Брэдбери Рэй Дуглас

Привет, я ухожу

Рэй Дуглас Брэдбери

Привет, я ухожу

В дверь тихонько постучали. Когда Стив Ральфс вышел на порог, перед ним стоял Генри Гроссбок, ростом в пять футов и один дюйм, безупречно одетый, невозмутимый, очень бледный.

— Генри! — задохнулся Стив Ральфс.

— Почему такой тон? — упрекнул Генри Гроссбок. — Чем я провинился? И вообще, что у меня за вид? Куда я направляюсь?

— Входи, входи, тебя могут увидеть!

— Ну и что из этого?

— Да не стой же ты столбом, ради всего святого. Хватит пререкаться.

— Ладно уж, зайду, тем более что у меня к тебе есть разговор. Посторонись-ка. Ну вот, я вошел.

Стив Ральфс попятился в комнату и указал на кресло.

— Располагайся.

— Похоже, мне здесь не слишком рады. — Генри опустился в кресло. — Не найдется ли в этом доме чего-нибудь горячительного?

— Я как раз хотел предложить. — Стив Ральфс бросился в кухню и через минуту вернулся с подносом, на котором стояли два стакана, ведерко со льдом и бутылка. Когда он разливал шотландское виски, у него заметно дрожали руки.

— Тебя трясет, — сказал Генри Гроссбок. — В чем дело?

— А то ты не знаешь! Догадайся сам. Вот, держи.

Генри взял стакан.

— Куда столько?

— Тебе не повредит. Пей.

Они выпили, и Генри внимательно осмотрел рукава и лацканы своего пиджака.

— Ты так и не ответил, куда я иду, — напомнил он. — Или откуда? Этот костюм я надеваю крайне редко, разве что в дни концертов. Когда выходишь на сцену, хочется, говоря высоким штилем, снискать уважение почтенной публики. Отменный напиток. Спасибо. Ну, что скажешь?

Он сверлил Стива Ральфса немигающим, проницательным взглядом.

Стив Ральфс залпом выпил полстакана и закрыл глаза.

— Генри, помилуй, ты уже побывал очень, очень далеко, но почему-то пришел обратно. Теперь ты обязан вернуться туда же.

— Где это «очень, очень далеко»? Прекрати говорить загадками!

Открыв глаза, Стив Ральфс ответил вопросом на вопрос:

— Как ты сюда попал? Приехал на автобусе, на такси, на попутной машине… или… шел пешком от самого кладбища?

— На автобусе? На такси? Пешком? При чем тут кладбище?

— Допивай виски. Генри, ты уже четыре года на кладбище.

— Не мели чепухи. Что мне там делать? Ни разу в жизни не подряжался… — Генри осекся и медленно утонул в кресле. — Ты хочешь сказать?..

Стив Ральфс кивнул:

— Да, Генри, это так.

— Выходит, я покойник? Четыре года лежу на кладбище? Почему же мне никто не сообщил?

— Покойнику затруднительно сообщить, что он умер.

— И то верно.

Генри опустошил стакан и потянулся за новой порцией. Стив Ральфс плеснул ему еще виски.

— Ну и дела, — протянул Генри Гроссбок. — Кто бы мог подумать. Вот, значит, почему меня больше не тянет нюхать зелье.

— Да, именно поэтому, Генри. Что-то я отстаю. — Стив Ральфс подлил себе виски и не раздумывая выпил.

— Вот, значит, почему ты так ошалел, увидев меня на пороге…

— Да, Генри, именно поэтому.

— Ну, извини. Честное слово, у меня и в мыслях не было…

— Не вставай, Генри. Сиди, раз уж пришел.

— Но в свете таких событий…

— Все нормально. Я в полном порядке. Даже в свете таких событий ты остаешься моим лучшим другом, и мне, не боюсь этого слова, радостно тебя видеть.

— Удивительно. Я ведь тоже не испугался, когда тебя увидел.

— Это разные вещи, Генри. То есть, в каком-то смысле…

— Ты живой, а я — совсем наоборот, так? Все ясно. Привет, я ухожу.

— Как ты сказал?

— У Граучо Маркса[1] была песня с таким названием.

— Ах да. Помню.

— Великолепный актер. Настоящий комик. Он еще выступает? Или тоже умер?

— Боюсь, что умер.

— А ты не бойся. Я, например, ничего не боюсь. Сам не знаю почему. Ну, ладно. — Генри Гроссбок расправил плечи. — Давай ближе к делу.

— Разве у тебя ко мне есть дело?

— Я ведь сразу предупредил. Дело важное. Обойти его молчанием нельзя. Я глубоко потрясен.

— Вначале я тоже был потрясен, но спиртное творит чудеса. Не тяни, Генри, выкладывай.

— Тут такая штука… — заговорил Генри Гроссбок, торопливо прикончив второй стакан. — Жена от меня отдалилась.

— Это вполне естественно, Генри. У нее…

— Не перебивай. Поначалу она приходила ежедневно. То цветы принесет, то книжку рядом положит, то посидит-поплачет. И так день за днем. Потом через день. А теперь и вовсе не появляется. Как это понимать? Добавь-ка.

Стив Ральфс наклонил бутылку.

— Генри, четыре года — долгий срок…

— Не спорю. Но это ничто в сравнении с вечностью. Вечность — вот настоящая комедия.

— Неужели ты всерьез рассчитывал, что тебя будут развлекать вечно?

— Почему бы и нет? С Эвелиной скучать не приходилось. Меняла платья мне в угоду по два-три раза на дню. Не пропускала ни одного книжного магазина, покупала для меня последние новинки, читала вслух добрую старую классику, сама выбирала мне галстуки, даже чистила ботинки — уж как эмансипированные подружки ее за это шпыняли! Словом, избаловала меня. Не скрою: хочу, чтобы меня и впредь окружали заботой.

— Так не бывает, Генри.

Поразмыслив, Генри Гроссбок мрачно кивнул и сделал пару глотков.

— Допустим, ты прав. Но это еще не самая большая неприятность.

— Что еще?

— Она перестала по мне плакать. Прежде лила слезы день и ночь: за завтраком — непременно, потом в два приема до обеда, потом перед ужином. Ляжет спать, выключит свет — и опять поплачет.

— Без тебя ей было тоскливо, Генри.

— А теперь тоска развеялась?

— Как говорится, время лечит старые раны.

— Нет, позволь, я не просил лечить эти раны. Меня все устраивало. Пусть бы вволю рыдала на рассвете, потом — можно вполсилы — часов этак в пять, и еще напоследок — ближе к ночи. Только нынче и этой малости не дождешься. На меня — ноль внимания.

— Это можно сравнить с медовым месяцем. Он ведь у вас с Эвелиной тоже закончился в положенный срок.

— Не скажи. Искорки вспыхивали все сорок лет.

— Но ты понимаешь, о чем я говорю?

— Медовый месяц завершился. Жизнь кончена. То, что осталось, — уже не для меня. — Тут Генри Гроссбока осенило. Он резко опустил стакан. — Погоди, не замешан ли здесь кто-то другой?

— Кто-то…

— …другой! Нет ли у нее?..

— Да хоть бы и есть?

— Как она посмела?!

— Прошло четыре года, Генри, целых четыре года. Но она… поверь, у нее никого нет. Она до конца своих дней останется вдовой.

— Похоже на правду. Хорошо, что для начала я наведался к тебе. Ты меня вразумил. Стало быть, она по-прежнему одинока и… нет, постой. Почему же она больше не плачет — ни ночью, ни утром?

— Только не делай вид, будто ты рассчитывал на неиссякаемый фонтан слез.

— Черт побери, мне этого очень недостает. Должна же у человека быть какая-то отдушина!

— Разве у тебя нет друзей… среди?.. — Стив Ральфс смутился, покраснел и добавил виски в оба стакана.

— Ты хотел сказать — «среди покойников»? От них толку не добьешься. Зануды. Словом перемолвиться не с кем.

— А ведь ты был бесподобным рассказчиком, Генри.

— Почему «был»? Я таким и остался, разве нет? А ты — самый благодарный слушатель.

— Рассказывай, Генри. Я тебя слушаю.

— Сдается мне, самое главное уже сказано. Она перестала ко мне приходить. Это плохо. Перестала плакать. Это еще хуже. Слезы — бальзам, который дает возможность… таким, как я… существовать дальше. Как ты думаешь, если я к ней наведаюсь, она будет по мне плакать, как прежде?

— Зачем тебе к ней наведываться?

— По-твоему, незачем?

— Ты ее только напугаешь. Это будет непростительно.

— От кого, скажи на милость, я должен ждать прощения?

— От меня, Генри. Я тебе этого не прощу.

— Да-а-а. Вот оно как. Ну-ну. Добрый совет от лучшего друга.

— Именно так, от лучшего друга. — Стив Ральфс подался вперед. — Ты ведь и сам хочешь, чтобы она справилась со своей бедой?

— Нет! Да. Нет. Тьфу ты, не знаю, что и сказать. Да, наверно, хочу.

— Не забывай: она по тебе скорбела и плакала изо дня в день почти четыре года.

— Я не забываю. — Генри Гроссбок покачал в руке свой стакан. — Что могла, она сделала. Наверно, пора ее отпустить.

— Это великодушный шаг.

— Нет во мне великодушия, не желаю быть великодушным, но, видно, придется. Уж очень я ее люблю, мою милую.

— Согласись, Генри, у нее впереди еще долгие годы жизни.

— И то верно. Вот дьявольщина. Мужчины стареть не торопятся, а умирают раньше. Женщины стареют раньше, а умирать не торопятся. Чудно распорядился Господь. Какой в этом смысл?

— Вот Его и спроси. Ты же теперь у Него под боком.

— У кого? У Господа? Я, жалкий выскочка? Ну-ну. Скажешь тоже. М-м-м… — Генри прихлебывал виски. — Ладно, решено. Только чем она будет заниматься? Разъезжать с кем попало в открытых лимузинах? Куда ей себя девать?

— Будет брать уроки танцев, Генри. Займется ваянием. Живописью.

— Она всегда об этом мечтала, только как-то все не складывалось. У меня то концерт, то прием для спонсоров, то сольное выступление, то лекции, то гастроли. У нее даже была присказка: куда спешить, всему свой срок.

— И этот срок настал, Генри.

— А я и не заметил, вот ведь как. Уроки танцев, говоришь? Ваяние? Разве у нее получится?

— Танцует она посредственно. А скульптуры делает просто превосходные.

— Похвальное увлечение. Или лучше сказать «повальное»? Так или иначе. Что ж, можно только порадоваться. Да-да, меня это радует. По крайней мере, хоть какое-то занятие. А мне самому что остается? Решать кроссворды.

— Почему кроссворды?

— А что, черт возьми, ты посоветуешь, в моем-то положении? К счастью, я помню наизусть все кроссворды, которые печатались в «Нью-Йорк Тайме» и «Сэтердей Ревью», — и умные, и дурацкие. Да, кроссворды. Египетский фараон, известный своими сокровищами, десять букв. Тутанхамон. Одно из Великих озер, три буквы. Эри! Ну, это ерунда. А вот, например, пятнадцать букв — древняя столица в Средиземноморье. Тут надо пораскинуть мозгами! Константинополь.

— Имя из пяти букв. Свой в доску, лучший друг, образцовый муж, скрипач-виртуоз.

— Генри?

— Угадал. Это ты. — Стив Ральфс, улыбаясь, поднес к губам стакан.

— В таком случае мне остается только надеть шляпу и откланяться. Впрочем, я пришел без шляпы. Ну, не важно.

У Стива Ралъфса вырвался какой-то сдавленный звук.

— Что это было? — забеспокоился Генри, наклонился к нему и прислушался.

— Не сдержал рыданий, Генри.

— Молодец! Мне уже лучше. Поверь, это согревает мое изболевшееся сердце. Будь добр…

— «…повторяй эту попытку хотя бы пару раз в неделю на протяжении следующего года». Я не ошибся?

— Мне, право, неловко…

— Постараюсь, Генри. — У Стива Ральфса опять застрял комок в горле. Он поспешил залить его глотком виски. — Знаешь, что мне пришло в голову? Позвоню-ка я Эвелине. Скажу, что пишу о тебе книгу и хочу получить твои дневники, записи, клюшки для гольфа, очки и прочие мелочи, а сам буду раз в неделю их перебирать и скорбеть о тебе. Не возражаешь?

— Да ты голова! Вот что значит настоящая дружба. — Генри Гроссбок просиял. На его щеках даже проступил румянец. Допив виски до последней капли, он поднялся с кресла.

У двери что-то заставило его обернуться и в упор посмотреть на Стива Ральфса.

— Святые угодники, неужели это слезы?

— А что же еще, Генри?

— Давай, давай. Уже лучше. До Эвелины, конечно, далеко, да и рыдания глуховаты. Но сойдет и так. Прими мою благодарность.

— Не говори глупостей, Генри.

— Ну, хорошего понемножку. — Генри отворил дверь. — До скорой встречи.

— Не будем торопить события, Генри.

— В каком смысле? Ах, вот ты о чем! Конечно не будем. Счастливо, дружище.

— И тебе счастливо, Генри. — Из горла того, кто помоложе, вырвался еще один подозрительный

— Продолжай в том же духе, — улыбнулся Генри. — Чтобы я спокойно прошел по коридору. Ну, как говаривал Граучо Маркс…

С этими словами он исчез. Дверь захлопнулась.

Медленно подойдя к телефону, Стив Ральфс примостился на стуле и набрал номер.

На другом конце провода раздался щелчок; в трубке зазвучал голос.

Стив Ральфс утер глаза тыльной стороной ладони и, помолчав, произнес:

— Эвелина?

Примечания

1

Граучо Маркс — один из братьев Маркс, известных американских артистов эстрады и кино, которые выступали под сценическими именами Чико (1887–1961), Гарпо (1888–1964), Граучо (1890–1977), Гаммо (1892–1977) и Зеппо (1901–1979).

Content

Брэдбери Рэй Дуглас Привет, я ухожу

Рэй Дуглас Брэдбери Привет, я ухожу

Примечания