Брэдбери Рэй Дуглас

На макушке дерева

Рэй Дуглас Брэдбери

На макушке дерева

Нет-нет, да и вспомню, как его звали: Гарри Рукки. На редкость неудачно для четырнадцатилетнего парня, который был учеником 9-го класса в 1934 году, собственно говоря, в любой другой год это сочетание звучало бы ничуть не лучше. Мы все писали его имя «Гаррилла» и произносили это с особым смаком. Гарри Рукки делал вид, что ему наплевать, и только еще больше задирал нос, презрительно цедя через губу: «Тупое быдло». Нам тогда и в голову не могло прийти, что его заносчивость была ответом на эти издевки: он вечно напускал на себя надменный вид и упражнялся в ехидстве, которого от природы ему досталось не так уж много. А мы на разные лады коверкали его фамилию и не забывали добавлять безобразное прозвище «Гаррилла».

Меня частенько посещает и другое воспоминание: штаны на дереве. Это зрелище маячит передо мной всю жизнь. В последние годы не забывается ни на месяц. Сказать, что я вспоминаю тот случай ежедневно, было бы преувеличением. Но уж по меньшей мере двенадцать раз в году передо мной возникает такая картина: Гарри улепетывает во все лопатки, а за ним гонится табун одноклассников (во главе со мной), чтобы сорвать с него штаны и зафитилить на самую макушку дерева; все, кто оказался на школьном дворе, помирают со смеху, а потом из окна высовывается кто-то из учителей и требует, чтобы один из нас (да хоть я, к примеру), немедленно забрался на дерево и достал заброшенные на верхний сук штаны.

— В услугах не нуждаюсь, — процедил Гарри Рукки, стоя, на погляденье всем, в одних трусах и заливаясь краской. — Вещь моя. Обойдусь без посторонней помощи.

И действительно, Гарри Рукки влез на дерево, чуть не свалился, но кое-как достал свои штаны, однако надевать не стал: он ухватился за ствол, и когда мы столпились внизу, толкая друг дружку локтями и с гоготом показывая на него пальцами, Гарри просто посмотрел на нас с какой-то непонятной ухмылкой и…

Справил малую нужду.

Да-да.

Прицельно помочился.

Толпа разъяренных подростков бросилась врассыпную, причем ни один не вернулся, чтобы залезть на дерево и стащить обидчика на землю, ибо когда мы, утирая лица и отряхивая плечи носовыми платками, начали окружать дерево, Гарри сверху заорал:

— Я выпил три стакана сока!

Мы поняли, что его боезапас не исчерпан, и, остановившись метрах в десяти, разразились эвфемизмами вместо эпитетов, как учили нас мамы и папы. Все-таки тогда было другое время, другая эпоха, и правила приличия еще чего-то стоили.

Гарри Рукки не стал натягивать штаны, сидя на деревец он даже не спрыгнул на землю, хотя во двор вышел сам директор и велел ему идти домой; все это время мы стояли поодаль, но ясно слышали, как директор кричал, обращаясь к Гарри, что, мол, путь свободен и можно слезать. Гарри Рукки только покачал головой: не дождетесь! Директор топтался под деревом, а мы стали ему кричать, чтобы он был начеку, потому что Гарри Рукки вооружен и очень опасен, заслышав это, директор, как ужаленный, отскочил назад.

Короче, Гарри Рукки так и не спустился, вернее, никто этого не видел, а мы, устав ждать, разошлись по домам.

Потом болтали, будто он слез уже в сумерках, а то и под покровом ночи, когда поблизости не осталось ни души.

Как бы то ни было, инородного предмета на макушке дерева утром уже не оказалось, а вместе с ним исчез и Гарри Рукки.

Он так и не вернулся. Не стал кляузничать. Его родители тоже не стали строчить жалобы на имя директора. Никто из одноклассников не знал его адреса, а в школьной канцелярии с нами разговаривать отказались, так мы его и не нашли, хотя, наверно, в глубине души теплилось чувство, что надо бы повиниться и сказать, чтобы он возвращался в школу. Впрочем, все считали, что он больше не появится. Никто бы не простил такую омерзительную выходку. Шли дни, Гарри так и не давал о себе знать, а кое-кто из нас, лежа без сна по ночам, размышлял, каково было бы ему самому остаться средь бела дня без штанов и карабкаться за ними на дерево. Признаюсь, от таких мыслей можно было долго метаться в постели, сбивая в ком простыню, и мутузить кулаками подушку. Многие из нас даже отводили глаза — избегали смотреть на это дерево.

Но задумался ли хоть кто-нибудь о возможных последствиях? Не бросило ли кого-нибудь в пот от сознания неминуемой опасности: ведь если загреметь ночью с дерева, то потом костей не соберешь? Достало ли у кого-нибудь воображения представить, что Гарри мог в отчаянии просто броситься вниз — с теми же трагическими последствиями? Пришло ли хоть кому-то на ум, что отец мальчишки в этом случае больше не сможет работать, а мать сопьется? Мы не мучили себя подобными вопросами, а если и мучили, то помалкивали, поскольку совесть была нечиста. Всем известно, что гром гремит только тогда, когда молния, открыв ему дорогу, прячется от непродолжительных, но слишком горячих воздушных оваций. Гарри Рукки, чьи родители ни разу не появлялись в школе, исчез с раскатами грома, которые было дано услышать только нам, мелким хулиганам из девятого класса, когда мы по ночам ворочались без сна.

Так бесславно завершился хороший, в сущности, год. Мы окончили среднюю школу и стали учиться в другом здании, где располагались старшие классы, а через пару лет, проходя мимо школьного двора, я с облегчением заметил, что злополучное дерево спилили, потому что ветви начали сохнуть. Мне совершенно не хотелось, чтобы другое поколение школяров в один прекрасный день разглядело призрак штанов, заброшенных оравой идиотов на самый верхний сук.

Однако я опережаю события.

Вы спросите: за что мы так наказали Гарри Рукки? Неужели это был отъявленный негодяй, которого следовало опалить нашим праведным гневом, самонадеянно подвергнуть этакому полураспятию на страх ближним и запятнать тем самым доброе имя школы — потому что наши родители еще долго вспоминали: «Тридцать четвертый год? Это когда?..» А мы отвечали, не давая им договорить: «Да ладно вам, не могли же мы засунуть Рукки в брюки».

Итак, в чем заключалось страшное преступление Г.Р.?

Никакого секрета здесь нет. Такое из года в год случается во всех школах, да и не только в школах. Просто наш случай выбивался из общего ряда.

Во-первых, Гарри Рукки был умнее всех.

Чем не преступление?

Во-вторых — и это еще более серьезное преступление — он никогда не пытался казаться выше, чем на самом деле.

Помню, как пару лет назад у моего дома тормознул суперновый «ягуар» с 12-цилиндровым двигателем и знакомый актер, сидевший за рулем, прокричал во все горло: «Завидуй!».

Так вот, Гарри приехал в наш город откуда-то из восточных штатов (как, впрочем, и все мы) и с первого дня, с первого часа стал кичиться своим «ай-кьюз». На каждом уроке, будь то в утреннюю или вечернюю смену, он постоянно тянул руку — хоть назначай такого знаменосцем, его пронзительный голос бил по ушам, и всякий раз, когда учитель кивал в сторону Гарри, ответ, как назло, оказывался правильным. В первый же день он всех нас просто достал — мы исходили желчью. Даже странно, что с него не сорвали брюки гораздо раньше. Поначалу мы остерегались: вся школа знала, как в спортзале он надел боксерские перчатки и расквасил носы трем или четырем обидчикам, после чего учитель выставил всех на улицу и велел сделать шесть кругов вокруг квартала, чтобы охладить страсти.

Провалиться мне с потрохами на этом самом месте… да вы, наверно, сами догадались, но тем не менее: когда мы на последнем издыхании заканчивай пятый круг и, можно сказать, харкали кровью, нас всех обошел Гарри Рукки, свеженький, как бутон, даже не вспотевший — он с легкостью пробежал дополнительный круг, чтобы только утереть нос остальным.

К концу второго дня он так ни с кем и не подружился. Никто к нему даже не подошел. По молчаливому согласию было решено, что любой, кто приблизится к этому выскочке, получит от одноклассников по первое число, когда поблизости не будет учителей.

Гарри Рукки так и ходил из дома в школу и обратно в гордом одиночестве, с видом знатока, который прочел все мыслимые книги и, что совсем уж непростительно, запомнил каждое слово; если на уроке кто-то мямлил, запинался или умолкал, у него всегда был готов ответ на любой вопрос.

Догадывался ли Гарри Рукки, что его ждет экзекуция? Если да, то эта мысль вызывала у него только усмешку. Вечно он улыбался и посмеивался, изображал, что не держит зла, но нас было не пронять. Мы делали домашние задания по вечерам, а он — прямо на уроке, за пять минут до звонка, после чего с довольной физиономией откидывался на спинку парты и наслаждался своим превосходством, заодно давая отдых голосовым связкам.

Затемнение. Наплыв.

Жизнь разбросала нас в разные стороны.

Прошло сорок лет, и Гарри Рукки вспоминался уже не раз в два месяца, а раз в два года. Как-то я оказался проездом в Чикаго и решил прогуляться пешком, чтобы скоротать пару часов, оставшихся до пересадки на Нью-Йорк. Навстречу мне попался незнакомец, который едва не прошел мимо, но в последний момент замер как вкопанный и повернулся ко мне.

— Сполдинг? — осведомился он. — Дуглас Споллинг?

Теперь и я замер на месте и, честно скажу, похолодел от ужаса, потому что столкнулся с призраком. По спине побежали мурашки. Кивнув в ответ, я внимательно разглядел прохожего. Он был одет в превосходный темно-синий костюм и шелковую рубашку с галстуком неброской расцветки. Темные волосы слегка тронула седина, от него веяло легким ароматом дорогого одеколона. Незнакомец протянул мне ухоженную руку:

— Гарри Рокки, — представился он.

— Не припоминаю… — смешался я.

— Вы, если не ошибаюсь — Дуглас Сполдинг?

— Совершенно верно…

— Средняя школа города Берендо, выпуск тридцать пятого года. Правда, сам я до выпуска не доучился.

— Гарри! — Я так и не заставил себя выговорить его фамилию: она комом застряла у меня в горле.

— Вы все меня запомнили как Рукки. Гарри Рукки. Но я сменил фамилию на Рокки — это было в тридцать пятом году, в самом конце весны.

После того, как влез на дерево, отметил я про себя.

Из-за угла налетел чикагский ветер.

А вместе с ним — запах мочи.

Я повертел головой. Лошадей вблизи не обнаружилось. Собак тоже.

Передо мной стоял один лишь Гарри Рокки, он же Гарри Рукки, который ждал каких-то признаний.

Пришлось быстро пожать ему пятерню, однако я тут же отпрянул, словно меня дернуло током.

— Подумать только, — сказал он. — До сих пор шарахаешься, как от чумы.

— Нет, что ты, просто…

— Отлично выглядишь, — поспешно вставил он. — Сразу видно: состоявшийся человек. Это приятно.

— Ты тоже, — сказал я, избегая смотреть на его аккуратные ногти и до блеска начищенные туфли.

— Не жалуюсь, — скромно ответил он. — Куда направляешься?

— В Институт изобразительных искусств. У меня два часа до поезда. Всегда хожу в этот музей полюбоваться огромным полотном Сера.

— Сера действительно поражает своими размерами. Грандиозная работа. Могу немного проводить, если не нарушу твои планы.

— Ничуть! Конечно, присоединяйся.

Дальше мы пошли вместе, и он сказал:

— Поговорить толком не удастся — мне нужно в контору, это как раз по пути. Огласи-ка свой послужной список — все-таки мы давние знакомые.

На ходу я рассказал ему о себе, не вдаваясь в подробности, и поэтому закруглился довольно быстро. Пишу книги в свое удовольствие, пользуюсь некоторой известностью, до всемирной славы еще далеко, но читатели есть по всей стране, семья не бедствует.

— Пожалуй, это все, — заключил я. — Если коротко. Вот такой послужной список.

— Ну, поздравляю, — сказал он, одобрительно кивая, причем, как мне показалось, совершенно искренне. — Молодец.

— А у тебя что слышно? — спросил я.

— Как сказать… — нехотя начал он. Мне никогда не доводилось видеть его в замешательстве. Он посмотрел куда-то в сторону, на фасад ближайшего дома, и, похоже, занервничал. Проследив за направлением его взгляда, я прочел:

Гарри Рокки и Партнеры

пятый-шестой этаж

Теперь уже он перехватил мой взгляд и закашлялся.

— Так уж вышло… Я вовсе не собирался… Просто нам было по пути…

— Вот это да! — вырвалось у меня. — Солидное здание. Неужели твое?

— Мое. Сам отстроил, — признался он, немного повеселев, на его лице промелькнуло мальчишеское выражение, которое перенесло меня в юность, на сорок лет назад. — Не слабо, да?

— Просто класс, — выдавил я.

— Ну, не стану отнимать у тебя время — иди любуйся своим Сера. — Он пожал мне руку. — Хотя постой. Почему бы и нет? Давай заглянем — буквально на минуту. А потом я тебя отпущу. Идет?

— Что ж, можно, — согласился я.

Он закивал, взял меня за локоть и, распахнув дверь, провел в необъятный, облицованный мрамором вестибюль метров тридцати в поперечнике, с двадцатиметровыми сводами; в самом центре был устроен вольер с низкорослой, но пышной тропической растительностью, среди которой порхали экзотические птицы, а над этим великолепием гордо возвышался один-единственный ориентир.

Это было какое-то дерево, вымахавшее метров на семнадцать-восемнадцать — клен? дуб? каштан? или что-то совсем другое? Не берусь определить — ветви оказались совершенно голыми. Его даже нельзя было назвать осенним: оно не сохранило ни одного охристо-желтого листа. Нет, над ковром тропической зелени торчало сиротливое зимнее дерево, которое каждой веткой, каждым сучком тянулось к стеклянному небу.

— Красотища, верно? — Гарри Рокки не сводил с меня глаз.

— Необычно, — сказал я.

— А помнишь, как Попрыгун, учитель физкультуры, гонял нас кругами по улице, чтоб неповадно было нарушать дисциплину?

— Нет, что-то не помню…

— Все ты помнишь, — непринужденно бросил Гарри Рокки, разглядывая небесный свод потолка. — До тебя дошло, какая у меня была задумка?

— Всех обогнать. Ты вырывался вперед и пробегал шесть кругов. Приходил к финишу первым и даже не задыхался. Да, теперь припоминаю.

— Ничего до тебя не дошло. — Гарри изучал высокую стеклянную крышу. — Я и не думал нарезать круги. Просто ждал удобного момента и прятался за какой-нибудь машиной, стоявшей у тротуара, а когда толпа выходила на последний круг — выскакивал из своего укрытия и мчался впереди всех, чтобы утереть вам нос.

— К этому и сводилась твоя задумка? — переспросил я.

— Залог моего успеха, — пояснил Гарри. — В нужный момент выскочить из укрытия.

— Чертовщина какая-то, — пробормотал я.

— Вот так, — сказал он, разглядывая карнизы внутреннего дворика.

Мы постояли молча, как паломники в ожидании чуда. Если оно и произошло, я этого не определил. В отличие от Гарри Рокки. Воздев кверху нос и подняв брови, он осмотрел дерево и спросил:

— Ничего не замечаешь?

Я тоже задрал голову:

— Нет, ничего.

— Выше смотри, — подсказал Гарри.

— Не вижу.

— Странно. — Гарри Рокки едва слышно фыркнул. — Почему же мне так хорошо видно?

Я решил не уточнять.

Мы смотрели на одно и то же дерево, торчавшее посреди вольера в центре вестибюля корпорации Гарольда Рокки «Дальновидные инвестиции».

Что там было разглядывать — штаны, повисшие на верхнем суку?

Как ни странно, я их увидел.

А ведь на дереве ничего не было. То есть верхний сук был, но никаких предметов одежды не было.

Наблюдая со стороны, Гарри Рокки будто читал мои мысли.

— Спасибо, — негромко произнес он.

— Кому? За что? — не понял я.

— Спасибо вам всем за то, что вы сделали, — сказал он.

— А что мы сделали? — притворно удивился я.

— Сам знаешь, — все так же негромко ответил он. — Спасибо — и все тут. Пойдем-ка.

Не успел я сказать и слова против, как он привел меня в мужской туалет и вопросительно поднял брови: мол, не нужно ли воспользоваться? Я почувствовал — нужно.

Расстегнув молнию, Гарри окропил белоснежный фаянс.

— Ты не поверишь, — улыбнулся он. — Каждый раз, когда хочу отлить, вспоминаю тот случай сорокалетней давности: как вы столпились вокруг дерева, а я сверху вас описал. Дня не проходит, чтобы не вспомнить. И тебя, и твоих дружков, и эту мощную струю.

Оцепенев, я так и не смог выдавить ни капли.

А Гарри сделал свое дело, застегнул молнию и задумчиво изрек:

— Самый счастливый день в моей жизни.

Content

Брэдбери Рэй Дуглас На макушке дерева

Рэй Дуглас Брэдбери На макушке дерева