Суд вызывает «свидетеля» – мать убитого.

Павел собирает всю свою силу воли, поворачивается и смотрит на ее измученное лицо. Она стала седой. Глубокая жалость, страшная вина перед нею заслоняют в его сердце все другие мысли и чувства. Нет, он не смеет обижаться на то, что она, любившая его, как сына, теперь не хочет видеться с ним. Она еще милостива к нему.

Павел почти не слышит, что говорит Тышкина мать, и вздрагивает, когда слово предоставляется прокурору.

Поднимается высокая женщина с горячими глазами южанки, с черной косой, небрежно заколотой на затылке, с выразительными бархатными бровями, которые, как бабочки, порхают и вздрагивают, пока она говорит.

«Что это она говорит? – с изумлением прислушивается Павел. – Она же не обвиняет меня! Или я ослышался…»

Но в зале явственно звучат слова обвинителя:

– Преступление совершено без умысла – нечаянно. Квалифицировано правильно – убийство по неосторожности…

Но дальше у него холодеют руки от ее слов:

– В соответствии со статьей сто тридцать девятой, я прошу суд применить к подсудимому наказание – три года лишения свободы.

Павел слышит, как в тишине зала плачет его мать. Судья предоставляет слово защитнику. Подвижный, еще совсем молодой мужчина в очках с четырехугольными стеклами выходит из-за стола. Сильно жестикулируя, он говорит о том, какие хорошие характеристики дали Павлу школа, товарищи и знакомые. Он пытается обрисовать крепкую дружбу Павла и Тышки. Останавливается на характере Павла, и тот в нарисованном портрете с изумлением узнает себя. Но слова защитника ему неприятны. «Разве можно обо мне – преступнике – говорить теперь так?!» И все, что говорит защитник, ему кажется неуместным.

– …Итак, прошу суд учесть, что подсудимый – учащийся, несовершеннолетний, имеет хорошие характеристики и то, что убийство произошло без умысла, – коротко повторяет защитник уже сказанное раньше. – Прошу суд также учесть и то важное обстоятельство, что подсудимый имел полную возможность скрыть преступление. Вспомните протоколы экспертизы и слова Якова перед смертью.

Защитник садится за свой небольшой столик, откашливается в кулак, долго устраивается на стуле, передвигая на столе бумаги, ручку, чернильницу.

Павлу предоставляют последнее слово. Он растерянно встает, долго молчит и говорит тихо:

– Я прошу дать мне возможность закончить школу…

И такой дорогой, далекой и несбыточной мечтой кажется ему учение, класс, парта у окна, беспечный шум ребят на переменах. Еще тише он говорит:

– Не лишать меня свободы…

И ему представляется голубое, безоблачное небо, освещенное солнцем, и в нем – щебечущая ласточка.

Как во сне, он поднимается, когда уходит и возвращается суд. «Три года лишения свободы», – не может забыть он фразу обвинителя, и сердце то бешено стучит, то замирает.

Судья стоя читает приговор:

– «Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики…» – все так же не в полный голос произносит она.

Павлу хочется подойти к матери, встать подле нее, дотронуться до ее руки, ощутить ее тепло…

Судья читает долго, перечисляя состав суда, подробно излагая случившееся на острове.

Возвысив голос, она заканчивает:

– «Суд приговорил Огнева Павла Николаевича на основании сто тридцать девятой статьи Уголовного кодекса подвергнуть трем годам лишения свободы условно, с испытательным сроком три года».

4

Лето в полном разгаре – душное, манящее на вольные просторы, с легкими грозами и редкими дождями. Из окна дома Огневых видно, как на школьной спортивной площадке мальчишки увлеченно гоняют футбол. Между двумя домами синеет река. За рекой поднимается железнодорожная насыпь, по ней то и дело бегут поезда.

Облокотившись на подоконник, Павел смотрит на улицу.

«Уехать бы далеко, далеко, чтобы не видеть ни реки, ни школьной площадки, ни товарищей», – думает он, провожая глазами тающую в воздухе белую полоску дыма от паровоза.

И вдруг он начинает мечтать. Ничего не случилось. Ему просто приснился страшный сон, который сейчас забудется. Он побежит к мальчишкам на школьную площадку, ловко подденет ногой мяч, и тот птицей метнется через головы товарищей. Один удар – и гол обеспечен противнику.

Павел улыбается.

Нет, лучше на берег реки. Павел с Тышкой сядут в лодку, взмахнут веслами, и лодка рванется наперерез течению, туда, к насыпи, где бегут поезда… А друзья запоют свою любимую:

Выплывают расписные

Острогрудые челны.

Влажный речной ветер далеко унесет слова песни. К ним прислушаются пловцы, подпоют юноши на байдарках, услышат девушки, гуляющие в саду, разросшемся на берегу реки.

– Павлик, Гена пришел, – негромко говорит мать.

И чудесная мечта обрывается.

В комнату входит Генка Соловьев, раскрасневшийся от жары. На нем белая, расстегнутая на груди рубашка, рыжая челочка беспорядочно прилипла к мокрому лбу.

Знает ли он все, что случилось с Павлом, или верит разговорам о том, что Павел тяжело болел после внезапной смерти друга? Но как бы то ни было, он искренне жалеет товарища и каждый день вместе с другими бывшими одноклассниками Павла заходит к нему.

Генка ставит у двери коробку из-под ботинок, сверху повязанную марлей.

– Капитану прославленной волейбольной команды от его соратника – привет! – приподнято говорит он, поднимая кверху руку и потрясая ею в воздухе.

Но улыбка не трогает губ Павла.

– Я же сказал – играть не буду. Выберите другого капитана, – говорит он.

Некоторое время Генка молчит. Он теперь часто не знает, о чем говорить с Павлом.

– Не хочешь – не надо, – соглашается Генка. – А вот что я тебе скажу…

Но Павлу неинтересно, что скажет товарищ. Ему хочется остаться одному и думать о том чудесном, несбыточном, что перебил Генка своим приходом. Поза Павла выжидательна. В глазах – нетерпение.

– Мы решили пойти сегодня с ночевкой в лес, за деревню Карасевку, – уже без прежнего подъема говорит Генка. – Палатку настоящую достали. Пойдешь?

Павел отрицательно качает головой.

– Павлик, пошел бы… – просяще говорит мать.

В другое время она не отпустила бы сына с ночевкой в лес. Но теперь она готова на все, лишь бы отвлечь его от горьких мыслей.

– Нет, не пойду, не хочется…

– А вот это тебе надо? – Генка снимает марлю с коробки, достает оттуда голубя и подходит с ним к Павлу. Голубь спокойно сидит на ладони мальчика.

Павел наклоняется над голубем, осторожно гладит пальцем блестящие перышки. Генка сажает голубя на его плечо.

– Возьми! – с легким вздохом сожаления говорит он.

Павел вопросительно смотрит на мать и видит, что она больше его рада этому маленькому белому голубю.

– Пусть живет! – Она с благодарностью смотрит на Генку.

Генка еще раз с надеждой спрашивает:

– А может, пойдешь?

– Не пойду.

– Ну и сиди один в духоте! – ворчливо говорит Генка, надевая светло-серую кепку. – Завтра не зайду, возвратимся поздно. Good bye! До свидания!

– Ты, Гена, на него не обижайся! – шепчет в коридоре мать. – И не забывай его, заходи почаще.

– Да я не обижаюсь. Только ему и говорить-то с нами не хочется…

– Ничего, отойдет. Опять прежний будет, – успокаивает его мать Павла, а сама с грустью думает: «Отойдет – это верно, но будет ли прежним?»

Тут же, в полутемной прихожей, она опускается на стул, и горькие мысли охватывают ее. Вот уже много, много дней не видит она улыбки на лице сына. В глазах его такая же растерянность, как в первые дни после ухода отца.

Но уход отца Павлик перенес все-таки легче. Он был младше, у него были товарищи, лучший друг Тышка – и дружба помогла ему забыть незаслуженную обиду и несправедливость. А теперь все гораздо глубже: он потерял своего лучшего друга и считает себя виновным в этой утрате, поэтому он сторонится товарищей, все время терзается и казнит себя.

Трудно, очень трудно перенести в юном возрасте два таких удара, выдержать две такие потери…

Павел с голубем в руках подходит к матери. Он сажает птицу ей на колени и говорит срывающимся голосом:

– Посмотри, мама, какой он славный…

Она понимает, что сын хочет утешить ее, и заставляет себя улыбнуться.

– Павлик, а может быть, мы с тобой съездим на месяц к дедушке в деревню?

– Как хочешь, – равнодушно говорит Павел. – Мне все равно.

– Поедем, сынок! – радуется мать.

– Поедем… – соглашается Павел.

Он осторожно дотрагивается до ее толстых черных кос, уложенных вокруг головы. Мать почти до плеча ему, хрупкая, как подросток.

«Как это мог я прежде не слушаться ее, возражать, даже грубить ей? – с удивлением сам себя спрашивает Павел. – Этого никогда не случится больше».

– Знаешь что, мама?

– Что, сынок?

– Ты не сердись на меня, но я все же не могу поехать к дедушке.

– Почему, Павлик?

– А вдруг  о н а  меня позовет?

Он говорит о Тышкиной матери.

– Да, может позвать, – поспешно соглашается мать.

Она знает, что Павел и страшится и хочет этого. Он часто вспоминает теперь: когда Тышка уезжал на лето в лагерь, его мать то и дело звала Павла к себе. « С тобой мне веселее, точно и Яша около», – говорила она. Но то было прежде, теперь же она никогда не позовет Павла.

Наступает вечер. Павлу это время особенно тягостно. Но на сегодня Генка избавил его от бесцельного метания по комнатам. Павел не роется в книгах, в надежде отвлечься от невеселых мыслей, не пытается работать на верстаке. Он занят голубем – кормит его из рук, поит водой, налитой в ладонь, разговаривает с ним.

Глава третья

1

Как всегда незаметно и быстро, мелькнув знойными днями, пробегает август. Пора бы начинаться золотой осени, или, как в народе говорят, бабьему лету. Сентябрь в Сибири обычно бывает чудесный: в лучах солнца блестит голубое небо; стоят, как на праздник убранные, осенние деревья и травы. Великаны-кедры склоняют пушистые ветви под бременем созревших шишек, и, когда в лесу тишина, запасливые рыжехвостые белки лущат шишки и таскают их в потайные склады. В эти дни и солнце греет по-летнему, золотит созревшие овощи: крутые бока капусты, наполовину вылезшие из земли репу и турнепс, почерневшую ботву моркови и картофеля. Ветер срывает листы спелых подсолнухов, дозором проходит по полям созревшей пшеницы, ржи и овса. И все еще по-летнему в кустах заливаются птицы.

Но в этом году сентябрь выдался хмурый и холодный. Дожди заливают поля, беснуются в воздухе ветры, иногда даже вперемешку с липким, тающим снегом.

А земля в это лето дала небывалый урожай. Самые древние старцы не видели за свою долгую жизнь таких тучных колосьев, такого обилия овощей.

Не погибать же всему этому!

И вот из города спасать урожай двигаются тысячные армии взрослых и подростков. Ученики восьмых и девятых классов той школы, в которую перевели Павла Огнева, тоже выезжают в колхоз.

В неприветливое, ветреное утро школьный двор заполняют ученики. Одеты они необычно: большинство в телогрейках и сапогах, девочки – в лыжных брюках. Шум и гам, всегда сопутствующий любым школьным сборищам, стоит во дворе такой, что его слышно на все четыре стороны за кварталы.

Звенит звонок на уроки. Но что им теперь звонок – этим девочкам и мальчикам с рюкзаками, чемоданами и просто мешками! Исчезают за стеклами окон лица младшеклассников, с любопытством разглядывающих отъезжающих. Вслух мечтают они, как через несколько лет такой же веселой оравой двинутся на уборку урожая. А пока им завидно!

С завистью, с умышленно громкими вздохами, с пожеланием удач младшим товарищам заходят в двери школы десятиклассники.

Во двор, сигналя, въезжают четыре грузовые машины. Школьники пропускают их и сейчас же смыкают круг. Возбужденные предстоящим неизведанно-новым, они закидывают в машину свои вещи, поспешно лезут по колесам через борт, усаживаются на скамейки. Еще и еще раз матери пытаются на ходу внушить своим детям, как следует вести себя в колхозе. Но школьникам не до этого. Наказы родителей входят в одно ухо и тут же вылетают в другое.

Машины трогаются, осторожно выезжают за ограду школы и, постепенно набирая скорость, мчат по улицам города. Родные улицы, по которым большинство ребят бегали еще дошколятами, первый раз кажутся скучными и грязными – так хочется скорее оказаться на просторах полей.

Они подъезжают к пристани, наводняя ее весельем, суетой, шумом. У берега стоит небольшой белый пароход «Ермак». По трапу ребята взбегают на пароход. Каждый пытается занять место поближе к перилам, из-за этого идут беззлобные перепалки.

Капитан, похожий на капитана с настоящего морского корабля – в кителе, с пушистыми усами, – отдает команду. Пароход хрипло гудит, отчаливает от берега, медленно разворачивается, выходит на середину реки и легко бежит по течению. Сотни рук приветливо прощаются с родными, со школой и просто с городом.

И плывет пароход мимо тесных зданий набережной, мимо городского сада «Октябрь». Он проходит между грандиозными быками железобетонного моста, возле необычной песчаной горы, насыпанной экскаватором. Здесь воздвигается одна из крупнейших в мире ГЭС, и недалек тот день, когда реку перегородят могучие запруды, образуя малое море.

Павел стоит один на палубе. Он ни с кем еще не знаком в новой школе. Пароход огибает маленький желтеющий остров. Павел пристально смотрит на него и незаметно для себя, по мере того как пароход отдаляется от острова, переходит на другой край палубы.

…Вот на берегу лежит та коряга, в которую они стреляли… Вот – может быть, это ему кажется? – тот камень, на котором стоял Тышка…

«И у меня бывают дни, когда я забываю об этом, даже начинаю чему-то радоваться, мечтаю о чем-то хорошем для себя, о новых друзьях, – мысленно упрекает себя Павел. – Тышку никто не заменит, да и не имею я права на радость и новых друзей».

Павел не замечает, что пароход давно уже миновал окраины города. Справа и слева теперь поднимаются живописные берега, причудливо разукрашенные осенью.

– Тебя как зовут?

Павел вздрагивает. Около него стоит девочка из его класса. Он заметил ее с первого же дня, когда вошел в класс и оглядывал своих будущих товарищей. Он заметил ее не потому, что она была красива, но она выделялась из всех окружающих своими широко открытыми светло-коричневыми, почти желтыми глазами, глядящими на все с редким вниманием. У нее круглое, румяное, еще совсем детское лицо, прямой и коротенький нос с ярко-красным пятнышком справа от переносья. Она очень располагает к себе с первого взгляда. Она, должно быть, умна. Вероятно, умеет хранить тайны своих товарищей.

Павел без улыбки, внимательно смотрит на девочку и говорит свое имя.

– А меня зовут Рита. Маргарита. Нехорошее имя, верно? Из прошлого века, не современное.

– Почему? – искренне удивляется Павел. Ему имя Маргарита кажется красивым, звучным, серьезным.

Павлу хочется поговорить с Ритой. Он устал от одиночества. Но ее подхватывает под руку подруга – высокая черноглазая девочка с толстыми косами:

– Ритка! Смотри, какие скалы!

И девочки уходят.

– Что, разговорилась с новеньким? – спрашивает подруга.

– Да нет, ты ворвалась! – улыбается Рита. – Он какой-то чудной. Вижу, идет по палубе, натыкается на ребят и не замечает, а сам глаз с острова не сводит…

– Сама ты чудная! – хохочет подруга. – Новенькие испокон веков не такие, как все!

А скалы действительно хороши! Снизу отполированные водой, как в зеркале отражают они быстро текущую воду. В середине они покрыты рыжими пятнами моха. Сверху на них густо зеленеет молодой ельник и, спускаясь, уходит в тайгу темно-зелеными дорожками.

Другой берег реки – отлогий, с просторными полянами и молодыми перелесками. Точно толпы девушек в пестром наряде, схватились за руки и водят веселые хороводы молодые березки.

Путь по реке заканчивается неожиданно быстро. Пароход приближается к пристани. Здесь стоит одинокий дом с огородом да на самом берегу маленькая одноглазая будка. А село в стороне. Его видно с палубы.

Школьники выходят на берег, и Рита, уже как хорошему знакомому, улыбается Павлу.

Веселые толпы учеников шагают по дороге, по улице села. Все для них необычно, все ново, интересно. Их размещают в клубе, только что выстроенном и еще не отделанном внутри. В трех комнатах девочки, в зале мальчики.

2

В этот день школьники устраивают свое жилище: на улице под навесом из досок сооружают скамьи вокруг длинных столов, набивают соломой матрасовки. Девочки устраивают постели на скрипучих топчанах, мальчики размещаются прямо на полу.

Павел кладет пеструю матрасовку в угол, закрывает одеялом. Здесь уединенно и уютно.

За Павлом следит Ваня Зайцев – секретарь комсомольского комитета школы. Он учится в том же классе, что и Павел. «Не надо оставлять новенького одного», – думает он и кричит с другого конца зала:

– Эй, Огнев! Чего ты там уединился? Иди сюда!

– Здесь хорошо, – упрямо говорит Павел.

Зайцев, волоча по полу тугую, как барабан, матрасовку, идет к Павлу.

– Да, действительно здесь хорошо! – говорит он, укладывая ее около постели Павла.

Павел молчит, но ему приятно, что он не один.

– Ты как это умудрился так?.. – удивленно спрашивает Павел, разглядывая бочкообразную матрасовку.

– Сам дивлюсь! – отвечает Ваня и давит ее коленом. – Швы не выдерживают, с краев выползает солома.

Оба весело смеются.

Что может быть лучше искреннего смеха! Он и веселит, и бодрит, и радует! Смех от души примиряет тех, кто держит камень за пазухой друг против друга, и мгновенно сближает незнакомых людей.

Павел и Ваня от души посмеялись и точно раскрылись друг другу. Оба подумали: «А ты, видно, хороший парень!»

Павел внимательно разглядывает Ваню. У него волосы длиннее, чем обычно носят мальчики, и поэтому он напоминает Павлу кого-то из художников-передвижников. Красивые серые глаза Вани прикрыты очками. Лицо у него правильное, скорее похоже на лицо девушки. Он небольшого роста, в синем просторном, явно не с его плеча, промасленном комбинезоне. «Наверно, отца, – думает Павел. – Отец, вероятно, рабочий».

– Тихон! Сюда! – кричит Ваня вбежавшему однокласснику в сапогах и выцветшей гимнастерке без ремня.

Летом Тихон, наверно, был острижен наголо, и теперь волосы пробиваются густой, твердой щетинкой.

– Сейчас! – басит Тихон на весь зал, мгновенно скрываясь, и через минуту его могучая фигура появляется в дверях. В руках он тащит огромную охапку соломы.

– Тихон! Где матрасовка? – останавливает его Римма Владимировна – классный руководитель девятого класса «А». Она на голову ниже своего ученика и рядом с ним кажется совсем девочкой, тоненькой, со светлыми завитыми волосами до плеч, но девочкой властной и настойчивой.

Тихон опускает солому к ногам и, сверху вниз поглядывая на учительницу, разводит руками:

– Нету.

– Как – нету? А ты разве не слышал, когда в классе я говорила, чтобы матрасовки были у всех? – сердится Римма Владимировна.

– Слышал, – кивает головой Тихон.

– Ну и что же?

– Не взял, – с искренним сожалением говорит он. – Буду спать прямо на соломе. Не твердо. Вы, Римма Владимировна, не беспокойтесь – я привычный.

– Да я о тебе меньше всего беспокоюсь! – сердито говорит Римма Владимировна. – Я беспокоюсь о том, что из-за твоей постели по всему залу солома будет разбросана.

– Нет, я аккуратно. – Тихон подбирает солому и виновато идет в угол к Ване и Павлу.

Римма Владимировна провожает его живыми карими глазами.

К вечеру готово неуютное жилище мальчиков и замысловатое убранство комнат девочек. Чего только они не придумали! На окнах висят кружевные занавески из газет. На дверях – марля, чтобы не влетали мухи. Стол застлан чистой простыней вместо скатерти, с кружевными дорожками из газет. В углу прибита полочка. На ней зеркало с подставкой, несколько ручных зеркал, куча расчесок, одеколон и даже неизвестно откуда взятые открытки с видом озера Рица.

– Вот это да! – удивляются мальчики, то и дело путаясь головой в марле на дверях.

Вечером Тихон, Павел и Ваня сидят на широком крыльце клуба с резными деревянными колоннами в старинном русском стиле. На коленях Тихона – баян, привезенный из города. В нескольких шагах от них, под навесом, на длинных деревянных столах дежурные режут ароматный черный хлеб. Тут же глубоко врытая в землю большая печь. На ней шумно кипят два огромных котла. По краям крышек тонкими струйками выходит пар и распространяет вкусный запах.

У печи хлопочет повариха-колхозница. Настоящая повариха, по всем правилам – толстая и румяная. Тут же стоит физик Семен Семенович, по фамилии Конница, а по прозвищу «Конница Буденного». Это один из любимых учителей в школе. Он прекрасно знает свой предмет, на его уроках слышно, как летит муха. Подкупает он еще ребят и тем, что любит подшутить над ними. Вызвал он как-то раз к доске ученицу, невнимательную и невдумчивую.

«Ну-с, – сказал он ей, – докажешь, что Земля имеет форму правильного параллелепипеда!»

«Доказать, что Земля имеет форму правильного параллелепипеда!» – не моргнув глазом, по привычке не думая над своими словами, начала ученица и осеклась… Бурный хохот раскатился по классу.

Неподготовившегося ученика он обычно отсылал на место, приговаривая:

«Хорошо. Пять!» – и выводил в журнале жирную двойку.

Сейчас он стоит, заложив за спину руки, высокий и полный, и, по долгу начальника полевого лагеря, присматривается к работе повара.

Павлу хорошо с новыми товарищами. Он слушает веселую, не очень умелую музыку Тихона, вглядываясь в темнеющие, спокойные улицы села с низкими домами, просторными огородами. Ему так непривычно хорошо здесь, что он даже смеется с мальчиками громким, заливистым смехом.

– Знаете, ребята, кем я хочу быть? – рывком останавливая баян и откидываясь на верхние ступени крыльца, говорит Тихон.

– Кем? – заинтересованно спрашивают товарищи.

– А вот кем… – Тихон нарочно медлит, чтобы получилось эффектнее. – Вот представьте себе – глухой, нетронутый лес. Представили?

– Представили!

– В лесу домик.

– На курьих ножках! – подсказывает Ваня.

– Нет, обычный деревянный домик, такой веселый. Здесь живет лесник. У него в доме все так же, как у обычного лесника, – коврик над кроватью, ружье на стене. Только одно необычно – в комнате стоит рояль красного дерева.

– Современный лесник, окончивший консерваторию. Ничего нет удивительного! – смеется Павел.

– И лесник этот – я, – говорит Тихон. – У лесника борода по грудь, косоворотка и…

– …и лапти! – смеется Ваня. – Рояль красного дерева, и борода с лаптями… Ну, наплел же ты лаптей, Тихон!

– Нет, кроме шуток, лесное дело меня очень интересует. А вот литература, история, химия, физика – все это пустое дело!

– Какой же из тебя будет специалист лесного дела без химии и физики? – удивляется Павел. – Ты как учишься-то?

– По-пластунски.

– Как это? – не понимает Павел.

– Ползу, друг, ползу из класса в класс, на горе мамаше и папаше!

Действительно, учение Тихона доставляло немало огорчений его родителям. Мать и отец его были научными работниками филиала Академии наук и мечтали о сыне-ученом. Сын же учился кое-как, в свободное время не прикасался к книгам, а играл с ребятами в футбол и на баяне. Недавно он заявил, что будет лесником. Другие родители обрадовались бы увлечению сына, свели бы его со специалистами лесного дела, достали бы интересных книг. А отец и мать Тихона всеми силами принялись заглушать его увлечение. Они доказывали, что дело это никчемное, всю жизнь придется сидеть в лесной глуши: ни театров, ни людей. Но Тихона совершенно не пугало все это: к театру он был равнодушен, а люди ему казались везде одинаковыми – что в филиале Академии наук, что в управлении лесного хозяйства.

Последнее время родители Тихона немного успокоились. «Дурная мысль» о лесном хозяйстве взбрела, мол, парню в голову по молодости и со временем исчезнет. Они и не подозревали, что сын серьезно заинтересовался лесным делом, прочитал уже не одну специальную книгу. И поездка в колхоз увлекла его, главным образом, возможностью встретиться здесь с лесником, посмотреть его хозяйство.

Тихон долго молчит, потом начинает наигрывать какую-то грустную мелодию.

– А ты где живешь, Павел? – спрашивает Ваня.

– На улице Красных Зорь.

– Ой-ей-ей! Расстояньице до школы приличное. Значит, ты не относишься к нашему району? Зачем же ты перешел к нам?

Все хорошее, что заключал в себе этот тихий вечер, мгновенно ушло. Павел ненавидел ложь. Он привык говорить лучше горькую правду, чем выкручиваться выдумкой. Но правду сказать невозможно.

– Да так случилось, – неопределенно говорит он.

Вскоре Павел уходит, ложится на свою постель и, не поужинав, засыпает.

– Тебе не показалось, что мы чем-то обидели Павла? – шепчет Тихону Ваня, укладываясь спать.

Но Тихон никогда не замечает таких тонкостей.

– Нет, не показалось, – отвечает он. – Спать захотелось – вот и не стал ужинать.

Но слова Тихона не убеждают Ваню. Он долго лежит с открытыми глазами и перебирает в памяти разговор с Павлом. Нет, решительно ничего не сказали ни он, ни Тихон, на что можно было бы обидеться. «Просто у Павла тяжелый характер», – решает он. Но Павел понравился ему с первого взгляда. И Ваня думает о том, что хорошо было бы подружиться с ним. Кажется ему, что Павел может быть хорошим другом. А такого друга у Вани нет. Почему нет? Он и сам не знает. С первых классов Ваня то староста, то комсорг, а в прошлом году выбрали его секретарем комсомольской организации школы, несмотря на то что был он восьмиклассником. Привык дружить со всеми сразу, а одного друга – настоящего – у него пока еще не было.

3

Утро мрачное и холодное. Воет ветер по бескрайным просторам полей. Они тянутся до горизонта, однообразные и унылые, подернутые легкой дымкой тумана.

Мальчики вооружились лопатами. Они неумело подкапывают гнезда картофеля, оставляя клубни в земле или перерезая их. Рыжая ботва ровными рядами ложится по межам.

Девочки собирают картофель в большие корзины с двумя ручками, ссыпают его в кучи и первые часы не переставая удивляются огромной величине картофелин.

– Ребята, смотрите, какой поросенок! – кричит Рита, с трудом поднимая одной рукой картофелину чуть не с голову величиной.

– Вот это да! – восторгается Ваня.

Рита давно уже бросила картофелину в корзину, прикрыла ее другими и вместе с подругой высыпала картофель в кучу, растущую с каждой минутой ввысь и вширь. Но восторженная улыбка все еще не сходит с лица Вани. Он стоит, все так же вонзив лопату в землю, положив на черенок скрещенные руки, а на руки подбородок.

– Не иначе, раздумывает, откуда такая картошка берется! – хихикают девочки. – Спящая красавица!

Римма Владимировна разгибает уставшую спину:

– Зайцев! О чем размечтался? Задерживаешь девочек!

– Да, правда, задерживаю, – отвечает Ваня, поспешно наступая ногой на лопату.

Павел работает по соседству с Ваней. Он молчалив, невесел. Ему не хочется ни говорить, ни двигаться. Ему хочется спать, спать, спать, как почти всегда в последнее время.

В полдень у дороги останавливается полевая кухня.

– Обед! Обед! – бурно радуются ребята, бросают где попало лопаты и корзины, бегут под горку к ручью умываться.

Как хорошо сидеть на просторе бескрайнего поля, с миской горячего супа на коленях! Умело или нет он приготовлен – кто его знает! Но после шести часов работы невозможно припомнить что-либо вкуснее этого супа с крупно накрошенной картошкой, с пшенной крупой и с жирными кусочками баранины.

Павел аккуратно завертывает в бумагу немытую миску.

Около него останавливается Рита. На ней коричневое, измазанное землей пальто с поясом, на ногах теплые носки и туфли. Голову, как русские молодухи, она повязала серым в крапинку ситцевым платком. В руке у нее надкусанный турнепс.

– Хочешь? – спрашивает она и улыбается. – Сочный и сладкий!

– Хочу! – говорит Павел, хотя и равнодушен к сладкому.

– Ну, тогда бежим! Там целое поле турнепса.

Они бегут сначала по картофельным межам, потом пересекают дорогу, пробираются в мелких лесных зарослях и выходят на поле турнепса. С двух сторон поле огибает другое, больше чем наполовину убранное, еще такое непривычное в Сибири, – поле кукурузы.

Павел никогда не видел, как растет кукуруза. Он останавливается и рассматривает толстые стебли, поднимающиеся выше его головы, длинные отвислые листья, напоминающие листья комнатного цветка – амариллиса.

– Походит на пальму, а идет на силос, – говорит Рита. Она стоит на поле турнепса, и ботва закрывает ей ноги до колен.

Рита и Павел рвут турнепс в обе руки, чтобы отнести ребятам.

– Он хорошо утоляет жажду и вкусно хрустит на зубах, – смеется Рита. У нее задорно морщится короткий носик и в глазах прыгают веселые искорки.

Обратно они идут медленно. Павлу хочется, чтобы этот путь был как можно длиннее, потому что ему нужно поговорить с Ритой, многое спросить у нее. Но он молчит. Заговаривает не он, а она:

– Ты кем хочешь быть?

– Не знаю.

Павел отвечает искренне. Когда он думает о будущем, ему рисуется темная, беззвездная ночь.

– Не знаешь? – удивляется Рита. – А я педагогом. Что? Неинтересно?

– Почему? – пожимает плечами Павел. – Если влечет к этому делу, то интересно. Но я бы не мог быть педагогом.

– Почему? Разве неинтересно воспитывать человека, помогать избавляться ему от всяких недостатков?

– У тебя что, мать учительница?

– Нет, отец педагог. А у тебя?

– Мама у меня работает воспитательницей в детском саду. А отца нет. Впрочем, есть, но он ушел от нас, когда мне было двенадцать лет.

– Ушел! – с возмущением и ужасом говорит Рита. – И ты его любил?

– Очень любил. Больше всех на свете.

Рита с состраданием смотрит на Павла.

– Знаешь, Павел, – говорит она, – как бы я хотела быть такой, как Макаренко! Вот бы дали мне колонию малолетних преступников, и я бы их перевоспитывала…

Яркая краска заливает лицо Павла.

– Думаешь, это легко? – говорит он. – Трудно перевоспитывать не только настоящих преступников, но даже и тех, кто случайно совершил преступление, потому что и у этих на душе такой мрак, такое отчаяние…

Рита слушает Павла. Она чувствует: что-то в этом разговоре задело его за самое сердце. Волнение охватывает ее, и она смотрит на Павла настороженным взглядом.

«Ни на один день невозможно отойти от прошлого, – думает он, – решительно все напоминает… Уехать бы в другой город или куда-нибудь на Север…»

И он представляет снежные горы, карликовые березки, покрытые пушистым серебром куржака, и непроглядную, спокойную ширь тундры.

Они уже подошли к картофельному полю. Павел молча отходит от Риты, берет свою лопату и с ожесточением всаживает ее в землю.

К вечеру на коне прискакал из правления колхоза рябой толстый парень.

– Кончай работу, замерять буду! – командует он и идет по полю, неодобрительно поглядывая по сторонам. – Картошку пооставляли! – говорит он, наклоняясь. – Что это? Что это? – приговаривает он сердито, поднимает картофелины и, прищурив глаз, долго целясь, запускает их в кучу. Видимо, это доставляет ему удовольствие. – Поначалу прощается, – говорит он обеспокоенной Римме Владимировне, – а завтра такую работу принимать не буду.

Он снимает привязанный к седлу двуногий деревянный треугольник и замеряет обработанное учениками поле.

Деревянные ноги проворно шагают по полю, и так же проворно парень считает.

– Два, четыре, шесть, восемь, десять, двенадцать.

Тихон бежит сзади и тоже считает вслух. Ему кажется, что придирчивый парень обязательно просчитается.

Через некоторое время парень и вспотевший Тихон подходят к толпе ребят.

Парень на ходу пишет в записную книжку.

– Четыре гектара восемьдесят соток, – говорит он, – делю на двести сорок.

– Стоп! – с восторгом ловит его Тихон. – А дежурные по кухне, дежурные по общежитию?

– Сколько же их?

– Семь да шесть… всего тринадцать человек, – говорит Римма Владимировна.

– Двести сорок, отнимаю тринадцать, – водит карандашом по бумаге парень, – получается двести двадцать семь. Четыреста восемьдесят делю на двести двадцать семь. По две сотки на брата.

– С небольшим, – придирчиво поправляет Тихон.

– Слезы! – пренебрежительно говорит парень. – А норма – четыре сотки! Ну, поначалу прощается, – смягчается он. – Дело-то новое, пообвыкнете.

4

Вечером Павел, Ваня и еще несколько ребят выпускают полевой листок. Они располагаются в комнате девочек, предварительно выгнав хозяек. Со стола ребята снимают скатерть, банки с разноцветными листьями и еще уцелевшими осенними цветами.

– Любят девчонки на пустяки отвлекаться, – говорит Павел, неумело складывая скатерть.

Он с удовольствием рисует огромный лист картофельной ботвы с цветком, проткнутый ученической ручкой. Ваня сочиняет стихи. Но вдруг все, как по команде, оглядывают комнату. Они слышат в углу чей-то плач. Павел вздрагивает, роняет с кисти на газету зеленую каплю.

– Кто это?

Он не может переносить плач. Он готов отдать все, что есть у него, только бы не видеть ничьих слез.

Павел вскакивает и бежит в угол. За ним идет туда же Ваня. Но в комнате снова тишина.

– Показалось… – неуверенно говорит Ваня. – Или кто-то на улице…

Но в углу из-под топчана уже слышится не плач, а громкий неудержимый хохот. Павел поднимает одеяло. Оттуда выглядывают смеющиеся лица девочек.

Работа прервана. Началась веселая возня.

Девочек вытягивают из-под топчана и выпроваживают из комнаты. Павел снимает с гвоздя полотенце, накидывает на плечи смеющейся Риты и вытаскивает ее на улицу.

На улице холодно. В темноте чуть видны очертания «Победы». Она только что подошла к крыльцу клуба. Вот открылась дверка, неярким светом загорелся плафон, и Павел увидел… Григория Александровича и еще какую-то женщину. К ним спешит Римма Владимировна и здоровается за руку.

От неожиданности Павел роняет на крыльцо полотенце. «Зачем он здесь?» – думает Павел и быстро убегает в комнату.

Рита растерянно поднимает полотенце и стоит на ступеньках. «Какой он странный», – думает она.

И вдруг Рита видит, что из «Победы» выходит ее мать.

– Мамочка! – радостно кричит Рита, бросается к ней, обнимает и кружит небольшую полную женщину в пальто и пуховой шали.

Мать смотрит на нее большими ласковыми глазами, пряча от ветра под шаль короткие, как у мальчишки, курчавые волосы.

– Беги оденься, и тогда поговорим! – говорит она.

– Да ты заходи, посмотри, как мы устроились… – зовет ее Рита.

– Нет, доченька, не зайду.

Странно. Мать всегда интересуется каждой мелочью, а сейчас она не хочет зайти к ним в комнату посмотреть, как живут школьники. Рита бежит в клуб.

– Прошу прощения, ребята! – говорит она членам редколлегии. – Я только пальто возьму, ко мне мама приехала.

Мальчики, кроме Павла, бросаются к окну, но из освещенной комнаты ничего не видно.

Рита второпях набрасывает на плечи пальто и выбегает на улицу.

Мать уводит ее в сторону.

– Ты посмотри нашу кухню, столовую, – говорит Рита и тянет мать под навес.

– Нет, доченька, некогда, в следующий приезд посмотрю.

Рита удивленно останавливается подле матери в тени забора.

– Ну как? – спрашивает мать. – Даже тебя на полотенце какой-то мальчик на улицу вытащил.

– Это Павел Огнев, новенький, одноклассник мой!

– Павел Огнев? – Мать некоторое время молчит. – Ну как, сегодня трудно было? – спрашивает она.

– Трудно, – сознается Рита. – Ноги, руки болят и спина тоже. И знаешь, мама, работали мы на совесть, а сделали только половину нормы.

– Ну это вначале. Опыта нет. – Мать подает Рите сверток со сладостями: – Тебе и твоим товарищам.

Григорий Александрович прощается с Риммой Владимировной, садится в машину и, широко открыв дверцу, кричит:

– Мария Васильевна! Поехали!

Шофер включает мотор, и Римма Владимировна на шаг отступает назад.

– Одну минуточку, – отвечает, обернувшись, мать Риты.

Затем она приближается к дочери и тихо говорит ей:

– Рита! Павел Огнев и есть тот мой подследственный, о котором я тебе рассказывала. Я верю, что ты никому об этом не скажешь. В школе никто ничего не должен знать. Постарайся сделать так, чтобы Павел был не одинок. С тобой товарищи считаются – помоги ему найти здесь новых, хороших друзей, и найти как можно быстрее.

– Я так и поняла, что у него на сердце неспокойно, – чуть не плача, говорит Рита. – У него еще и отец ушел…

– Я знаю. Ты пойми, Рита. Он потерял двух самых близких и дорогих людей… Особенно тяжела для него потеря друга – ведь он считает себя виновным в его гибели. Необходимо помочь забыть ему об этом, помочь найти свое место в жизни… – Мать некоторое время молчит. – Вот и его бывший директор приезжал сюда, для того чтобы поговорить с классным руководителем.

– Значит, Римма Владимировна тоже знает?

– Знает, Рита. Она и ты – и больше никто. Поняла?

– Поняла, мамочка!

Мать целует Риту и почти бежит к машине.

– Ну, колхозница, чтобы урожай собрать вовремя! – кричит она уже из машины и, прижавшись лицом к стеклу, машет рукой.

Рита стоит у крыльца и смотрит вслед автомобилю. Еще долго горят во тьме красные огоньки над колесами. Где-то мычат коровы, лают собаки, скрипят колодезные журавли. Вечерний шум здесь непривычный, не городской.

Рите очень жалко Павла. Она вспоминает все, что рассказывала о нем мать, и хочет, чтобы он стал счастливым и забыл все, что пришлось пережить ему.

Рассказать бы ребятам – они окружили бы Павла теплом, заботой… А рассказать нельзя. Может быть, посоветоваться с Риммой Владимировной? Но мать почему-то об этом не сказала. Нет, лучше подождать.

Рита вспоминает тот день, когда она не могла решить задачу и стала звонить матери на работу. Тогда она за своим уютным письменным столом готовилась к экзаменам, а Павел Огнев, еще не известный ей, решал для нее задачу в кабинете следователя. Мать так хорошо сказала тогда о нем по телефону. Вечером в тот день, вернувшись из школы, Рита подробно расспрашивала ее о подследственном. Она жалела его и с тревогой ждала окончания следствия.

Рите вспоминаются слова Павла:

«Трудно перевоспитать не только настоящих преступников, но даже и тех, кто случайно совершил преступление, потому что и у этих на душе такой мрак, такое отчаяние…»

«Бедный Павел! – думает Рита. – Это он-то считает себя преступником! У него такие честные, ясные глаза».

Она заметила, что он очень правдив и до резкости прямолинеен. Об этом говорила и мать Риты.

Рита заметила еще, что мальчишки начинают относиться к Павлу с уважением, а Ваня и Тихон ходят за ним по пятам. Девочки прозвали их «огневскими ассистентами». Особенное уважение к Павлу в 9-м «А» появилось после того, как Римма Владимировна на линейке «пробрала» мальчиков за плохую работу.

– Как ни посмотришь – все стоят, все отдыхают! – сердилась Римма Владимировна. – Один Павел Огнев за всех работает. Только он и обеспечивает бесперебойную работу девочек.

– Я? – искренне удивился Павел. – Вам так показалось.

У Павла нет мозолей, как у других ребят. Ему не тяжело подкапывать картофель. Он привык к гребле. У него натренированы спортом руки, ноги и все тело. Но Павел не замечает, что работает лучше всех. И товарищам это нравится – значит, он скромен и не тщеславен, а в коллективе нет приятнее этих качеств.

Нравится товарищам и то, что Павел силен и ловок. Он один из всего класса поднимает тот камень, что лежит у крыльца клуба; остальные поднимают его только вдвоем.

5

С утра ясно и тепло. Кажется, что холодные ветры и дождь покинули эти края, и пришла наконец обычная для сентября ласковая, солнечная погода. Но это только кажется. Из-за горизонта уже выплывают черные тучи, и ветер порывами пробегает по полям.

До полей идти больше двух километров, но они незаметны, когда идет шумная ватага ребят.

Рита следит за Павлом. Он идет между Ваней и Тихоном.

Павел бледен, он сегодня не спал ночь: приезд директора напомнил ему о старой школе и обо всем страшном, что тогда произошло.

Сворачивая на поле, Павел проходит мимо Риты, но или не видит ее, или не хочет замечать. Он берет в руки лопату, всаживает ее в твердую землю, рывками выворачивает гнезда картофеля. Ему не хочется работать, он измучился от страшной апатии. Ему очень хочется спать.

«Что это? Я болен?» – думает Павел.

Он не поднимает головы, не разговаривает, не смеется, как другие.

Павел втыкает в землю лопату, пересекает дорогу, идет куда глаза глядят. Вот небольшой стог сена. Павел ложится на сено, закладывает руки за голову и бездумно глядит на небо. По небу плывут и плывут обрывки грязных облаков…

«Огневские ассистенты» и Рита сразу же замечают исчезновение Павла.

– Куда это Павел ушел? – спрашивает Рита.

– Сам интересуюсь, – отвечает Ваня. – Эй, Тихон! Куда Павка смылся?

– Заболел, может? – беспокоится Рита. – Вы заметили – он сегодня все время молчит.

– Не заметил, – говорит Тихон. – Надоело болтать, как эти трещотки, – кивает он в сторону девочек, – вот и решил помолчать.

Ваня выходит на дорогу – смотрит направо и налево. Там только чернеют машины. Он проходит по ближнему лесу и возвращается обратно.

– Нигде нет, – говорит он Рите и Тихону. – Попадет ему от Риммы Владимировны.

День кончается. Вот уже приехал учетчик, и деревянные ноги шагают по убранному полю. Рябой парень, довольно улыбаясь, к изумлению ребят, хлопает широкой ладонью Римму Владимировну по плечу:

– По пять соток, значит, на брата!

– Ура! Перевыполнили норму! – кричат ребята, и в воздух летят перчатки, шапки, картошка и даже лопаты.

В это время по полю, по самому видному месту, шагает Павел.

– Эх, дурак, дурак! – заволновался Тихон. – Подошел бы со стороны кустов – никто бы и не заметил!

Павел подходит к ребятам хмурый.

– Ты где был, Огнев? – спрашивает Римма Владимировна.

– Он пить ходил! – торопится Ваня.

Павел поворачивается к нему и говорит резко:

– Пожалуйста, без защитников! Там я был, – указывает он рукой на лес, – спал на сене.

– Спал?.. Мы работали, а ты спал? – изумляется Римма Владимировна. – Знаешь, Огнев, я даже не верю этому.

– Честное комсомольское, спал, – говорит Павел и опускает голову под возмущенным взглядом учительницы.

Еще несколько секунд Римма Владимировна смотрит на Павла. Ребята знают ее характер – сейчас она разделает под орех. Язык у нее как бритва – и отругает и засмеет так, что спать в другой раз не захочется. Но сейчас она вдруг молча отвернулась и, точно делая усилие над собой, коротко бросила удивленным ребятам:

– Ну что же, пошли!

Павел идет молча, почти сзади всех. За ним тащатся Ваня и Тихон.

6

Остаток вечера ребята проводят на улице. Под гармонь Тихона поют «Рябину» – и получается дружно, слаженно, с настроением.

– Хоть сейчас на олимпиаду! – довольно говорит Тихон.

Сельские школьники каждый вечер собираются у клуба. Вместе с городскими ребятами они поют, танцуют и просто разговаривают.

Житель села Вова Хомутов и Олег Столяров из города ясными вечерами сидят вдвоем на крыше клуба с электрическим фонарем и, руководствуясь картой звездного неба, отыскивают на небе, испещренном мириадами звезд, созвездия.

– Лира! Весы! Дева! – только и слышатся возгласы на крыше.

– Эй! Чернокнижники! – предупреждают их девочки.

Вот и сейчас, несмотря на то, что накрапывает дождь, Олег и Вова сидят на крыше, освещая фонариком карту. Небо задернуто тучами, и каждому ясно, что мальчики оригинальничают. Куда удобнее было бы в такую погоду изучать карту звездного неба за столом в клубе, при электрическом свете.

Сельские старшеклассники собрались около клуба; дома только те, кто болен или чем-то занят.

На площадке, освещенной светом из окна клуба, танцуют польку.

Застенчивый сельский десятиклассник, почти двухметровый детина, с презрением относившийся к танцам, танцует теперь чуть не до упаду. С девятиклассницей из города – Люсей Королевой, игриво косящей одним глазом, он готов танцевать часами. Танцует он неуклюже, тяжело, точно трамбует землю кирзовыми сапогами сорок третьего размера. Танцует и Римма Владимировна в паре с Тихоном. Римма Владимировна танцует легко, грациозно, с увлечением. С учениками она забывает о своем возрасте, и в такие минуты кажется, что ей шестнадцать лет.

Искренне огорчается Римма Владимировна, когда чувствует, что стесняет учеников, приглушает их веселье. Тогда она уходит расстроенная, горько посмеиваясь над собой.

– Павел! Пойдем танцевать! – печально говорит Рита, словно приглашает его не танцевать, а погрустить вместе.

Павел отрицательно качает головой:

– Не хочется.

– Ты не любишь танцевать?

– Нет, прежде любил…

Не сговариваясь и, может быть, даже не замечая этого, они отходят от крыльца клуба и идут по чуть заметной дороге к пруду, мимо низких построек птицеводческой фермы. В темноте блестят струйки воды, шумят редкие капли дождя.

Так же, не сговариваясь, оба останавливаются и долго молчат.

– Видишь, какой я скучный…

– Почему же тебе не весело?

– Мне нельзя быть веселым, Рита, даже если бы я и хотел.

– Что-то очень мудреное, – говорит Рита. – Объясни.

– Может быть, когда-нибудь объясню.

– А я хочу сейчас.

– Сейчас? – Павел некоторое время молчит, будто взвешивая, можно ли об этом говорить сейчас. – Нет, Рита, сейчас не могу.

– Ну, тогда я сама объясню.

Рита чувствует, что летит головой в пропасть.

– Ты думаешь, что не имеешь права больше радоваться… Ты думаешь, что все хорошее у тебя осталось позади… Павел, прости меня, но я же все знаю!

Павел отступает назад и в волнении берет Риту за руку:

– Что ты знаешь? Откуда?

Рита уже не рада этому разговору. «Все испортила, все!» – думает она и с отчаянием говорит:

– Мама была следователем по твоему делу, Павел. Она мне рассказывала…

– Она – твоя мама? – еще больше изумляется Павел.

– Она очень заботится и сейчас о тебе, Павел. Из-за тебя и приезжала сюда.

Павел вспоминает освещенный автомобиль, Григория Александровича, протянувшего руку Римме Владимировне. Рядом с шофером сидела женщина – видимо, это и была мать Риты.

– Так вот, значит, почему ты подходишь ко мне, вот почему ты все время учишь меня, как мне жить!.. Тебе мама велела! – Павел говорит негромко, медленно. Он замолкает, неподвижно стоит несколько секунд и исчезает в темноте.

– Павел! – окликает его Рита.

Но шаги его слышатся уже где-то в стороне. Она бредет под дождем по грязной дороге и думает: «Во всем он видит какой-то тайный умысел. Никому он не доверяет. И зачем это я заговорила о его прошлом, о маме… Ведь мама рассказывала мне, что однажды шла по улице и увидела Павла. Они должны были встретиться, но она намеренно зашла в магазин, чтобы не сталкиваться и не напоминать ему о пережитом. А я так неосторожно… Дура, дура!»

А Павел бежит куда-то в темноту ночи. Дождь уже не капает, а льет как из ведра. С мокрых волос его стекают под рубашку холодные капли. Ноги тонут в жидкой грязи. Но он ничего не чувствует.

«Неужели в товарищах своих я жестоко ошибся? – думает Павел. – Неужели нет на свете ни любви (он вспоминает отца), ни дружбы?»

Ему представляется серьезное лицо Риты, ее внимательный взгляд. А какое теплое, хорошее чувство возникало у него всегда, как только она подходила к нему! Всегда она первая. Он почему-то не смел приблизиться к ней. С тех пор как он узнал Риту, ему хотелось подолгу и откровенно разговаривать с ней. Но таких минут не было. Они только перекидывались незначительными фразами в обществе товарищей. Поговорить по-настоящему они могли в этот ненастный вечер у пруда, около птицеводческой фермы, но разговор кончился так нелепо.

И вдруг Павел вспоминает Тышку, его слова за минуту до смерти: «Я сам, я сам, Павел не виноват». А ведь он знал, что умирает, Павел же, виновник его смерти, будет жить. «Нет, есть на свете крепкая, настоящая дружба!» – думает Павел.

Почти ночью он возвращается в общежитие, тихо снимает грязные сапоги, разбрасывает на табуретке промокшую телогрейку. Осторожно укладывается на свою постель, около сладко спящего Вани.

Он знает, что не заснет в эту ночь. Если закрыты глаза и дрожат веки – значит, сна не будет. За четыре месяца он хорошо узнал это. И сна действительно нет. Только под утро он забывается, и снова в мертвой тишине ему слышится зловещий выстрел и он видит изумленные глаза Тышки.

Он просыпается оттого, что за плечо его трясет Ваня:

– Павка, ты так сильно кричишь…

Павел садится, вытирает рукой потный лоб и быстро одевается.

Заспанные ученики строятся на линейку в зале клуба. Начальник лагеря Семен Семенович проходит меж рядов крупными шагами, сцепив за спиной руки.

– Первое, – говорит он, – сегодня из-за ненастной погоды работы отменяются.

Довольный шепот пробегает по рядам.

– Второе, – продолжает Семен Семенович, – ученику девятого «А» Огневу Павлу объявляю выговор за самовольную отлучку с работы и поздний приход вечером в лагерь.

Щеки Риты заливает краска, будто не Павлу, а ей объявили выговор. «Если бы Семен Семенович все знал, он простил бы Павла, как вчера в поле его простила Римма Владимировна». Но Римма Владимировна стоит тут же и не защищает Павла. На лице ее то самое выражение, которое бывает обычно, когда ученик получает заслуженное наказание.

«Может быть, и в самом деле Павлу не надо делать никаких снисхождений? Может быть, тогда скорее он почувствует себя равноправным членом нашего коллектива, таким же, как все?» – думает Рита.

А Павел принимает выговор Семена Семеновича как должное. К удивлению Вани и Тихона, он даже становится веселее, когда ребята расходятся с линейки.

7

На улице льет дождь, по лужам скачут пузыри. Под окнами то и дело с завыванием буксуют машины; люди идут в плащах, в резиновых сапогах.

Ребята радуются отдыху. В клубе с утра танцы, выступления самодеятельности. Зал заполняют деревенские школьники. Они нарядились, как на праздник, притащили гитары, баяны, балалайки. И вот уже гремит не очень слаженный оркестр народных инструментов.

На сцену поднимается Рита. Косы ее заплетены корзиночкой, над ушами красные бантики. И такие же красные от волнения щеки. На Рите короткая черная юбка, шерстяная вишневая кофточка с поясом и светлыми пуговицами. На вид Рите не больше четырнадцати лет.

Сильным, красивым голосом она очень хорошо читает отрывок из «Молодой гвардии»:

– «Пусть мне шестнадцать лет, не я виноват в том, что мой жизненный путь оказался таким малым… Что может страшить меня? Смерть? Мученья? Я смогу вынести это… Конечно, я хотел бы умереть так, чтобы память обо мне осталась в сердцах людей. Но пусть я умру безвестным… Что ж, так умирают сейчас миллионы людей, так же, как и я, полные сил и любви к жизни. В чем я могу упрекнуть себя? Я не лгал, не искал легкого пути в жизни. Иногда был легкомыслен – может быть, слаб от излишней доброты сердца… Милый Олежка-дролежка! Это не такая большая вина в шестнадцать лет… Я даже не изведал всего счастья, какое было отпущено мне. И все равно я счастлив! Счастлив, что не пресмыкался, как червь, – я боролся…»

Павел внимательно слушает слова Риты. Он сидит прямо на полу перед сценой, обхватив колени руками.

– «…После того Олег был брошен в застенок гестапо, и для него началась та страшная жизнь, которую не то что выдержать – о которой невозможно писать человеку, имеющему душу».

Несколько раз читал Павел «Молодую гвардию», но никогда написанное в книге не производило на него такого сильного впечатления, как теперь.

«Олег! Олег! – думает Павел. – Какой он был сильный!» Павел сопоставляет Олега с собой и сам себе кажется ничтожным и жалким. «Надо взять себя в руки!» Он представляет себя на месте Олега. Да, если бы была война и Родина защищалась от врага, он, ни на минуту не задумываясь, отдал бы за нее жизнь. Это не пустые слова. Павлу хочется совершить подвиг, равный подвигу Олега. Он часто думал об этом и прежде. Вместе с Тышкой они мечтали о геройских подвигах, но тогда это были неясные детские мечты, навеянные книгами, кинокартинами и рассказами взрослых, а теперь это страстное желание человека, знающего, что такое радость и страдание.

Рита сходит со сцены и останавливается в толпе аплодирующих ей девочек.

В этот день она не подходит к Павлу – она раскаивается в том, что начала тогда разговор. Ей немного обидно, что он не понял ее хороших побуждений… Ведь дружба ее с Павлом началась еще на пароходе, а то, что Павел был подследственным ее матери, узнала Рита только вчера.

Но у Риты есть гордость, и она не говорит об этом Павлу, не смотрит на него, только чувствует, что он сидит на полу между Ваней и Тихоном.

Вечером в комнату мальчиков заходит сердитый Семен Семенович. Он проходит большими шагами по залу, сцепив за спиной руки, и придирчивым взглядом окидывает постели ребят. Все в порядке. Матрасовки застланы одеялами. Дежурные вымели пол и лопатой выбросили на улицу грязь, принесенную ногами ребят и гостей.

Семен Семенович доволен. Сердитая морщинка разглаживается на лбу.

– Семен Семенович! – спрашивают ребята. – Завтра опять выходной?

– Если дождь перестанет, пообсохнет, то со второй половины дня выйдем на работу… Вот что, ребята: нужны двое на уборку пшеницы.

– А что делать? – спрашивают мальчики.

– Работать на соломокопнителе.

– А с чем его кушают? – интересуется Тихон.

– Есть такое приспособление на комбайне, – отвечает Семен Семенович, – в него идет солома от скошенной пшеницы. Прежде, когда не было соломокопнителя, солома оставалась на поле, и приходилось заново проделывать большую работу.

Но Тихон не собирается уходить с картофельного поля, здесь весело.

– Мне все одно, что солома, что картошка. Больше всего мне нравятся выходные дни, – отвечает он.

– Я пойду! – говорит Павел.

– Я тоже! – торопится Ваня, боясь, что его опередят.

– Ну, тогда и я, – говорит Тихон.

– Третьего не нужно. Пойдете вы, – Семен Семенович показывает на Павла и Ваню.

Глава четвертая

1

Есть своя поэзия, свое очарование в холодных осенних днях. Беснуется колючий ветер на открытом поле, пригибает к земле густую пшеницу. Кое-где даже невозможно взять ее комбайном, и тогда жнут старым, уходящим в область предания серпом. Могучей своей силой рвет ветер серую пелену туч, гонит их клочья к югу; они же снова и снова ползут из-за горизонта – еще черней, еще грозней. Скачет ветер в пестрых осенних листьях, сорит ими по желтеющей траве, кое-где неожиданно украшенной то уцелевшей от лета ромашкой, то чахлыми, желтыми цветочками. Летом пройдешь мимо, не заметив этих скромных цветов, или безжалостно примнешь их ногой. А в эту осеннюю пору ты обязательно заметишь их, остановишься… может быть, даже соберешь их в небольшой букет, и ромашка поразит тебя белизной своих продолговатых лепестков, свежим, каким-то солнечным цветом сердцевины.

Листья, уцелевшие травы, хлеба, склоненные порывом ветра, разбудят в тебе новую энергию. Все в эту пору в природе говорит о жизни, о ее неизменном и вечном движении.

В полдень по бескрайнему полю поистине золотой пшеницы идет самоходный комбайн, постукивая мотором. В глубокие волны пшеницы погружается его режущая часть, загораясь холодным блеском в те редкие минуты, когда разбросанные ветром тучи открывают нежаркое осеннее солнце. Тучные колосья клонятся ниц перед могучим творением человека. Бункер наполняется сыпучим, точно живым, зерном.

К комбайну прицеплен железный, покрашенный в ярко-зеленую краску соломокопнитель. Сзади он закрывается такой же яркой, но только желтой деревянной решеткой. По бокам соломокопнителя, на узких площадках с перильцами, с гулкой железной лесенкой вниз, стоят Павел и Ваня. В руках у них вилы, они выравнивают солому: из элеватора по транспортеру она катится сплошным золотым потоком в соломокопнитель.

Занятие у мальчиков несложное, но от поднятых все время рук устают плечи. Гора соломы растет быстро, и как только Павел теряет из виду Ванину кепку с пуговкой на макушке, он нажимает педаль, и солома ровной копной ложится на оголенное поле.

Ване нравится новая работа. С высоты соломокопнителя он обозревает широкие просторы полей, то и дело становится в свою любимую позу – упирает вилы в загородку площадки, облокачивается на них скрещенными руками и опускает на руки подбородок. Улыбка не сходит с его лица. Он задумчиво разглядывает дорогу, уходящую вдаль, гору в стороне, еще по-летнему зеленую…

– Эй, Ваня, зеваешь! – кричит ему Павел.

– Действительно, зеваю, – сам себе говорит Ваня, проворно поднимает вилы и разравнивает солому.

Павел тоже работает с удовольствием, но не чудесный вид гор и полей привлекает его; он смотрит с интересом, как работает железная машина, и его охватывает чувство глубокого преклонения перед золотыми руками человека, перед его мудрой мыслью. Он представляет себе, как по этому полю когда-то понуро плелась лошаденка и сзади нее тащилась борона. Сбоку шел мужик в броднях, с открытой головой, подстриженный «под горшок», с длинной бородой, в белой рубахе до колен.

Павлу хочется сесть на место комбайнера или хотя бы встать рядом, заменив его помощника. Но не так уж плохо и то, что поручили ему: стоять на вздрагивающей железной площадке, разравнивать солому, ловко срезанную ножами комбайна, и, нажимая на педаль, оставлять стог за стогом на голом поле.

Он с удовольствием смотрит, как серый, словно живой, поток зерна на ходу льется в кузов пятитонной машины. Курносый белокурый парень, со странно не подходящим ему и всей окружающей обстановке именем Эдуард, стоит в машине и проворно, умелыми, скупыми движениями разравнивает зерно. Павел любуется его работой и старается управлять своим нехитрым орудием так же легко, без суеты, экономно расходуя силы.

В полдень комбайн останавливается у дороги. Комбайнер выключает мотор, и все соскакивают на землю. В первые минуты Павла и Ваню поражает странное спокойствие. Под ногами не колышется, вокруг не бегут поля, и в воздухе стоит тишина.

– Ну, парни, проголодались? – спрашивает комбайнер дядя Федя, вытягивая руки вверх, потом в стороны и приседая.

Он маленький, худой, как подросток, весь какой-то заостренный: подбородок клинышком, острый нос, острый кадык на длинной шее. Волосы его светлые, рыжеватые прикрывает меховая шапка-ушанка, надвинутая на брови. Из-под ушанки с искренним радушием глядят на мир большие голубые глаза.

– Проголодались, – отвечает Ваня.

Помощник комбайнера, тоже дядя Федя, только «дядя Федя большой», как между собой условились называть его ребята, ростом велик, в движениях медлителен. Голова у дяди Феди большая лысая, без единого волоска, могучая загорелая шея изрезана глубокими складками, и такие же глубокие складки проходят по лбу и вдоль щек. Маленькие глазки сидят глубоко, смотрят умно и чуточку насмешливо. Перед ним не откроешь, как перед дядей Федей маленьким, все, что лежит на сердце.

Дядя Федя большой, в ватной телогрейке и точно такой же, как у дяди Феди маленького, меховой шапке. На нем широкие стеганые брюки, какие носят грузчики, и сапоги с голенищами, спущенными гармошкой.

– Айда на полевой стан! – командует дядя Федя большой.

Полевой стан тут же, через дорогу. Там стоят несколько домов, два длинных сарая и торчат трубы овощехранилища.

Под навесом – врытый в землю длинный стол и скамейки. Часть стола занимает веселая компания студентов.

Павел и Ваня, по примеру дяди Феди, подходят к столбу с рукомойником. На прибитой дощечке лежит обмылок. На гвозде – затертое, не успевающее высыхать полотенце. Мальчики с удовольствием покрывают мыльной пеной вспотевшие, пропыленные лица, шеи, руки и смывают их чистой холодной водой.

У стола появляется знакомая ребятам повариха – тетя Даша. Она ставит на стол несколько алюминиевых мисок и, обращаясь к дяде Феде маленькому, спрашивает:

– Где народ-то твой?

– Агрегат в полном сборе, – отвечает дядя Федя. – Сейчас Эдуард с шофером подъедут… Эй, парнишки, не зевайте! – приглашает он к столу Павла и Ваню.

Те наскоро вытираются и садятся за стол, белый, новый, еще пахнущий сосной.

Тетя Даша наливает в миски суп, расставляет чашки с горячим чаем, блюдца с прозрачным ароматным медом.

– Ну, парни, надоело? – подмигивает дядя Федя маленький. – Никакого разнообразия – стой да вилами шевели солому, а она, проклятущая, все ползет да ползет!

– Мне не надоело, – говорит Павел, проворно уписывая похлебку. – Я все смотрю, как комбайн работает, и удивляюсь.

– Хорошая машина! – любовно щурит дядя Федя маленький большие голубые глаза. – Да ты уж всю похлебку проглотил?! Это здорово! Значит, по всем приметам работник что надо.

– Еще подлить? – спрашивает тетя Даша. Скрестив полные руки на животе, она ревниво приглядывается к обедающим, пытается заметить, нравится ли ее стряпня.

– Спасибо. Я сыт, – говорит Павел и так же быстро уничтожает ломоть свежего пшеничного хлеба с медом.

Ему хорошо, непривычно радостно на этом большом поле, за столом на полевом стане. Ему приятен приветливый разговорчивый дядя Федя маленький и молчаливый дядя Федя большой. Здесь, в колхозе, ему интересно и уже не хочется спать.

2

По дороге мчится коричневая «Победа». Шофер лихо заворачивает. Машина подпрыгивает на ухабах и останавливается около стрекочущей силосорезки. Силосорезка стоит возле длинной цементированной силосной ямы, к ней то и дело подходят машины, нагруженные кукурузой. Силосорезка стрекочет, как гигантский кузнечик; мелко нарезанная кукуруза, описывая в воздухе золотистый полукруг, летит в силосную яму или, не долетая, ложится у ее края, в кучу.

Из коричневой «Победы» выходит высокий, грузный, немного сутулый человек средних лет, в черном кожаном шлеме, какие носят танкисты.

– Председатель приехал, – говорит дядя Федя большой. – Достается ему в это время! Ни днем ни ночью покоя нет.

– Небось пора горячая. Урожай, какого не видели, и погода, какой не бывает! – вздыхает дядя Федя маленький. Он достает папиросы и спрашивает: – Курите, парни?

Павел и Ваня отрицательно машут головами.

– Так я вам и поверил! – говорит дядя Федя маленький. – А курить все же не дам. Не люблю, когда подростки балуются. Каждому овощу свое время.

Председатель крупными шагами подходит к столу.

– Здравствуйте, товарищи! – говорит он низким сильным голосом, не вынимая рук из карманов пальто. У него живые черные глаза с длинными ресницами, взгляд пристальный. Лицо, покрытое темным загаром, вероятно не сходящим от лета до лета, опалено зноем и ветром. Над губой небольшие седеющие усы. Он улыбается приветливо и немного грустно. – Это видели? – говорит председатель и неловким движением достает из кармана спелый початок кукурузы.

Он радуется, как ребенок, этому початку, выросшему на сибирских просторах.

– Вот вам и не растет! – Председатель держит початок рукой, затянутой в черную кожаную перчатку, и, вероятно, в сотый раз любуется им.

– Хорош! – говорит дядя Федя большой и берет початок. Початок словно проваливается в огромной ладони и сразу становится меньше.

– Хорош! Ох, хорош! – качает головой дядя Федя маленький. Он достает из коробки папиросу и протягивает ее председателю: – Закурим, Василий Ильич!

Тот берет папиросу странным движением руки, и Павел с Ваней видят, что у председателя не гнутся пальцы в кожаных перчатках.

– Вот что, товарищи, – говорит Василий Ильич, – прогноз получен плохой. Ожидаются заморозки и снег. Положение у нас как на фронте. Придется работать в ночную.

– Ну, коли росы не будет… – говорит дядя Федя маленький.

«Молодец, даже глазом не моргнул», – думает о нем Павел и смотрит на дядю Федю большого. Тот спокойно указывает на ребят:

– Только вот у нас на соломокопнителе городские школьники, их подменить придется…

– Нас? – обиженно, в голос вскрикивают Павел и Ваня.

– Мы никуда не пойдем. Мы тоже в ночную, – говорит Павел.

Председатель, немного помолчав, соглашается.

– Ну, добре, ребята! Договорились! – Он приветливо кивает головой дядям Федям, Павлу и Ване и крупными шагами идет к «Победе».

– Помчался дальше! – Дядя Федя маленький смотрит вслед автомобилю. – Вот, ребята, у кого учиться надо, как жизнь за горло брать, когда она не дается!

Дядя Федя застегивает телогрейку и проделывает тут же у стола незамысловатые физические упражнения: руки вверх, в стороны, ноги, согнутые в коленях, по очереди к животу.

– Дядя Федя, а что у него с руками? – спрашивает Ваня по дороге к комбайну.

– С руками? Да их нет у него. Протезы.

– Протезы?!

Дяди Феди занимают свои места. По гулким железным лесенкам взбегают на площадки Павел и Ваня. И снова рокочет мотор, шуршат зерно и солома, снова гудит автомобиль, и Эдуард широкими, точными движениями разравнивает зерно.

3

На поля спускается холодная, осенняя ночь. Все черно вокруг, только фары комбайна озаряют светом кусок массива пшеницы, и она кажется огненно-рыжей. Где-то вдали светятся фары других комбайнов и автомашин да горят костры. Около них маячат темные фигуры.

«Греются!» – с завистью думает Павел. Ему холодно. Руки как лед. Ветер забирается под телогрейку. Комбайн заворачивает, идет в обратную сторону. Теперь ветер терзает Ваню. Павлу теплее. Можно думать о чем-то еще, кроме леденящего холода, а думать в эту темную ночь хочется о многом.

Что-то новое чувствует в себе Павел с тех пор, как встал на железную площадку соломокопнителя, – что-то хорошее, успокаивающее.

И хочется разобраться в этом, но разобраться трудно. Наконец-то исчезло страшное желание спать. Даже вот сейчас, ночью, не хочется. Не хочется и одиночества. Так бы и разговаривал все время с дядями Федями, с председателем, с Эдуардом. Незабываемое впечатление произвел на Павла председатель своими кожаными руками. А может быть, и слова дяди Феди маленького о председателе имели значение?

Поговорить бы с председателем… Узнать бы, как он потерял руки, что случилось у него в жизни. Хочется думать еще и о Рите. Теперь он при встрече подойдет к ней первый. Он уже не верит, что мать заставила Риту дружить с ним. Он представляет ее себе в пестром платке, в пальто, испачканном землей. Слышит ее звонкий смех, видит сморщенный короткий носик и ярко-красное пятнышко на нем. Другую бы оно портило, а Риту украшает. Ее светло-коричневые, почти желтые глаза так и смотрят на него из темноты. Они такие же внимательные, пристальные, как и глаза председателя.

Ежась от холода, стараясь разгорячиться движениями, Ваня тоже думает о председателе. Его, как и Павла, он поразил своими кожаными руками. Как жаль, что в темноте не видно лица Павла, что их разделяет расстояние и беспрерывно гудит мотор.

Комбайн на мгновение стихает, и Ваня пользуется наступившим затишьем:

– Он – как командир на фронте. У него и слова военные…

Павел понимает, о ком говорит Ваня.

Глубокой ночью комбайн останавливается у костра. Эдуард с тетей Дашей вытаскивают из кабины автомобиля кастрюлю с горячим супом, чайник, чашки и хлеб.

Тепло от костра, от горячей еды разливается по телу. Сейчас особенно чувствуется, как болят руки в плечах. Пора лечь спать.

Ваня поел и уже крепко спит у костра, на разостланном мешке.

Тетя Даша садится в кабину автомобиля с большой корзиной, наполненной пустой посудой.

– Ты бы тоже, парень, вздремнул часок, – говорит Павлу дядя Федя маленький, прикуривая от угля.

Павел не отвечает на слова дяди Феди – он тихо, понизив голос, спрашивает:

– Дядя Федя, а почему у председателя протезы? Почему вы сказали, что у него надо учиться жизнь за горло брать, когда она не дается?

Дядя Федя щурит глаза, словно вспоминает что-то или вглядывается в далекое прошлое. Потом не спеша рассказывает:

– С Василием Ильичом я весь фронт вместе прошел. Он командиром был, а я – рядовым. Попали мы в окружение. Страх вспомнить, сколько народу полегло! – Дядя Федя снимает шапку, проводит рукой по волосам, затем ли, чтобы поправить их, или почтить память погибших товарищей. – Страх вспомнить! – повторяет он. – Ночь вот такая же осенняя, ветреная… Любили бойцы его за простоту, заботу, справедливость. Веселый всегда на людях был. А знали мы – о семье сильно кручинился. Жена у него в Галиче осталась с двумя ребятишками. Человек он самостоятельный. Другие, знаешь, и забывают о семье и по пути другие семьи заводят, а он тосковал, писем все ждал, заботился. Часто, бывало, говорил он нам: «Ничего, ребята, терпите. Трудно, тяжко сейчас, а придет время – врага победим, жизнь-то какая будет! Еще краше покажется. Вернемся домой, с родными встретимся…» И весь, бывало, загорится, будто бы уже перешагнул порог родного дома и с радостными возгласами бросились к нему жена и ребятишки…

Он долго молчит. Красный отсвет костра падает на его лицо, и оно кажется совсем другим – строгим, задумчивым.

Павел подбрасывает в костер березовые поленья. С тихим потрескиванием занимается сначала береста, свертывается трубочками, потом загораются все поленья. Около костра становится жарко.

В памяти дяди Феди встает черная осенняя ночь. Лиц не видно, только темные силуэты. Стоны, выстрелы… Их ведет мальчик в старом, подпоясанном красноармейским ремнем пальтишке. Отряд уходит неслышно, по одному, по приказу командира, мысленно навсегда прощаясь с ним. Командир остается один, беспрерывно отстреливаясь и бросая гранаты. На рассвете кольцо врагов сжимается, и они с изумлением видят одного человека. Он бросает в толпу врагов гранату и кидается к ним, чтобы тоже погибнуть. Но последняя граната не взорвалась. Враги издеваются до утра над командиром. А утром отступают под шквальным огнем, не успев захватить пленного. Его подбирают товарищи, бесчувственного, безрукого, истекающего кровью. Приходит наконец день, о котором мечтали с первого часа войны миллионы людей. Где-то звучит последний выстрел, и наступает долгожданный мир.

– И он пришел, тот час, которого так ждал Василий Ильич, – говорит дядя Федя. – Он перешагнул порог родного дома. Но к нему не кинулись – от него отшатнулись. Его, без рук, не приняли в семью!

– Что?! Не приняли? – Павел в волнении встает.

Уже давно сидит на мешке Ваня, не спуская глаз с дяди Феди маленького.

– Не приняли! Невероятно! – тихо говорит он.

– Да, парни, не приняли. И так бывает. Редко, но бывает. Другой бы от такого горя запил или по вагонам за милостыней пошел, а то бы и руки на себя наложил. Да не таков наш командир. Написал он тогда в правительство просьбу, чтобы отправили его куда-нибудь на край государства и дали дело самое трудное. Вот и направили его в Сибирь, председателем самого отсталого колхоза. А теперь вы сами видите, какой колхоз у нас.

– Ну, и что теперь? – спрашивает Павел.

– Теперь он знатный человек – Герой Социалистического Труда, – говорит дядя Федя маленький. – Он всех на ноги поднял, всех растормошил.

Павел слушает дядю Федю маленького, боясь упустить хоть одно слово. Ему хочется спросить комбайнера, а успокоился ли после всех несчастий Василий Ильич. Но дядя Федя говорит об этом сам:

– Такое ему пережить пришлось… Да и сейчас нелегко бывает. А только не любит он копаться в себе. Цель у него большая: добиться хорошей жизни всем людям. А когда о других думаешь, с людьми за счастье борешься, сам счастливым становишься, личное горе на второй план уходит.

На дорогу выплывает свет фар. Слышится тихий шум легковой машины.

– Едет! Не до сна ему теперь! – вглядывается в темноту дядя Федя маленький.

Машина сворачивает с тракта, останавливается на поле. К костру широкими шагами подходит председатель.

– Доброй ночи! – зычно говорит он и посмеивается такому необычному приветствию. – Доброй ночи!

Павел и Ваня встают.

– Вы садитесь вот сюда, – говорит Ваня, расправляя сбившийся мешок.

– Посижу, ребята, посижу!

Василий Ильич садится у костра. Пламя освещает его танкистский поношенный шлем, темные усталые глаза. С дядей Федей маленьким он закуривает, неловко держа в руке папиросу.

А мальчики даже не смеют сесть в его присутствии. Они стоят у костра, вытянув руки вдоль тела.

– Кипит работа в эту ночь. Здорово двинули! Еще бы два дня постояла погода… – говорит председатель. – Ну, как у вас?

Дядя Федя маленький приподнимается на колени.

– Да к утру этот массив одолеем! – горячо говорит он и подробно рассказывает председателю о работе своего агрегата за ночь. Потом встает, бросает недокуренную папиросу: – Пора! Отдохнули малость – и за работу.

– Ну как, выдержите? – обращается председатель к Ване и Павлу.

– Выдержим! – отвечают ребята, и кажется им, что они еще неделю могут работать без сна и отдыха.

– Завтра день отдыхайте, – говорит им председатель. – Взамен направим ваших же товарищей.

– Нет, мы как дяди Феди, – упрямо возражает Павел.

Председатель молчит некоторое время, а затем говорит:

– Ну, это уж как дядя Федя разрешит.

Он отходит от костра и сразу же исчезает во тьме. Только по зажегшимся фарам видно, что машина его по ухабистому полю выходит на тракт.

И снова в ночи с громким гулом идет комбайн по просторам полей, взад и вперед, взад и вперед, и с каждым заходом поле становится все у́же и у́же.

– Интересно было бы, – мечтательно, вполголоса говорит сам себе Ваня, – подняться сейчас на самолете над колхозным полем да посмотреть, как дрожит на колосьях рыжий свет фар комбайнов и тракторов, а по дорогам бегут светлые полосы, освещая путь машинам, нагруженным зерном, и как звездами меркнут и загораются костры, прорезая черную мглу ночи…

Мысленно он следит за «Победой» председателя. Василий Ильич сидит усталый, измученный бессонной ночью, откинувшись на спинку сиденья, весь кожаный, с кожаными руками. Жаль, опять невозможно поговорить с Павлом.

И Павлу жаль, что он отделен от Вани железной решеткой соломокопнителя, горой соломы да темной ночью. Но не красота ночных полей, которые можно увидеть с высоты, занимает Павла, не следит он мысленным взором и за тем, куда теперь мчит в «Победе» председатель. Ему хочется понять мысли председателя. Теперь вот Василий Ильич бодр, силен, полезен государству, а ведь страдал он и мучился не меньше Павла, но не растерялся, не утратил радости в жизни, уверенности, надежды на дружбу.

Павел требовательно спрашивает себя:

«Имеешь ли ты право на радость и дружбу? Пережив столько несчастий, можешь ли ты быть бодрым, смелым, полезным Родине?»

И отвечает:

«Да, имею право на радость и дружбу. Могу и обязан быть полезным Родине. Разве хотел я лишить жизни своего лучшего друга? Выстрел на острове был случайным. Так пусть же в сердце моем останется только вечная боль и скорбь за смерть друга, вечная память о нем, но вину надо снять с себя. Снять немедленно, пока не поздно».

И вдруг Павел словно прозрел, как прозревает слепой котенок и с удивлением видит мир ласковый, увлекательный, радостный.

– Ой, до чего же хорошо! – говорит вслух Павел.

Ему жарко, несмотря на холодный ветер. Он сбрасывает с шеи шарф, расстегивает телогрейку и раньше времени нажимает на педаль, чтобы сбросить солому и увидеть Ваню.

Вокруг почти светло.

– До чего же хорошо здесь, Ваня! – улыбается Павел.

Ваня молча чешет затылок несгибаемыми от холода и усталости пальцами и сладко зевает.

– Знаешь что? – громко говорит Павел. – Когда пойдем завтракать, ты иди в общежитие и посылай Тихона. Ему тоже хотелось поработать на соломокопнителе.

Ваня понимает, что Павел хитрит, но он очень устал, хочет спать и, будто не замечая тайного умысла Павла, поспешно соглашается:

– А ты?

– А я с дядей Федей на стане немного посплю и снова за работу.

4

В обеденный перерыв по дороге, ведущей к полям пшеницы, шагают Римма Владимировна и Рита. Они торопятся навестить Павла и Тихона.

У дороги темная, жухлая трава. С одной стороны бесконечно тянутся жалкие, пожелтевшие кусты помидоров. Плоды давно сняты. Кое-где окруженные плотными листиками, висят недозревшие балаболки. С другой стороны угрюмо лежат голые поля, перебудораженные картофелеуборочной машиной.

По дороге все едут и едут машины – то с зерном, то с необычно крупной морковью и брюквой, с огромными кочанами капусты, в обхват.

Рита и Римма Владимировна друг перед дружкой делают вид, что ничего не знают о прошлом Павла. Римме Владимировне необходимо как классному руководителю посмотреть на своих учеников, а Рита – комсорг класса, ей тоже не безразлично, что делают ее одноклассники. Вот и идут обе, торопятся поспеть на стан.

Рита второй год учится у Риммы Владимировны и любит ее так же, как и большинство ребят в классе. Ученики знают, что Римме Владимировне предлагали в прошлом году работать инструктором городского отдела народного образования, потом предлагали заведовать учебной частью школы. Но от того и от другого отказалась Римма Владимировна, предпочитая вести свой трудный, ершистый класс. Из всех учителей только одна Римма Владимировна имеет право даже кричать на учеников. От нее ребята стерпят это. От других – не потерпят. Потому что с другими нет той невидимой связующей нити, которая настоящему педагогу дает возможность вести себя с учениками именно так, как нужно.

В прошлом году Рита получила единицу по химии. Она не сделала домашнего задания потому, что тяжело заболела соседка и Рита нянчилась с ее четырехмесячным ребенком.

– Почему не сказала преподавателю, что возилась с ребенком соседки? – возмущалась потом Римма Владимировна. – Совсем «беззубой» можно быть только в грудном возрасте!

И действительно, Римма Владимировна не любит «беззубых», не умеющих постоять за себя учеников. Конечно, легче работать с «беззубыми». Но она смотрит дальше. Учительница знает, что через несколько лет ее воспитанники выйдут в большую жизнь, а жизнь встречает новичков по-разному.

В колхоз с учениками приехали несколько учителей. Большинство из них не работает на поле. Они руководят. Живут в отдельной комнате. А Римма Владимировна с утра до вечера копается в земле с ребятами, ни на минуту не покидая их.

Римма Владимировна и Рита видят ребят еще издали. Павел и Тихон стоят около комбайна. Павел объясняет товарищу несложную работу на соломокопнителе. Дяди Феди и Эдуард заканчивают обед на полевом стане.

– Рита!.. Римма Владимировна! – кричит Павел и бежит на дорогу.

За ним неторопливо и важно идет Тихон.

«Ну как? Устал? Надоело?» – еще издали хочет спросить Рита. Но Павел приближается к ним, и, взглянув на него, Рита понимает, что спрашивать об этом не надо. Павел как бы переродился. Он, правда, похудел за эти бессонные ночи и напряженные дни. Но зато какой хороший, новый свет льется из его глаз! Он почти красавец – румяный, оживленный.

Римма Владимировна шла сюда и думала, что Павла нужно немедленно забрать в коллектив ребят. Она беспокоилась, что здесь, среди взрослых чужих людей, он будет одинок и горькие мысли одолеют его. Но как только она увидела Павла, она поняла, что делать этого не нужно.

– Мы перевыполняем норму, работаем днем и ночью, кушаем у костра и почти не спим, – торопится сообщить Павел.

– Ой, здорово как! – восторгается Рита. – Вот молодцы!

Радуется Рита не только этому. Она не видела еще таких глаз у Павла – ясных, веселых, широко открытых.

– Уж поистине молодцы! – улыбается Римма Владимировна.

Павел ведет их к комбайну. Подражая дяде Феде маленькому, он любовно гладит ладонями то одну, то другую часть машины. Рита и Римма Владимировна взбираются по лестнице на площадку соломокопнителя, берут в руки вилы.

– А мы тоже теперь по шесть соток убираем, – говорит Римма Владимировна.

Рита со смехом нацеливается вилами на Тихона:

– Подцеплю – и в соломокопнитель!

– А я нажму на педаль и высажу тебя одного на поле! – смеется Римма Владимировна.

– Знаешь, Павел, теперь уже ни руки, ни ноги не болят. Привыкли! – опуская вилы, серьезно говорит Рита. И опять со смехом обращается к Тихону: – Эх, Тихон, сейчас ты будешь кататься на комбайне – счастливчик! А мы – по земле ползать, как черви. «Ни сказок о нас не расскажут, ни песен о нас не споют».

К комбайну подходят дяди Феди и приветливо здороваются.

– Проведать пришли? – говорит дядя Федя маленький. – Работают ваши ребята отменно. Так и напишите в своем «Полевом листке». – Он треплет Павла по плечу, и тот опускает голову. – Да я сам, пожалуй, напишу, – продолжает дядя Федя. – Сегодня же вечером с оказией отправлю. Ну, просим прощения…

Дяди Феди по лестнице поднимаются на комбайн. Павел легко взбегает на площадку соломокопнителя. Тихон гремит по железу сапогами и неловко берет в руки вилы.

Павел смотрит на Риту. Она совсем такая, какой он представлял ее себе этой ночью. Та же улыбка от души, на которую невозможно не ответить. И ей улыбаются не только Тихон с Павлом, но и дяди Феди.

Комбайн трогается.

– Ребятам привет! – под гул мотора кричит Павел, удаляясь от Риты и Риммы Владимировны.

Они выходят на дорогу и, все время оглядываясь, идут по ее кромке, чтобы уберечься от пыли машин.

– Что же это с ним произошло? – неожиданно вслух высказывает Рита свои мысли.

– Да, что-то произошло, – тихо говорит Римма Владимировна и думает о том, что время – лучшее лекарство. «Помогла Павлу и новая обстановка и общий, напряженный труд. Урожай был под угрозой. Люди вокруг работают не щадя сил, и он увлекся настоящим делом – оно заслонило, отодвинуло его личные неурядицы и невзгоды».

– Он очень хороший, очень честный, – прижимая руки к груди и краснея, говорит Рита, и Римма Владимировна не может сдержать улыбку.

Рита верит, что все страшное отошло от Павла. Но Римма Владимировна знает – это еще не полное выздоровление. Павел ожил, но горькие мысли не раз возвратятся к нему, и тогда светлый день померкнет и станет чернее ночи.

Рита и Римма Владимировна не успели дойти до своего картофельного поля, как вокруг все потемнело, налетел вихрь, вздымая с дорог черные тучи пыли.

5

Ветер срывает с Тихона кепку и несет ее по волнам пшеничного поля. Тихон прыгает, догоняет кепку и на ходу вскакивает в соломокопнитель.

Павел с трудом привязывает свою кепку шарфом. Ветер выхватывает ее из рук, тянет шарф, обворачивает его вокруг шеи.

Дяди Феди беспокойно поглядывают на грозное небо и ободряюще кричат ребятам:

– Ничего, держитесь! Ко всему привыкать надо!

Так же внезапно, как и налетел, ветер стихает, и вдруг с неба валятся крупные хлопья снега и ложатся вокруг сплошным белым покровом. Уже через несколько минут эта непривычная белизна слепит глаза. Скрываются под снегом поникшие колосья, зеленые поляны, горы, дороги. Пуховыми шапками накрываются крыши домов, овощехранилище и навесы полевого стана.

Комбайн останавливается. Дяди Феди о чем-то долго совещаются, поглядывают на поля, на небо. Затем дядя Федя маленький выводит комбайн на голое поле, на дорогу и поворачивает к селу.

А снег падает и падает, будто назло людям пытаясь закутать мягким холодным покровом своим всю землю.

По селу к МТС двигаются картофелеуборочные машины, комбайны, тракторы. Машины, работавшие на дальних полях, так и стоят там среди снежных просторов, в ожидании хорошего дня.

Комбайн дяди Феди маленького идет по белым улицам села, входит в широкие ворота МТС, обнесенного высоким новым забором. Он проходит мимо каменных построек мастерских и гаражей, влезает под навес и останавливается.

– Ну, наработались! – спускаясь на землю, говорит дядя Федя большой. – Хочешь не хочешь – отдыхай. И откуда его прорвало, окаянного! – с недоумением разводит он руками, глядя на снег.

А тот валит и валит крупными мокрыми хлопьями.

Около комбайна появляется Ваня.

– Что, Тихон, не успел поработать на моем месте? – оживленно спрашивает он товарища.

– Два раза вилами взмахнул – и снег пошел, – говорит Тихон, отряхивая одежду.

По глазам, по голосу его чувствуется, что он не очень расстроен случившимся. «Опять соберутся сельские ребята, организуем оркестр», – думает Тихон.

Ваня подходит к Павлу, поднимает руку к его глазам.

– Смотри! – шепотом говорит он и показывает ему рукав телогрейки. – Смотри скорее, а то растают.

На черном рукаве лежит несколько прозрачных снежных звездочек.

– И откуда такая красота берется на свете? Будто сделал их мастер необычайно тонких художественных изделий! – мечтательно говорит Ваня и долго глядит на рукав. Звездочки давно уже растаяли, не оставив даже мокрого следа.

Павел не отвечает Ване.

– Дядя Федя, а что же дальше? – спрашивает он.

Дядя Федя большой опять с недоумением разводит руками. А дядя Федя маленький возится у открытого мотора. Он упорно молчит. Павел заметил, что молчит он только тогда, когда бывает чем-то расстроен.

Павлу хочется спросить: «А не погибнет пшеница?» Он видел, как жалко склонились под снегом колосья. Но дядя Федя не в духе. «Спрошу потом», – думает Павел.

– Давайте, ребята, очищать машину от снега! – командует дядя Федя большой. – Вон там в углу венички.

Из вороха веников Ваня берет три. Серый тающий снег летит на землю, очищаются соломокопнитель и комбайн.

Дядя Федя маленький с тряпкой в руке обходит комбайн, оглядывает его.

– Ну, ребята, как в поле идти – клич кликну! – говорит он. – А теперь можно расходиться.

Ваня знает, что завтра школьники покидают колхоз, но он видит, с каким увлечением работает Павел, и не торопится сообщать ему эту новость.

Ребята прощаются с дядями Федями, медленно идут по двору МТС, заглядывая в гаражи и в мастерские, напоминающие цеха заводов. Гаражи почти пусты. В мастерских шумно и весело: стучат молотки, шумят электросварочные аппараты, разбрасывая вокруг ослепительные искры.

Павел, Ваня и Тихон идут в клуб. Дорогой Ваня говорит товарищам:

– Убрали весь картофельный массив – сто двадцать гектаров. – И, поглядывая на Павла, он словно виновато сообщает: – Завтра покидаем это снежное королевство и снова за парту – зубрить науки.

Тихон восторженно выбивает чечетку на тающем снегу. А Павел опускает голову и молчит. Ему жалко уезжать из колхоза. Хотя он немножко и соскучился по матери, но ему хочется подольше побыть около сельскохозяйственных машин, мастерских МТС, среди таких людей, как председатель и дяди Феди.

Глава пятая

1

Павел идет по снегу мимо магазина, школы, заглядывает в окна новых домов переселенцев, приехавших весной из центральных областей страны. Он останавливается у ворот небольшого дома с веселыми светло-зелеными ставнями. Здесь живет дядя Федя маленький.

Павел заходит во двор. На него с ожесточением лает черный пес и мечется на цепи. Двор небольшой, но чистый и уютный. Справа – дом. Прямо – коровник, над ним сеновал. За коровником березовый плетень и калитка в огород. Забор, отделяющий соседнюю усадьбу, закрыт высокой поленницей дров.

Павел поднимается на крашеное крыльцо, открывает дверь в сени. Но в это время до него доносится скрип открывающейся калитки и знакомый крик:

– Эй, Павел!

Из огорода выходит дядя Федя маленький. На голове у него полотенце. Лицо ярко-красное, усеянное каплями пота. В руках таз и разбухшая от воды мочалка.

– Мы уезжаем завтра утром, – говорит Павел. – Я пришел попрощаться.

– Хорошо, что пришел! – Дядя Федя открывает дверь и приглашает Павла зайти.

В доме прежде всего ощущается тепло, от которого отвык Павел за эти дни. В прихожей просторно, даже пусто. Стол, накрытый голубой клеенкой, голубая скамейка у окон и русская печь, покрашенная такой же голубой краской, с занавеской у плиты. Но горница поражает Павла. Он не ожидал в этом маленьком сельском доме увидеть бархатные дорожки на полу, мягкие стулья и диван, зеркальный шифоньер и кровати с никелированными спинками.

Два белоголовых мальчугана, прекратив игру в кубики, с любопытством глядят на Павла большими отцовскими глазами.

Дядя Федя усаживает Павла на стул, и тот, смущаясь, косится на свои ноги, оставляющие следы на чистом желтом полу.

Дядя Федя вытирает полотенцем лицо, голову, шею и садится около Павла.

– Значит, завтра покидаешь нас? Ну, желаю тебе учиться так же хорошо, как работал. Будет возможность – приезжай. Тепло-то на душе к нашему колхозу останется?

– Останется, дядя Федя. Буду помнить и работу в ночную и вашего стального коня. Привык. Уезжать жалко…

– То-то же! – улыбается дядя Федя. – Труд-то наш здорово затягивает. Еще, того гляди, школу кончишь да и к нам?

– Может, и к вам, дядя Федя. Я комбайном интересуюсь. Машина интересная, и вокруг такое приволье…

– Вот и хорошо! Поработаешь, поймешь все до тонкостей, а там и в какой-нибудь машиностроительный институт поступишь, – советует дядя Федя. – Стеша! Стеша! – кричит он, услышав в сенях шаги жены. – Давай чаевать. Гость у меня!

В дверях показалась румяная, миловидная женщина.

Павел смущается еще больше:

– Мне надо идти, дядя Федя, ребята ждут…

– Ну, коли так – иди. – Дядя Федя провожает его до крыльца, крепко жмет руку и прикрикивает на лающую собаку: – Цыц, дура!

Несколько минут Павел стоит у ворот дома, потом несмело переходит дорогу и направляется во двор с надписью: «Правление колхоза «Красный Октябрь». У крыльца стоят два мотоцикла и коричневая «Победа». Павел робко поднимается на крыльцо, входит в небольшую прихожую, заставленную стульями. Около открытой двери громко разговаривают две женщины. Из комнаты доносятся голоса, стук машинки, щелканье счетов.

Дверь в другую комнату с надписью «Председатель колхоза» закрыта.

Павел садится на стул и думает: «Зачем я пришел сюда?»

Женщины проходят в шумную комнату. Павел остается один. Он подходит к закрытой двери и дотрагивается до ручки. С легким скрипом дверь открывается. Павел испуганно закрывает дверь, но успевает увидеть за столом председателя. В военном кителе он кажется моложе, строже и красивее. Председатель что-то читает, склонив черную с проседью голову, и его кожаные руки спокойно лежат на столе.

Павел слышит голос председателя: «Войдите!», но тут же, не оглядываясь, выбегает на улицу.

2

Погода изменится! Об этом первыми заговорили колхозные старики, залегшие на старинные русские печи, чтобы теплом унять боль в поясницах, в натруженных за долгую жизнь ногах и руках.

Вечером радио извещает о погоде на завтра: осадков нет, температура воздуха 14 градусов тепла.

К утру меняется направление ветра. Теплое дыхание его с удивительным проворством сгоняет снег, сушит землю, поднимает полегшие хлеба.

И притихший в напряженном ожидании колхоз оживает.

На рассвете Павел неслышно одевается, бесшумно проходит мимо безмятежно спящих товарищей и выходит на улицу.

В соседних дворах хозяйки позвякивают подойниками, мычат коровы. Из труб поднимаются в небо прозрачные полосы дыма. Свежий деревенский воздух припахивает то дымком, то душистым сеном, то прелой соломой и навозом.

Павел бредет к полям по грязной дороге. Хочется ему еще раз взглянуть на те места, где он ожил, где столько передумал и перечувствовал.

Ему немного грустно, как всегда при расставании. Вокруг пусто, тихо и уныло. А давно ли на сотни гектаров вдаль и вширь торчала рыжая картофельная ботва, желтым пламенем горело рыжиковое поле, белели тучные бока капусты и вылезшего из земли турнепса! Теперь глаз ласкает только большой четырехугольник зеленой люцерны.

Не спеша, в глубокой задумчивости Павел идет мимо этого поля, помахивая подобранной на дороге голой тальниковой веткой. Вдруг он слышит совсем рядом сигнал машины. Он отскакивает в сторону. Коричневая «Победа» догоняет его и, скользя по грязи, пытается выбраться из рытвины. Шофер со скрежетом переводит рычаг на первую скорость. Мотор воет от напряжения, но колеса, разбрызгивая жидкую грязь, крутятся на одном месте.

Дверца автомобиля открылась, и на дорогу по-юношески легко выпрыгнул Василий Ильич. Его нисколько не смущает, что ноги по щиколотку уходят в грязь. Он наклоняется, внимательно приглядываясь к колесам.

– Давай назад! – кричит он шоферу, прижимается боком к буферу и, обхватив капот кожаными руками, телом толкает автомобиль.

Павел бросился на помощь председателю. Эх, если б в этот момент была у него сила Ильи Муромца! Но горячее желание человека нередко делает чудеса. Мускулы Павла становятся железными, ноги врастают в грязь, лицо багровеет.

Автомобиль плавно отходит назад.

– Ну, силен, парень! – одобрительно говорит председатель и с недоумением смотрит на неизвестно откуда взявшегося помощника. Затем он весело прищуривает живые черные глаза. – А! Правая рука дяди Феди! Павел! – узнает он мальчика.

Павел счастлив. Он и не мечтал, чтобы Василий Ильич узнал его.

– Разве ж вы не уехали? – спрашивает председатель.

– Уезжаем утром.

– Но сейчас уже утро, а ты за два километра от села! – Председатель внимательно смотрит в открытые голубые глаза Павла. – Ты зачем тут?

Павел смущен:

– Я хотел еще раз посмотреть на поле, где работал.

Этот ответ слишком о многом может сказать человеку с чутким сердцем. Нет, не просто золотой пшеничный массив с куском дороги, с куполом мрачного осеннего неба так запечатлелся этому юноше, если, уезжая, он бредет сюда чуть свет по грязи, рискуя отстать от товарищей.

– Поле как поле, – говорит председатель, – все поля одинаковы… Вот кроме этого! – Он с усмешкой кивает на зеленое поле люцерны. – Пойдем-ка посмотрим.

Широкими шагами он идет по тщедушной траве, не вынимая рук из карманов кожаного пальто, и на ходу говорит Павлу:

– Молодой агроном впервые попробовал собрать с одного поля два урожая люцерны. А я вот рассердился на него. Не за то, что новые способы применяет. Это хорошо. А то плохо, что для пробы не надо таких больших массивов брать. «Омоложу землю, после покоса забороную»! – передразнивает он агронома. – А она, видишь, чахоточная уродилась. Куда ее теперь? Только телятам на зиму.

Павел молча идет сзади председателя. Ему жалко ступать на эту молодую зеленую травку.

Они выходят на дорогу к автомобилю, и шофер открывает дверцу.

– Садись, – говорит председатель, – довезу, а то опоздаешь.

Павел неловко влезает в машину, садится в самый угол мягкого сиденья. Василий Ильич опускается рядом. Шофер, навалившись на спинку переднего сиденья, захлопывает за председателем дверцу.

– К селу? – спрашивает он.

– Да… Впрочем, нет. К полевому стану.

Через минуту они выходят на поле. Оно почти убрано, только небольшая часть его еще занята густой, местами полегшей пшеницей.

– Ну вот и твое поле, – говорит Василий Ильич. (Но Павел больше глядит на него, а не на поле.) – Чем же так полюбилось тебе оно? – Он стоит против Павла и смотрит на него с ласковой усмешкой.

– Да так! – отвечает Павел любимой фразой ребят, за которой легко скрыть истину, когда не хочешь или не можешь открыть ее.

Председатель озабоченно оглядывает поле:

– Снег меня подковал, Павел. Так подковал, что выход найти трудно. У тебя бывало так, чтобы выход найти было трудно?

Щеки Павла заливает краска, губы вздрагивают. Он отводит в сторону глаза.

– Бывало, – чуть слышно говорит он и низко опускает голову.

Василий Ильич несколько секунд молча смотрит на мальчика, потом приближается к нему.

– Что же такое с тобой случилось, Павел? – участливо спрашивает он.

3

Толпы городских школьников двигаются по дороге к пристани. Слабый, теплый ветер дует им вдогонку. Позади остается село. Старые дома с огородами, с банями по-черному то беспорядочно уходят в гору, то спускаются к реке. Белеют новые, стройные улицы с домами, построенными для работников МТС. Тянутся длинные каменные цехи молочнотоварной фермы.

Девочки и мальчики часто оглядываются.

За двадцать дней село стало родным, и жаль расставаться с ним. Теперь не кажется трудной работа на поле. Вспоминаются веселые происшествия, смешные неудачи, вечера в клубе…

Шагают ребята по грязной дороге – кричат, смеются, поют.

Павел идет с Ритой. Он несет ее увесистый рюкзак. За спиной Риты такой же, но почти пустой рюкзак Павла. Павел рассказывает Рите о председателе. Она с интересом слушает его, жалеет председателя такой же чистой, глубокой жалостью, которая пробуждалась в ней к Павлу в те дни, когда она узнала, что он и есть тот самый подследственный ее матери.

Они сворачивают вслед за ребятами на проселочную дорогу, живописно украшенную по бокам старыми соснами и стройными лиственницами.

Впереди блестит зеленоватая полоска воды и видны неприхотливые постройки пристани.

Ребята прибавляют шаг.

«Это, наверно, разговор с председателем повлиял на Павла», – думает Рита.

– Ты как-то переменился, Павел, после встречи с ним. Стал веселее, проще… – несмело говорит она, ожидая, что Павел станет отрицать это.

Но Павел не возражает. Он сбоку смотрит на Риту, на ее короткий носик с красным пятнышком, на краешек глаза. Она идет большими шагами, чтобы не отстать от него.

«Понимает все с первого взгляда, с первого слова, как Тышка», – с грустью и с радостью думает Павел.

– И там, на поле, я рассказал ему все, Рита, – говорит Павел. – Ни одному человеку я этого никогда не говорил. И он тоже рассказал мне всю свою жизнь. А потом сказал мне три истины, которые спасали его от всяких невзгод. Этих истин, Рита, я никогда не забуду. Вот первая: «Если жизнь тебе не дается – сопротивляйся. Бери ее за горло. Диктуй ей свои требования и заставляй подчиняться». Хорошая истина, Рита?

– Хорошая. А вторая?

– Вот вторая: «Страдания должны не расслаблять, а закалять человека».

– Тоже очень верно, – задумчиво говорит Рита. – А третья?

– Третью я скажу потом.

Они прибавляют шаг, догоняют товарищей, и их сразу же оглушает веселый, многоголосый шум.

Пароход стоит у пристани, призывно поблескивая свежепокрашенной палубой и чистыми окнами кают.

Вот с берега на пароход перекинут трап, и вечно спешащая куда-то, ликующая толпа молодежи врывается на палубу. Ребята сбрасывают мешки, рюкзаки, ставят чемоданы и с удовольствием думают о нескольких часах путешествия по реке.

Зычный свист парохода подхватывают ветер и эхо в горах. Ребята машут руками опустевшей пристани и смотрят, как отдаляется берег. Все тоньше и меньше становится высокая труба тепличного комбината, возвышающаяся над селом, и наконец исчезает совсем. Крутые берега, то пустынные, то покрытые густым лесом, медленно уходят и уходят назад. Поднимаются скалистые, сказочные горы. Кажется, что они тут же вырастают из-под земли.

– Ребята, – говорит Ваня, мечтательно глядя на берег, – хотите, я расскажу вам сказку?

Его окружают одноклассники. Они всегда с удовольствием слушают Ванины сказки. Откуда он их берет? Или сам сочиняет, или помнит из книг? Но в книгах никто не читал таких сказок.

– По утрам, когда вставало солнце и, выплывая из-за горизонта, зажигало ярким пламенем небо, над рекой звучали странные песни. Это были песни скал – заунывные и монотонные, напоминающие тихий звук эха, шорох осыпающегося гравия, шум свергающихся со скал водопадов, – нараспев говорит Ваня. – Только старый горный орел бесстрашно парил над вершинами скал, слушая эти песни. Одна скала была древняя старуха – морщинистая, с седыми лишаями, в монашеском черном клобуке, надвинутом на окаменелое лицо. Издали клобук этот походил на пирамиду. На вершине ее свил себе гнездо орел. Другая скала, поменьше и помоложе, стояла украшенная самоцветами, местами прикрыв их красноватым каменным плащом, чтобы не ворчала на нее старшая скала – монахиня.

Пели они по утрам вечную песню гор о том, что все вокруг родится и умирает, радуется и страдает. Только скалы стоят, год за годом, век за веком – бесстрастные и спокойные.

За высокими скалами, за быстрыми реками затерялась в тайге небольшая деревенька. Жил в той деревне пастух Егор – самый счастливый человек. С птицами он умел песни петь, с зверями разговаривать. Солнце улыбалось ему, а ветер стихал по его повелению.

Но вот промчался над деревней кровавый ворон, воронками изрыл поля, сжег леса и дома, в цепких когтях своих унес всех малюток, всех девушек. И среди них – ту красавицу Настю, которую давно уже полюбил Егор.

Затосковал Егор, разучился песни петь, не стал повелевать ветром. И солнце перестало ему улыбаться.

С утра он выгонял в поле коров, ложился на траву и грустил, глядя на небо.

Как-то раз он услышал над собой шум крыльев. Привстал Егор и видит, что на землю спустился Орел. Он сидел, гордо подняв голову, изредка ощипывая свои блестящие перья.

«Погибнешь здесь от тоски, Егор, – сказал ему Орел, сверкая глазами. – Садись лучше мне на спину – унесу я тебя к могучим скалам, и научат они тебя спокойствию. Разучишься и страдать и радоваться, смеяться и плакать».

И согласился Егор. Подхватил его Орел на спину, унес и опустил на скалу-монахиню.

День, другой, месяц и год слушает Егор песню скал, бродит у их каменных подножий, смотрит на редкостные самоцветы. Но не становится легче на его сердце. Тоска давит грудь, томит одиночество…

Ваня замолчал. Ребята оглянулись и молча стали смотреть на берег, туда, где высятся две скалы – одна пирамидообразная, серая, покрытая клочками моха, другая – поменьше, красноватого цвета, покрытая сверху молодым лесом.

– Дальше, Ваня! – нетерпеливо просит Рита.

– Подошел Егор к подножию большой скалы, закинул голову, сложил рупором руки и крикнул:

«Не по пути мне с вами, бесстрастные камни! Нет ничего хуже одиночества, особенно когда человек в горе. На людях и смерть красна!»

Глухим эхом рассмеялась скала-монахиня, шумом обвалов раскатилась ее сестра.

А человек пошел прочь от скал, к людям…

Ваня замолкает, оглядывает товарищей и смеется.

– Сам сочинил? – допытываются одноклассники.

– Нет! – не очень убедительно отказывается Ваня.

Его сказка дает повод продолжать самодеятельность. Схватив руками друг друга за плечи, двенадцать мальчиков, как один, «отхватывают» на палубе «Яблочко», представляя себя настоящими моряками.

Капитан довольно ухмыляется в усы. Никогда еще не было такого веселья на его «Ермаке».

Баян Тихона заливается замысловатыми переборами.

– Ты послушай, Павка, как я играю! – сам себе удивляется Тихон. – Скажешь, не здорово?!

– Здорово! Здорово! – отвечают товарищи.

– Какой же ты скромный, Тихон! – смеется Рита.

Незаметно для себя Павел оказывается рядом с Ритой.

– Ну, какая же третья истина? – спрашивает она.

– Я еще не уточнил ее, – говорит Павел, понижая голос, потому что окружающие их восьмиклассники притихли и навострили уши.

– Тебе же ее сказал председатель, – удивляется Рита.

Павел хитро улыбается:

– Рита, прости меня, я немножко тебя обманул…

Брови Риты изумленно поднимаются, глаза становятся круглыми.

– Истины эти я сам придумал для себя. Они вроде вывода из всей моей жизни, из жизни Василия Ильича, из того разговора, который так неожиданно произошел у меня с ним. А вот третью истину все никак не могу ухватить – крутится в мыслях какими-то обрывками, а ясной формулы нет.

– Ну, а приблизительно скажи ее смысл, – допытывается Рита.

– Приблизительно – это то, о чем сейчас рассказывал Ваня. Что-то о людях и об одиночестве… Человек в несчастье не должен быть один.

– На людях и смерть красна, – подсказывает Рита, заглядывая в лицо Павлу.

– Вот это самое, – соглашается он.

А пароход уже приближается к пристани. Над рекой встает большой город – могучий, шумный, зовущий, окутанный легкой серой дымкой.

Павел смотрит вперед ясными, широко открытыми глазами, и кажется ему, что изогнутый мост, высокие трубы заводов, многоэтажные здания с детства знакомых улиц говорят ему:

«Жизнь зовет тебя к исполнению самых заветных твоих мечтаний! Будь же ты счастлив, Павел!»

1957

Content

Агния Кузнецова
Жизнь зовет

Глава первая

1

2

3

4

Глава вторая

1

2

3

4

Глава третья

1

2

3

4

5

6

7

Глава четвертая

1

2

3

4

5

Глава пятая

1

2

3